Тэффи Бродессер-Акнер

Флейшман в беде

Информация от издательства

Taffy Brodesser-Akner

Fleishman is in Trouble

Издано с разрешения Stephanie Brodesser-Akner и ICM Partners acting in association with Curtis Brown Group Limited

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2019 by Taffy Brodesser-Akner

© Перевод на русский язык, издание на русском языке ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

⁂

Посвящается Клоду

Свидетелей зовите.

Эсхил, «Эвмениды»

Часть первая. Флейшман попадает в беду

Однажды утром Тоби Флейшман проснулся в городе, где прожил всю свою взрослую жизнь, но лишь недавно выяснил, что здесь полно женщин, которые почему-то вожделеют его, Тоби. Причем не каких попало женщин, а самоактуализированных, независимых, знающих, чего хотят. Женщин, уверенных в себе, не виснущих на мужчинах, не страдающих комплексом неполноценности, в отличие от девушек, которые были доступны ему в давно прошедшей юности. «Доступны» в данном случае означало, что он считал их теоретически доступными, при желании, тогда как они не удостаивали его даже взглядом. Нет, теперь его домогались женщины самостоятельные и целеустремленные, и притом свободные. Они интересовались им и интересовали его, возбуждались им и возбуждали его. То были женщины, которые не выжидали, пока мужчина позвонит им, как положено, день, два или три спустя после знакомства, а сами слали ему фото своих интимных мест на сутки раньше. Женщины без комплексов, раскованные в постели, умеющие сказать, чего хотят и что им нужно. Женщины, употребляющие выражения вроде «раскрыть все карты», «секс без обязательств» и «давай по-быстрому, мне еще забирать Беллочку с балета». Женщины, которые трахаются так, будто они тебе деньги должны (как выразился наш общий друг Сет).

Да, кто бы мог подумать, что у Тоби Флейшмана (возраст – сорок один год) телефон будет светиться с утра до вечера (ночью свечение было особенно ярким) от эсэмэсок со стрингами, ложбинками меж ягодиц и меж грудей, грудями в ракурсах снизу, сбоку и спереди и всеми прочими частями женского тела, которые Тоби даже не надеялся когда-либо увидеть в трехмерном варианте – трехмерном в том смысле, что владелица этих частей не изображена на бумаге или на компьютерном экране. А ведь юность Тоби прошла под знаком неудач в любви! А ведь он уже пошел ва-банк, сделав ставку в сумме всей своей жизни и свободы на одну-единственную женщину! Кто мог такое предвидеть? Кто бы мог подумать, что жизни еще будет так много?

И все же, поведал он мне, ему приходилось нелегко. Рэйчел исчезла, и ее исчезновение странно мешало тому, что он планировал раньше. Дело не в том, что он ее до сих пор хотел. Он ее совершенно не хотел. Он вовсе не мечтал, чтобы она по-прежнему была рядом. Но дело было в том, что он так долго ждал, пока выдохнутся ядовитые пары его брака, занимался оформлением бумаг, долженствующих освободить его от уз, объяснял всё детям, съезжал с квартиры, рассказывал коллегам, – что совершенно не задумывался, какой будет жизнь по ту сторону. Конечно, он в общем и целом понимал, что такое развод. Но пока не привык к деталям: рядом в кровати пусто, никто не предупреждает, что пора выходить, а иначе опоздаешь, и вообще ты ничей. Сколько времени прошло, пока он привык разглядывать фото женщин на своем телефоне – фото, присланные женщинами добровольно и охотно, – прямо, а не украдкой, воровато? Ну да, это случилось быстрее, чем он думал, но все-таки не сразу. Определенно не сразу.

За время их брака он даже не взглянул на другую женщину, так влюблен был в Рэйчел. Так влюблен он был в институт брака и в любой другой общественный институт или систему. Он серьезно, целенаправленно пытался спасти отношения с женой, даже когда любому разумному человеку уже было ясно, что их взаимное несчастье – не просто очередная фаза. Тоби верил, что труд по спасению семьи – благородный труд. Страдание очищает. И даже когда он понял, что все кончено, еще несколько лет у него ушло, чтобы убедить Рэйчел: так нельзя дальше жить, они слишком несчастны вместе, они оба еще молоды и могут построить новую, счастливую жизнь с кем-нибудь другим. Но даже тогда он ни разу, ни на миллиметр не поглядел налево. В основном, рассказывал он, потому, что был слишком занят собственным страданием. В основном потому, что все время чувствовал себя совершенно ужасно, а человек не должен чувствовать себя совершенно ужасно все время. Более того, когда человек чувствует себя ужасно, ему не следует испытывать сексуальную неудовлетворенность. Сочетание сексуальной неудовлетворенности и низкой самооценки, казалось ему, участь потребителей порнушки.

Но теперь он больше не обязан хранить верность кому-либо. Рэйчел уже не было рядом с ним. Ее не было в кровати. Ее не было в ванной, где она с точностью робота-артроскопа наносила бы жидкий контур на стык века и ресниц. Она не уходила в спортзал и не возвращалась из спортзала в менее паршивом настроении – ненамного, самую чуточку менее паршивом. Она не просыпалась среди ночи, жалуясь на бездонную пропасть бесконечной бессонницы. Она не посещала родительские собрания в школе, куда ходили их дети, – расположенной на Вест-Сайде, очень частной и дорогой, но одновременно каким-то образом демократичной и прогрессивной, – и не сидела там на низком стульчике, выслушивая список новых, гораздо более серьезных требований, которые будут предъявлены к несчастным детям в этом году. (Впрочем, она и раньше почти никогда не ходила на родительские собрания. В эти дни она задерживалась на работе или ужинала с важным клиентом – то, что она именовала «работать на совесть», если не хотела обидеть Тоби, и «работать твоим спонсором», если хотела.) Итак, ее не было рядом. Она была в совершенно другом жилище, где когда-то жил и Тоби. Каждое утро эта мысль на миг обессиливала его: он ударялся в панику. Первое, что мелькало у него в голове после пробуждения, было: «Что-то не так. Случилась какая-то беда. Я попал в беду». Он сам настоял на разводе, и все же: «Что-то не так. Случилась беда. Я попал в беду». И каждое утро он стряхивал с себя эту мысль. Напоминал себе, что произошедшее – «в порядке вещей», «естественно» и «нормально». Рэйчел теперь и не должно быть рядом с ним. Она должна быть в другой квартире, ее собственной, гораздо лучше этой.

Но и там ее не оказалось – во всяком случае, сегодня утром. Тоби узнал об этом, когда потянулся к новой прикроватной тумбочке из IKEA и взял оттуда телефон, чье пульсирующее присутствие ощутил еще за несколько минут до официального открытия глаз. В телефоне обнаружилось семь или восемь новых сообщений, в основном от женщин, что писали ему через приложение для знакомств, но Тоби сразу перепрыгнул взглядом на сообщение от Рэйчел, где-то в середине списка. Оно будто светилось иным светом, чем те послания, что содержали части тела и фрагменты кружевного белья; оно притягивало взгляд гораздо сильнее. Эсэмэска была отправлена в пять утра. В ней говорилось:

Уезжаю на выходные в «Крипалу». Имей в виду, дети у тебя.

Ему пришлось прочитать это два раза, чтобы смысл до него дошел. Тоби выскочил из постели, не обращая внимания на эрекцию, которая теперь его не смущала – ведь он знал, что его телефон ломится от новых картинок, есть на что подрочить. Он выбежал в коридор и удостоверился, что дети в самом деле у него и спят, каждый в своей спальне. «Имей в виду, дети у тебя»? «Имей в виду»?! Это «Имей в виду» было явно добавлено потом, для проформы. Оно было излишним. Оно было совершенно несущественным. А существенно было то, что Рэйчел сбросила детей на Тоби вне расписания, в отсутствие договоренности, под покровом ночной темноты, воспользовавшись ключом, который был ей дан на случай настоящей чрезвычайной ситуации.

Он вернулся к себе в спальню и позвонил бывшей жене.

– О чем ты вообще думала? – прошипел-прошептал он в телефон. Шипение-шепот ему пока не очень давалось, но с каждым днем получалось все лучше. – А если бы я куда-нибудь ушел, не заметив, что дети у меня?

– Именно поэтому я послала тебе эсэмэску, – ответила Рэйчел. На его шипение-шепот она обычно отвечала закатыванием глаз и возмутительно беспечным тоном.

– Ты их после полуночи привезла? Потому что я лег спать в двенадцать ночи.

– Я их завезла в четыре. Мне нужно было вовремя попасть на программу. Там внезапно освободилось место. Занятия начинаются в девять утра. Тоби, сделай мне одолжение. У меня сейчас трудный период. Мне нужно хоть какое-то время для себя.

Как будто теперь все ее время не принадлежало исключительно ей самой.

– Рэйчел, ты не имеешь права проделывать со мной такие штуки.

Теперь он произносил ее имя только в состоянии крайнего раздражения. Рэйчел.

– Почему? В эти выходные дети все равно должны быть у тебя.

– Да, но только с утра субботы! – Он потер двумя пальцами переносицу. – Выходные начинаются в субботу. Ты сама установила это правило.

– А что, у тебя были другие планы?

– О чем ты вообще? Рэйчел, а если бы вдруг пожар? Что если бы меня срочно вызвали к пациенту и я бы уехал, даже не зная, что дети тут?

– Но ведь ты не уехал. Извини, ты хочешь сказать, что я должна была тебя разбудить и сообщить, что привезла детей?

Он представил себе, как она его будит, и понял, как непоправимо это помешало бы ему привыкать к пробуждению без неё.

– Ты вообще не должна была их привозить!

– Ну, если то, что ты говорил вчера вечером, – правда, ты должен был этого ожидать.

Тоби напряг еще сонные мозги, припоминая последний неприятный диалог, и воспоминание пронзило его внезапным чудовищным ужасом. Рэйчел болтала какую-то чепуху о том, что открывает филиал своего агентства на Западном побережье, потому что еще недостаточно загружена и не окончательно зашивается с работой. Если честно, все это было как в тумане. Разговор закончила она, это он помнил, – кричала на него сквозь рыдания, так что он ничего не мог разобрать, и вдруг в телефоне наступила мертвая тишина, и он понял, что Рэйчел бросила трубку. Так теперь заканчивались их разговоры – в противовес прошлому, когда Тоби машинально извинялся. Ему всю жизнь твердили, что любовь – это когда тебе не приходится извиняться. Но на самом деле необходимость извиняться отпадает только после развода.

– Тоби, пойми, я оказалась в сложном положении, – говорила в это время Рэйчел. – Я понимаю, что это очень рано. Но тебе надо только отвести их в лагерь. А если у тебя уже другие планы на выходные, то вызови Мону. Почему мы вообще это обсуждаем?

Ну как она не видит, что это вовсе не мелочь?! У него и правда назначено свидание сегодня вечером. Он не хотел оставлять детей с Моной – это Рэйчел, а не он, считает Мону универсальным решением всех проблем. До Рэйчел, кажется, никак не дойдет, что он – живой человек, а не мигающий курсор на экране, повинующийся командам. Что он продолжает существовать, даже когда не находится в одной комнате с ней. Он не мог понять, какой смысл был заключать соглашения, если она даже не притворяется, что их соблюдает, и не извиняется, когда их нарушает. Он дал ей ключ от своей новой квартиры не для того, чтобы она вытворяла такие штуки, а для того, чтобы хоть как-то подтвердить: да, они разошлись полюбовно. Полюбовно. Вы когда-нибудь замечали, что это слово используется только для описания конфликтов? Может, его поэтому и используют только для конфликтов – не хотят пачкать им другие, нормальные отношения. Так слово «злокачественный» употребляют только для описания рака, хотя, по идее, оно годится и для других вещей.

Дети зашевелились, просыпаясь. Ну и ладно. Стояк у Тоби все равно уже опал.

Солли, его девятилетний сын, проснулся, но одиннадцатилетняя Ханна заявила, что хочет еще полежать.

– Прости, малыш, не получится, – сказал Тоби. – Нам выходить через двадцать минут.

Дети побрели в кухню, не открывая глаз, а Тоби принялся рыться у них в сумках в поисках вещей, которые следовало надеть в дневной лагерь. Ханна огрызнулась на него за то, что он выбрал неправильный наряд – легинсы, которые предназначались на завтра. Тоби подал ей крохотные красные шорты, и она выхватила их с неудержимой злобой – она явно не привыкла как-то себя ограничивать в проявлении эмоций. Потом она раздула ноздри, сжала губы и тем не менее как-то умудрилась сообщить, что он должен был купить «Корнфлекс», а не «Корн-чекс». Подтекстом шло: «За что мне выдали такого безмозглого кретина в качестве отца?!»

Солли, напротив, бодро съел свой «Корн-чекс», закрыл глаза и помотал головой от удовольствия:

– Ханна! Очень вкусно! Ты только попробуй!

Тоби уже дошел до того, что был благодарен сыну за это жалкое выражение солидарности. Солли понимал. Солли знал. Солли был его до такой степени, что Тоби и в голову не приходило усомниться, стоило ли вообще заводить детей. В Солли, так же как и в Тоби, жила внутренняя потребность, чтобы все было хорошо. Солли хотел, чтобы вокруг все было мирно – точно так же, как его отец. Они и внешне были похожи. Те же черные волосы, те же карие глаза (хотя у Солли глаза были чуть крупнее, и потому казалось, что он все время чем-то напуган), тот же нос в форме запятой, та же миниатюрность – это не значит, что оба были коротышками, они были невысокого роста, но сложены пропорционально. Не чрезмерно хрупкие, так что, увидев их отдельно от окружающих предметов, не в масштабе, нельзя было догадаться об их росте. И это было хорошо, потому что малорослым людям и так приходится трудно. Но вместе с тем это было плохо, потому что люди, увидевшие тебя не в масштабе, сначала думают, что ты выше, а потом их постигает разочарование.

Ханна тоже была его, только у нее были прямые светлые волосы Рэйчел, ее же узкие голубые глаза и острый нос – лицо в целом выглядело обвиняющим, совсем как у матери. Но еще она обладала особым сарказмом Флейшманов. Во всяком случае, когда-то обладала. Разъезд родителей, кажется, убил в ней желание шутить и зажег злобу. Впрочем, это случилось бы так или иначе – либо потому что родители слишком часто и слишком яростно ссорились, либо потому что она входила в подростковый возраст и злобу вызывало буйство гормонов. А может, потому что у нее не было телефона, а у Лекси Леффер был. А может, потому что у нее был аккаунт на фейсбуке, которым ей разрешалось пользоваться только с общего компьютера в гостиной. А ей этот фейсбук был даже и не нужен, фейсбук – это для старикашек. А может, потому что отец предложил купить кроссовки, которые выглядели точно как «Кедс», но стоили на двенадцать долларов дешевле и отличались только отсутствием голубой штучки сзади, и вообще, как насчет противостояния разнузданному потребительству? А может, потому что по радио передавали печальную песню о давно ушедшей любви, имевшую для Ханны особое значение, а отец попросил ее сделать потише, поскольку ему как раз позвонили из больницы. Или потому что потом она заставила его послушать эту песню, чтобы объяснить, почему та имеет для нее особое значение, а Тоби, прослушав песню, так и не понял, как Ханна может тосковать по ушедшей любви, когда у нее даже бойфренда еще не было. А может, потому что он как-то засомневался, не слишком ли коротка у нее юбка и не очень ли задирается, когда Ханна садится. А может, потому что он как-то засомневался, не слишком ли коротки у нее шорты, если из-под них видна складочка под ягодицей и подкладка карманов длиннее самих шорт. А может, потому что он спросил, где ее расческа, тем самым, разумеется, намекая, что ее волосы выглядят ужасно. А может, потому что она не же-ла-ла смотреть «Принцессу-невесту» или любой другой из его стариковских фильмов. А может, потому что однажды он в порыве нежности взъерошил ей волосы, погубив идеальную прическу, которую она укладывала целых десять минут. А может, потому что она не же-ла-ла и читать «Принцессу-невесту» или любую другую из его стариковских книг. Почему-то ненависть и презрение Ханны к родителям, направленные на них обоих, были кое-как выносимы, но направленные на одного Тоби – совершенно его уничтожали. Он не знал, приберегает ли Ханна хоть часть этого презрения для матери. Он знал только, что при взгляде на него глаза дочери, цвета озерной воды, сужаются еще сильнее, превращаясь в лазеры, нос каким-то образом еще больше заостряется, а губы сжимаются так сильно, что белеют.

Они черепашьим шагом выдвинулись в направлении дневного городского лагеря. Дети были усталые и раздражительные, потому что не выспались (видишь, Рэйчел? Видишь?).

– Я ненавижу лагерь, – сказала Ханна. – Можно я просто побуду дома?

Она мечтала поехать в настоящий лагерь, загородный, с ночевками, на все лето, но на октябрь была назначена ее бат-мицва, и весь июнь и июль ей нужно было готовиться к чтению гафтары.

– Осталась всего неделя. Одно-единственное занятие.

– Я хочу сегодня уехать.

– Может, давай я тебе отдельную квартиру сниму на это время? – спросил Тоби. Хотя бы Солли засмеялся.

Они наконец добрались до Культурного центра еврейской молодежи на Девяносто второй улице. Там уже толклись матери в ярких узорных легинсах и футболках с надписями вроде «ЙОГА И ВОДКА» или «1. ЕСТЬ 2. СПАТЬ 3. СПОРТЗАЛ 4. ПОВТОРИТЬ». Здешний дневной лагерь стоил почти столько же, сколько загородный с проживанием, и еще Ханна все время спрашивала, нельзя ли ей вместо посещения лагеря стать помощницей вожатого. Но в помощники вожатого брали только начиная с десятого класса.

– И даже тогда это стоит денег, – сказал Тоби, ознакомившись с веб-сайтом Культурного центра. – Не понимаю, почему я должен платить за твою учебу на помощника вожатого, если тебя уже будут эксплуатировать как настоящего помощника вожатого?

– А почему ты должен был платить за учебу на врача, когда тебя уже эксплуатировали как настоящего врача? – парировала Ханна. Тоби вынужден был признать, что в ее словах есть определенная правда. Он тогда подумал, что девочка умненькая, и еще – что ему не хотелось бы служить мишенью для этого ума. Ему казалось, что дочь становится таким человеком, быть которым очень нелегко.

Они успели с запасом минут в шесть. Лагерь ежедневно вывозил детей на весь день за город, в Пэлисейдс, а тем, кто опоздал к отъезду, приходилось весь день сидеть в четырех стенах с малышами. Тоби предложил проводить Ханну в класс, но она отказалась, и тогда он повел Солли в его класс. Он понаблюдал, как сын участвует в последнем на это утро эксперименте со слаймами, и уже собирался уйти, как вдруг услышал свое имя.

– Тоби, – произнес низкий, с придыханием, женский голос.

Он обернулся и увидел Сынди Леффер, хорошую подругу Рэйчел. Дочь Сынди была ровесницей Ханны. Сынди потратила секунду на подробный осмотр. Ах, вот оно что! Тоби знал, что будет дальше. Наклон головы в двадцать градусов, преувеличенно оттопыренные губки, брови приподняты.

– Тоби, я все время собиралась с тобой связаться, – произнесла Сынди. – Мы тебя теперь совсем не видим.

На ней были бирюзовые лайкровые легинсы с рисунком из когтистых фиолетовых лап на верхней части бедер, словно по ногам карабкались фиолетовые тигры, пытаясь забраться в промежность. И майка с надписью «ГАНГСТЕРЫ ДУХА». Тоби вспомнил, что как-то говорила Рэйчел: родители, меняющие в именах дочерей букву «и» на «ы», лишают их всяких надежд на успех в нашем обществе.

– Тоби, как ты вообще? Как дети?

– Ничего, – ответил он. Он попытался держать голову прямо, не имитируя позу Сынди, но потерпел неудачу – слишком развиты у него были зеркальные нейроны. – Справляемся. Но, конечно, наша жизнь сильно изменилась.

Он заметил, что Сынди красит волосы по новой моде – корни темные и постепенно светлеют к концам. Но темная часть была слишком темной, как у молодой женщины, и по контрасту со лбом этот цвет лишь подчеркивал дряблость кожи. Тоби вспомнил физиотерапевтшу, с которой переспал несколько недель назад. Хоть она и была ровесницей Сынди и красила волосы так же, но оттенок у корней был теплее и смотрелся естественнее.

– Наверно, у вас давно были трудности? – спросила Сынди. Дженни, вспомнил он. Физиотерапевтшу звали Дженни.

– Ну, мы разошлись не под влиянием минуты, если ты об этом.

Тоби и Рэйчел разъехались в самом начале июня, сразу после окончания школьных занятий. Это стало завершением процесса длиной почти в год. А может, процесса, который начался сразу после свадьбы, четырнадцать лет назад. Смотря кого спросить или как посмотреть. Если брак распадается, значит ли это, что он был обречен с самого начала? Когда брак можно считать распавшимся – когда начинаются неразрешимые проблемы, или когда супруги наконец соглашаются, что эти проблемы неразрешимы, или когда об этом в конце концов узнают другие люди?

Конечно, Сынди Леффер жаждала вытянуть из него информацию. Этого жаждали все. Диалоги были всегда безыскусные и всегда одни и те же. Первым делом люди спрашивали, как давно дела пошли плохо. Был ли ты уже несчастен на том вечере в школе, когда демонстрировал свое танцевальное искусство – свинг, которому научился в кружке танцев еще в университете? Был ли ты уже несчастен в день той бат-мицвы, когда во время длинных речей рассеянно поцеловал ей руку? А на том родительском собрании, когда ты стоял возле стола с кофе, а она – возле учительской, проверяя сообщения в телефоне, верно ли я догадалась, что вы поссорились? При виде супружеской пары с проблемами окружающие сразу навостряли уши; они откровенно осведомлялись обо всем, о чем только можно было осведомиться. Шерри, кузина Тоби, у которой была привычка кидать долгие разочарованные взгляды на своего мужа, Рона: «А вы не пробовали семейную терапию?» Начальник Тоби, Дональд Бартак, женившийся вторым браком на медсестре из отделения гепатологии: «Ты ей изменял?» Директор дневного лагеря в еврейском центре, выслушав объяснения Тоби о том, что у его детей сейчас трудное время из-за разъезда родителей: «А у вас был выделенный вечер для свидания друг с другом?»

Эти вопросы на самом деле были не о Тоби. Они были о том, насколько люди видят, что происходит рядом, сколько всего они не замечают, кто еще скоро объявит о разводе и существуют ли в собственном браке собеседника некие подводные течения, которые и его в конце концов погубят. Мы страшно поссорились с женой прямо в годовщину свадьбы – значит ли это, что мы разведемся? Может, мы слишком часто спорим? Хватает ли нам секса? Не занимаются ли сексом все остальные супружеские пары гораздо чаще нас? Может ли развод случиться через полгода после того, как ты рассеянно поцеловал руку своей жене на бат-мицве? «Слишком несчастен» – это какое именно количество несчастья?

«Слишком несчастен» – это какое именно количество несчастья?

Рано или поздно Тоби перестанет быть свежеразведенным мужем, но этих вопросов он не забудет никогда. Не забудет, как люди спрашивали, якобы проявляя сочувствие к нему, а на самом деле тревожась о собственном будущем.

Начало лета прошло как в тумане. Он пытался обрести равновесие в этом незнакомом мире, где его жизнь буквально во всех аспектах чуточку – и в то же время колоссально – изменилась. Он по-прежнему спал, но один и в другой кровати. Он ужинал с детьми, как всегда, – Рэйчел уже много лет не возвращалась в будни раньше восьми-девяти вечера, – но после ужина отводил их на старую квартиру и шел пешком девятнадцать кварталов до своей новой. Пройдоха Дональд Бартак сказал Тоби, что его, Бартака, повышают до главврача по внутренним болезням и что он выдвигает кандидатуру Тоби на должность заведующего подразделением гепатологии в отделении гастроэнтерологии. Это случится, как только нынешняя заведующая гепатологией, Филиппа Ландон, перейдет на освободившееся место Бартака. У Тоби не нашлось никого, кому первому он хотел бы поведать эту новость. Он подумал, не позвонить ли мне или Сету, но это выглядело как-то очень жалко – неужели у него нет нормальных близких людей? Он чуть не позвонил своим родителям в Лос-Анджелес, но из-за разницы во времени там сейчас было пять утра. Потом он стал решать, следует ли сообщить эту новость Рэйчел. (Он ей сказал, но потом, когда отводил детей, и она улыбнулась одними губами. Она больше не притворялась, что интересуется его карьерой.)

Но сейчас, в конце июля, когда лето приближалось ко второй базе, Тоби снова ощутил землю под ногами. По крайней мере, он выработал четкий распорядок. Он делал успехи. Он адаптировался. Он привык готовить на троих, а не на четверых. Он учился говорить «я» вместо «мы», когда его приглашали на барбекю и коктейли, что случалось нечасто. Он снова стал ходить на долгие прогулки и научился отгонять мысль, что должен кому-то сообщать, куда идет и когда вернется. Да, он определенно делал успехи, кроме вот таких моментов, как сейчас, в разговоре с Сынди. Раньше он был для всех Сынди мира сего все равно что муха на стене; побочное явление своей семьи, муж преуспевающей Рэйчел, отец общительной Ханны или симпатичного Солли, или «эй, вы ведь доктор, не посмотрите, что это у меня тут такое вскочило?». А теперь он стал отдельным человеком, и люди по правде хотели с ним разговаривать. В результате развода он каким-то образом обрел душу.

Сынди дожидалась его ответов. Она обшаривала глазами его лицо – так актеры, играющие в мыльной опере, смотрят друг на друга за миг до рекламной паузы. Он знал, чего она от него ждет. Он работал над собой, чтобы не кидаться каждый раз заполнять эту паузу; работал над тем, чтобы ответственность за дискомфорт от паузы легла на того, кто его допрашивает. Карла, его психотерапевт, старалась научить его сосуществовать с некомфортными чувствами. Он, в свою очередь, старался научить тех, кто выкачивал из него информацию, сосуществовать с некомфортными чувствами.

Но было и еще кое-что. Невозможно говорить о разводе и не рассказывать ужасные вещи про своего бывшего или бывшую. А Тоби не хотел этого делать. Он ощущал странную потребность – вести себя дипломатично. Школа была полем битвы, и он знал, что проще простого будет перетянуть людей на свою сторону. Он знал, что мог бы рассказывать про неуравновешенность Рэйчел, ее вспышки гнева, истерики, нежелание участвовать в жизни детей. Он мог бы говорить вещи вроде «Вы ведь наверняка заметили, что она никогда не ходит на родительские собрания». Но не хотел. Он не хотел портить имидж Рэйчел в школе – мешал инстинкт защитника, от которого Тоби до сих пор не избавился. Да, она чудовище, но ведь она всегда была чудовищем, она – его чудовище, ведь пока что на нее не заявил права никто другой, пока развод не был завершен официально и она все еще преследовала Тоби, как призрак.

Сынди сделала шаг к нему. При его росте – всего пять футов пять дюймов[1] – она была на целую голову выше и притом слишком худа для любой женщины вообще. Лицо с крупными чертами до отказа напичкано ботоксом и гиалуронкой. Заботу и беспокойство о Тоби она выражала, качая головой из стороны в сторону и преувеличенно пуча губы. Выразительность лица Сынди слегка страдала из-за полной неподвижности лба – он был такой все время, сколько Тоби ее знал. Когда она была счастлива, ее лицо выглядело точно так же.

– Мы с Тоддом очень расстроились, когда услышали, – сказала она. – Если мы можем чем-нибудь помочь… Мы ведь и твои друзья тоже.

Она сделала еще один шаг к нему. Теперь расстояние между ними было ровно на два шага меньше, чем приличествовало случайной встрече с замужней подругой жены в вестибюле детского дневного лагеря. У Тоби зажужжал телефон. Он покосился на экран. Это была Тэсс, женщина, с которой ему сегодня вечером предстояло первое свидание. Он прищурился, разглядывая крупный план плодородного треугольника, где сходились ее бедра и сетчатые черные трусики.

– Это с работы, – сказал он Сынди. – У меня биопсия назначена.

– Ты все еще в больнице работаешь?

– Э, ну да, – ответил он. – Люди все еще болеют. Спрос и предложение.

Сынди односложно хохотнула, но посмотрела на него с… сочувствием? Все школьные родители так на него смотрели. Быть врачом стало непрестижно. Только в прошлом году Тодд, муж Сынди, встретив Тоби в родительский день (они ждали в очереди у входа в класс для индивидуального разговора с учителем; Рэйчел, как всегда, отсутствовала, поскольку ужинала с клиентом и не могла успеть в школу вовремя), очень серьезно посмотрел на Тоби и спросил: «Если бы твои дети захотели стать врачами, что бы ты им сказал?» Тоби не понял вопроса и лишь на пути домой сообразил, что это была жалость финансиста к врачу. Врач! Тоби растили в уверенности, что врач – уважаемая профессия. Это и была уважаемая профессия! Когда Рэйчел в тот вечер пришла домой, Тоби пересказал ей разговор с этим козлом Тоддом, а она ответила: «Ну да, что бы ты им сказал?» Они все были против него!

– Тогда тебе надо бежать, – сказала Сынди. – Мы ведь увидим Ханну завтра вечером, да?

Она склонилась и подарила ему всеобъемлющее объятие с соприкосновением по трем фронтальным точкам – лоб, грудь и пах. Объятие длилось на миллисекунду дольше, чем все ее предыдущие физические контакты с Тоби, равные в точности нулю.

Он шагал прочь от Еврейского центра для молодежи, гадая, правильно ли уловил исходящие от Сынди вибрации. Она хотела его утешить, несомненно, но еще она хотела его трахнуть. Не может быть. И все же. И все же, и все же, и все же, и все же она явно гадала, каково было бы его трахнуть.

Нет, не может быть. Он вспомнил ее соски, ровно и бодро, как солдаты, торчащие под дурацкой майкой. Он явно увлекся – и неудивительно, если учесть, что его телефон аж сочится похотью женщин, которые определенно и недвусмысленно хотят его трахнуть. Так, чтобы аж тапочки слетели. Трахаться с ним всю ночь.

Каждое сообщеньице, что он получал, – каждый подмигивающий смайлик, смайлик в виде багрового дьявола, каждое селфи в одном лифчике или настоящее всамделишное фото верхней части попы с ложбинкой между ягодицами – возвращало к самому насущному вопросу его юности: возможно ли, что он на самом деле не был таким отвратительным, как решил после многочисленных отказов от практически всех девушек, с которыми когда-либо встречался глазами? Возможно ли, что на самом деле он был очень даже ничего? Может, дело было не во внешности и не в росте, но в отчаянии, с которым он в те годы вымаливал регулярный (или хоть какой-нибудь) секс? Может, именно это отчаяние уменьшало его привлекательность? А может, было что-то притягательное в его нынешнем положении. Только что разведен, рана в сердце еще не зажила. А может, раз зеркальные нейроны, феромоны и прочее не передаются через телефонный экран, всё, что видели его собеседницы, – отражение собственной похоти и собственной доступности, и стоило найтись еще чьей-либо доступности и похоти под стать твоей – вуаля! Бабах! Тоби не хотелось бы так думать. Это значило бы, что секс больше никак не связан с тягой людей друг к другу. Но не мог он как ученый-исследователь и исключать такую возможность.

Он познакомился с Рэйчел на первом курсе меда. Сейчас он думал о том времени почти постоянно. О принятых тогда решениях и о том, мог ли он уже в самом начале уловить тревожные звоночки. Он вспоминал Рэйчел на той вечеринке в библиотеке. Глаза ее излучали слово «секс». Она тогда носила ту же прическу, что и до сих пор, – под Клеопатру, но цвета блонд. Как вбирал его взгляд сверкание ее геометрической прически. Как синева ее глаз была одновременно раскаленной и ледяной. Как ее верхняя губа в форме купидонова лука казалась холмом, орошенным росой, манящим взойти на него; как форма верхней губы зеркально отражала очертания подбородка с ямочкой (по научным данным, такая симметрия стимулирует мужскую инициативу в сексе и обеспечивает визуальное удовлетворение, способствующее выделению гормонов счастья). Как острые черты ее лица казались исправленной версией семитского типа, который Тоби приучили вожделеть. Ее отец не был евреем, и, судя по рассказам бабушки и нескольким сохранившимся фотографиям, Рэйчел пошла в него. И это тоже обдавало острым чувством опасности – то, что Тоби, с его традиционным воспитанием, полюбил женщину, похожую на ее отсутствующего отца-гоя. Как у Тоби кружилась голова, как он полностью растворялся в похоти, когда Рэйчел выдвигала вперед бедро, обдумывая что-нибудь. Как, зная Тоби всего месяц, она поехала с ним в Калифорнию на похороны бабушки; как она сидела в заднем ряду с печальным видом, ради Тоби, а потом вернулась с ним в дом родителей и помогала раскладывать доставленную из ресторана еду на подносы. Как она раздела его и… Нет, сейчас он не будет об этом думать. Эти мысли не способствуют его выздоровлению.

Суть была в том, что Рэйчел его хотела. Суть была в том, что Тоби Флейшмана вообще кто-то захотел. Мы наблюдали, как он наблюдает мир, шествующий мимо; мы наблюдали, как он поставлен в тупик своей неспособностью привлечь хоть какую-нибудь женщину. До этого у него была только одна настоящая подружка, не считая, конечно, пьяных девиц, с которыми он обжимался на полу во время студенческих вечеринок. До Рэйчел у него было всего две женщины. Но потом он окончил учебу на бакалавра, а в меде почти все девушки уже были заняты. И вдруг появилась Рэйчел, которая глядела на него, и в ее взгляде не читалось «коротышка» или «жалкий тип». Хотя он был и тем и другим. На той вечеринке он посмотрел на нее через всю комнату, и она встретила его взгляд и улыбнулась. Так много времени прошло с тех пор, и все же тогда она была «Рэйчел для него». Он так много лет потратил, пытаясь воскресить ту Рэйчел в этой, которая проявлялась ежедневно. Но даже теперь именно та Рэйчел первой всплывала в мыслях, когда он о ней думал. Он знал, что, будь это не так, ему было бы гораздо легче.

Это правда, что у Тоби в расписании стояла биопсия через сорок пять минут, но на самом деле он хотел ненадолго заглянуть в приложение для знакомств. Он вышел на улицу, открыл приложение и двинулся на запад. Было уже жарко – примерно те самые 94 градуса[2], которые обещали днем. Еще обещали грозовые тучи, но пока на небе не было видно ничего особенно страшного.

В парке прекрасные юноши и девушки – они все были прекрасны, даже некрасивые, – уже, несмотря на ранний час, лежали на расстеленных одеялах, запрокинув голову навстречу солнцу. Давным-давно, когда Рэйчел еще соглашалась ходить с Тоби гулять, они смеялись над людьми, которые спят в парках. Не над бездомными или наркоманами – только над теми, кто приходил в парк в тренировочных штанах, ложился на расстеленное одеяло и прикидывался, что мир – безопасное место, которому только и забот, чтобы дать тебе хорошо отдохнуть. Ни Тоби, ни Рэйчел не представляли себе такой беспечной жизни, при которой можно заснуть посреди парка на Манхэттене; постоянное беспокойство было единственной чертой, которая роднила их до конца. «Я не понимаю, как можно показываться на людях в тренировочных штанах», – говорила Рэйчел. Сама она носила легинсы, в каких другие мамаши ходили в спортзал, и майки с надписями. (Одна ее майка гласила: «НО СПЕРВА – КОФЕ». А другая: «БРАНЧУЙ ИЗО ВСЕХ СИЛ».) Рэйчел считала, что сейчас, когда брюки можно заменить кучей других вариантов – штаны для йоги, легинсы и прочее, – ходить в тренировочных штанах значит открыто, хоть и пассивно, заявлять о состоянии своего духа. «Если женщина носит тренировочные штаны, значит, она махнула на себя рукой», – говорила Рэйчел.

На ходу Тоби нажал кнопку поиска в телефоне и получил список находящихся неподалеку потенциальных партнерш, готовых на введение в себя пальцев, стимуляцию сосков и мануальное доведение партнера до оргазма в восемь тридцать утра в пятницу. Индианка под пятьдесят, с младенцем на руках; белая, с обвисшими веками и черными ногтями, лет сорока пяти, сосущая леденец; еще одна с оранжевой от искусственного загара кожей и сиреневыми волосами, в очках с черепаховой оправой; бледная женщина неопределенного возраста (но взрослая) с детской соской-пустышкой во рту; ложбинка между грудями, усыпанная веснушками (только эта ложбинка); бледная задница (и больше никаких фото); женщина с испуганными глазами и изрытым оспинами лицом под толстым слоем плохо подобранной и напоминающей шпаклевку косметики, в застегнутой на все пуговицы рубашке, с плотно сжатыми губами, выдающими ее нервозность перед камерой; брюнетка с двумя косичками, одну из которых она прижала к верхней губе, чтобы получились усы; седовласая, годящаяся Тоби в матери, с бокалом мартини в руке (рядом торчал кусок мужского плеча, не полностью отрезанный краем фото). Как обычно, многие выставляли фото с племянниками и племянницами, как бы между делом рекламируя свои материнские склонности на случай, если просматривающий фото сознательно или бессознательно ищет постоянную подругу, а не только объект для введения пальцев и т. п. Тоби свайпнул вправо фото женщины, которая снялась под углом, так что практически свисала с кровати примерно начиная с той точки, где расположен позвонок Т6 (прямо посреди позвоночного столба). Камера смотрела снизу вверх, и долина меж грудями (возможно, накачанными соляным раствором) была похожа на дорогу, проходящую по дну ущелья.

Тоби почему-то приятно было видеть мир так, как он представлялся через приложение для знакомств. Почему-то приятно было представлять себе Нью-Йорк как скопище людей, которые только и делают, что занимаются сексом. Ходят по улице с одной мыслью: потрахаться, или каким-либо иным образом потрогать/полизать/проникнуть в/обдать жарким дыханием первое же попавшееся теплое тело, на это согласное. Люди, одержимые сексуальным пылом, люди еще живые – может быть, ожившие после нескольких лет смерти, как сам Тоби, – с виду совсем обычные, но в глубине души едва удерживаются от соблазна кинуться на незнакомца по пути в аптеку, на совещание или на занятия йогой. Приятно было узнать, хоть и на довольно поздней стадии жизни, что эта энергия все еще витает в воздухе. Это успокаивало и давало надежду, что все упущенное им из-за ранней женитьбы на Рэйчел по-прежнему где-то ждет. Что и другие, как он, совершили ошибки и теперь начинают сначала. Что он еще не стар и может заняться тем, что раньше считал чисто юношеской забавой, – тратой времени на поиски потрахушек. Да, узнав о существовании этого слоя Нью-Йорка под слоем, известным ему ранее, Тоби обрел радость, мир и душевный покой. Теперь он смотрел не только сквозь очки развода, но и сквозь очки свободы и видел нечто вроде зомби-апокалипсиса, только с вагинами в роли зомби.

Теперь, проснувшись, он первым делом лез в HR, так называлось его приложение для знакомств. Оно заменило ему фейсбук. Заглядывая в фейсбук, он погружался в отчаяние оттого, что на свете существует огромное количество людей, еще не знающих о его разводе. Но кроме этого, фейсбук представлялся пейзажем из не выбранных им дорог, из картин невыносимого чужого счастья (настоящего или инсценированного). Браки, вроде бы скучные, и посты вроде бы случайные, не ставящие целью кого-либо впечатлить – отражающие не агрессивный жизненный успех, а обычное благополучие, – именно от таких Тоби хватался за сердце. Он никогда не мечтал достигнуть в своем браке каких-то великих, бессмертных высот. Он не идиот. Он видел брак своих родителей. Он хотел лишь простого, глуповатого счастья – стабильности, эмоциональной поддержки и общего, пусть не слишком сильного, довольства жизнью. Сари, его бывшая стажерка, выставила фото себя и мужа на боулинге для сбора средств в пользу школьного фонда. «Какой отличный вечер», – написала она. Судя по всему, она выбила три страйка[3]. Тоби смотрел на ее пост с непреодолимым желанием прокомментировать: «Радуйся жизни, пока можешь» или «Любое желание – смерть». Лучше ему пока не заходить в фейсбук.

За счет фейсбука у Тоби высвободилось время на приложения для знакомств, из которых он пользовался четырьмя: HR, Choose (предположительно для еврейских знакомств, хотя там попадались также азиатки и католички), Forage, древний веб-сайт, позже обзаведшийся приложением, где паслись в основном луддиты, к которым, возможно, относился и сам Тоби, и Reach, через который могли инициировать контакт только женщины (это поначалу устраивало Тоби, пока он еще пытался оценить собственную привлекательность для противоположного пола в своем нынешнем состоянии: рост по-прежнему пять футов пять дюймов, волосы все на месте, проступают морщинки у рта и мешки под глазами, но все еще стройный, и не забывайте, волосы все на месте).

Со временем он полностью переключился на HR. При загрузке приложение приветствовало его каким-нибудь вдохновляющим лозунгом: «Прямо в яблочко!» или «Приди, увидь, победи!» Это приложение однажды поставила ему на телефон Джоани, его клинический ординатор в гепатологии. В тот день Тоби был расстроен сообщением от Рэйчел по поводу выплат на содержание детей (она назвала их алиментами, потом утверждала, что это нечаянно получилось, так он и поверил). У Тоби испортилось настроение, и он наорал на Логана, другого клинического ординатора, когда тот ошибся в интерпретации результатов ЯМР. Такую ошибку мог сделать кто угодно, и ее следовало бы использовать как удачный момент для обучения, а не орать. Логан заметно удивился, и Тоби ничего не оставалось как рассказать: они с Рэйчел разъехались и собираются разводиться. Он просит прощения, но у него нервы на пределе. Ординаторы молчали минут десять, потом Логан спросил: «И как вы, держитесь?» Тоби ответил: «Да, у меня было время с этим свыкнуться». А Джоани – у нее, скажем прямо, неконвенциональной формы нос и бесцветные волосы, которыми она старательно завешивает лицо, – улыбнулась ему половиной рта и сказала: «Ну что ж. Будет здорово, вот увидите».

Он старался не улыбаться, пока она говорила. Старался щуриться серьезно, будто при осмотре пациента, но ничего не мог с собой поделать. Ему не приходило в голову, что его новость можно воспринять как-то иначе, не как трагедию. Он думал, что ему придется мрачно опускать взор на собственные ботинки при каждом упоминании развода, что этого требуют некие приличия. Но он уже довольно страдал. Он мучился много лет в чистилище неудач и самоуничижения, каким была заключительная фаза его брака. Каким бывает заключительная фаза любого брака. Да! Будет здорово! Он выглянул в окно и понял, что на дворе лето. Лето!

Он снова перевел взгляд на телефон в руках Джоани. Она показала ему цифру в углу экрана и объяснила, что этой цифрой женщина обозначает свою «доступность» в данный момент.

– В смысле, свободна ли она прямо сейчас? – переспросил Тоби, вглядываясь в телефон и морщась всем лицом.

– В смысле, насколько она готова! – объяснил Логан.

– Готова? – переспросил Тоби.

Клинические ординаторы дружно расхохотались.

– Насколько она озабочена! – перевел Логан.

Тоби посмотрел на Логана. Привлекательное лицо с массивной челюстью. Во времена молодости Тоби любой произносящий подобные слова попадал в разряд сексуальных маньяков. Тоби поглядел на Джоани, пытаясь понять, оскорбилась ли она, но она смеялась. О сексе теперь говорили прямо, он был так же доступен, так же под рукой, как вот это приложение, которое сейчас каким-то образом загружалось к нему на телефон. «Насколько она озабочена», – невольно повторил про себя Тоби, при этом помня, что он ответственный сотрудник и находится на рабочем месте. Он отнесся к этому сообщению как к медицинским данным и стал представлять себе вскрытие трупа, чтобы предотвратить неуместную эрекцию.

Позже, в комнате отдыха для врачей, он притворился, что проверяет безобидную электронную почту, но на самом деле стал знакомиться с новым приложением. Его немедленно парализовал объем данных, которые требовалось ввести при заполнении профиля. Вопросы были совершенно безумными, а правдивые ответы на них – слишком банальными или стыдными. Тоби сидел и смотрел на вопросы, зная, что правду отвечать нельзя. Кем был бы он, не будь он тем, кто он есть на самом деле? Литературным критиком? Это отчасти правда и звучит красиво, верно ведь? Кто его животное-фамильяр? (Чего-чего?!) Какая у него любимая еда? (Хумус, это была правда, но трудно представить себе менее сексуальную еду, чем хумус.) Любимый фильм? (Он хотел написать «Энни Холл»[4], но не был уверен, что это подойдет.) Как он любит проводить дождливый день? (За чтением, просмотром порнушки и мастурбацией.)

Он пришел в ужас. Не то чтобы он не мог заполнить эти анкеты. Не то чтобы он не готов встречаться с женщинами. Бог свидетель, к тому времени, как брак распался и супруги разъехались, они уже более чем готовы к чему-то новому. Но его пугало обилие бюрократических препон. Словно перспектива прочесывать нью-йоркских женщин в поисках любви не была сама по себе экзистенциальным кошмаром. Он ведь этим занимался в молодости, так? И разве он не решил этот вопрос? Разве не покончил с этой ерундой, женившись?

Потом, как-то субботним утром, через две недели после того, как Тоби съехал от Рэйчел, он проснулся и понял, что он один. Его новая квартира выглядела как декорации к унылой пьесе – почти пустая, лишь кое-где торчат предметы мебели, купленные не по необходимости и не потому, что они ему понравились, а лишь чтобы заполнить объем. Нигде ничего не валялось, в отличие от старой квартиры, где всегда кипела жизнь и домашние торопливо собирались то на концерт флейтистов, то на танцевальную репетицию, то в гости к друзьям, то на день рождения. Теперь Тоби окружали коричневый диван, обитый микрофиброй, серое кресло, которое раскладывалось в футон, дурацкий ковер с оранжевыми спиралями, уже буреющий по краям, телевизор с некрасивым пучком проводов, которые никак не удавалось спрятать, паршивый книжный шкаф из ДСП, и все это было изо дня в день одним и тем же. Ничто не перемещалось с места на место. Дети приходили и уходили, теперь они были гостями, и в квартире ничего не двигалось. В квартиру падал дневной свет – сначала синий, потом желтый, потом белый, потом опять синий, – но в ней все было неподвижно. Дети приходили после школы, ужинали и делали уроки, но Тоби провожал их домой и возвращался, и казалось, что никаких детей тут и не было. Что жизнь, идущая здесь, – имитация.

И еще тут было тихо, слишком тихо. Раньше, когда она была редкостью, Тоби любил тишину. «Ты слышишь?» – говорил он Рэйчел, когда дети были в школе, или уезжали в лагерь, или оба уходили в гости к друзьям. Тишина будто имела свой собственный звук. Теперь это отсутствие звука было не исключением, а постоянным фактором. Ничто стало для Тоби соседом по квартире.

И вот он сел в кресло-мешок, купленное для сына, и стал правой рукой дергать себя за волосы на груди, левой при этом заполняя анкету для приложения HR. Наконец он разработал научно выверенный набор ответов. Профессия: литературный критик. Животное-фамильяр: шнауцер. Любимая еда: салат цезарь с курицей. Любимый фильм: «Рокки II». Занятие в дождливый день: решать кроссворды, ходить по музеям, гулять («Дождь меня не пугает!»). Все это не было неправдой, кроме салата цезарь. Тоби когда-то принял решение не добавлять жиров в свою еду и держался этого принципа как религиозной заповеди или патриотической присяги.

Он щелкнул «отправить» и стал смотреть, как его профиль загружается. Ему показалось, что прошла лишь миллисекунда, и вдруг посыпались послания от женщин:

Привет!

Алё!

Как дела?

(смайлик с изображением высунутого языка)

(смайлик с изображением багрового дьявола)

Шутливо подталкиваю тебя локтем!

(смайлик с изображением больших круглых глаз)

(смайлик с изображением шутливого лица)

(смайлик с изображением баклажана)

(два смайлика с изображением багрового дьявола)

(смайлик с изображением сыщика)

(смайлик с изображением женщины, танцующей, вероятно, самбу, в вечернем платье)

Потрахаемся?

Ну что ж, друзья, в те выходные из его жизни выпал целый день. А может, полтора? Два? Наш общий друг Сет звонил ему дважды, и оба раза звонок переключался на автоответчик, но не сразу – Тоби явно отклонял звонок, увидев, что это Сет. Солнце вставало и садилось, Тоби осознавал, что ему уже час хочется в туалет, в какой-то момент он подумал, не заказать ли доставку из китайского ресторана (курица и овощи на пару, водяных каштанов не кладите, пожалуйста), но большей частью его несло по волнам полученных сообщений. Женщины хотели отвечать LOL на каждую его шутку, посылать ему подмигивающие смайлики и картинки и воспламенять его усталое сердце пошлыми намеками. Некоторые посылали смайлики в виде больших улыбающихся или подмигивающих лиц. Некоторые составляли целое либретто из смайликов, например: (женщина с поднятой рукой) (мужчина – строительный рабочий) (мужчина и женщина) (ванна). Эта цепочка возбудила его просто невыразимо. Он свайпал и свайпал, пораженный до глубины души количеством сообщений. Лицо, лицо, лицо, лицо, фото в полный рост, лицо, лицо, только ключицы, лицо, лицо, лицо, только щель между ягодицами, лицо, язык, грудь сбоку, господи-боже-мой одни только губы, лицо. Лишь вечером второго дня, когда стемнело, Тоби осознал необходимость что-то предпринять по следам хотя бы некоторых диалогов. До него это дошло только потому, что женщина, с которой он в тот момент обменивался сообщениями, написала: «Так что, я увижу когда-нибудь вживую эту симпатичную мордашку или нет?» Он понял: то, что происходит в его телефоне, теперь раскаленном и покрытом потеками, происходит и в реальной жизни. Он ненадолго поднял взгляд от телефона и почувствовал, с каким усилием его взгляд перестраивается, наводясь на комнату вокруг. Улыбка не сходила с его лица много часов подряд, но он огляделся, и оказалось, что вокруг темно, и он немного запаниковал, вдруг вспомнив, что мир никогда не стоит на месте, что его движение вперед непременно выхватит тебя из состояния бездумного холодца.

Поначалу он весьма великодушно подошел к параметрам поиска в плане возраста. Любая женщина старше двадцати пяти и притом живая представлялась ему подходящей добычей. Но он быстро уставал от молоденьких. Дело не в том, что ему было больно смотреть на их молодость, их еще упругую и светящуюся изнутри кожу, их восторг при виде игривой, как на пружинках, складочки между их же ягодицей и бедром. Хотя, безусловно, ему было больно на это смотреть. Дело не в их явной уверенности, что они будут такими всегда. А может, они как раз знали, что это не навсегда, и торопились насладиться, пока можно. Второй вариант был бы еще хуже, потому что… ну у кого хватает мозгов понимать, что молодость – это не навсегда, и ловить момент? Дело в том, что Тоби просто не мог быть с женщиной, не до конца осознающей последствия, не понимающей, что мир все равно возьмет свое и сделает с тобой все, что хочет, несмотря на все твои кропотливо составленные жизненные планы. Научиться этому невозможно, пока сам это не проживешь. Никто из нас не способен это осознать, пока сам этого не проживет.

Тоби все знал о последствиях. Сейчас он в них жил. До и после случайных встреч для секса у него происходило нечто вроде общения. Он быстро узнал, что в результате такого общения ему сразу хочется сдохнуть. До сорока лет люди были оптимистами. Будущее представлялось им лучезарным; они не желали верить, что оно с пугающей точностью повторит их настоящее. В них была мобильность. Для Тоби мысль о чужой мобильности была сейчас непереносима.

И еще почти все они до сих пор хотели детей. Даже те, которые притворялись, что не хотят, движимые странным желанием казаться крутыми, или безбашенными, или неуязвимыми, или еще какими-нибудь, или больше похожими на мужчин, раз уж этого хотят сами мужчины. Этим молодым женщинам легко было задурить голову добротой, а Тоби не хотел беспокоиться о том, что, общаясь с женщиной, невольно спровоцирует в ней ожидание какого-то развития, движения вперед и вверх. Он сейчас не представлял себя ни в каком развитии, тем более в движении вперед и вверх. Он знал, что среди мужчин в его ситуации такие взгляды непопулярны. Наш общий друг Сет, например, едва ли поверил бы, если бы Тоби поделился с ним этими соображениями. У самого Сета диапазон поиска по возрасту в HR был выставлен на «от двадцати до двадцати семи», несмотря на то что Сету, как и всем нам, был сорок один год.

– Почему не начинать с девятнадцати? – спросил Тоби. – Или даже с восемнадцати? Закон этого не запрещает.

– Я не извращенец, – ответил Сет, хотя буквально сотни женщин единодушно отнесли бы его именно к этой категории.

Итак, Тоби сменил диапазон возраста в параметрах поиска на «38–41», а потом, подумав «а, пропади все пропадом», – на «40–50», и именно тут наткнулся на золотую жилу: снедаемых неутолимым желанием, интересующихся сексом женщин, которые были не прочь попробовать что-то новое, и при этом их лица не будили в Тоби экзистенциальных вопросов о юности и ответственности за собственные поступки. Здесь он нашел женщин в основном разведенных, свободных от семейных обязанностей и обретших потрясающее второе дыхание, энергию, бурлящее в крови изумление новым возможностям, которое Тоби чуял даже через телефон, как струю феромонов.

Во встречах с ровесницами были и другие плюсы. Их фото на аватарах, в отличие от фото молодых женщин, не выглядели так, будто взяты из порножурналов. Только эти странные миллениалы почему-то считали, что прикушенная губа, или полузакрытые глаза, или откинутое куда-то назад тело (а куда она дела руки?!) выглядят привлекательно, что мужчину заводят лишь полуобморочные, полумертвые, покорные женщины. Может, это и верно для молодых мужчин, своими первыми сексуальными опытами обязанных порнографии. Но не для Тоби. Женщины, которые ставили на аватар приятное фото с улыбкой, глядели прямо в объектив без притворства и жеманства, – вот такие женщины интересовали Тоби. Они начинали с нуля, совсем как он, и просыпались, как птенцы в гнезде, у которых только что открылись глаза, – тоже как он. Медленно-медленно он стал прозревать в их фото и профилях путь к дальнейшей жизни. «Они как будто показали мне дорогу, – рассказывал он. – Как будто вывели меня к следующей версии меня самого». Благодаря этим женщинам и их уверенности в себе он увидел, каким маршрутом сможет снова войти в жизнь.

Какой из этого можно извлечь урок? Заполни анкету, даже если она приводит тебя в ужас. А еще? Стремись к тому, чего тебе хочется, а не к тому, чего тебе положено хотеть. Тоби окружали сборники инструкций, куда ни глянь: вот эту машину ты должен хотеть купить, вот эту официантку ты должен хотеть трахнуть. Тоби все чаще и чаще понимал, что надо глушить эти команды и спрашивать себя самого, что требуется ему в нынешнем душевном состоянии. Это никогда не была спортивная машина и очень редко – официантка.

Итак, сегодня утром на пути через парк Тоби в очередной раз получил столь нужное ему подтверждение, что жители Нью-Йорка – безумная свора сексуальных маньяков, содрогающихся от похоти и неспособных прожить полдня без оргазма. И тут телефон зазвонил, что слегка выбило Тоби из колеи. Это оказалась Джоани – ее краснеющее смущенным румянцем фото на пропуск возникло на экране внутрибольничного приложения для вызовов. Оно вытеснило фотографию персональной тренерши в бикини, совершенно спутав информационные контуры в мозгу Тоби, уже настроенные на сексуальный лад.

– В отделении неотложной помощи пациентка без сознания, нас вызвали на консультацию.

– Хорошо, я буду через двадцать минут. На меня сегодня утром неожиданно свалили детей.

Он прервал контакт и увидел, что пришла эсэмэска. Она оказалась от Тэсс.

Сегодня вечером как договорились?

Ему страшно не хотелось бросать детей одних, особенно вечером пятницы. Но сильней этого нежелания была ненависть к Рэйчел. Выходные начинаются только завтра. А пошло оно все к черту, подумал он.

Конечно. Жду с нетерпением.

Честно, никто из нас не мог бы предугадать, как сложится жизнь у Тоби. Нам было по двадцать лет, когда мы познакомились в Израиле, во время учебы за границей по обмену. Мы еще не знали, что у неуверенности в себе есть градации: мы думали, что она у нас у всех максимально высока. Конечно, она принимала разные формы, но страдали мы все одинаково. Впрочем, мы верили, что в конце концов это пройдет. Но что касается конкретно Тоби, мы не знали, что детство, проведенное в теле толстого коротышки, сделало его неполноценным в собственных глазах – сначала в глазах его матери, потом в собственных, а потом, как самоисполняющееся пророчество, – в глазах всех остальных людей. Мы еще не знали, что он больше не будет расти – он где-то прочитал, что у юношей иногда бывает внезапный скачок роста в двадцать с небольшим лет. А главное, мы не знали, насколько тяжелую травму он получил, желая других и желая быть желанным для них, но не получая желаемого.

В вечер нашего знакомства, двадцать лет назад, Тоби сидел на полу в забегаловке-разводиловке для туристов под названием «Дварец (sic!) эликсира». Там подавали подогретое вино в бокалах с засахаренной кромкой – сейчас о таком и думать противно, но тогда это казалось нам потрясающей экзотикой. Играл Боб Марли – его CD был единственным, что имелся в забегаловке, но тогда мы этого еще не знали. Тоби сидел у стены, глядя налево, туда, где Сет охмурял одну из официанток. Сет был высокий, спортивный и с кудлатой стрижкой мажора. У Тоби волосы никогда бы не стали спускаться такими плавными волнами; если он их отращивал, они так и продолжали торчать вверх и в стороны. Он и Сет были свежеиспеченными соседями по общежитию. Они познакомились три дня назад и с тех пор каждый вечер ходили в разные забегаловки. И каждый вечер Тоби наблюдал подобную сцену. На второй раз он уже перестал спрашивать себя, что такое знакомство с новым соседом – колоссальное везение или худшее, что могло произойти с его самооценкой, и без того упавшей ниже плинтуса.

Официантка весь предыдущий час игнорировала Сета. Вероятно, она привыкла производить сокрушительное впечатление на только что прибывших американских студентов. Но Сет ей до сих пор не попадался. Он все время спрашивал ее, как переводится на иврит то или иное слово в английском меню. Ведь это же вопросы по делу, так почему она не отвечает? «Ну пожалуйста, – говорил он, – пожалуйста, пожалуйста, скажите. Я новичок в этой стране. Ну пожалуйста, мы ведь товарищи, камрады, компатриоты». Тоби смотрел, как официантка начинает тяготеть к Сету, словно прилив к Луне. Она постепенно оттаивала и склонялась поближе, читая слова, на которые он указывал, а потом глядя ему в лицо, когда он повторял за ней. Просто удивительно, как люди теплели к Сету – как женщины таяли перед Сетами мира сего. Тоби к тому времени проучился в университете два года – достаточно долго, чтобы понять: то, что творилось с ним в старших классах, не аномалия. Он понял, что обречен вечно играть роли второго плана при парнях вроде Сета. То ли дело было в его росте, то ли в его чувствах по поводу собственного роста, то ли ему в самом деле не хватало шарма, красоты и харизмы.

В тот день мы приехали на автобусе из Тель-Авива – я и Лори, моя соседка по квартире, рыжая девица с торчащими передними зубами (она была откуда-то из штата Миссури, но не из Сент-Луиса). То был первый и, кажется, единственный вечер в Израиле, когда мы с ней пошли развлекаться вместе. Мы сели на пол рядом с Тоби, и пока Лори осматривалась кругом, я наблюдала, как он наблюдает за Сетом, наблюдающим за официанткой. Дрочка по кругу, или наблюдение за наблюдателем в стиле телеканала National Geographic. Официантка уже сидела на полу рядом с Сетом. Я тоже сидела, но обхватив себя руками. Тоби повернулся к своему бокалу, чтобы отхлебнуть вина, и увидел, что я за ним слежу.

– Я думал, израильтян в армии учат приемам самообороны, – сказал он.

Он был родом из Лос-Анджелеса и изучал биологию в Принстоне. Происходил из семьи потомственных врачей и сам всегда хотел стать врачом. А я была из Бруклина, из семьи с кучей дочерей, которые должны были перейти из своих детских спален прямо в спальни к мужьям, без промежуточных остановок. Я жила с родителями и каждый день ездила на занятия в университет Нью-Йорка. Учеба по обмену в одобренной матерью стране была для меня единственным способом вырваться из дома. Мы с Тоби продолжали разговор, наблюдая, как Сет охмуряет официантку. Мы обсуждали его ходы на манер спортивных комментаторов. Обменявшись с Тоби буквально пятью словами, я уже понимала, что мы на одной волне. Мы пользовались одними и теми же приемами защиты: сарказмом, придирчивостью, броней начитанности, которая, как мы надеялись, подчеркивала, что мы умнее окружающих. Тоби мне понравился. Он даже мог бы мне понравиться в том самом смысле.

Но. Два часа спустя Лори объявила, что последний автобус на Тель-Авив уходит через пятнадцать минут. Тоби сказал, что проводит меня до остановки, и я начала вставать, и он тоже, но когда он закончил вставать, я еще продолжала: дюйм, другой, третий. Тоби привык быть маленького роста, а я не привыкла быть очень высокой. Во мне всего пять футов восемь дюймов[5], для девушки это высокий рост, но не великанский. Впрочем, смотря с кем рядом стоять. Я и так ненавидела собственное тело и не пережила бы, если бы мне пришлось постоянно выситься над своим парнем, а ведь именно так получилось бы с Тоби. Я не могла себе позволить быть крупнее мужчины – ни в постели, ни в кино, ни за обеденным столом, ни, если честно, даже по телефону. Я не хотела чувствовать себя огромной и неуклюжей, тысячефунтовой тушей; я не хотела мириться с этим каждый раз, как его рука полезет мне под рубашку. Я и без того уже страдала из-за собственной внешности. И я тут же выпалила: «Мне кажется, ты и эта девочка из нашего общежития, вы друг другу подойдете». Я это сказала то ли чтобы отразить его вроде бы возникший интерес ко мне, то ли чтобы как-то компенсировать то, что я немедленно сбросила его со счетов. Он сунул руки в карманы и улыбнулся одними губами. Мы вышли к автобусу и увидели, что в тени Сет целуется с официанткой. Мы оба притворились, что не видим, и стали говорить про учебу – чтобы даже призрак секса не начал реять между нами. Я не разбила сердце Тоби – он тоже меня не хотел, просто мы оба хотели кого-нибудь.

После того вечера мы с Тоби время от времени виделись в Иерусалиме – первый раз случайно, через неделю, опять столкнувшись в «Дварце эликсира» и обрадовавшись этому, потом уже намеренно, договариваясь о встрече по телефону. Сет приезжал в город вместе с Тоби и ухлестывал за всеми девушками подряд – главное, чтобы они были не толстые и умели кокетничать. Мы с Тоби стояли и смотрели, низводя их до карикатур, но при этом изумленно качая головами – нас удивляло, как легко им все это дается. Я в том году в конце концов обзавелась парнем – его звали Марк, и он обожал петь арии из Les Miserables на тель-авивском пляже, широко разводя руки, и ходил со мной за кремом-увлажнителем в «Дизенгоф-центр», и вы наверняка уже поняли, чем это кончилось. Он меня бросил – внезапно и бесцеремонно, потому что я никогда никого не бросала: я не верила, что смогу найти кого-нибудь еще. Тоби сказал мне, что, по его мнению, Марк постарался отпустить меня, поскольку я заслуживаю парня, который будет меня любить. Но потом я увидела, как Марк обжимается с другой девушкой в нашем общежитии, и поехала в Иерусалим поплакаться Тоби в жилетку.

– Почему я такая дура? – спросила я у него.

Тоби так и не понял, что я нашла в Марке.

– Не знаю, – ответил он. – Ты такая особенная, а он обычный и тупой.

Это было приятно слышать, но я все равно выпила две стопки «гольдшлягера», что примерно на полторы стопки превышало мою норму даже в юности. Мы сидели на бордюре мощенной брусчаткой пешеходной улицы Бен-Йехуда. Я прислонилась к плечу Тоби – для этого мне пришлось извернуться вбок от копчика до шеи, поскольку его плечо приходилось существенно ниже любой части моей головы. Мое тело, шея и голова образовали букву С. Тоби гладил меня по макушке, думая о том, как нелепо мы выглядим со стороны.

Тут среди толпы пьяных до изумления американских студентов, обычно слоняющихся по Бен-Йехуда, возник одинокий Сет. Он увидел нас и сел рядом со мной, с другой стороны.

– Что случилось, чуваки? – спросил он.

– Марк меня бросил. Сказал, что никогда не был в меня влюблен по-настоящему.

– Это потому что у тебя нет члена, – ответил Сет. – Ты слишком хорошенькая, чтобы в таком юном возрасте отрезать все остальные перспективы.

Я улыбнулась сквозь сопли, отклеилась от Тоби и прислонилась в другую сторону, к Сету. Его плечо было выше моего, и моя новая поза выглядела не так унизительно.

Это было в ноябре, как раз перед Днем благодарения, и с того дня мы, как легко предугадать, стали дружить втроем. Мы встречались каждую неделю в четверг вечером, потом стали встречаться и в субботу вечером, а во время каникул – каждый день. На Песах, когда половина студентов уехала домой в Штаты встречать праздник с семьей, мы вместо этого отправились в пеший поход по Галилее с группой случайных туристов, организованной через электронную доску объявлений для экспатов. Мы любовались водопадами на рассвете, а на закате ели голубятину, про которую нам сказали, что это курица. Как-то вечером мы сидели на берегу Галилейского озера и слушали, как христианский пастор, собирающийся принять иудаизм, рассказывает историю своей жизни. Именно в этом походе Сет научил меня курить – сперва табак, потом травку – и божетымой, я как будто обрела исцеление от самой себя. Последнюю ночь в Израиле мы провели вместе, безумствуя под кайфом, и на следующий день улетели, каждый своим рейсом. Мы поддерживали связь даже по возвращении домой, все время, пока учились в университете, и когда Тоби окончил мед, и когда я опубликовала свою первую статью в журнале для чирлидеров, и когда у Сета случилась первая неприятность с Комиссией по ценным бумагам и биржам. Только после женитьбы Тоби мы начали терять друг друга из виду.

Лет двенадцать назад я вышла замуж за юриста, родила и переехала в пригород. Я давным-давно исчезла из жизни Тоби – с момента моей свадьбы мы, кажется, и словом не перемолвились. Иногда я вспоминала о нем с грустью. Иногда я по многу месяцев не думала о нем вообще.

А потом, в июне прошлого года, у меня зазвонил телефон. Я прибиралась на кухне после ужина. Адам, мой муж, укладывал детей спать. Имя высветилось на экране как ни в чем не бывало, будто этот звонок ничем не отличался от других.

– Тоби Флейшман! – Я выключила воду, вытерла руки и развернулась, облокотившись спиной о раковину.

– Элизабет Эпстайн, – произнес он.

– Боюсь, вы не туда попали. Меня уже давно зовут Элизабет Слейтер.

– Правда? В журнале ты всегда подписываешься «Эпстайн».

– Боюсь, вы не туда попали. Я уже давно не публикуюсь ни в каких журналах.

– Правда?

– Тоби. Тоби! Что происходит?

Он сказал, что разводится и что его психотерапевт велела ему возобновить отношения со старыми друзьями в качестве одного из шагов «возвращения к своей собственной жизни».

– Это она так выразилась, а не я, честное слово.

Нет, развод не был внезапным. Да, к тому давно шло. Да, у него огромная рана в животе и кишки волочатся по полу. Да, Рэйчел забрала квартиру, машину и загородный дом в Хэмптонсе.

– Но что случилось? – спросила я.

– Оказалось, что она чокнутая. Я так искал кого-нибудь нормального и в результате выбрал сумасшедшую. Мы ходили к семейному консультанту. Он сказал, что у нее слишком много презрения. Он сказал, что презрение – один из четырех всадников Апокалипсиса.

– А кто другие три?

– Кажется, один – «не желаю тебя слушать». Да, а другой – манера во всем видеть обвинение и сразу уходить в глухую защиту. Четвертого не помню, честно.

– Может, стервозность?

Адам шикнул на меня из спальни сына. За каким хреном мы покупали огромный дом в пригороде, если в нем нельзя даже пошутить на кухне вечером?

– Я уверена, четвертый всадник – это стервозность одного из супругов.

Последний раз я видела Тоби много лет назад, когда мы с Адамом пошли к Тоби и его жене на ужин, и это был чистый кошмар. Мой милый, вежливый муж пытался поддерживать разговор с Рэйчел об агентском бизнесе, а она отвечала как участница конкурса «Мисс Америка» – полными, законченными предложениями, исключавшими любую возможную дальнейшую реплику, и с бешеной скоростью подавала на стол очередные блюда. Когда ужин кончился, Адам сказал «спасибо» и «до свидания», а я нет. Я только посмотрела на Тоби и вышла.

Но в тот вечер, когда Тоби позвонил, он приготовил длинную жалобную речь о том, что ему пришлось пережить. Эта речь была призвана смягчить мой гнев – мой справедливый гнев – на Тоби, чтобы мы опять могли стать друзьями. «Можешь всё высказать мне потом, – начиналась она. – Я это заслужил. Но сейчас мне очень нужен друг». Вероятно, он надеялся, что на слове «друг» его голос дрогнет и я пойму, что его раскаяние искренне.

Но когда я увидела его имя на экране телефона, случилось кое-что еще. Я вернулась в прошлое, в день нашей последней встречи. При звуках несчастного голоса Тоби в душу хлынули облегчение и любовь, и я сложила все свои обиды в архив, чтобы вернуться к ним когда-нибудь потом.

Я тоже как раз тогда переживала трудные времена. Года за два до того я ушла с постоянной должности в редакции мужского журнала. Я стала «неработающей мамашей». Это временная занятость, исключающая всякую возможность повышения. Но она так старательно отгораживается от «настоящей» работы, что семантически обрекает на полное бездействие, хотя я, конечно, продолжала покупать продукты, готовить, убирать и заниматься детьми. Когда я говорила людям, чем занимаюсь, они отвечали: «Быть матерью – самая трудная работа». Но это неправда. Самая трудная работа – быть матерью и одновременно работать на настоящей работе, с офисным дресс-кодом, проездным билетом, шариковыми ручками и губной помадой. Когда у меня еще была настоящая работа, мне никто не говорил: «Работать на настоящей работе и одновременно быть матерью – самая трудная работа». Нам приходилось молчать об этом, чтобы не внушать неработающим матерям комплекс неполноценности. (Когда-то давно, когда я еще работала, я спросила одну женщину, работает ли она. «А как же, – ответила она. – Я мать». Но я ведь тоже мать! Тогда как называется то, что делаю я?) Но кроме этого: я не нуждалась в стороннем подтверждении того факта, что работать вне дома и одновременно быть матерью – труднее. Это очевидно. Это две работы на полный день. Простая арифметика. Ведь тот факт, что у тебя есть работа, никак не отменяет того факта, что у тебя есть дети; тебя никто не освобождает от соответствующих обязанностей. Заботиться о детях на расстоянии ничуть не легче. Доверить их незнакомой женщине, которая стала нянькой только потому, что непригодна ни к какому другому делу? Это как-то не внушает оптимизма и не позволяет расслабиться. Теперь, поработав в офисе и побыв домохозяйкой, я могу это подтвердить. Сейчас, сидя дома, я могу заявить об этом в полный голос. Но так как я не работаю, меня никто не будет слушать. Неработающих матерей никто никогда не слушает – возможно, именно поэтому мы так старались щадить их чувства.

Ну ладно.

Нельзя сказать, что я бездельничала. Я постоянно сотрудничала с учительско-родительской ассоциацией и была на хорошем счету. Я владела автомобилем, ставя свое удобство выше здоровья атмосферы и будущего нашей планеты. У меня был пенсионный вклад. Я ездила в отпуска, плавала с дельфинами и учила детей кататься на лыжах. Я жертвовала в ежегодный школьный фонд. Я чистила зубы нитью дважды в день и посещала зубного врача дважды в год. Я сдавала мазки с шейки матки и ходила на проверку родинок. Я участвовала в работе книжного клуба, где мы читали книги об угнетении меньшинств. Я посещала физиотерапевта по поводу старой травмы колена, хотя могла бы потратить это время на что-нибудь поинтереснее – но я не хотела, чтобы травма повторилась. Я готовила завтраки. Я ходила на бесконечные встречи мам, чтобы «глотнуть воздуху». Для встреч я надевала джинсы в обтяжку, модные блузки и туфли на высоком каблуке, будто кому-то это было не все равно. Обычно на этих встречах мы ели в ресторанах по соседству с теми, в которые мы ходили с семьями. (А вот встреч пап, на которые мог бы ходить мой муж, в природе не существовало. Предполагалось, что мужчины живут все время, а женщины заперты в клетку, откуда их время от времени выпускают побродить по окрестностям и попить крови свободных людей.) Я проводила опросы – где уроки плавания лучше, в Культурном центре еврейской молодежи или в Еврейском общественном центре. Я записывала детей в футбольные секции заранее, пока туда еще шел набор (то есть на много месяцев раньше, чем нормальному человеку приходит в голову, что ребенка не мешало бы записать в футбольную секцию) и организовала расписание подвозов силами родителей. Я планировала походы детей в гости друг к другу на поиграть, барбекю, визиты к зубному врачу (отдельно к детскому, отдельно ко взрослому), и к врачам по внутренним болезням, и к педиатрам, и к парикмахерам, и на тесты для поступления в школу, и для покупки спортивной обуви, и на кружок по рисованию, и к детскому офтальмологу, и к взрослому офтальмологу, а теперь вот еще и на маммограмму. Я готовила обеды. Я готовила ужины.

– Почему ты все это время пропадал? – спросила я у Тоби.

– Мы с ней ссорились на людях. Мне было невыносимо стыдно. Она могла начать скандалить в присутствии кого угодно.

– А я думала, дело во мне! Все это время я думала – может, она совершенно нормальная, милая женщина, просто невзлюбила меня и настроила тебя против. – Мне вдруг показалось жутко нелепым, что я когда-то в это верила. – Да, она совершенно ужасный человек. Я ее возненавидела с первого взгляда.

Тоби был безумно благодарен мне за то, что я не стала предъявлять старые счета или кудахтать над ним, как над раненым котенком. Облегчение ударило ему в голову, и он смеялся все больше, и я тоже смеялась все больше. И в этом смехе слышалась наша юность, а ведь это бывает опасно – стоять на пороге среднего возраста, когда твоя жизнь зашла в тупик, и вдруг услышать отзвуки своей юности.

После первого телефонного разговора мы встретились на обед в кафе в Гринвич-Виллидж. Кафе открылось на месте закусочной, в которой мы часто ели, когда Тоби еще учился в меде. Мне тяжело было смотреть на него и подмечать признаки возраста на лице – мысленно я видела его все тем же, у меня в голове он законсервировался, как Хан Соло в конце фильма «Империя наносит ответный удар». В памяти отпечаталось его горестное испуганное лицо в день нашей последней встречи.

– Она постоянно злилась, – сказал он.

Я стала задавать ненавистные ему вопросы: так что же случилось? Расторгнуть брак – это ведь очень тяжело, это такой решительный шаг. Должно было что-то случиться. Может, она тебе изменяла? Может, ты ей изменял? Может, тебе были неприятны ее подруги? Может, после появления детей у нее пропало влечение? Но брак – обширная, загадочная и очень личная территория. Нельзя использовать научный подход и сравнить две супружеские пары: слишком много факторов, которые невозможно учесть, в том числе – порог переносимости у каждого отдельного человека. Я состроила приятное лицо и изобразила на нем любопытство, как делала, когда еще была журналисткой, во время интервью. Притворяясь, что от ответов практически ничего не зависит, в то время как на самом деле они были делом жизни и смерти.

– Но ты не спросила, как мои дела сейчас. – Он вытащил телефон и открыл его. Боже мой! – Ты только погляди на них на всех.

Все эти женщины, практически сложенные штабелями – фото на экране выстроились в ровные ряды, и их можно было скроллить, – умоляли о внимании Тоби Флейшмана. Тоби Флейшмана! Я уставилась на него, потеряв дар речи.

– Так ты теперь живешь?

– Так я теперь живу. Не нужно выходить из дома, только чтобы нарваться на очередной отказ. И отказы-то получать необязательно. Участие совершенно добровольно. Люди регистрируются на этих сайтах, чтобы найти секс.

Тоби все скроллил, и список женщин, желающих заняться с ним сексом, все не кончался. Картинки, тексты. Заняться сексом с Тоби Флейшманом!

– Совсем как в «Расстыковке», правда? Кто же знал тогда, что это на самом деле – руководство к действию?

Давным-давно, в 1979 году, мужской журнал, где я с тех пор успела поработать, опубликовал знаменитый рассказ о разводе под заглавием «Расстыковка». Автор, Арчер Сильван, был ходячей легендой среди сотрудников журнала и символизировал собою журнал не хуже любого логотипа. Я начала читать Сильвана еще в юности (вероятно, в слишком ранней юности), и в Израиле его книги лежали у меня на тумбочке у кровати. Тоби взял одну почитать. Потом другую, потом третью. В детстве мне не разрешали читать книги «для подростков», которыми зачитывались мои подруги, – про бебиситтеров и хорошеньких близняшек-блондинок. Моя мать считала эти книги мусором для дегенератов, затягивающим в пучину подростковых беременностей и наркомании. Поэтому я читала книги Арчера Сильвана, которые приносила домой моя старшая сестра, прилежная студентка. «“Расстыковка” и другие рассказы», «Город вверх ногами», «Все в бассейн!» На обложках красовались большие заглавные буквы шрифтом «гельветика», и казалось, что это важные книги, настоящая литература. Внутри же они были полны такой грязи и чернухи, что подобного я и представить себе не могла. Возможно, шестиклассникам все же рановато читать про грязь и чернуху в таком количестве. В рассказах фигурировали нудистские колонии, сексуальные оргии, сапатисты[6], коммунисты, политики и их тайные оккультные ложи, ученые – приверженцы полиамории. Автор делал просто невероятные открытия. Не верилось, что наш мир именно таков. Однажды он был в Чили, и местный шеф-повар, который, следуя некоему странному буддийскому принципу, ни одно блюдо не готовил по два раза, отрубил голову живому козлу, залез ему в череп через разломанную челюсть и стал есть мозги сырыми. Он предложил угостить и Арчера, и тот тоже стал их есть, прямо на месте, голыми руками.

Став профессиональным литератором, я старалась писать как Арчер: переняла его манеру приоткрывать клапан гнева медленно, напряженно, красиво, так что вихрь эмпатии, пропущенный через воронку гнева, вызывал у читателя массированное отвращение к тому злу, в котором погряз наш мир. Казалось, это единственный вывод, к которому может прийти умный, мыслящий человек. Я тоже испытывала отвращение. Я тоже гневалась. Но я никогда не делала гнев площадкой для приземления – никогда не заканчивала им свои сюжеты – и возможно, именно поэтому потерпела неудачу. Моя эмпатия только стимулировала эмпатию читателей. Звучит неплохо, но корни этого – во внутренней трусости. Я была слишком труслива, чтобы закончить рассказ гневом. Слишком труслива, чтобы испытывать тотальное отвращение к героям своих историй – а это, конечно, были живые люди, которые уделили мне время, доверились мне и к тому же знали мой номер телефона. Меня не пугало, что они меня возненавидят, – я не собиралась больше с ними пересекаться. Но я боялась застыть в состоянии гнева, оставить его висеть в воздухе без решения, без разрядки. Я боялась показаться слишком злобной и в результате возненавидела себя за то, что слишком беспокоюсь о других. Я не хочу сказать, что я плохой писатель. Я писала хорошо, моя писанина нравилась читателям, они говорили, что я сострадательна и что очень приятно читать такие душевные вещи, и только я одна знала, что мое сострадание – на самом деле проявление трусости и отсутствие силы воли.

Но я была не похожа на Арчера Сильвана и в других отношениях: мне просто не выпало случая жить так, как жил он. Он спал в автобусах, разъезжая с рок-группами на гастролях, ночевал в пустыне под открытым небом с одним актером, пил аяуаску с одним политиком и пришел к выводу, что должен развестись с женой и жениться на ассистентке, которая занималась изысканиями фактов для его книг, – его постигло прозрение, что с ассистенткой он был знаком двенадцать жизней назад. Он исчез с радаров на много дней, подстерегая рок-звезду, ведущую затворнический образ жизни. Он однажды потратил семь тысяч долларов на чаевые для стриптизерши, списал эту сумму на служебные расходы, причем без всяких подтверждающих документов (разумеется), и ему ее возместили, даже несмотря на то, что стриптизерша не попала ни в один рассказ. А мне однажды на обратном авиарейсе из Европы, где я интервьюировала известного актера, пришлось сдать в багаж чемодан сверх лимита, и мне позвонил шеф-редактор и сделал выговор, и я больше никогда не повторяла свой проступок.

В 1979 году Арчер написал журнальную версию «Расстыковки», четырнадцать тысяч слов. Это была история мужчины, скрывающегося под псевдонимом «Марк». Интернета тогда не было, но рассказ прочитали абсолютно все. Он произвел фурор. Он обличал женщин за то, что они изменили правила игры, не предупредив об этом мужчин, а всё из-за этого дурацкого «движения за освобождение женщин» и идиотского «сексуального пробуждения». Сексуально пробуждаться следовало ровно настолько, чтобы мужчинам стало приятнее в постели, и не более.

Кроме того, это был, без сомнения, замечательный рассказ. Колкий и пронизывающий. Автор не только наблюдал, но и делал дерзкие выводы, экстраполируя так, как в жанре нон-фикшн еще никто не осмеливался. Рассказ стал эталоном – его предъявляли каждый раз, когда кто-нибудь хотел оценить новый репортаж. «Это почти так же хорошо, как “Расстыковка”». Или: «Ну, это определенно не “Расстыковка”». Сидя в ресторане с Тоби, я скроллила фотографии в его телефоне и натолкнулась на пятидесятилетнюю женщину в бикини, верхом на лошади – женщина сообщала Тоби, что любит эротические игры с сосками, и у меня в голове всплыла цитата из «Расстыковки»: «Его несчастье было туманом, слегка – но не полностью – скрывающим пейзаж совершенно новых возможностей. Однако он не замечал, что этот пейзаж, в свою очередь, скрывает нечто еще более мощное».

Я подняла взгляд от телефона Тоби:

– Знаешь, я так и не поняла, почему ты на ней женился.

Он откинулся назад и принялся дергать себя за волосы на груди:

– Я женился, потому что полюбил ее.

После этого мы встречались каждые несколько дней. Я приезжала на своем большом неуклюжем джипе на Верхний Вест-Сайд и ждала Тоби в закусочной рядом с больницей, где он работал. Или ехала на поезде до Пенн-стейшн, и мы встречались, ели и перерабатывали прошлое.

Вот что было во время нашего второго совместного обеда.

– А может, когда люди женятся, они просто не подозревают, что навеки – это очень долго, – сказал Тоби, жуя омлет из яичных белков. – Часто говорят, мол, то или иное длилось вечность. Вечность кажется нам примерно такой же длинной, как обучение в старших классах. В старших классах мы учимся четыре года, но к этому времени успели прожить только шестнадцать лет, и таким образом четыре года – огромный кусок нашей жизни, целая четверть. А когда мы решаем навеки связать себя с кем-то одним, сколько нам лет? Двадцать пять? Тридцать? Мы еще младенцы. Мы еще не знаем, с чем имеем дело. Мы не в силах представить, что это значит – вести себя образцово в течение такого долгого времени. Мы не знаем, что какие-то черточки, которые сейчас кажутся забавными или очаровательными, когда-нибудь начнут нас бесить. Откуда нам знать свои будущие потребности? У человека в этом возрасте еще даже любимые телепередачи ни разу не менялись. В молодости я обожал «Друзей», потом в двадцать с чем-то лет с удовольствием смотрел повторные показы, а сейчас, когда я слышу мелодию заставки, мне сдохнуть хочется.

– Ты это говоришь только потому, что твой брак распался, – сказала я, жуя блинчик с начинкой. – Если бы он оказался счастливым, ты бы говорил, что жениться в таком возрасте – нормально.

– Ты это говоришь только потому, что твой брак оказался удачным.

– Ты ничего не знаешь о моем браке.

– Я знаю, что он не распался. А сохранившиеся браки, даже несчастливые, считаются удачными.

Третий совместный обед:

– Брак – как доска в игре «Отелло». – На этот раз Тоби ел курогрудь, запеченную в духовке «на сухую, без масла, пожалуйста». – В начале игры на доске полно белых фишек, но это лишь пока кто-нибудь не положит на нее достаточно черных фишек в нужных местах, чтобы белые тоже перевернулись и стали черными. Сразу после свадьбы доска заполнена белыми фишками. Даже если там и сям лежат несколько черных, все равно доска по преимуществу белая. Вы поссорились? В итоге все равно помирились и даже посмеялись над собственной ссорой, потому что доска еще белая. Но когда это наконец происходит и черные фишки берут верх – связь на стороне, финансовая нечистоплотность, скука, кризис среднего возраста, что угодно, – доска становится черной. И теперь ты видишь свой брак – даже эпизоды, о которых раньше было приятно вспомнить, – запятнанным и гнилым с самого начала. Та милая ссора во время медового месяца на самом деле предвещала недоброе. Я спорил с женой из-за имени для дочери, потому что хотел запретить жене увековечить даже ту немногочисленную родню, что у нее была. Даже хорошие воспоминания отравлены осознанием того, что я как дурак считал жизнь прекрасной и думал, что мне уготовано блаженство.

(Я сказала, что понимаю его метафору, но в «Отелло» играют совсем не так.)

Четвертый совместный обед:

– Это как групповая терапия. – Тоби ел обезжиренный творог и рассказывал мне обо всех, с кем успел сходить на свидания. Многие из этих женщин прошли через то же, что и он. – Точнее, было бы как групповая терапия, если бы в конце сессии терапевт удовлетворял пациента орально.

Пятый совместный обед:

– Дело не может быть во мне, – сказал он, жуя четыре ломтика индейки с горчицей, без хлеба. – Слишком много людей, желающих только добра своим детям и супругам. Иногда человек оказывается в браке с кем-нибудь, кто на самом деле не хотел жениться или выходить замуж, но сам не понимал этого. Ну то есть вот, посмотри.

Он вытащил на экран фотографию. Совершенно очаровательная женщина с ямочками на щеках, в купальном костюме, щурилась на солнце. Мне нравилось смотреть фото у него на телефоне – в его рассказах всплывали вещи, которых я не могла бы и вообразить. Еще мне нравилось, когда Тоби подробно, реплику за репликой, пересказывает свои диалоги – я задавала ему вопросы: зачем именно он сказал то или иное, сколько времени проходит, прежде чем он ложится с женщиной в постель. (Еще мне нравилось смотреть, как приходят эсэмэски от Рэйчел, если они всплывали на экране, когда я смотрела фотографии; я удивлялась, как можно быть таким птеродактилем. Конечно, я тоже стерва, но до нее мне далеко.)

– Разве можно, глядя на эту женщину, сказать, что она неудачница? – он ткнул пальцем в фотографию. – Иногда бывает, что просто не срослось. Об этом нельзя думать в терминах «черное-белое». Если у тебя нелады в браке, дело не всегда в тебе. Если у тебя нелады в жизни, дело не всегда в тебе. Может, дело в твоей жизни.

Угу, конечно.

К тому времени Тоби загорел от прогулок по городу. В последнее время его не оставляла мысль, что жизни в нем еще много. Он чувствовал себя молодым, а я из-за этого почему-то почувствовала себя еще более старой. Как будто я на минуту отвлеклась, а когда вернулась обратно, оказалось, что меня уже нет. Я снова посмотрела прямо в лицо Тоби, но он успел взять со стола телефон и теперь отвечал на очередную эсэмэску.

Больница Святого Фаддея когда-то была приютом для душевнобольных, собственностью города Нью-Йорка. Затем город продал ее Колумбийскому университету. Университет попытался провести перепланировку и капитальный ремонт, чтобы превратить приют в обычную больницу, но действовал слишком нерешительно, так что в середине восьмидесятых больница по-прежнему смотрелась, ощущалась и даже пахла (запах не удалось вывести никакими усилиями) как приют для душевнобольных. Это не была бесплатная больница для бедных, но все равно в нее никто не хотел ложиться на плановые операции – ведь можно было обратиться в «Ленокс-Хилл» или «Маунт-Синай». В 1988 году финансовая группа купила больницу у университета, вбухала в нее сто миллионов долларов и превратила в современное чудо: стекло, металл, нержавеющая сталь и решительно всё по последнему писку. Запах наконец исчез. Казалось, ты попал в будущее, но такое, каким оно представало в научно-фантастических фильмах конца двадцатого века, а не настоящее будущее, в котором мы оказались сейчас: где все осталось таким же, как раньше, только стало меньше и хлипче.

В отделении скорой помощи Тоби ждала женщина без сознания. «Карен Купер, сорок четыре года. Не реагирует на стимулы с момента поступления; до поступления, со слов мужа, бредила. Коэффициент де Ритиса повышен», – отрапортовал Клей. Клей был самым маленьким и слабеньким поросеночком в нынешнем помете клинических ординаторов. У него был «ленивый глаз», который начинал смотреть в сторону от собеседника лишь через некоторое время после начала беседы, словно уставал от разговора и намекал всему остальному телу, что пора идти. Неизвестно, знал ли Клей о катастрофической угревой сыпи у себя на лице.

Пациентка – блондинка с пластикой носа, сделанной в таком юном возрасте, что колумелла[7] провисла и в ноздрях виднелись две небольшие «висюльки», – была, несомненно, без сознания. На ней было нечто атласное – то ли ночная рубашка, то ли очень откровенное вечернее платье, а волосы расходились лучами по подушке, как у Спящей красавицы. Тоби на долю секунды задался вопросом, кто их так разложил.

Рядом сидел, сцепив руки на макушке, мужчина, примерно ровесник Тоби. Когда Тоби вошел, мужчина встал и протянул руку. Его звали Дэвид Купер, и он приходился пациентке мужем. Бритоголовый, что создавало впечатление брутальности, и ростом по меньшей мере шесть футов. Может, шесть и один дюйм. Но, наверно, после шести футов разницы уже нет. Высокий, и все тут.

– Я доктор Флейшман, – представился Тоби. – Расскажите, пожалуйста, что случилось.

Карен Купер провела выходные в Лас-Вегасе с лучшей подругой. Они буйно веселились, празднуя подругино что-то там. Вернулась Карен какой-то странноватой. Это было неделю назад.

– Она была гораздо неуклюжее, чем обычно, – сказал Дэвид. Выяснилось, что Карен все время падала, спотыкалась обо что-нибудь и даже кренилась набок, когда просто стояла. Она шутила, что у нее, должно быть, еще хмель не выветрился. – Потом, вчера, у нее речь стала невнятной: тоже больше обычного, и она несла какую-то безумную чушь.

– Например? – уточнил Тоби.

– Ну, говорила ни с того ни с сего что-то совсем несообразное. Например, что она должна договориться с другой мамой, кто сегодня заберет меня с работы, и чтобы я не забыл сказать той маме «спасибо». Мы даже детей не возим в школу совместно с другими родителями – их возит шофер. Еще она что-то говорила про наш общий клуб боулинга, а мы с ней играли в боулинг вместе от силы раза два за последние двадцать лет. Это совершенно точно.

– Она принимает какие-нибудь лекарства?

– Золофт. Она с год назад ходила к врачу, жаловалась, что ей часто бывает не по себе. Врач сказал, что у нее депрессия, и прописал золофт. Слушайте, а вам не кажется, что она как-то пожелтела?

Она была желтая, как пластмассовая зажигалка.

– Это желтуха, – сказал Тоби. – Меня поэтому и вызвали. Я специалист по болезням внутренних органов. Но давайте на минуту вернемся к сегодняшнему утру. Когда она перестала реагировать?

– Когда я проснулся, мне показалось, что она бледная и самую малость с желтым оттенком. И она была какая-то заторможенная, так что я посадил ее в машину и повез в отделение неотложной помощи, и в ту же минуту, как ее переложили на кровать, она вроде бы заснула, но сейчас… – Он оглядел тело жены. – Не знаю, спит она или без сознания. Врачи сказали, что без сознания, но мне показалось, она просто устала и заснула. Не на полуслове, ничего такого.

Он явно начинал паниковать:

– Так что с ней? Она без сознания? Или просто спит?

– Ну, мы постараемся выяснить, – ответил Тоби. – Она в хороших руках. Это доктор Клифтон, он вас проводит в комнату ожидания для членов семьи, с вашего позволения. А мы осмотрим вашу жену и выясним, что с ней такое.

– Мне нельзя остаться?

– Так нам будет удобнее осматривать вашу жену и выяснять, что с ней, а вам явно не повредит выпить кофе.

Клей повел мужа пациентки прочь.

– Кто-нибудь может мне сказать, что происходит? – спросил Тоби.

Логан выскочил первым:

– Это алкогольный цирроз, верно? Она отправилась в загул, и печень наконец не выдержала. Наверняка она тайно пила годами.

– Вы уверены? – спросил Тоби.

Джоани что-то пробормотала, но никто не расслышал.

– Что такое? – переспросил Тоби. В комнату проскользнул возвратившийся Клей и вперился в пространство меж их лиц, чтобы понять, что он пропустил.

– Это не могло не случиться, – сказала Джоани. Мечтательно, как бы самой себе, прижав ручку к губам. До чего Джоани любила диагностику! Ее любовь к детективному расследованию, происходящему в этот момент, превосходила всё – заботу о собственном имидже, самолюбие, страх неудачи, боязнь за репутацию. Клей хотел только пройти нужный материал и перестать так ужасно потеть. Логан хотел блеснуть и успеть на восьмичасовой матч по теннису. Джоани хотела понять, и еще – преклониться перед дивной сложностью человеческого тела. Она стремилась изумляться.

Джоани стояла, прислонясь спиной к стене. Волосы у нее были цвета сепии – соломенные, с рыжеватым отливом, если смотреть под определенным углом. Одевалась она на манер маленькой девочки: гольфы, юбки в стиле провинциальной школы и кардиганы как из секонд-хенда. Все это чуть-чуть недотягивало до привлекательности. Когда Джоани напряженно думала о чем-нибудь, она медленно моргала за стеклами очков; когда пыталась что-нибудь вспомнить, то с озабоченным лицом выговаривала слова – бесшумно, одними губами.

– Что именно он сказал? – спросил Тоби у клинических ординаторов. Он подошел к Карен Купер, наклонился и прижал ухо к ее груди, слушая сердце. Он приподнял ей веки.

– Он сказал, что она была неуклюжа и речь у нее была невнятна. То и другое – показатель неврологических расстройств, – ответил Клей. – У нее отказывает печень.

Тоби выпрямился и поглядел на ординаторов:

– А что говорит наш старый друг сэр Уильям Ослер[8]?

– «Слушайте своего пациента, он сам сообщает вам свой диагноз», – процитировал Логан.

– Так что же сообщает нам миссис Купер?

Клей посмотрел на Карен Купер:

– Доктор Флейшман, пациентка без сознания.

Тоби медленно вдохнул и заговорил на выдохе:

– Ее муж нам сказал что? Ее поведение до того, как она перестала реагировать, говорит нам что?

– Что она была неуклюжа и речь у нее была невнятна. То и другое укладывается в картину…

– Да, Клей, никто не утверждает, что у нее нет неврологических симптомов. Никто не утверждает, что она в сознании. Что в точности сказал ее муж? Что она была еще более неуклюжа, чем обычно. А значит, с ней происходило что-то неладное еще до поездки в Лас-Вегас. У нее есть дети?

Клей посмотрел в медкарту:

– Близнецы, мальчики, десять лет.

– Хорошо. Значит, по крайней мере на момент родов она была здорова. Рожала она… – Он слегка приподнял одеяло больной и задрал подол рубашки. – …да, через кесарево. Хорошо, значит, если бы у нее тогда была аномальная свертываемость крови, она бы это знала.

– Ясно, – сказала Джоани. – Значит, это у нее началось меньше десяти лет назад.

– Давайте узнаем у ее специалиста по внутренним болезням, давно ли у нее повышен коэффициент де Ритиса. – Тоби заглянул в медкарту. – Она уже год пьет золофт. Запомните, если женщина приходит к врачу с жалобами на что угодно, уходит она с рецептом на антидепрессанты. Он, вероятно, пропустил симптомы, хотя мог бы помочь вовремя и предотвратить развитие неврологических проблем. Страховка не оплачивает больше чем по пятнадцать минут на пациента, но это не избавляет вас от обязанности его выслушать. Вы обязаны заполнить пробелы. Вы обязаны задавать вопросы. Теперь откройте ей глаза.

Джоани приподняла веки Карен. И удивленно-завороженно взглянула на Тоби.

– Болезнь Вильсона!

Клей и Логан вслед за Джоани по очереди заглянули пациентке в глаза. Джоани смотрела на Тоби так, словно впервые в жизни узрела звездное небо.

Тоби подошел и тоже посмотрел. Болезнь Вильсона – это когда печень не перерабатывает медь, и в результате медь накапливается в мозгу и отравляет его. Самый заметный и легко определяемый симптом – кольцо медного цвета вокруг радужки глаза.

– Верно, – сказал Тоби. – Значит, Логан, позвоните ее врачу по внутренним болезням.

Он снял перчатки, надетые для осмотра.

– Видите? Слушайте пациента. Всегда слушайте. Даже если он не может говорить, диагноз, как правило, все время маячит прямо у вас перед глазами.

Он проделал обход. Поговорил с гепатологом из педиатрии, чьего пациента-подростка перевели к Тоби по возрасту. Провел консультацию в отделении неотложной помощи – студент, подцепивший гепатит С в грязном тату-салоне. Осмотрел женщину с раком печени, свою ровесницу.

Сделал эхограмму транспортному рабочему, у которого год назад диагностировал гемохроматоз. Сейчас на печени были шрамы, но она явно заживала. Регенерировала. Была почти как новенькая. Тоби двигал зонд туда-сюда по телу пациента. Он обожал эту часть своей работы: каждая эхограмма, каждая биопсия была как в первый раз. Просто невероятно, на что способна человеческая печень. Тоби неустанно восторгался ею – с тех самых пор, как в меде увидел учебник с серией изображений регенерирующей печени. Она иногда вела себя странно и непредсказуемо, как, впрочем, и другие органы. Но только она одна из всех органов умела регенерировать. Она обладала неисчерпаемой способностью прощать. Она понимала, что человеку бывает нужен второй и третий шанс, прежде чем он поставит свою жизнь на твердые рельсы. И она не просто прощала; она еще и практически полностью забывала нанесенные обиды. Она позволяла начать сначала в смысле, не имеющем аналогов ни в каком другом аспекте. В самые черные дни своей семейной жизни Тоби приходил в больницу и работал, и краем глаза всегда видел печень, которая шептала ему, что однажды от нанесенной ему раны не останется и следа. Он тоже регенерирует.

Ему кто-то положил руку на плечо сзади. Это оказалась Джоани. Он чувствовал сквозь тонкий халат, что рука у нее теплая, узкая и женственная. Он повернулся к Джоани. Она прошептала ему на ухо, что Карен Купер перевели в отдельную палату. Он встал. Шепот был странный, какой-то очень интимный. Рука на плече – тоже. Общее ощущение удивительно напоминало посткоитальное. Джоани убрала руку, но Тоби все еще чувствовал ее у себя на плече.

Позже, по окончании обходов, они зашли проведать Карен. Джоани подошла и снова подняла ей веки.

– Просто не могу поверить, что у нас болезнь Вильсона, – сказала она.

– До этого я только один раз ее видел, – ответил Тоби. – Она ужасно редкая.

– От этих колец у нее глаза такие красивые.

– Да, – Тоби поглядел через плечо Джоани в неподвижные глаза пациентки. – Для смертельной болезни в самом деле красиво.

Как раз в тот день произошло наше радостное воссоединение. Я организовала обед с Тоби и написала Сету через фейсбук. Сначала я послала эсэмэску, но номер телефона у него изменился, и сообщение вернулось. Сет лишился своего старого нью-йоркского номера, когда несколько лет назад перебазировался в Сингапур, и по возвращении ему пришлось взять новый номер с новым зональным кодом, как у недавно понаехавшего. Я так отдалилась от своей юности, что один из самых главных ее людей поменял номер телефона, а я об этом даже не знала. Я так отдалилась от своей нью-йоркской жизни, словно меня послали на другую планету – колонизировать ее, плодиться и размножаться.

Мы с Сетом пришли на десять минут раньше Тоби. Сет не располнел, у него был хорошего качества искусственный загар и зубы чересчур сияющей белизны, которые приятно сочетались с его львиными зелено-карими глазами и подчеркивали игру оттенков в светло-каштановых волосах – тех, что еще остались. Лицо покрывала двухдневная щетина – в журнале мы обычно советовали звездам отпустить такую перед съемкой. Она выглядит как благодушная небрежность, но на самом деле требует определенного труда. Боже мой! Он был до сих пор так хорош, что смотреть больно.

Это не значит, что он не изменился. Он потерял часть волос, но самым удачным образом, каким можно облысеть, если уж это неизбежно: резкие залысины, как две колеи, пропаханные в волосах, отделяли центральный полуостров-треугольник от висков. Глаза его были как молнии, я хотела отвести взгляд, но он не отпускал. Наконец мы обнялись, и серотонин забурлил у меня в теле, и я прижалась щекой к груди Сета. Он положил руки мне на плечи, отстранился и вгляделся в мое лицо:

– А вы прекрасно выглядите, мизз Эпстайн.

Он врал. Я выглядела как во время нашей первой встречи в Израиле, до того, как радикально похудела. Это все моя вторая беременность. Вес вышел из-под контроля, и мне так и не удалось вернуться в форму, как я за ней ни гналась.

Мы сели. Он рассказал, что подписался на мой журнал, но давно не видел моих публикаций.

– Я так гордился, видя твое имя в печати! Я показывал журнал всем знакомым. И говорил: «Это моя подружка пишет!»

Я рассказала, что уже два года как ушла из журнала и что пытаюсь писать «роман взросления» на автобиографической основе. Но умолчала о том, что у меня никак не получалось уделять роману достаточно времени, чтобы хоть как-то продвигаться. Я держала файл на компьютере все время открытым, но свернутым, и разворачивала лишь раз в несколько недель, чтобы тут же отчаяться: сделать все задуманное с этой книгой казалось невозможным. Книга должна передавать страдание автора; говорить о том, что бурлит у него в душе. Я думала, не написать ли на этом материале роман для подростков, но нынешняя подростковая литература – сплошная фантастика, одни волки-оборотни, да русалки, да полукровки, да гибриды. А моя история была короткой и глупой. В ней на самом деле ничего не происходило.

– Наверно, тяжело писать книгу, когда у тебя дети, – сказал Сет. Его рубашка была так накрахмалена и отлично выглажена, словно он ее только что надел. Я уже давно перестала носить вещи, которые требуют глажки.

Тут к нашей кабинке подошел Тоби и сел рядом со мной.

– Какого черта здесь происходит? – спросил он. Через проход от нас сидели две женщины в штанах для йоги. Одна с энтузиазмом кормила младенца, пристегнутого в колясочке. Она округляла глаза и рот и громко причмокивала с каждым проглоченным кусочком, отчаянно пытаясь заглушить голос сомнений, намекающий, что, возможно, ее жизненный выбор был в чем-то не совсем удачен. К нашему столику подошла официантка. Тоби заказал салат цезарь с курицей без сыра и без соуса.

– Значит, просто кусочки курицы с латуком? – уточнила официантка.

– Ну, выходит, что так.

– А у вас случайно не будет для него диетического латука? – спросил Сет. Официантка растерянно посмотрела на него, и он засмеялся, отчего она еще больше растерялась, сдалась и пошла прочь.

Сет посмотрел на нас обоих, и на его лице заиграл румянец:

– Господи, ребята, как я рад вас видеть. Надо было мне привести Ванессу. Она вам точно понравится.

– Что, она – та самая? – спросил Тоби.

– Возможно, та самая, – ответил Сет. – Все они – те самые.

– А когда-то ты считал, что Дженнифер Элькон – та самая, – сказала я.

– А кто сказал, что я не хочу когда-нибудь снова встретиться с Дженнифер Элькон? – Он посмотрел на свои ногти, словно собирался их чистить и полировать, и поднял брови: – Кто сказал, что я с ней не встречался снова?

Это я познакомила Сета с Дженнифер Элькон. Мы с ней жили в одном общежитии. Сет весь февраль сходил по ней с ума, заваливал ее приглашениями, цветами и записочками. На последнем свидании они развлекались в туалете на нижнем этаже Израильского музея. (Израильский музей! Археологические предметы ритуального назначения! Свитки Мертвого моря!) Однако Сет что-то никак не мог достигнуть земли обетованной, и Дженнифер Элькон встала на колени и сделала все возможное, но тщетно. Сет, охваченный яростной похотью – он вырос в ортодоксальной семье и умел испытывать похоть только одного вида, а именно яростную, – догнался вручную, а Дженнифер наблюдала. Через каких-нибудь несколько часов все уже знали эту историю. От Сета. Потом Дженнифер вернулась в общежитие и стала звонить Сету, чтобы порвать с ним, но он не отвечал на звонки, и девочкам, знавшим всю историю, было очевидно, что он не отвечает, потому что не хочет, чтобы с ним порвали. Парням же, знавшим всю историю, было совершенно очевидно: единожды кончив в ее присутствии, Сет утратил всякий интерес к уже покоренной территории.

– Правда? – спросил сейчас Тоби.

– Угу. Это было просто потрясающе. Пятая база!

Он победно поднял руку, чтобы стукнуться ладонями с Тоби.

– Что такое пятая база? – спросила я.

– Анал, – объяснил Тоби.

Но он как-то растерялся и не стал стукаться ладонями.

– Погоди, а когда ты успел? Она уже лет сто как замужем.

– Замужество – это чисто социальный конструкт.

– Ты ей так сказал? И Ванессе то же самое скажешь?

При упоминании Ванессы взгляд Сета опять смягчился:

– Ребята, вы обязательно должны с ней познакомиться. Чем вы заняты сегодня вечером?

– Я домой к детям, – сказала я.

– У меня свидание и дети, – сказал Тоби. – Рэйчел свалила их на меня среди ночи. На целый день раньше. Это теперь называется дружественным совместным родительством.

– Вот же жопа, – сказал Сет.

– Ну, такой уж она человек, – сказал Тоби. – Ничего. Я на самом деле люблю возиться со своими детьми.

Разговор становился мрачноват для Сета. Одним из его талантов было устраивать вечеринки, и он отлично чувствовал, когда атмосферу нужно оживить – когда, например, нужно поставить другую музыку или подать на стол десерт.

– Я знаю! – сказал он. – Мы должны придумать проклятие для Рэйчел!

– Проклятие! – засмеялся Тоби.

Проклятие. Мы встретили Зловещую Нищенку в ноябре того года, что провели в Израиле. Я приехала к ребятам в общежитие, чтобы вместе отметить американский День благодарения. После ужина мы отправились на длинную пьяную прогулку и оказались в Старом Городе. Мы зигзагами слонялись по улицам, и прямо перед тем, как впереди должна была возникнуть Стена Плача, мы увидели старуху, сидящую на перевернутом ящике из-под молока. Руки и лицо у нее были морщинистые, загорелые и облезлые от солнца. Когда мы проходили мимо, она заорала на иврите, требуя от нас денег. Тоби порылся в карманах и нашел монету в пять шекелей; у Сета оказалось две агоры – меньше одного цента по курсу; у меня была только бумажка в сто шекелей – я как раз обменяла свои недельные карманные деньги на местную валюту.

Тоби приблизился к женщине и отдал ей деньги. Она энергично закивала и принялась драматически рыдать, воздевая руки к небесам и обращаясь к Всевышнему: «Благословенны да будут те, кто сохраняет меня живой и невредимой! Благословенны вы, истинно верующие, кто позволяет мне служить вам! Благословен этот коротышка, он будет исцелять мир своей добротой! Да станет он выше всех, кто вокруг него, и выше своей зависти!»

Тоби отвесил ей полупоклон и вернулся к нам. Сет тоже хотел послушать что-нибудь интересное; он подошел к старухе и вручил ей свою ничего не стоящую монету. Старуха уставилась на нее с отвращением. Но Сет не понял этого и стал ждать, желая увидеть, поблагодарит ли она Бога и за его существование тоже. Но она взглянула на него и зашипела, сморщив нос и злобно сощурившись: «Да не вступишь ты никогда в брак. Да выпадут у тебя все волосы с головы твоей, прежде чем ты найдешь женщину, согласную терпеть твой храп и пердёж. Да будет твое подлинное “я” вечной ложью».

«Фу», – сказал Сет.

Мы с Тоби шагнули вперед, чтобы оттащить Сета от старухи и продолжить путь. Старуха, поняв, что я ей вообще ничего не собираюсь давать – но я не могла! У меня была только одна купюра, слишком крупная! – выкрикнула: «Да не придется тебе вовеки плясать на свадьбе своей дочери! Да запятнает она имя свое по всему городу своей блудливостью так, что когда она выйдет на рынок за покупками к субботе, все старейшины будут собираться и кидать ей в голову гнилые фрукты! Да не узнаешь ты никогда довольства! Да подаст тебе всевидящий Господь долгую жизнь без малейшего удовлетворения. Чтоб ты вечно пила и никогда не могла утолить жажды!»

Тут мы побежали, спотыкаясь о булыжники мостовой. Поздние паломники, идущие помолиться у Стены Плача, бросали на нас злобные взгляды.

Позже мы рассказывали эту историю всем подряд, но никто не находил ее забавной. Потом мы стали сочинять проклятия в адрес друг друга. Потом – в адрес наших преподавателей. Потом – в адрес своих бывших и своих соседей по общежитию. Потом – в адрес людей, которые нас не понимали или не любили такой любовью, какой мы, по нашему мнению, заслуживали.

Сейчас, в закусочной, Сет откашлялся:

– Ладно, я первый. Да обнаружит она, пришедши очередной раз в сортир, что все волосы у нее в промежности обратились в прах! Да чихнет ее очередной мужик, делая ей куннилингус, так сильно от этого праха, что у нее в теле образуется воздушный пузырь и случится легочная эмболия.

– Эмболия образуется не так, – сказал Тоби.

– Я не просил медицинской консультации, – ответил Сет. И посмотрел на меня. – Теперь ты.

– О боже, – сказала я. – Ну ладно. Да доберется она в конце концов с работы домой на метро после тяжелого дня только для того, чтобы обнаружить: нарыв, который она приняла за обычный прыщик, превратился во флегмону, когда она задела турникет в метро.

– Стой, а где у нее был прыщик? – уточнил Тоби.

– Где-нибудь в области таза, – ответила я.

– Там бывают прыщи?!

– Прыщи бывают везде, где есть кожа!

– Какая гадость, – сказал Сет.

– Это слишком, – сказал Тоби. – И чересчур замысловато. Где мы были в момент воздействия – в метро или дома?

Но он смеялся.

Я пошла на поезд одна. Последним двум актерам, про которых я писала для журнала, пока еще там работала, теперь было за пятьдесят. Оба женились в молодости на актрисах и родили с ними детей, а потом развелись. Карьера обеих актрис была кончена. Их тела изменились от родов, и им приходилось ежедневно крутиться, растя детей, и делать неприятный выбор – сколько часов в день работать, – зная, что у женщин в их профессии существует срок годности. Мужчины же упорхнули и продолжали вести развеселую жизнь, что, собственно, в первую очередь и привело к разводам, а через десять лет оба женились – один на молоденькой кинозвезде, с которой играл в паре, а другой на гримерше, тоже молоденькой, и родили еще двух детей. Второй шанс. Возможность начать жизнь заново. Вернуть себе юность. Заглушить всякие сожаления. А вот сидит Сет, который всю жизнь трахал всех подряд во все отверстия, и лишь когда устанет (если когда-нибудь устанет), найдет себе молодую женщину и ее тоже лишит жизни, наконец обзаведясь детьми.

У меня не было бурной молодости. Я никогда не гудела всю ночь до утра, я лишь раз пять или шесть за всю жизнь напивалась до потери контроля над собой. Я не спала с кем попало. Мои грешки были весьма консервативны. Я любила ходить в кино на поздние сеансы – на любые фильмы, даже плохие, даже те, что я уже видела. Я любила переедать. Я любила курить сигареты и травку в одиночестве у себя в квартире. Возможно, это самое плохое, что взрослость делает с человеком: даже твои самые глупые, неопасные, невинные желания пожирает рутина, и они исчезают из твоей жизни навсегда. Я дошла до вокзала, и прошла мимо, и оказалась в кинокафе «Анжелика», и послала эсэмэску бебиситтеру, что буду очень поздно.

В тот вечер Тоби повел детей в синагогу, как делал каждую пятницу до разъезда с женой. Рэйчел забрала вечер пятницы себе, и в этом была проблема – она никогда не водила детей в синагогу, и к ним в голову начала закрадываться мысль, что, может быть, служба в пятницу вечером и последующий семейный ужин и семейное общение не обязательны. Что это просто такая прихоть Тоби и ее можно оспаривать. Они никогда не любили ходить в синагогу (никто не любит), но особенно они не любили туда ходить после лагеря, когда им приходилось переодеваться и стоять вместе с отцом под его талесом[9], пока он слушал и молился (в основном благодаря мышечной памяти, но тем не менее). Теперь Ханна просто сидела и читала книгу (держа ее не на коленях, а демонстративно, на уровне глаз), а Солли носился по проходам с любым другим подвернувшимся девятилеткой.

Когда Тоби привез Рэйчел в Калифорнию, чтобы познакомить с родителями, их самолет сел в Лос-Анджелесе уже под вечер, и они попали домой как раз к пятничному ужину. В семье Тоби соблюдались еврейские традиции, и в пятницу вечером, хоть кровь из носу, все были дома. Все собрались. Все сели за стол. Затурканная сестра Тоби, голова замотана платком, рядом ее двое детей. Ее анемичный муж встал, подождал тишины и благословил халу и вино. Тоби больше не притрагивался к хале. («Ну съешь хоть кусочек, – уговаривала мать. – Все едят».) Но Тоби не желал есть халу, таково было его пожизненное наказание для матери за то, что она лишала его халы в детстве, когда он был толстяком. Пришли также дядя и тетя, и еще кантор синагоги с женой. Рэйчел сидела и благоговела: как органично они передают друг другу курицу, подшучивают друг над другом, обсуждают события недели. Как они все собираются, как садятся, какая в этом легкость и скрытый ритм. Они собирались настолько давно, что умели это делать. Потом Рэйчел сказала, что они почти хвалились своим душевным покоем и легкостью, выглядели почти нахально.

– Они умеют просто сидеть и быть, – сказала она. – Словно по праву рождения.

– Но почему тебя это раздражает? – спросил Тоби.

Она не могла объяснить. Только потом он понял: когда в ней пробуждалась зависть и провоцировала раздражение, тогда Рэйчел понимала, что вот это она хочет. Рэйчел выросла практически вне религии, родители ее развелись, и отец сбежал так рано, что она его и не помнила толком. А потом и мать умерла, когда Рэйчел было всего три года. Вырастила ее бабушка, мать матери. Она относилась к девочке как к гостье и поощряла в ней независимость. Бабушка не соблюдала традиций, в ее доме не было обрядов и обычаев. Лишь смесь раздражения и жалости оттого, что ей подкинули внучку-сироту, почти как в романе Диккенса.

– Так что, они это делают каждую неделю? – спросила она у Тоби.

– Обязательно.

– А если вы куда-нибудь уезжаете?

– Куда же мы можем уехать?

– А если твой отец задержится на работе? Что если его срочно вызовут к пациенту?

– Он передаст вызов кому-нибудь.

У Рэйчел это не укладывалось в голове.

– Я хочу, чтобы и мы так делали, – сказала она.

– Я тоже, – ответил Тоби. К тому времени они встречались восемь месяцев. Формально он попросил ее руки и сердца четыре месяца спустя, но у него навсегда осталось чувство, что это Рэйчел, и именно в тот вечер, первой сделала ему предложение.

Когда они только поженились, Рэйчел старалась, чтобы каждый раз, когда она приходит домой с работы в пятницу – иногда раньше, иногда позже, – они проделывали то, к чему Тоби привык сызмальства: зажигали свечи, благословляли вино и халу. Но ко времени появления детей Рэйчел уже начала, как она выражалась, двигаться по восходящей, и по пятницам она играла с Тоби в неприятные игры. Каждый раз, когда Ротберги, Лефферы или Герцы приглашали их на пятничный ужин, Рэйчел удивительным образом оказывалась свободной. Но если приглашения не было, она неизменно звонила с работы и говорила, что ей «нужно» остаться, потому что «нужно» что-то доделать. Она знала, не могла не знать, что кривит душой, что на самом деле просто не хочет общаться с собственными детьми и играть традиционную роль матери, и поэтому ей хочется работать по вечерам. Рэйчел умела работать. Она любила работать. Работа была для нее исполнена смысла. Работа подчинялась ее воле, ее чувству логики. А материнство было слишком трудно. Дети не слушались Рэйчел так, как слушались сотрудники. Дети не умели смягчать ее приступы гнева так, как умела, например, Симона, ее ассистентка. В этом большая разница между вами, Рэйчел. Тоби не считал детей тяжким бременем, Рэйчел. Он не видел в них бездонные ямы, которые приходится постоянно заполнять, Рэйчел. Он их любил, Рэйчел.

В июне, в первую пятницу, когда Рэйчел оставила детей с Тоби, он позвонил ей на работу и спросил, не стоит ли им собраться на семейный ужин вместе, просто чтобы показать детям, что они все еще семья. Рэйчел ответила, что вызовет Мону, няньку, потому что на переговорах клиентки, драматурга Алехандры Лопес, возникла проблема и Рэйчел запланировала ужин с Алехандрой, чтобы ее умаслить.

– Я тебя умоляю, – сказала Рэйчел. – Прежде чем ты начнешь меня преследовать за то, что я опять вышла на работу. Я пытаюсь крутиться. У меня расходов больше, чем всегда. Ты знаешь, во сколько мне обошлась наша медиация[10]?

В переводе это значило: «Кретин. Ты что, читать не умеешь? Мы уже не семья. За каким чертом мы получали все эти бумажки, если не для того, чтобы распад семьи был официально зарегистрирован?»

Когда они вышли из синагоги в тот вечер, начался дождь. У Тоби не оказалось зонтика, но это его не пугало, дождь был не такой уж сильный и Тоби точно не растаял бы, но потом его выпихнул на проезжую часть какой-то козел, вооруженный зонтиком для гольфа шириной во весь тротуар – а то, не дай бог, капля воды попадет на его выпендрежный костюмчик от Тома Форда.

– Можно я на следующий год поеду в загородный лагерь на все лето? – спросила Ханна.

– Конечно.

Солли молчал. Он не любил разговоров про загородный лагерь. Рэйчел всю раннюю весну расписывала ему прелести лагеря, пытаясь уговорить его поехать туда хоть на месяц. «Как все твои друзья». Но он твердил, что хочет быть с родителями – «Вы ведь тоже мои друзья». Когда Тоби это слышал, ему хотелось плакать.

– На следующий год, – сказал Солли, – я хочу опять ходить в Культурный центр еврейской молодежи, но еще я хочу в спортивный лагерь, где играют в гольф.

– Мы это устроим, – сказал Тоби, но тут же задумался, не растит ли он гольфиста-эгоиста. Мать всегда повторяла, что следует смотреть на соседей и спрашивать себя, хочет ли он, чтобы его дети выросли такими, потому что дети всегда растут такими, как соседи. Она говорила, что влияние соседей гораздо сильнее, чем влияние родителей. Выбирая соседей, выбираешь будущее своего ребенка. Но Тоби не принимал ее слова всерьез. Как могут его дети вырасти похожими на его соседей, если соседи все – белые англосаксы и протестанты с чистыми генами и кристальной биографией и он с ними вообще не знаком, а его дети до сих пор говорят и поют эхом его собственного голоса?

Они вернулись домой и поужинали – Тоби заказал суп и курицу с доставкой на дом, хотя терпеть этого не мог, потому что у Рэйчел дети только и питались едой навынос из ресторанов. Они ели, и Тоби слушал рассказ Солли о событиях дня и о том, сколько детей не возвращаются в дневной лагерь на следующей неделе, а поедут в загородный с ночевками. Потом Тоби позволил детям бросить грязную посуду на столе, сбежать к себе в комнаты и заниматься там всем, чем хотят, до прихода Моны. Он убрал со стола, принял душ и начал готовиться душой и телом к встрече с женщиной, чью промежность успел так хорошо изучить. Он сидел на кровати, обмотав бедра полотенцем, и рылся в телефоне, чтобы запомнить еще и лицо этой женщины, восстановив ее в статусе человека, хоть и ненадолго.

Сначала, когда его свидания совпадали с присутствием детей, он говорил, что у него прием пациентов. Но Ханна стала задавать вопросы: что это за прием пациентов в субботу вечером и зачем Тоби перед этим переодевается.

– Ты что, опять собрался жениться?

– Не думаю, – ответил он. – Скорее всего, мне хватит одного раза.

Он всегда говорил детям одно и то же:

– Я встречаюсь с разными людьми, совсем как вы встречаетесь со своими друзьями, чтобы поиграть вместе. Я обязательно скажу вам, если встречу кого-нибудь, с кем захочу вас познакомить. Это будет кто-нибудь, кто вам понравится. Мне сейчас одиноко, и я стараюсь заводить новых друзей. Не все они станут моими подружками, но некоторые, может быть, станут друзьями.

– И ваша мама рано или поздно тоже станет встречаться с разными людьми, – добавил он.

– А эти люди тоже доктора? – спросил Солли.

– Нет, это будут разные люди, непохожие на меня. Это будет человек по имени Брэд, который водит «порше» и носит топсайдеры, и он по правде захочет приходить и болеть за вас, когда вы играете в футбол.

Дети засмеялись.

– Ну-ка, теперь повторите: с кем я буду встречаться?

– Это будет кто-нибудь, кто нам понравится! – хором ответили они, как он их учил отвечать каждый раз, когда всплывал этот вопрос.

– А с кем будет встречаться мама?

Опять хором:

– С человеком по имени Брэд, который водит «порше» и носит топсайдеры, и он по правде захочет приходить и болеть за нас, когда мы играем в футбол!

Солли никак не мог выговорить все это до конца – он обязательно начинал хохотать. Даже Ханна удостаивала отца улыбкой.

– Он вам тоже понравится, когда найдется, – сказал Тоби, хоть и не думал, что это правда. Честно сказать, он даже не думал, что Рэйчел начнет снова встречаться с мужчинами, такое отвращение вызывали у нее узы брака и так избалована она была уступками мужа, который пытался добиться равноправия с ней или хоть права высказывать ей свое мнение.

Обычно Тоби надевал на свидания диагоналевые брюки без защипов спереди и сшитую по мерке голубую рубашку на пуговицах. Он все еще носил те вещи, которые выбрала для него Рэйчел, из более дорогих материалов, чем продавались в его любимой «Банана рипаблик» на Третьей авеню. Рэйчел хотела, чтобы он выглядел как богатый человек. («Но ты и есть богатый человек», – говорю я. «Да, но это ненадолго», – отвечает он. Я имею в виду, что он богаче подавляющего большинства людей на земле; он – что зарабатывает 285 тысяч долларов в год и что для того района, где он живет, это практически нищета.) Но недавно он заметил, что рукава рубашек начали протираться. Пора было покупать новые, но он все тянул с решением. Как можно вернуться к «Банана рипаблик», если еще недавно тебя обмерял итальянский портной в ателье на Шестьдесят шестой улице, который шьет рубашки для тебя лично? На самом деле Тоби мог себе такое позволить; может, он станет и дальше носить рубашки от портного, но теперь это будет его личный выбор. Если он хочет куда-нибудь свозить детей на каникулах, если хочет рано или поздно купить квартиру, он будет вынужден принимать решения. «Я оставил кучу денег на столе», – говорил он людям, которые знали о его ситуации. Так он подчеркивал, что расстаться полюбовно для него было важнее денег.

Он должен был встретиться с Тэсс в «Дорриане», баре на Второй авеню, в котором он никогда не бывал и который считал местом, где отвисали мажорные школьники в восьмидесятых, пока один из них не убил другого. Это Тэсс предложила там встретиться. В картине, открывшейся Тоби, было что-то от фильма нуар – женщина в платье с запахом и огромным вырезом сидит у стойки бара, крашеные блондинистые волосы уложены в узел, мужчина входит и видит, что она уже заказала напиток – мартини с шестью оливками – и ласкает языком коктейльную соломинку. Это было что-то новенькое в области мартини, но Тоби старался никого не осуждать.

Секунда, в течение которой он ждал, найдет ли Тэсс его приемлемым, показалась ему длиной в целый месяц. В Тоби не было никаких страшных изъянов, при виде которых женщина мгновенно сбегает со свидания. Единственным явным недостатком был его рост («и твоя злоба» – добавила бы Рэйчел). Он следил за глазами, чтобы увидеть первую реакцию, когда она поймет, как мало это на самом деле – пять футов пять дюймов. Не мелькнуло ли в них удивление? Сочувствие? Отвращение? Кажется, нет. Он выдохнул. Он уже научился определять, когда с очередной женщиной не срастется, – по стремительно тускнеющим глазам, подчеркнутой вежливости, скрывающей разочарование. Точно такую стену я выстроила между нами в вечер нашей первой встречи, когда поняла, что его малый рост для меня невыносим. Тоби не любил терять время – ни свое, ни чужое, – а также зря платить бебиситтерше.

Он заказал шотландский виски, и Тэсс поведала ему свою историю. У нее было трое детей в престижной частной школе Дуайт и муж-банкир, который три года назад поехал на выездной семинар длиной в выходные, где его должны были научить выживанию в современном мире. Это она купила ему участие в семинаре как подарок на день рождения, за десять тысяч долларов. Семинар проводила известная целительница – лайф-коуч, недавно прошедшая посвящение в шаманы. Тэсс надеялась, что, может быть, на этом семинаре мужу помогут разобраться, почему он все время так подавлен. Он рассказывал ей, что как-то летел на своем личном самолете и думал, не выпрыгнуть ли из люка. Он говорил, что хочет творить вещи своими руками – печь хлеб, сколачивать скворечники. «Вот и отлично, – сказала Тэсс. – Поезжай и вернись ко мне снова цельным и счастливым». Ну и вот, он уехал на семинар, а когда вернулся, глаза у него снова потеплели. Он был улыбчив и разговорчив. Жена спросила, что именно он узнал о себе за эти выходные, и он объяснил, что в последнее время его душила их совместная жизнь и что он хотел бы заняться любовью втроем, чтобы не чувствовать себя скованным. Тэсс начала с совершенно серьезным лицом обдумывать эту новость («иногда приходится действовать ради спасения своего брака»). Это была самая ужасная часть ее истории: она собиралась сказать «да». Но тут муж добавил: «Только не с тобой».

«Что ты имеешь в виду?» – переспросила она.

«Я имею в виду, что понял: мне нужна сексуальная свобода, какую приносит секс с несколькими партнерами, – объяснил муж. – Я хочу исследовать свое креативное самовыражение с другими женщинами. Мне кажется, многие из моих нынешних проблем происходят от подавления сексуальных импульсов в юности». По мнению Тэсс, его поведение можно было назвать как угодно, но не подавлением сексуальных импульсов. Ему нужно было не менее пяти раз в неделю, иногда с вывертами, и она неизменно соглашалась. Может, в этом и беда? Может, надо было держать его на голодном пайке?

«А что сказала по этому поводу лайф-коуч?» Десять тысяч долларов!

«Она и помогла мне это осознать».

«Что от секса втроем тебе полегчает?»

«Да. На семинаре мы могли свободно высказываться, не боясь осуждения».

Сперва Тэсс решила, что это преходящая фаза, но муж возвращался к теме каждый вечер, и Тэсс наконец пришлось как-то сживаться с фактом, что ее муж хочет секса не просто с другой женщиной, а с двумя другими женщинами, а жена чтобы куда-нибудь удалилась на это время. В конце концов она собрала последние крупицы собственного достоинства и потребовала развода; но ее брачный контракт был настоящим капканом, по нему она получала хоть что-то лишь в случае, если бы муж сам захотел с ней развестись. А он не захотел! Более того, он оспорил в суде ее заявление о разводе! Представляете? Он сказал, что не хочет изменять жене. Он хочет расширить рамки их брака. Именно это слово, «расширить». «Да-да, чтобы включать всех, кроме меня», – ответила на это Тэсс. Жалкие клочки уважения к себе, что у нее еще оставались, не позволили ей согласиться. Муж заявил, это значит, что она его недостаточно любит. Тэсс посмотрела на Тоби:

– Вам не понять, каково это – быть чужой собственностью.

Тоби сделал большой глоток виски.

Пока Тэсс рассказывала, он разглядывал ее. Она замазала темные круги вокруг глаз очень плотным консилером. Но она была загорелая, а консилер покупала, видимо, зимой; эффект был такой, будто она позагорала в солярии, надев большие темные очки. У нее были длинные черные ногти, сходящиеся на уголок, как полотно штыковой лопаты. На руках – заметные бурые пятна. Тоби был совершенно уверен, что ей не сорок один год.

Она двигала соломинку в бокале, глядя то в бокал, то, не поднимая головы, на Тоби. Она флиртовала с ним. Ему пришло в голову – уже в миллионный раз, но на этом свидании в первый: очень странно, что они ведут чинные светские разговоры, когда он уже видел ее промежность. Не то чтобы Тоби предпочитал немедленно прыгать в койку. Просто ему казалось логичнее, раз он уже видел эту женщину в прозрачном белье, начать откуда-нибудь с середины. Хотя, может быть, это – обмен жизненными историями, взаимные исповеди и «просто в голове не укладывается, что он так со мной поступил» – и есть середина.

Тэсс с мужем ходили к семейному психотерапевту:

– Конечно, я была уверена, что стоит мужу услышать свой собственный рассказ со стороны, и он поймет, какое это безумие. Мы женаты восемнадцать лет, и он хочет всё пустить под откос – ради чего? Потому что ему захотелось потрахаться втроем? С кем-нибудь другим? Я сказала психотерапевту: «Как по-вашему, это нормально? Вы думаете, мужчина может просто заявить, что хочет изменить своей жене, да еще и не с одной женщиной, а сразу с двумя? И что его жена должна принимать это как должное?» Но кто платил терапевту? Муж, конечно. И терапевт это прекрасно знал.

Она оставила себе соломинку, когда бармен забрал пустой бокал, и заказала еще один коктейль. Сунула соломинку во второй бокал, взяла зубочистку и попыталась снять с нее оливки об край бокала. Они не поддавались, и она стала вонзать в них лезвия ногтей и стаскивать по одной.

Тоби сочувственно кивнул:

– Бывает, что люди меняются.

Тэсс посмотрела на него снизу вверх:

– Нет, он на самом деле не изменился. Он всегда любил секс втроем. Мы ведь так и познакомились.

– Вы познакомились, когда занимались сексом втроем?

– Угу. В магистратуре. Поздно ночью. Я и моя соседка по общежитию. Наутро мы все пошли завтракать. Очень цивилизованно. У него тогда была другая девушка, и она тоже пришла завтракать. Мы с соседкой никак не могли успокоиться. Но потом он мне позвонил и сказал, что порвал со своей девушкой и хочет снова со мной встретиться. – Она пожала плечами и снова занялась соломинкой. – Кто бы мог подумать?

Неужели свидания всегда были такими? С таким обилием рассказов о себе? Тоби не помнил, чтобы с кем-нибудь обменивался историями из жизни, но, может, это потому, что когда он был молод, еще никто не накопил жизненных историй; всё интересное как раз тогда и происходило. Рассказы разведенных женщин были все одинаковы. Не детали, конечно, а основная тема: я думала, это пристрастие моего мужа – просто мимолетная прихоть, а оказывается, это важная часть его личности, и все равно я удивлена. Мой муж всегда делал то-то и теперь продолжает это делать, но я очень удивлена. Вот какая я была невинная и как жесток мой муж.

Тоби задумался, не звучат ли и его рассказы точно так же со стороны. И еще задумался о том, не существует ли версии его истории, в которой он играет роль злодея. Он представил себе, как Рэйчел сейчас сидит в каком-нибудь ашраме и рассказывает любому, кто согласен слушать, какая она несчастная жертва. Да, жертва. Да, мужа, который отложил в сторону собственную карьеру и стал воспитывать детей и обеспечивать им какое-то постоянство в жизни – детей, которых они оба хотели! Мужа, который болел за жену и радовался каждому ее успеху. Что же плохого можно о нем рассказать? Что он «лишен амбиций»? Он стремился к успеху, но лишь настолько, насколько ему позволяли. В браке не хватит места для двоих, если каждый из них будет поглощать весь насущный кислород. Кто-то должен взять трубку, когда звонят из школы. Кто-то должен знать, где лежит карта прививок. И посуду, мать ее за ногу, кто-то должен мыть. Вполне возможно, что у подобной истории только одна версия и рассказывает ее потерпевшая сторона – тот из супругов, кто шел на уступки и думал, что таким образом приобретает право на благодарность второй стороны, но не тут-то было. Второй супруг от такого только проникается уверенностью, что он в своем праве. Поверьте мне, муж Тэсс сейчас где-нибудь развлекается с двумя бабами – одна сидит у него на лице, а другая отсасывает, и он даже не вспоминает о том, какой плохой женой оказалась Тэсс.

– Итак, – сказала Тэсс. – А с тобой что случилось?

Позже, у нее дома, когда она скакала верхом на Тоби, насаживаясь на его пенис, запустив руки себе в волосы, будто в рекламе шампуня, и запрокидывая голову в экстазе, несомненно преувеличенном – ну да, секс был неплохой, но я вас умоляю, – у Тоби возникло ощущение, которое в последнее время возникало у него четыре раза из пяти при сексе с новой женщиной: что ей на самом деле все равно, с кем она сейчас. Лишь бы рядом было теплое тело. Считать, что половой акт как-то зависит от него, означало бы совершенно неправильно понимать происходящее. Но главное было то, что череда женщин, желающих совокупиться с Тоби, была многочисленна и всё не кончалась. Он этим наслаждался. Да нужно ли констатировать очевидное? Он этим наслаждался.

Вот почти полный инвентарный список женщин, с которыми Тоби встречался в романтическом смысле – как с сексом, так и без, – с тех пор, как впервые съехал от жены и вселился в квартиру на Девяносто четвертой улице, где однажды сел в кресло-мешок, купленное для сына, и осознал новую роль телефона в своей жизни.

Первое свидание у него произошло с жительницей Лонг-Айленда, разведенной матерью троих детей. Их свела Шерри, кузина Тоби, живущая в Квинсе. Лоретта оказалась хорошенькой и милой, она ритмично кивала и хмурилась, пока Тоби объяснял, кто он такой, и чем занимается, и как выглядит его жизнь. После ужина он проводил Лоретту через парк до ее машины, и Лоретта все это время усиленно сигналила ему, что ее можно поцеловать. Она стояла вплотную к нему, ждала, не возилась с ключами и все такое. И он поцеловал ее. Впервые с 1998 года – с прошлого века, более того, с прошлого тысячелетия! – он коснулся губами губ другой женщины, и она ему ответила.

Ух ты, он целует чьи-то губы! Тоби с Рэйчел перестали целоваться уже давно. И даже в их лучшие времена Рэйчел подходила к сексу очень деловито: у нее не было времени на излишества. Она и на прелюдию-то с трудом выкраивала время. Сейчас происходило что-то совсем иное, и не только потому, что это не был секс. Странное ощущение, вроде того, как бывает, когда долго катаешься на коньках, а потом их снимаешь и ступаешь по земле в обычной обуви. Ты не разучился ходить, но ощущения стали другими. Просто потрясающе. Тоби с Лореттой целовались пять минут, растекаясь, как желе. Тоби пожирал ее лицо, не обращая внимания на углы и границы. Потом он поскакал на поезд. Ух ты, думал он. Можно добровольно выпасть из жизни на пятнадцать лет, можно терпеть издевательства до почти полной потери человеческого облика, но на другом конце ждет вот это – как награда за все перенесенные муки.

Они с Лореттой сходили на другое свидание, потом еще на одно. На третьем свидании, в стейкхаусе, когда им принесли десерт, Лоретта подалась к Тоби через стол и произнесла:

– Ты понимаешь, я ищу человека, чтобы снова выйти замуж, а ты только что вышел на свободу. Мы в очень разных точках траектории.

Тоби не расстроился, только удивился. Удивился радикально новой (для него) мысли, что отношения не обязательно должны куда-то двигаться; они даже отношениями как таковыми не обязаны быть. И тут его постигло озарение. Он не обязан жениться на женщине только потому, что он ее поцеловал! Ему казалось, что он сейчас взорвется. Столько новых возможностей! Жаль, что в сутках всего двадцать четыре часа!

Первой женщиной, с которой он познакомился через приложение, была Лиза, тридцатишестилетняя учительница государственной школы в Гарлеме. Лиза начала знакомство с рассказа о том, как она гордится своей работой («Конечно, конечно, это благородный труд», – только и приговаривал Тоби), и тут же начала оправдываться по поводу того, почему ни разу не была замужем, хотя Тоби об этом даже и не спрашивал. Они ужинали в итальянском ресторане в Гринвич-Виллидж, так как Тоби поначалу казалось странным и неуважительным к бывшей жене, если его увидят с другой женщиной в районе, где он живет. Там он регулярно сталкивался с общими друзьями, его и Рэйчел, другими родителями из школы и (о боже!) с самой Рэйчел и детьми. Лиза спросила Тоби, как живет он, и он рассказал ей всю правду – что попал в новую для себя ситуацию, и совершенно растерян, и пытается жонглировать работой, и детьми, и всем прочим. Лиза рассердилась: «Да, да, я уже поняла, ты был женат». После ужина он решил не заказывать десерт, отправился домой и стал дрочить.

Двадцатисемилетняя Кейша, эрготерапевт, вплыла в бар в Мюррей-Хилл, где они назначили свидание, заказала два коктейля «камикадзе», хотя Тоби заикнулся: «Вообще-то я не очень…», и оба выпила сама, потом заорала «У-ху-у-у!», а позже, после еще четырех коктейлей, обвила рукой шею Тоби, а ногой – его талию и велела везти себя к нему домой. Он не мог. «Да ладно, что тебе в этом не так?» Слово «это», как она отчетливо дала понять, означало взаимное положение их тел, и он страшно хотел ее, но как можно? Разве мог он воспользоваться беспомощным состоянием молодой девушки, практически пропитанной алкоголем? Он отправился домой и стал дрочить, но никак не мог кончить.

Тридцатипятилетняя Стейси, зубной врач, вызвалась приготовить ему ужин у себя дома. Тоби согласился, но в последний момент был вынужден отменить встречу, потому что Рэйчел вдруг понадобилось оставить с ним детей. Он послал Стейси вежливое извинение, а когда в следующий раз взял в руки телефон, там оказалось одиннадцать ядовитых эсэмэсок от нее; она не могла поверить, что позволила обвести себя вокруг пальца очередному козлу. «Ты грязь в человеческом облике», – написала она, а затем послала ему фото своего отражения в зеркале от шеи вниз. На ней был фартук, сетчатые колготки и пушистые тапочки на высоких каблуках, и больше ничего. Тоби чуть полегчало, потому что для первого свидания это было явно слишком.

Потом была Хейли, аспирантка. Она сразу положила руку ему на бедро, а позже, уже обнимаясь с Тоби, сказала, что любит, когда мужчина слегка сдавливает ей шею – может быть, до некоторого помутнения в глазах. Тоби отказался, объяснив, что это кажется ему нарушением клятвы Гиппократа. Хейли сразу то ли смутилась, то ли воспылала отвращением к нему и прогнала его домой, и там он яростно дрочил, полный ненависти к себе.

Потом была Констанция, персональная ассистентка по шопингу. Она заявила, что ей всегда хотелось, чтобы ее оттрахали пальцами под столом в ресторане. Тоби отказался – сказал, что слишком робеет… ну… как отец он не может рисковать обвинением в нарушении общественных приличий. Но позже, дома, пожалел об этом и яростно дрочил, полный ненависти к себе.

Потом была Шивона, которая расплакалась в ту же минуту, как они сели за стол. «Я первый раз на свидании», – сказала она. Тоби взял ее руку через стол и сказал, что и сам был всего на нескольких, и тоже боится, и так же растерян, как она. «Хочешь, не будем сегодня вечером пить?» – спросил он, и они заказали холодный чай и спагетти, и он пошел домой, чувствуя себя слишком разбухшим и жирным, чтобы дрочить, но всё равно стал дрочить.

Потом была Робин, двадцати восьми лет. Последняя женщина моложе тридцати, с которой он встретился, прежде чем окончательно определиться с возрастом в своих поисковых критериях. Она училась на медсестру в Колумбийском университете, и ей нравились мужчины постарше. Они пошли выпить в Гринвич-Виллидж, а потом слушать живой джаз. («Почему живой джаз?» – спросил Сет. «Потому что так делают на свиданиях», – ответил Тоби. «Так никто не делает, – сказал Сет. – Люди, которые говорят, что им нравится джаз, просто врут».) В джаз-клубе Тоби казалось, что он всем посетителям годится в отцы. Мужчин его возраста здесь было совсем немного, и от них явно попахивало отчаянием. Тоби приходилось все время напоминать себе, что он вовсе не годится в отцы никому из присутствующих. Чисто физиологически – может быть, но на самом деле нет. Он имел в виду, что его жизнь должна была сложиться совершенно ужасно, чтобы он так рано стал отцом. Ну, неважно. В общем, Робин не поняла, зачем они сюда пришли. Она не понимала, почему свидание состоит из двух частей. Какой смысл устраивать свидание из двух частей? Можно подумать, он или она не знают, чем оно должно кончиться. Тут она принялась его целовать и немедленно положила руку ему на колено, потом выше, и Тоби чуть не провалился сквозь землю, когда его член встрепенулся и рванулся к ее руке, но так уж получилось. Он быстро извинился, пока она не успела заметить его возбуждения, сказал, что ему нехорошо, и отправился домой, и смотрел «Серпико», пока не заснул, пытаясь представить себе вселенную, где ему захотелось бы подрочить в такой ситуации.

Потом была Дженни, юрист. Укладывая волосы гелем перед свиданием, Тоби торжественно поклялся следовать наставлениям Сета и на этот раз позволить событиям развиваться туда, куда их хочет развивать женщина. «Предполагай, что всё будет пучком, и тогда всё будет пучком», – сказал ему Сет. Когда ужин кончился, Тоби попросил у Дженни разрешения проводить ее домой. Через два квартала она взяла его за руку, через три начала гладить его запястье, и к тому времени, когда они добрались до лифта в ее доме, она уже целовала его затяжными поцелуями с языком. Она впустила его к себе в квартиру, сразу потянула в спальню и во время прелюдии издавала звуки вроде автомобильного двигателя, «бррм-бррм», а потом, пока они трахались, что-то вроде мяуканья. Так у Тоби началась новая жизнь.

Потом была Сара из Орегона, которая собиралась стать художницей, а когда удовлетворяла партнера мануально, вцеплялась в его член мертвой хваткой. Потом была Бетт, которая однажды снималась в порнофильме, а может, просто в домашнем видео, которое ее бывший бойфренд потом стал распространять. Она четыре раза сказала: «Теперь это так называется?» за время, пока они выпили два коктейля «кейп-код». Потом была Эмили, которая задолбалась встречаться с женщинами и называла это занятие крысиной случкой. Потом была другая Рэйчел, и он не мог себя заставить произнести ее имя. Потом Лариса, которая выросла в секте. Центральный штаб секты располагался в многоквартирном доме в Квинсе. Лариса заявила, что вовсе не против анала, и Тоби пришлось соображать, как бы ей сказать, что он не привык к этому пункту в сексуальном меню и совершенно не обязательно хотел его туда включить. Он попросил разрешения об этом подумать. (Потом притворился, что позвонила няня его детей, и сбежал домой.) Потом была Шэрон, выросшая в ультраортодоксальной еврейской семье. Потом Барбара, которая начала рассказывать ему про себя, и через десять минут он понял, что она, кроме шуток, приходится ему родственницей через двоюродного дядю отца. Потом Саманта, она была высокая и довольно толстая, но очень старалась: у нее была круглая попа, джинсы в обтяжку и ярко накрашенные губы. Когда она расслабляла лицо, оно становилось откровенно похотливым из-за приопущенных век и приоткрытого рта. По выбору Саманты они поели куриных крылышек в баре, оформленном под сороковые годы, и когда Тоби проводил ее до дома, она втащила его внутрь и овладела им в темной комнате. Да, именно она овладела им, а не наоборот. Ему не пришлось принимать решений. Точнее, ему только нужно было не говорить «нет», и он не сказал «нет».

У некоторых женщин не было волос в промежности, но были волосы под мышками. Некоторые говорили чудовищно непристойные вещи прямо ему в лицо. Некоторые плакали после секса. Некоторые хотели, чтобы их щипали, или били, или шлепали, или пороли, но Тоби становилось от этого очень не по себе. Некоторые просили, чтобы он был сверху, снизу или на четвереньках. Просили двигаться быстрее или медленнее, когда он делал куннилингус. Они спрашивали, не хочет ли он, чтобы его отшлепали. («Нет, спасибо», – отвечал он.) Они осведомлялись, собирается ли он кончить со страшной силой. («Я кончаю! Я кончаю!» – кричал он.) Они хотели, чтобы он «шел к мамочке». Они хотели звать его папочкой. После каждой из этих ночей он всё сильнее и сильнее влюблялся.

Все это он рассказал Сету в их первую встречу после долгих лет разлуки. Он позвонил Сету так же, как и мне, – чтобы сообщить, что разводится. Сет сказал, что он сейчас с девушкой, но у нее запланирован ужин с друзьями, и предложил встретиться и выпить с ним после половины шестого. Они встретились в спортивном баре недалеко от дома Тоби. Тоби рассказал Сету печальную историю своего брака, но Сет не стал ничего спрашивать. С Сетом было легко – он не требовал, чтобы Тоби покаялся за какие-либо грехи, а просто радовался, что снова видит друга.

– Слушай, чувак, мир теперь твоя устрица, – сказал Сет. – Можешь ее вылизать!

Удивительно, что друзья юности, которых вспоминаешь с самой большой нежностью, так сильно похожи на людей, при виде которых во взрослом возрасте быстро переходишь на другую сторону улицы.

Сета вдруг осенило:

– Сходи домой и надень шорты.

– Зачем?

– Йога.

– Сейчас вечер субботы!

– Вообще-то конец дня субботы. Делай что я говорю.

– Но я только что выпил!

– Чувак, верь мне. Я хожу в студию рядом с тем местом, где живу. Ее держит один чувак, который тренировался у самого Бикрама, а потом откололся и завел свою собственную группу, которая чуть не поставила всю политическую систему Индии на колени.

Сет объяснил, что пока был один, всех новых девушек находил на йоге. Можно быть великодушным, хорошо относиться к Сету и все-таки видеть его половую жизнь как серию прослушиваний, в основном успешных, на роль сексуальной партнерши. Сет объяснил, что посещение йоги – неважно, насколько ты ею овладел, – это кратчайший путь к сердцу женщины. Занимаясь йогой, ты показываешь женщине, на какой высокой ступени развития находишься, какой ты сильный, как ты не зациклен на поддержке патриархальной власти мужчин, которую она так ненавидит и боится.

– А что, Ванесса ходит на йогу вместе с тобой?

Сет только отмахнулся:

– Йога – это не для нас, это для меня.

Иными словами, он все еще продолжал ходить на йогу, проверяя, не найдется ли там кого-нибудь получше Ванессы.

Но Сет не был обыкновенным бабником. И дураком тоже не был. Он оставался в свободном плавании, когда все его друзья давно связали себя узами брака, по очень существенной причине. «Брак – это для молодых, для тех, кто не понимает, что такое время, – сказал он Тоби. – Для людей, чью жизнь он существенно улучшит». Он рассказал, что его ставят в тупик постоянные жалобы сослуживцев – на сварливых жен, на скудные успехи детей, на то, что курортные отпуска сменились унылыми автомобильными поездками, на то, что внешность портится с годами, расписание становится совершенно безумным, а пузо – все заметней. Сет рассказал, как ходит к коллегам в гости на День благодарения или еще по какому-нибудь случаю, смотрит на их свадебные фотографии, висящие на стене в столовой, и пытается понять, трагедия это или, наоборот, везение – уверенность этих людей, что они до сих пор выглядят так же, чувствуют себя так же, и вообще что они до сих пор те же самые.

– И это венец всех мечтаний? – вопросил он. – Как могут все эти чуваки, зная историю мира, хотеть для себя того же?

Тоби не нашелся с ответом. Он не жалел, что женился. Он даже не жалел, что женился на Рэйчел. Его дети были совершенством. В течение некоторого времени он был счастлив. Во всяком случае, ему казалось, что он помнит, что в течение некоторого времени он был счастлив. Возможно, даже было время, когда он смотрел на всех Сетов мира сего с жалостью, ибо обладал таким счастьем, о существовании которого они даже не подозревали и потому не могли его хотеть.

Сет однажды был обручен. Ему было двадцать с небольшим лет, он познакомился с девушкой в университете. Ее звали Николь. Он сделал ей предложение месяца за четыре до того, как Тоби сделал предложение Рэйчел. Николь сказала «да». Однажды родители Николь пригласили Сета на ужин. Он пришел. Николь там не оказалось. Ее отец сказал, что они ее не приглашали и что им надо кое о чем поговорить с Сетом. Он сказал, что купит Сету с Николь любой дом, какой те захотят, но этот дом должен быть обязательно на Лонг-Айленде и Сет с Николь должны будут ходить в ту же самую синагогу, что и родители Николь, а их дети должны будут ходить в дневную ортодоксальную еврейскую школу. Конечно, Сет не будет возражать, ведь он сам учился в ортодоксальной еврейской школе. Кроме того, Сет должен будет войти в семейный бизнес, агентство по торговле недвижимостью. Если Сет выполнит эти простые требования, ему гарантирована безбедная жизнь. Ну кто откажется от такого предложения?

Как только Сет собрался с мыслями, то есть как только понял, что его пригласили в ловушку, и дождался, пока папаша закончит держать речь, то вперился в него взглядом и смотрел так секунд десять, потом встал и вышел. Взял такси и поехал прямо к Николь. Когда она открыла, он прошел мимо нее в квартиру и потребовал вернуть ему кольцо. Тоби этого так никогда и не понял: в те времена, когда им было по двадцать с небольшим, у всех у них заветной мечтой всей жизни было поселиться на Лонг-Айленде с выплаченной ипотекой, с хорошей частной школой для детей, с гарантированной работой. «Да, – сказал тогда Сет. – Только это должно быть мое решение».

Но он так и не повзрослел настолько, чтобы этого захотеть. Он так никогда и не принял решение. Кто знает, отчего Сет испытывал всепоглощающий, терминальный, патологический страх перед женитьбой? Только потому, что его родители, кажется, были несчастны в браке. Или потому, что он ненавидел организованную религию, но был слишком труслив и нерешителен и боялся, что выбранная жена не позволит ему удариться в религию на старости лет, когда он впадет в сентиментальность. Или потому, что не хотел ни перед кем держать ответ, когда возвращается домой среди ночи и надевает наушники, изображая пилота истребителя, воюющего с инопланетянами (игровую приставку он убирал в чулан, когда приходили друзья, – не потому, что стыдился своего увлечения компьютерными играми, а потому, что не мог сосредоточиться ни на чем другом, когда приставка была на виду). Или потому, что ему до сих пор было ужасно весело гудеть с коллегами по Уолл-стрит – интересно обнаруживать, где они проснутся наутро после очередного загула. Или потому, что он видел, какие лица бывают у этих самых коллег на следующее утро – стыд, ощущение потери – из-за того, что им подрочили какие-то женщины, которые не были их женами. Почему человек обязан чувствовать себя виноватым, если ему кто-то подрочил? А может, потому, что еще в детстве мать шепнула ему на ухо, что он само совершенство, что ни одна женщина никогда не будет его достойна. Или потому, что все ожидали от него женитьбы, но если он совершит этот решительный, всеми ожидаемый шаг, его жизнь пойдет по накатанной колее, в которой ему придется делать и всё остальное, чего от него ожидают, – а именно, всё то, чего требовал от него отец Николь. А может, потому, что женатому очень нелегко устроиться так, чтобы трахать двух женщин одновременно. А Сет в зрелом возрасте готов был отказаться от многих своих прихотей, но не от этой. А может, потому, что он еще не встретил женщину, которая нормально отнеслась бы к тому, что он смотрит порнушку в воскресенье утром так же регулярно, как другие мужчины смотрят футбол. А может, потому, что в жизни наступает момент, когда обмен сексуальными эсэмэсками с женщиной щекочет меньше и перестает возбуждать, и это тот самый момент, когда в эсэмэсках появляются логистические вопросы: Когда ты придешь домой? Ты молоко купил? А может, слишком часто оказывалось, что женщина в самом начале отношений охотно позволяет тебе вылизывать ее анус, и наоборот, но стоит вам поселиться вместе, она тут же начинает делать вид, что ей ничего подобного никогда и в голову не приходило. А может, потому, что раз в полгода или около того Сет любил заказать пиццу от Анджело на одного себя, а потом всю ночь качать пресс или делать под ютуб все подряд упражнения, в которых встречается слово «сушка», а также заниматься аэробикой под видео из восьмидесятых. А может, он больше всего на свете боялся, что его узнают и потому отвергнут; такой отказ – неотъемлемая часть жизни, и единственный способ его вынести – ни в коем случае не позволять, чтобы тебя узнали; ведь тогда отвергать будут не тебя самого, а некую проекцию.

Тоби тогда пошел с Сетом на йогу, но не познакомился ни с одной женщиной – они все были молодые и не встречались с ним глазами, и еще на них были майки с надписями СМУЗИ ИЗ КЕЙЛА и ТВОЯ ТРЕНИРОВКА – ЭТО МОЯ РАЗМИНКА, которые слишком сильно напоминали ему о Рэйчел. И вообще эти женщины им не интересовались. (Может быть, он не испускал тех феромонов, которые испускал Сет. Или верна была теория Тоби, что женщину нужно заранее подготовить к факту его малорослости через приложение для знакомств. Или верна была его теория, что сорокалетняя версия Сета привлекательна только в его собственных глазах. Или верна была его теория, что женщины не так примитивно устроены, как считает Сет.) Но Тоби продолжал ходить на йогу, потому что ему приятно было двигаться, но при этом никуда не бежать, приятно было полагаться на вес собственного тела как единственный тренажер, а также узнать, что земля у него под ногами намного надежней, чем он предполагал. Еще в йоге ему нравилось, что иногда они целую минуту тратили на нечто, называемое позой горы, то есть просто стояли. Целая отдельная поза – только для того, чтобы стоять! Да, йога, пожалуй, подходила к жизненной ситуации Тоби как ничто другое.

– Какой у тебя процент успеха? – спросил Сет как-то вечером, примерно через месяц после того, как у Тоби началась новая жизнь.

– Не знаю. Шестьдесят? Тридцать? Трудно сказать. Мне кажется, я за месяц превратился в человека, видящего потенциальную партнершу в каждой женщине от восемнадцати до шестидесяти. Я считаю неудачей, если веду детей к врачу и секретарша не хочет заняться со мной сексом.

– Чувак, у тебя должно быть сто процентов успеха. Каждая встреча должна заканчиваться в постели. Ты сейчас в самой удачной поре. Ты – чистое золото.

– Не всё так просто.

– Ты слишком разборчив.

– Разборчив? – переспросил Тоби. – Я бы сейчас и осла трахнул, вот как я разборчив.

– Тогда что не так?

– Я пятнадцать лет был женат на женщине, которая не позволяла мне писать стоя! Мне нужно время, чтобы прийти в себя.

Сет покачал головой, потом наклонился к Тоби через стол, положил руки ему на предплечья и потряс их так, что все тело Тоби содрогнулось.

– Слушай, чувак, как я по тебе скучал, – сказал Сет.

Проблема была в том, что Рэйчел все еще хотела трахаться. В этом заключалась тайна Тоби. За последние полтора месяца у него был секс с девятью женщинами, не считая Рэйчел. На шесть женщин больше, чем за всю его предыдущую жизнь. И все же иногда, после десяти вечера, ему приходила эсэмэска от Рэйчел с вопросом, чем он занят. Это был сигнал, по которому Тоби отвечал: «Ничем», а она тогда спрашивала, не хочет ли он зайти, и он обнаруживал, что вся его ненависть к ней и вся решимость мгновенно таяли и сменялись ненавистью к самому себе и потребностью заполнить пустоту, и он хватал ключи и шел на свою бывшую квартиру. Теперь они занимались любовью молча (так было не всегда). Слышно было, как тело трется о тело, но ни вздохов, ни стонов. И определенно не было слов. Секс существовал за пределами любых неприязненных отношений, и так было всегда. Они делали то, в чем нуждались. Он знал, как она любит – сначала недолго поиграть с ее сосками, пока она преднамеренно погружается в нечто вроде глубокой медитации через дыхание, а потом она переворачивалась на живот, и Тоби ложился сверху.

За годы работы Тоби часто слышал жалобы других женатых докторов на недостаток секса или шутки на эту тему. Аллен Келлер, которому всего тридцать шесть лет, как-то сказал, что у него с женой последний раз секс был четыре месяца назад. Аллен всё ждал, чтобы жена заметила, но ее, кажется, это не беспокоило. Когда он сам заговорил об этом, жена сказала, что к вечеру устает, и вообще, почему он считает, что это она должна подлаживаться под его расписание, а не наоборот. «Потому что ты не работаешь?» – подсказал он. Жена заявила, что если занимается сексом слишком поздно вечером, у нее начинается приступ тревоги и она всю ночь не может заснуть. «Что это за хрень?! – спросил Аллен у Тоби. – Ведь не может быть, что она это серьезно?!»

Когда Тоби слышал такие рассказы, он позволял себе миг самодовольства. Даже в худшие времена они с Рэйчел занимались любовью постоянно, самое меньшее три раза в неделю. И это позволяло ему думать: слушайте, а может быть, мы нормальные! Может, мы даже лучше среднего. Три раза в неделю! Если судить по этому индикатору, у них с женой все идет отлично. Если судить по этому индикатору, другие должны равняться на них. И вообще, если посмотреть на дело в ином свете – ну у кого не бывает небольших размолвок время от времени? Конечно, люди, которые стараются быть хорошими родителями и при этом хорошо работать, иногда ссорятся. Может быть, даже каждый день. Может быть, даже каждый раз, когда оказываются в одном помещении. Причем ссорятся жестоко и злобно. Правда же?

Когда они еще были женаты, Рэйчел требовала секса, причем не всегда ласково, и не всегда снисходительно относилась к отказам. Если Тоби был не в настроении, она приходила в ярость. В ночь, когда они вернулись домой из отпуска, проведенного в Мексике, Рэйчел обвинила его в том, что он завел любовницу. Тоби воспылал к ней отвращением, когда впервые увидел, как она орет на подчиненного на рождественском корпоративе. Там Рэйчел напилась и обозвала Тоби трусливым говном. Когда же он напился на ежегодном балу, который устраивала его больница, Рэйчел жестоко посмеялась над ним и обозвала стариком. Однажды она разбудила его среди ночи, вернувшись домой с какого-то мероприятия, – принялась шарить под одеялом у него в трусах, будто искала батарейки в ящике стола, а когда увидела, что там ничего не происходит, сказала: «Ну, наверно, тогда на этом всё». Тоби совершенно не понял, что она имеет в виду. Она заплакала и принялась кричать, как она несчастна. Тоби умолял ее: «Послушай, не надо кричать, это совершенно не помогает. А только делает хуже». Он понял, что она пьяна, и в конце концов убаюкал ее так, как обычно убаюкивал детей, когда у них случалась истерика. На следующий день Рэйчел не сказала об этом ни слова. Не извинилась. Вообще ничего.

В последнюю ночь, когда Тоби ночевал в семье, Солли плакал, пока не заснул от изнеможения. Он боялся, что у отца случится сердечный приступ или инсульт, а в новой квартире никого не окажется рядом, и некому будет помочь. Тоби успокаивал его и ушел, лишь когда сын наконец заснул. И вдруг Тоби понял, что теперь, когда он добился желаемого, ему в самом деле придется жить одному. Он не хотел об этом говорить. Он не хотел думать о том, как ему нравится их постельное белье, и их кровать, и их квартира, и как он обожает быть все время рядом с детьми и каждое утро готовить им завтрак. Он не хотел думать о том, что еще не возненавидел Рэйчел, и мечтал, чтобы это наконец случилось. И потому он потянулся к ней и обнял, думая, что, конечно, это совершенно точно последний раз.

Но это не был последний раз. Это так и не прекратилось. Он отводил детей домой вечером, и Рэйчел начинала сердиться, что он их привел так поздно, но как только дети укладывались спать, она под первым попавшимся предлогом просила его зайти в спальню, и там в темноте захлопывала дверь и повисала на нем, и они начинали заниматься бесшумным сексом на ощупь, который для обоих был знакомым, и странным, и запретным, и потрясающим. Эти ночи страшно мешали выздоровлению Тоби. Закончив заниматься сексом, они с Рэйчел лежали бок о бок, не касаясь друг друга и глядя в потолок. Тоби делал движение, чтобы встать, и Рэйчел не реагировала, а вместо этого отворачивалась и закрывала глаза. Он одевался и выходил, а Рэйчел все это время оставалась в постели, притворяясь спящей.

В субботу утром Ханна и Солли ели блинчики, которые пожарил Тоби, и смотрели в гостиной мультик про дружбу банана с луком-пореем. Тоби послал Рэйчел эсэмэску: «Когда ты их завтра заберешь? У меня есть планы на вечер». На самом деле у него не было никаких планов. Он подождал ответа. Ничего. Он чувствовал, как в нем нарастает подземный взрыв, и надеялся, что Рэйчел не позвонит прямо сейчас и не услышит его голос. Она обожала, когда он говорил раздраженно, потому что это позволяло ей напустить на себя кроткий вид и произносить с жалостью: «Тоби, Тоби, ай-ай-ай, как ты злишься! Когда ты только успел стать таким злым?» Но он не злился. Я не злюсь, отвечал он, я просто разочарован. Он был просто разочарован. Она опять подгадила ему. Он не так дьявольски хитер, как она. У него нет сил на бесконечный поединок двух воль. Боеспособность Рэйчел была неисчерпаема. Рэйчел работала агентом разных творческих личностей. Умение воевать было ее профессиональным навыком. Она могла до бесконечности перебрасываться репликами, провоцируя и затягивая подобные разговоры. То, что он постоянно удивлялся, когда она нарушала договоренности, не означало, что он сердится. Это просто означало, что он идиот. Тоби еще с минуту разглядывал свой телефон. Ничего. Он пришел в гостиную, и дети даже не отвели взгляд от экрана. «Мы не собираемся весь день смотреть мультики», – объявил Тоби и выключил телевизор. Они вышли из дома, зашли в бубличную, а потом свернули на запад, в парк. Солли ехал на самокате. Ханна не захотела брать свой самокат, потому что теперь ей всё подряд казалось позорным.

– А если я повезу его, пока мы не дойдем до парка?

– Папа, отстань, – сказала Ханна. Если бы она только знала, как ему больно, когда она вот так от него отмахивается! – Можно мы сегодня хотя бы купим мне телефон?

Телефон обещали ей в подарок на двенадцатилетие, но ее день рождения был только через три недели.

– Нет, – сказал Тоби уже в четвертый раз за последние несколько дней. – Побудь моей маленькой девочкой еще три недели. Я пользуюсь опцией, положенной мне по закону.

Она закатила глаза.

– Может, пойдем в кино? – спросил Тоби. Но она не ответила. Он посмотрел на нее, но она вдруг остановилась как вкопанная и повернулась к ближайшему многоэтажному дому.

– Что происходит? – спросил Тоби. Он окликнул сына: – Солли, подожди!

– Ничего, – прошептала она. – Только, ради бога, молчи и не двигайся.

Тоби увидел мальчика примерно возраста Ханны. Мальчик шел по улице, приближаясь к ним, и чеканил мяч. Тоби посмотрел на Ханну, собираясь сказать, что мальчик вроде бы ее знакомый, но Ханна уже заметила его и страшно покраснела. От мальчика исходило белозубое мажорное сияние.

– Привет, Ханна, – сказал он. Ханна улыбнулась:

– Привет.

И мальчик почеканил дальше.

– Кто это? – спросил Тоби. Она гневно повернулась к нему. Глаза у нее были на мокром месте.

– Почему мы не можем ездить на такси, как нормальные люди?

– Что такое? Что случилось?

– Я просто не знаю, почему мы должны всё время гулять в этом дурацком парке, как будто мы младенцы. Я не хочу в парк. Я хочу домой.

– Какая муха тебя укусила? Мы всё время ходим в парк.

Ханна чрезвычайно громко и тяжело вздохнула, выражая отчаяние и разочарование, и двинулась дальше по улице, опережая отца и брата. Руки со сжатыми кулаками были слегка отведены от тела и неподвижны, а ноги сердито маршировали. Тоби перешел на бег и догнал сына, который все это время послушно стоял на месте.

– Почему она так разозлилась? – спросил Солли, снова забираясь на самокат.

– Не знаю, сынок.

Такой ответ ему приходилось давать всё чаще.

Ханна в тот вечер должна была идти в гости с ночевкой. Насколько Тоби мог судить, хождение в гости с ночевкой означало, что девочки ее класса собирались вместе и формировали военные альянсы, а также запускали друг в друга шпильки микроагрессии, всю ночь ведя холодную войну, причем совершенно добровольно. Всё это началось, когда Ханна была в четвертом классе, а может, и раньше, когда девочки-альфы начали работать над созданием надежной и прочной пищевой цепочки. Они бились за то, чтобы занять в ней определенное место, и подчинялись тем, кто занимал более высокое положение. Узнав, что они не на самом верху пирамиды, они зализывали раны; узнав, что они не в самом низу, радовались. В ноябре коллективная ночевка происходила в квартире Флейшманов. Рэйчел устроилась на кровати и что-то делала с ноутбуком, игнорируя девочек, но Тоби сидел за столиком в рабочем уголке в коридоре, оплачивая счета и слушая, что происходит в спальне у Ханны. Там играли в игру под названием «Выбор»; она заключалась в том, что тебе предлагали выбор, например: тот мужчина или этот? Для чего именно предлагалось выбирать, оставалось загадкой; более того, Тоби очень хотелось бы это знать. Для того чтобы выйти за него замуж, или чтобы ходить с ним на свидания, или… о боже! Неужели для секса?! Неужели эти девочки уже интересуются сексом?

Лекси Леффер, король-львица группы, начинала первая. Маленькая Беккет Хейз, которую Тоби знал с тех пор как ей исполнилось четыре года, назвала двух звезд – актеров телевидения. Лекси сделала очевидный выбор – предпочла ведущего актера из ситкома для подростков, обладателя копны волос, падающих на глаза. Тоби был разочарован, но не удивлен. Он и без того знал, что душа Лекси Леффер сделана из пластика.

Подошла очередь Ханны. Тоби знал, что нужно встать и уйти, давая дочери право на личные тайны, но застыл на месте. Лекси дала задание: выбор был между двумя мальчиками, чьи имена Тоби ничего не говорили. Когда Лекси назвала их, Беккет выдохнула: «О-о-о-о!», а Ханна взвизгнула: «Не-е-е-ет!»

– Ты должна ответить, а не то…

– А не то что? – спросила Ханна.

– А не то… – Лекси Леффер задумалась. – А не то должна будешь позвонить каждому из них и спросить, как прошел его день.

– Но это же ужасно, – прошептала Беккет с очевидным благоговейным страхом.

Ханна долго думала. Тоби сидел как вкопанный за столом в коридоре, проживая этот кошмар, не понимая, что стоит на кону, и не зная, как болеть за дочь. Ханна выбрала второго мальчика, и Лекси сказала:

– Ну конечно. Ты обязательно должна была выбрать моего бойфренда. Ни в чем себе не отказывай.

Воцарилась пауза, и Тоби чувствовал: Ханна сама не знает, в чем ее оплошность. Он встал и попытался придумать какой-нибудь предлог, чтобы прервать игру девочек, но знал, что в итоге только разозлит Ханну. Он ушел, отыскал Солли и стал смотреть с ним телевизор. Лекси Леффер была настоящей акулой.

Сейчас Тоби повел детей сквозь жаркую ночь к перекрестку Семьдесят девятой и Парк-авеню, где жили Сынди и Тодд Лефферы. По дороге, поскольку Ханна до сих пор с ним не разговаривала, он слушал, как Солли убеждает его снова посмотреть «Индиану Джонса и храм судьбы», и они прошли мимо здания, где, как Тоби отчетливо помнил, одна женщина сделала ему минет на лестничной площадке всего три недели назад. Швейцар в доме Лефферов, украшенный эполетами и даже в жару не снимающий парадной шинели, знал, что вечером придет группа девочек со спальными мешками, и сразу махнул Флейшманам, чтобы те проходили через мраморное фойе к выложенному зеркалами блоку лифтов. Они поехали в лифте, сверкающем начищенной медью, на двадцать девятый этаж, самый верхний. Пока они ехали, Тоби успел покрыться легким потом от ужаса: он заперт в маленьком ящике, который, вероятно, уже давно успел обветшать от износа и почтенного возраста. Тоби никогда не боялся ездить в лифтах, но в последнее время его вера в механические системы пошатнулась. Почему он вообще раньше так доверял лифтам? Почему люди вообще им доверяют? Весь этот огромный вертикальный город функционирует благодаря лифтам. В нем живут десять миллионов доверчивых лохов, даже не думающих о возможности, которая представлялась Тоби очень вероятной, – что лопнет трос или что лифт застрянет надолго и у них выйдет весь кислород раньше, чем кто-нибудь заметит. К тому времени, как они доехали до двадцать девятого этажа, Солли сказал:

– Папа, не держи меня так за плечо, ты делаешь мне больно.

Лифт открылся прямо в вестибюль квартиры – у квартиры Лефферов был свой собственный вестибюль, – и там их уже встречал Тодд. Он был в футболке поло и шортах до середины бедра. Росту в нем было, наверно, пять футов десять дюймов[11]. Да, Тодд, подумал Тоби, зато когда тебе последний раз делали минет на лестничной площадке?

– Как поживает наш добрый доктор? – сказал Тодд, вытягивая руку, хватая ладонь Тоби и тряся так, что все его тело завибрировало, словно он пробивался против прилива.

– Неплохо. – Тодд был как раз таким изнеженным и холеным типом, каким Рэйчел хотела бы видеть Тоби. Таких она предпочитала. Тоби это по-прежнему казалось абсурдным.

Солли стоял рядом с Тоби, держа его за руку. Из кухни вышла Лекси Леффер с матерью, на которой были штаны капри и обтягивающая майка в лапшу с вышитым стразиками словом АНГЕЛ.

– Тоби, – сказала Сынди, мгновенно превратившись в ходячее сострадание.

– Привет, Сынди.

Тоби так и не понял, как это Рэйчел одновременно хочет подражать Лефферам и соглашается с ним, что Сынди выглядит как дешевка, а Тодд просто козел. Несмотря на это, Лефферы были воплощением всего, о чем Рэйчел мечтала в студенческие годы, и всего, чем Тоби, а следовательно, она тоже, не были и никогда не могли бы стать, поскольку Тоби занимал в жизни позорное место лузера, а именно – был преуспевающим врачом в лучшей нью-йоркской больнице. Рэйчел говорила, например: «А Лефферы поехали на Рождество в штат Мэн», или: «А у Лефферов две машины, просто на всякий случай», или: «А Лефферы обязательно ездят за границу два раза в год». Ежегодно в декабре Лефферы присылали рождественскую открытку, коллаж из фотографий за прошедший год – с вечеринок, на которые Флейшманов не приглашали, и Рэйчел просто заболевала с горя. «Почему мы не устраиваем званых вечеров?» – стонала она. Однажды Лефферы за ужином сообщили, что взяли учителя по немецкому языку; теперь как старшие, так и младшие Лефферы изучают немецкий и собираются провести рождественские каникулы следующего года в Германии, пользуясь новоприобретенными знаниями, пока не начнут трещать на этом языке, как солдаты Третьего, черт бы его побрал, рейха. Сынди значительным тоном произнесла:

– Такого погружения в язык ничто не заменит!

И Рэйчел утвердительно закивала:

– Да-да, это очень верно, я никогда об этом не думала.

Как будто никто никогда не говорил, что практика важна для усвоения новых знаний. Как будто вся система образования и все атлетические суперкомплексы не построены именно на этом.

– Мы думали пригласить тебя на следующую неделю пообедать с нами в клубе, – сказала Сынди, – но потом Тодд мне напомнил, что ты не играешь в гольф.

– Я играю в баскетбол.

Тодд завел руки за голову и замысловато, картинно вывернул их вправо, потом влево.

– Я повредил спину, когда играл в баскетбол в старших классах. А ты кем был, записывал счет?

Чтоб ты провалился, Тодд.

– У Тодда такой стресс на работе, такой стресс, – сказала Сынди, укладывая гигантские черные когти на плечо Тоби. – У него болит спина, потому что он слишком тяжело работает. Он несет слишком большую нагрузку для одного человека. На нем такая ответственность!

Она улыбнулась ему:

– Ну как бы там ни было, мы будем рады, если ты придешь. Мы ведь все еще и твои друзья, Тоби.

– Я это очень ценю, – сказал он, слегка кивнув в сторону Солли – как бы намекая, что, может быть, сейчас не время обсуждать его новый социальный статус.

По дороге домой Тоби и Солли зашли в книжный магазин, чтобы купить книгу под названием «4000 фактов о Вселенной». Солли читал ее на ходу, позволяя отцу останавливать себя у очередного уличного перехода. Пока Солли читал про кинетическую энергию, Тоби послал текст Рэйчел:

Я завез Ханну на вечеринку с ночевкой. Завтра у нее последний урок с Натаном. Смотри, чтобы она не опоздала. Ты ее заберешь от Лефферов или от меня?

Два часа спустя он послал ей новую эсэмэску:

???

Если бы он не задержался с отходом ко сну из-за того, что всю ночь обменивался порнографическими эсэмэсками с актрисой озвучки, живущей в Бруклине; если бы эти эсэмэски не вызвали у него желания послушать, как звучит ее особенный, хорошо оплачиваемый голос; если бы в результате он не позвонил ей и они бы не перешептывались по телефону целый час, занимаясь самым жарким виртуальным сексом, какой Тоби только мог вообразить, он бы, наверное, не был в таком паршивом настроении, когда забирал Ханну от Лефферов на следующее утро.

Его плохое настроение усугубилось еще и тем, что что жалюзи в съемной квартире были дешевые и прозрачные; казалось, они концентрируют в себе свет, вместо того чтобы его останавливать, а потому Тоби проснулся раньше, хотя мог бы в выходные поспать еще два часа. Но сколько денег разумно тратить на съемную квартиру? Хочется чувствовать себя дома, но ведь это на самом деле не дом. И всё же будешь чувствовать себя дома, только если создашь в квартире домашний уют. На себя скупиться нельзя. Карла, психотерапевт Тоби, сказала бы, что покупка новых жалюзи – это забота о себе. Тоби ответил бы, что удерживаться от банкротства – это тоже забота о себе, и копить деньги на новую квартиру – тоже забота о себе, и не тратить свое время на обмер, покупку и возврат жалюзи после того, как он обязательно ошибется с размером, – тоже забота о себе. Карла посмотрела бы на него с выражением бесконечного терпения, потому что это психотерапевты решают, что является заботой пациента о себе, а что нет.

– Мне нужно купить жалюзи для квартиры, – сказал Тоби, когда они переходили Лексингтон-авеню.

– Но я так уста-а-а-ала, – застонала Ханна. – Можно мы просто пойдем домой?

Тоби не хотел спорить. Можно и домой. К ним должен был прийти раввин-стажер из синагоги, чтобы дать Ханне последний урок по чтению гафтары до того, как она в понедельник уедет с матерью в Хэмптонс. Тоби, предвидя, что Рэйчел обязательно задержится на обратном пути и добавит хаоса, послал раввину эсэмэску, чтобы тот шел домой к нему, а не к Рэйчел. Когда он прибыл – двадцатитрехлетний, неловкий книжный мальчик, – Ханна вышла из спальни в новом костюме, улыбаясь, со свежей прической. Господи Исусе, подумал Тоби.

Солли смотрел «Волшебника страны Оз» у Тоби в спальне, а сам Тоби украдкой поглядывал в телефон. Актриса озвучки прислала эсэмэску, состоящую только из двух бабочек-смайликов, и фотографию своего плеча, на котором была точно такая татуировка – не бабочек, а именно двух смайликов, изображающих бабочек. Татуировки виднелись над бретелькой ярко-голубого кружевного лифчика.

«Поехали!» – подумал Тоби.

Тэсс тоже прислала ему эсэмэску. Она хотела знать, когда они снова встречаются, и послала ему фотографию себя, которая поставила Тоби в тупик, потому что была снята очень крупным планом. Некоторые фото от женщин напоминали иллюстрации из журнала «Популярная наука», который Тоби читал в пятом классе. Там публиковались фотографии самых обычных предметов, но очень крупным планом, так что не узнать: лейкопластырь, помидор, полумесяц срезанного ногтя, и всё это было знакомо, но непостижимо на несколько секунд, пока очевидность предмета не обнаруживалась, затапливая Тоби странным облегчением и восстанавливая порядок в его нервной системе. На фото от женщин невозможно было ничего опознать. Нужно было провести цепочку логических рассуждений, чтобы понять, что это, например: это кружева, а тут выпуклость, а значит, это лифчик и грудь; или: это тень, а это ткань, значит, это, видимо, ложбинка между ягодицами и внешний край трусиков-стрингов. Тоби прищурился, чтобы фотография Тэсс немного расплылась. На ней были маленькие бугорки и шелк, а значит, это ареола соска. Тоби уронил голову в подушку.

Когда у Ханны кончился урок, она просунула голову в дверь:

– Я начинаю собираться. Но у меня нет купальника. Он дома у мамы.

Где тебя черти носят?

– написал он Рэйчел.

Потом опять:

Наверно, приятно никогда не приходить вовремя туда, куда обещала прийти?

Наступило и прошло время воскресного ужина. Тоби снова написал Рэйчел:

На будущей неделе у детей нет лагеря. Они должны быть у тебя. Завтра ты везешь их в Хэмптонс. Ты им обещала.

Рэйчел, отправляя детей к нему на выходные, часто прихватывала утро понедельника. А кто такой Тоби, чтобы просить ее придерживаться расписания, о котором они договорились? Он всего лишь отец! Всего лишь другая сторона в их договоренности! Иногда, будучи в командировке, она в последнюю минуту посылала ему эсэмэску:

мне нужно кое-что закончить, ты бы не мог завтра отвести детей в школу? спасибо

Черт побери, когда они были еще женаты, Рэйчел иногда задерживалась в командировках на целый день или два – «просто нужно кое-что подчистить». Но обычно она по крайней мере спрашивала его или просто информировала под видом вопроса.

Ответа по-прежнему не было.

Но вообще-то она ведь уехала на ретрит по йоге. Может быть, там отбирают телефоны? Может быть, весь смысл ретрита – в том, чтобы не пользоваться телефоном. Тоби, знаете ли, тоже хотел бы так. Он был бы просто счастлив провести выходные без телефона. Точнее, он был бы просто счастлив провести выходные наедине с телефоном, неприличными картинками и порнографическими эсэмэсками.

Когда Ханна и Солли пошли спать, Тоби написал Моне и попросил ее прийти завтра. Мона ответила, что ей казалось, на этой неделе она выходная, что ее сын приехал в гости из Эквадора. Тоби взмолился: им в самом деле нужна помощь. Мона ответила, что договорилась с Рэйчел уже много месяцев назад, что ей в самом деле нужен отпуск и она хочет провести эту неделю с сыном, которого не видела три года. Тоби написал, что ему очень жаль и что он ее прекрасно понимает, но у него пациенты в тяжелом состоянии, и не может ли она прийти хотя бы на несколько часов? Он ей это компенсирует. Он сообщил, что Рэйчел снова исчезла и что Мона – единственный человек в мире, который поймет, на какую отвратительную легкомысленную халатность та способна. Наконец Мона снизошла и сказала, что может побыть до трех часов, но не позже. Он послал ей тысячу смайликов, означающих благодарность.

На следующее утро он жарил тосты и мазал их сливочным сыром. Ханна вышла из своей комнаты и хлопнула дверью со страшной силой, отчего Тоби дернулся и обжег палец.

– Мля! – заорал он.

– Плохое слово! – крикнул Солли из своей комнаты.

– А разве мы не с мамой должны быть на этой неделе? – спросила Ханна.

Тоби сунул палец под холодную воду:

– С мамой. Но она задержалась.

– Отчего? – В голосе Ханны слышалась паника. – Мы должны ехать в Хэмптонс. На этой неделе все едут.

– Не знаю, что тебе и сказать. Можешь ей позвонить и сообщить об этом.

– Я бы позвонила, но у меня нет телефона.

Анализы подтвердили однозначно: болезнь Вильсона.

– Проблема в том, что ее печень неспособна перерабатывать медь, – сказал Тоби Дэвиду Куперу. Клинические ординаторы стояли вокруг.

– У нее не функционирует печень, и поэтому ее организм не может перерабатывать медь. Вы не замечали, что у нее изменился цвет глаз?

Тоби приподнял веко женщины и показал Дэвиду. Дэвид уставился в глаз жены:

– Нет, а что такое?

– Видите это кольцо вокруг радужки? Симптомы проявлялись у нее уже давно, но их легко не заметить.

Неуклюжесть женщины и смазанная речь могли показаться какой-нибудь возрастной странностью или игрой на публику, но сама она была обеспокоена этим и пошла к врачу. Ее врач по внутренним болезням проглядел симптомы. Она поехала в Лас-Вегас, там много пила, и это обострило ситуацию. Понадобится пересадка печени.

– А она очнется?

– Обязательно. Сразу после операции, но ее надо сделать как можно быстрее.

– А чью печень ей пересадят?

– Первую же жизнеспособную печень, которую мы получим после того, как вашу жену поставят в очередь на трансплантацию.

Тоби молча стоял рядом с Дэвидом, давая ему время сформулировать другие вопросы. Однажды я спросила Тоби, какая часть его работы самая неприятная. Может быть, сообщать людям, что их близкий человек умер? Да, конечно, ответил Тоби, это тяжело. Но гораздо ужаснее сообщать людям, что они сами больны или болен кто-то из их родных. Смерть – диагноз, причем определенный и окончательный. Люди знают о его существовании. Все понимают, что такое смерть. А вот болезнь – огромная пропасть, заполненная словами «может быть». Пациент и все, кто его любит или от него зависит, в отчаянии, и у врача возникает соблазн использовать свою суперсилу целителя и всё исправить, ну или пообещать, что когда-нибудь всё исправится (что чревато судебным иском от пациентов). Это ненадолго спасает шкуру врача, но только до той поры, когда пациенту становится так плохо, что утешения уже не помогают. Правильный курс в таких случаях – тщательно обдумать, сколько именно надежды ты хочешь подарить замешанным в дело людям. Ты знаешь, что надежда иногда помогает. Она снижает уровень стресса и помогает держаться во время курса лечения. Но нужно очень осмотрительно выбирать дозу, потому что неизвестно, сколько надежды можно дать человеку в отчасти безнадежной ситуации.

Дэвид тяжело задышал, это была гипервентиляция. Он дико заозирался, и Тоби положил руку ему на плечо и усадил обратно в кресло. Он оглядел своих клинических ординаторов. Все трое смотрели в свои клипборды и старательно строчили. Тоби знал, как устроены мужчины типа Дэвида – с наголо бритыми головами, в дорогих костюмах, мягких кожаных туфлях, с шофером, ожидающим внизу в машине и готовым мигом унести хозяина вдаль. Дэвид Купер испугался, как испугался бы любой на его месте; но он испытывал дополнительный шок, свойственный всем, с кем никогда не случалось ничего плохого. Он родился под счастливой звездой, звездой богатства и здоровья. Между ним и всем, что могло его ранить в этом мире, располагалось огромное количество защитных слоев. Но этой беды он предотвратить не смог. Защитные слои предохраняли от любой угрозы извне, но сейчас беда пришла изнутри.

– Может быть, кого-то вызвать, чтобы с вами кто-нибудь побыл?

Дэвид поднял взгляд:

– Нет. Мне нужно позвонить на работу. Ведь в таких случаях положено брать отпуск, правда?

– Верно, – сказал Тоби. – Вам нужно оформить отпуск по болезни близкого родственника и организовать, чтобы кто-нибудь присматривал за детьми. Позвоните друзьям и родным, расскажите им, что случилось. Вам понадобится помощь – независимо от исхода этого дела. Сейчас мы заполним все бумаги и внесем вашу жену в очередь на пересадку печени.

– А можно мне оставаться тут на ночь?

– Когда хотите.

Дэвид взял жену за руку, прижался к ней губами и застыл на минуту, глядя жене в лицо. И заплакал ей в ладонь. Тоби смотрел на них, и кинжал зависти вонзался в его усталое сердце. Они были на противоположных концах спектра: один молил Бога, чтобы его жена выздоровела, а другой ломал голову, где черти носят его жену и почему она не удосуживается даже ответить на эсэмэску.

Тоби вышел из палаты и обнаружил, что трое клинических ординаторов дожидаются его прямо за дверью.

– Вы что, совсем уже?

Они заметно удивились.

– Что такое, доктор Флейшман? – спросил Логан. Джоани и Клей переглянулись.

– Вы конспектировали, пока этот человек плакал.

Тоби двинулся по коридору, и клинические ординаторы потянулись следом, но он тут же остановился и повернулся к ним:

– Вы должны смотреть пациентам в глаза. Они не органы. Они – люди.

Он продолжил движение и остановился перед дверью своего кабинета:

– Пациенты, которые к вам приходят, пришли не на диспансеризацию. К тому времени, как они добрались до вас, они уже знают: что-то не так. Они больны. Они боятся. Вы знаете, каково это, когда тело, в котором живешь всю жизнь, вдруг восстает против тебя? Как страшно, когда система, на которую ты полагался, просто берет и ломается? Вы можете взять, закрыть глаза и попытаться вообразить, каково это?

Тоби преисполнился отвращением к этим троим и к явному удивлению на их лицах. Если так ненавидишь людей, которые в сознании, вероятно, тебе лучше было пойти в хирурги.

Он вошел к себе в кабинет и, прежде чем закрыть дверь, добавил:

– Я очень разочарован.

Ему недостаточно было простого чувства вины. Он требовал от них самобичевания. Он хотел, чтобы они колотили себя в грудь. Нельзя так рано обрастать панцирем. Боже, какие идиоты эти дети. Но что они знают о жизни? Что они знают о сострадании?

Он сидел у себя в кабинете, спиной к стеклянной стене, и невидящим взглядом смотрел в окно. Его клинические ординаторы толпились в коридоре, ожидая приказаний. Он заглянул в телефон. От Рэйчел по-прежнему никакого ответа. Он набрал ее номер. Телефон на том конце звонил, звонил и звонил и в конце концов переключился на автоответчик. Тоби решил, что надо позвонить в «Крипалу». Трубку взяла какая-то хиппушка и приветствовала его многосоставной фразой о том, какой сегодня прекрасный день здесь, в «Крипалу», и как божественное начало в ней вдохновляет ее и наполняет благодатью, позволяя ей слышать божественное начало в голосе звонящего, и что ее зовут Шалфей, и чем она может помочь…

Тоби отвел телефон от уха, поглядел на него и приложил обратно к уху, но обнаружил, что хиппушка все еще что-то трещит.

– У вас моя жена, и мне срочно нужно с ней поговорить. Или была у вас. Она уже давно должна была приехать домой, но до сих пор не появилась. Я посылал ей сообщения, но, возможно, у вас там плохой сигнал.

– Скажите, пожалуйста, как зовут вашу жену?

– Рэйчел Флейшман.

Молчание.

– Так можно я поговорю со своей женой?

– Вы не могли бы подождать на линии?

– Хорошо… – начал отвечать он, но она уже поставила его в режим ожидания, и в трубке послышались какие-то монашеские распевы.

Прошло целых семь минут, и Шалфей в трубке снова завела свое длиннющее приветствие.

Тоби оборвал ее на слове «божественное»:

– Вы заставили меня ждать очень долго.

– Я просто… – но Шалфей явно смутилась.

– Ну что, она у вас?

– Я прошу прощения, но я не имею права обсуждать наших гостей и их местонахождение. Это вопрос конфиденциальности.

– Я спрашиваю не из любопытства, – сказал Тоби. – Я спрашиваю потому, что я ее муж и я ничего не получал от нее с самой пятницы. Я начинаю за нее беспокоиться.

Он уже два раза назвался мужем Рэйчел, и оба раза злился на себя; но это было к тому же правдой – он все еще оставался ее мужем.

– Я прошу прощения, – сказала секретарша, – но я не имею права делиться этой информацией.

Тоби услышал в ее голосе тихую уверенность. Ей не впервой отвечать на такие звонки. Ее работа и состоит в том, чтобы ничего не говорить звонящим.

Он закрыл глаза и одной рукой свел на шее два противоположных конца стетоскопа, оттягивая трубки вниз, как петлю обратной конфигурации. Он изменил стратегию:

– Послушайте, не волнуйтесь, всё в порядке. Она мне не изменяет. Мы с ней недавно разъехались. Развод уже дело решенное, осталось только оформить бумаги, понимаете? Это ничего, если она у вас вдвоем с кем-то.

– Прошу прощения, но я не могу…

– Хорошо, я понял. – Он повесил трубку.

Еще с минуту он мерил шагами кабинет. Стены были стеклянные и выходили прямо на пост медсестер. Одна хирургическая медсестра наблюдала за ним. Он сделал глубокий вдох и снова посмотрел на телефон. Он послал эсэмэску:

Слушай, я уже беспокоюсь. Ты можешь просто написать, что ты жива, и сказать, когда ты будешь дома?

Он ждал, чтобы в телефоне появились три точки, которые означают хоть что-нибудь: что на той стороне прочитали его сообщение, что там есть кто-то живой… Хоть что-нибудь. Но точки так и не появились, а Тоби уже ждали клинические ординаторы.

В глубине души он верил, что Рэйчел объявится, пока он будет на работе. Если бы он в это не верил, он бы никогда не продержал так долго бедняжку Мону. Это было бы как раз в духе Рэйчел – забрать детей днем, чтобы избежать скандала. Как она, должно быть, наслаждалась, читая все его панические сообщения и представляя себе его лицо, когда он придет домой и обнаружит, что она уже несколько часов как забрала детей. Но нет, дети оказались дома.

Он распаковал продукты, купленные по дороге домой. И пошел к компьютеру, чтобы поискать рецепт мясного рулета, который нравился Солли, но интернет работал как-то очень медленно. Тоби перезапустил роутер, но интернет все еще был очень медленный. Тоби решил проверить историю поисков – иногда Солли заходил на детские сайты поиграть в игры, а на этих сайтах легко было подцепить вирус. Тоби проверил кеш. Он почистил куки. Он посмотрел в историю поиска и… ничего себе… Стало ясно, что дальше можно не искать. Последние десять сайтов, на которые заходили с этого компьютера за последние три часа, содержали хардкор-порно: круговая дрочка, милфы[12], едва-едва совершеннолетние девочки. Господи Исусе, прошептал Тоби. Поисковый запрос в гугле, который всё это выводил, выглядел следующим образом: «девочка багина», и когда Тоби это увидел, то чуть не упал со стула. Он открыл последний сайт, на который заходили с его компьютера. На экране вспыхнул калейдоскоп гифок и пульсирующих фигур: одной женщине выстреливали спермой на лицо – снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и она, похоже, была от этого счастлива, а другую женщину грубо имели в анус, и она это принимала с восторгом. Но прежде чем Тоби успел возбудиться сам, он заставил себя вспомнить, зачем сел за компьютер. Он запустил проверку вирусов и стер всю историю поисков за этот день. Он с отвращением осознал, что его первой реакцией было – надеяться, что всё это искала Мона, что она отправила детей к нему в спальню смотреть телевизор, а сама села за компьютер и провела несколько приятных часов за просмотром порнографии. Мона, кроткая женщина из Эквадора, которая помогала растить их детей с самого рождения. Мона, набожная христианка, которая порой была самой незыблемой твердыней в их жизни.

Конечно, его теория развалилась на куски, когда он сообразил: Мона-то уж наверняка знает, как пишется слово «вагина». Поэтому должно быть какое-то другое объяснение.

Он позвонил Моне. Она ответила на третьем звонке:

– Да.

– Мона, здравствуйте. Я тут заглянул в компьютер, и мне кажется, что с него кто-то заходил на нехорошие веб-сайты за последние несколько часов.

– Нет, я всё время была в квартире.

– Ну…

– Ханна болтала по телефону с подружками, а потом смотрела телевизор. Солли играл в игры.

Может быть, это все-таки вирус. Господи, сделай так, чтобы это был вирус.

– Мне не очень нравится, что дети часами просиживают перед экранами, – сказал он Моне.

Она промолчала.

– А в какие игры играл Солли? – спросил он.

– В компьютерные.

– Вам следовало бы вывести детей погулять.

– Он и так весь день гулял.

– Ну знаете, все-таки вы должны были за ним следить. Вы будете спорить со мной, что это не так? Я вам говорю, что он смотрел порнографию посреди гостиной в течение нескольких часов.

Мона повесила трубку, возможно, решив, что раз Тоби замолчал, значит, выговор окончен и можно завершить беседу. Она выслушала его и приняла к сведению. Как говорится, молчание – знак согласия.

– Ханна, Солли, подите сюда на минуточку.

Они в конце концов явились.

– Кто сегодня пользовался компьютером?

– Я только айпадом пользовалась, – ответила Ханна. Тоби взглянул на сына и увидел, что глаза у него круглые, а челюсть дрожит от ужаса.

– Ханна, можешь идти дальше смотреть телевизор.

Солли закрыл глаза. Тоби сел на диван и сказал:

– Поди сюда. Ничего страшного не случилось.

– Это не я, – сказал Солли.

– Солли.

Он заревел, хватая ртом воздух:

– Это не я! Я не знаю, как эти штуки появились на экране! Они просто сами взяли и появились!

– Может, это потому что… Слушай, Солли, поди сюда и сядь, не бойся… может, тебе было интересно, как устроены девочки?

– Я только хотел посмотреть, как выглядит это… там, внизу…

Тоби кивнул:

– Я понимаю. Хочешь, я принесу тебе книжку с рисунками, специально для твоего возраста?

Солли широко распахнул глаза:

– Нет, – сказал он. – Нет, я больше не хочу этого видеть.

Тоби обнял Солли за плечи, притянул к себе, так что голова сына лежала у него на коленях, и дал ему выплакаться, а сам гладил его по волосам. Солли девять лет. Тоби подумал, что, кажется, и сам начал интересоваться этими вопросами лет в девять, но интернета тогда еще не было. Так что он был вынужден идти в библиотеку и просматривать альбомы по искусству. Другие дети, которых он знал, предпочитали книги по биологии, но те были какие-то очень клинические. По опыту посещения музеев, куда Тоби ходил с родителями, он знал, что искусство гораздо неприличней науки. Однажды он украдкой заглянул в свой первый альбом Пикассо, но это, вероятно, было ошибкой, так как отчасти помешало ему выстроить в мозгу непротиворечивую картину человеческой анатомии. Потом пришел черед Курбе, потом О’Киф, и некоторое время у него в голове была страшная каша, пока он не набрел на анатомический атлас; тогда картинка распалась на кусочки и перестроилась в правильном порядке. Наконец в десять лет он открыл для себя порнографию. Родители повезли его в гости к двоюродному брату, Мэтью, который жил в долине Сан-Фернандо. После ужина Тоби пошел за Мэтью в спальню, где тот держал грязные журнальчики и видеокассету с фильмом про некоего молодого человека. Молодой человек проснулся среди ночи в большом загородном доме, спустился на первый этаж и обнаружил, что его мать участвует в оргии, которую сама устроила. По-видимому, он и проснулся оттого, что оргии проходят не бесшумно – всякое там тяжелое дыхание и стоны. Он, еще сонный, спускается по лестнице. Мать его видит. На ней платье с голой спиной, но сама она еще не голая – вероятно, потому, что исполняла обязанности хозяйки дома. Она ведет сына обратно наверх, приговаривая «не на что тут смотреть, сынок». И укладывает его в постель, но он уже увидел достаточно, чтобы возбудиться, и потому всё время лезет к матери под платье, чтобы схватить ее за грудь. Конечно, теперь мать тоже возбуждается, но знает, что так поступать неправильно, и всё время отводит его руку. Так повторяется три или четыре раза, прежде чем она наконец смягчается и они начинают воодушевленно заниматься делом… и вдруг в спальню ворвалась мать Мэтью с воплями «ОПЯТЬ?! ОПЯТЬ?!», и маленький Тоби, которому было всего десять лет, пулей вылетел из спальни и притворился, что ничего не случилось и что странное, новое для него шевеление в штанах вовсе никогда не имело места. Он много месяцев боялся, что тетка расскажет матери и мать его возненавидит; тетка не рассказала, но всё равно он много лет после того не мог смотреть ей в глаза. И много лет беспокоился, что его психика безвозвратно повреждена первым знакомством с порнухой, оказавшейся на тему инцеста. Он чувствовал определенную брезгливость, но рядом пульсировал маленький кусочек возбуждения, и Тоби очень беспокоился из-за этого маленького кусочка. Он боялся, что они непоправимо сольются у него в мозгу; он боялся, что если у него хоть когда-нибудь возникнет хоть одна сексуальная мысль на той же неделе, на которой он думал о своей матери (чья фигура напоминала дрейдл[13]), то это значит, что он извращенец. В результате первые несколько раз, когда у него был секс, он немедленно после эякуляции вспоминал о матери – от страха, что после эякуляции обязательно вспомнит о матери.

Вот о чем он думал, пока гладил Солли по голове. Он думал о том, как его сын, вероятно, травмирован и охвачен почти смертельным отвращением из-за встречи со взрослым миром, случившейся слишком рано для того, чтобы маленький мозг мог всё это переработать. Он думал о том, что Солли будет долгое время ломать голову, нормально ли это – эякулировать женщине на лицо, и будет ли она кричать от удовольствия в этом случае. Он думал о том, как тяжело расти. Юности избежать совершенно невозможно. Его отец любил говорить, что юность – лучшие годы жизни. Ты что, издеваешься, каждый раз думал Тоби. Тогда лучше убейте меня прямо сейчас. Да, он думал о том, как трудно расти, как отвратительно взросление, какое гадкое чувство остается от столь многих его аспектов и какое ужасное отвращение испытываешь, когда очередной клочок твоей невинности обращается в прах и пепел.

Зазвонил телефон. Это Рэйчел, Тоби не сомневался. Какой-то ядерный луч, испускаемый им у себя дома, проник к ней на вершину горы и активировал оставшиеся крупицы материнского инстинкта. Теперь она жаждет узнать, как поживает ее семья. Вероятно, она получила сообщение от ресепшенистки по имени Шалфей и побежала успокаивать Тоби. Она три дня пробыла в медитативном трансе, только что очнулась и полна сожалений. И поспешила сообщить ему, что пара дней просветления подействовала на нее благотворно, что она не должна была поступать с Тоби таким образом и что умоляет его вернуться домой.

– Я та Рэйчел, которую ты встретил на вечеринке в библиотеке, – скажет она. – Я стала прежней.

Он ее хорошенько проучит – она так измучила его за все эти годы. Но в конце концов он согласится. Конечно, согласится. Не потому, что скучал по ней; но он готов что угодно отдать, чтобы всё случившееся, абсолютно всё, оказалось огромным недоразумением. Он поерзал, стараясь не беспокоить Солли, и вытащил из кармана телефон со словами:

– Прости, малыш, это может быть из больницы.

Он взглянул на экран и увидел прикрытый кружевом сосок Нагид, француженки иранского происхождения, с которой обменивался эсэмэсками по дороге домой с работы. Сосок был торчащий.

Тоби отложил телефон и продолжал гладить сына по голове. Этим он занимался без остановки в течение следующих двух часов.

– У меня плохие новости, – сказал Тоби, когда Ханна во вторник вышла из своей комнаты с упакованным чемоданом. Она думала, что едет в Хэмптонс, хоть и на день позже, и что раз мать не удосужилась ее забрать, она может перенестись туда усилием воли, просто собрав чемодан.

Лицо Ханны застыло.

– Нет! – сказала она таким тоном, будто одергивала собаку.

– Звонила твоя мама – ей пришлось внезапно уехать в командировку. Она просила прощения.

Ханна принялась ныть и жаловаться, как это несправедливо.

– Ты не понимаешь. – Она сложилась в позицию, которую преподаватель йоги называл уттанасаной, и схватилась за живот, будто он у нее болел. – Я должна со всеми встретиться. Они меня ждут. Они все уже там.

Тоби попытался ее как-то успокоить, но она была в ярости, огрызалась и раздувала ноздри. Она была так же красива, как ее мать, и вела себя так же нелепо, как мать.

Накануне ночью Тоби три раза позвонил Рэйчел и отправил ей несколько эсэмэсок:

Ну послушай, Рэйчел! Это уже, в конце концов, смешно!

Ты же знаешь, что у меня есть своя жизнь.

И утром еще одну:

Умоляю, я начинаю беспокоиться. Пожалуйста, позвони.

Через час, в течение которого Тоби бурлил бешенством, он послал еще одну эсэмэску, хотя от такого унижения ему стало плохо:

Я не буду тебя ни о чем спрашивать. Очень прошу, просто позвони.

Потом он отправил эсэмэску Нагид, которая всё это время слала ему фото частей тела, а теперь хотела запланировать свидание. Очень неприятный момент. Пришлось написать, что его бывшая жена уехала по делам и задержалась, и ему нужно присматривать за детьми, и, может быть, они договорятся на эту неделю, но чуть попозже? Нагид ответила смайликом в виде багрового дьявола, а потом смайликом в виде ангела. Может быть, она имела в виду, что сердится, но великодушно потерпит? А может быть, она имела в виду, что Тоби находится в аду, а она представляет собой рай. Тоби не знал. Этот дурацкий смайлик с изображением багрового дьявола был абсолютно везде. Что он вообще означает? Что с его помощью передают? Может быть, это компьютерная манифестация подавленного сексуального влечения женщин, накопившегося еще со дней суфражизма? Несколько дней назад он обменивался пошлыми сообщениями с одной женщиной. Она всё время намекала на оральный секс, а потом, когда он ответил тяжело дышащим смайликом с высунутым языком, она ответила смайликом с изображением лица без рта. Что это означало? Может быть, она оскорбилась? Может быть, она в шоке? Неужели она в буквальном смысле отказывает ему в том, что сама только что предлагала? Он всегда думал, смайлик без рта означает, что человек утратил дар речи или находится в шоке. Но он просто не знал. Не знал. В общем, он поблагодарил Нагид за понимание, но тут же похолодел и начал ломать голову, будет ли он в том же положении в четверг, как сегодня, во вторник. Не может этого быть. Рэйчел – владелица процветающего бизнеса. От нее зависят люди. Она сама всегда так говорила. Вообще-то знаешь, Рэйчел, люди и от меня зависят. Их жизнь зависит от меня, Рэйчел.

Он все еще смотрел на телефон, когда настала полночь. Чем же он обделил Рэйчел? Чем мог ее обидеть? Он не знал. Какие неудобства умудрился ей доставить? Он не знал. Он клялся, что его следующий шаг не имел никакого отношения к этим мыслям, но… Кипя безумием и злобой, он послал сообщение Моне:

Мой девятилетний сын сегодня несколько часов смотрел порнографию у вас на глазах. Мы больше не нуждаемся в ваших услугах. Всего хорошего.

Рэйчел много чего по этому поводу скажет, но… ну… если Рэйчел хочет, чтобы с ее мнением считались, пускай присутствует и высказывает это мнение, так ведь? Ему даже не разрешали выдавать Моне инструкции. Рэйчел говорила, что два начальника на одного подчиненного – это очень плохая стратегия управления персоналом. Иногда Мона спрашивала, например: «Мне повести Ханну покупать новые туфли в первый день после школы?», и Тоби не знал, что ответить. Он не знал, может быть, Рэйчел уже заказала что-то или хотела сама пойти с Ханной, и не отваживался вызвать на свою голову громы и молнии, которые обрушивались на него за любое проявление инициативы.

– Мона – единственный человек, который принимает меня такой, какая я есть, – сказала однажды Рэйчел. – Всё, что от меня требуется, это платить ей. Мне никогда не приходится оправдываться. И не приходится терпеть от нее хамство.

Он привел детей к себе на работу и посадил в комнату для совещаний. Ханна аж бурлила от злости. Солли чувствовал себя прекрасно. Ему просто не верилось, сколько времени он может возиться с айпадом и смотреть мультики в результате этой нежданной удачи. Но Ханна… Ханна почему-то сердилась на отца. Разве мог он ей сказать, что ее мать, по-видимому, неизвестно где и занята неизвестно чем?

Он направился в кабинет начальника.

– Можно к нему? – спросил Тоби у секретарши, и она махнула рукой, чтобы он проходил.

Он зашел в кабинет, обшитый деревянными панелями, как юридическая библиотека. Полки ломились от залитых в плексиглас наград, начиная с восьмидесятых годов, – за исследования, за вклад в благосостояние общества и заботу о больных. Бартак был заведующий отделением гепатологии, доктор медицины, член Американской коллегии врачей, и так далее, и так далее. Он был хорошим врачом, но в то же время – прирожденным администратором. Он как никто умел пожимать руки, рассыпаться в улыбках и помнить, как зовут чужих жен. Давным-давно, когда Тоби еще был интерном, Бартак учил Тоби и его товарищей, клинических ординаторов, заботиться о больных – так же, как Тоби сейчас учил своих подопечных. Именно поэтому переход Бартака в администраторы так огорчил Тоби. Если ты владеешь этим искусством, если любишь свою работу так сильно, то зачем же хочешь переключиться на другое занятие, ее полную противоположность? А если ты так любишь бумажки и сбор средств на благотворительность, почему было не пойти сразу в финансы, как Сет, и не получать безумные деньги за ту же работу, вместо просто хороших денег, какие платят за медицинские решения, от которых зависит чья-то жизнь?

Когда Тоби вошел, Бартак смотрел сквозь очки в толстой черной оправе на что-то в коричневом конверте. Он был похож на Теда Кеннеди, которого растянули в длину: шесть футов семь дюймов, мускулистый и поджарый, с большой шевелюрой волнистых седых волос и челюстями моржа на морде унылой собаки. Расхаживая по коридорам рядом с шефом, Тоби не мог избавиться от мысли о том, что они относятся к разным биологическим видам: один – Гулливер, а другой – лилипут. На столе у Бартака стояла его фотография со второй женой, Мэгги, и их тремя детьми. Все они были одеты в белые теннисные костюмы. С другой стороны стола стояла фотография Бартака с бывшим президентом США. Тоби сел в кожаное кресло, которое под его тяжестью выпустило воздух.

– Тоби!

– У вас будет минутка?

Бартак отложил бумагу, которую читал.

Тоби огляделся на миг, прежде чем произнести вслух:

– Мне нужно взять день или два по личным причинам.

Бартак сложил ладони, подался вперед и навалился грудью на стол:

– Сейчас не очень удачное время. Муж Карен Купер работает в хедж-фонде, который ежегодно проводит сбор средств в пользу нашего фонда пересадки спинного мозга.

Хедж-фонд, собирающий деньги на пересадку спинного мозга! Тоби подумал, что это все равно как если бы студенческое братство[14] торговало домашней выпечкой в пользу бедных. Люди готовы на всё, чтобы очистить совесть.

– Я знаю. Я бы не просил, если бы не было крайней необходимости.

Бартак помолчал, ожидая объяснений. Всем хочется посмотреть, как Тоби прыгает через кольцо.

– Рэйчел застряла в командировке, – сказал Тоби. – Она должна была вернуться и забрать детей на всю эту неделю, но она не может, и бебиситтера у нас сейчас тоже нет.

Блин, он же уволил Мону. Он подумал, что сейчас его понос прохватит.

Бартак молчал, давая понять, чтобы Тоби рассказывал дальше.

– Я ее уволил. Она вчера позволила моему сыну смотреть порнуху.

Мона. Он уволил Мону.

– Ой-ой-ой. Так ты что, будешь просто сидеть с ними дома? – спросил Бартак.

– Это лучше, чем бросать их в комнате для совещаний. Я смогу отвечать на все телефонные звонки. Филиппа здесь, и мои клинические ординаторы тоже.

Он ничего не сказал про Хэмптонс, потому что как патологически скромный человек не мог представить себе, что произносит слово «Хэмптонс» перед начальником, знающим размер его зарплаты. Да, это очень достойная сумма по американским стандартам, но не такая, на какую можно покупать дома в Хэмптонсе. У Бартака был дом в Хэмптонсе. Бартак устраивал там званые вечера и развлекал жертвователей – людей, которым нужно поддакивать независимо от того, какую фигню они несут. Он должен был хвалиться своими учеными степенями перед профанами, которых это впечатляло, и одновременно говорить о том, как он командует людьми, которые до сих пор остаются настоящими врачами.

– Ой-ой-ой, – сказал Бартак. – Ну хорошо, бери два дня, но позаботься, чтобы твои ребята были в курсе дел с Карен Купер. Я тоже зайду ее проведаю. Я сказал Дэвиду Куперу, что ты лучший врач, какой у нас есть.

– Спасибо, сэр.

Тоби покинул кабинет шефа и пошел в комнату для совещаний. Ханна и Солли подняли головы от айпадов.

– Кто хочет поехать на Лонг-Айленд? – спросил Тоби. Солли радостно заверещал. А уныния на лице Ханны как не бывало.

Я только что сошла с поезда на Пенн-стейшн, когда пришла эсэмэска от Тоби, что он не может сегодня со мной пообедать.

Рэйчел приняла одностороннее решение остаться на своем дурацком ретрите на несколько лишних дней.

Что, до сих пор вот так?

Да, она так поступает. Не спрашивай.

Мужчина, у которого не хватало полноги, прохромал мимо на костылях. Четырнадцатилетняя девочка в костюме клоуна плакала в телефон. Женщина с Лонг-Айленда с пятью девятилетками в одинаковых нарядах для танцев орала на одну из них: «Я ей ничего подобного не говорила!» Хуже этого вокзала просто не бывает. Я посмотрела на табло над головой. Следующий поезд в Нью-Джерси уходил через четырнадцать минут. Но мне была невыносима мысль о возвращении. Я не хотела… не могла целый час сидеть рядом с каким-нибудь жлобом, который за это время выхлебает две 16-унциевые банки пива Bud Light с лаймом.

Я решила вместо этого прогуляться по даунтауну хоть недолго. Так куда пропала Рэйчел? На ретрит по йоге? Куда-то уехала, чтобы наказать Тоби? Куда-то уехала, просто наплевав на Тоби? У моей матери была присказка, что можно украсть часы, но не дни. Но Рэйчел крала именно дни, совсем как я когда-то. Журнал, в котором я работала, посылал меня в командировки. Я останавливалась в хороших отелях в иностранных городах, куда сама, скорее всего, никогда не попала бы. Однажды в Лондоне я задержалась на два дня только потому, что было невыносимо опять втискиваться в самолет после двухчасового интервью. Я поменяла билет (я никогда не организовывала себе поездку на более длительный срок, просто продлевала билет), чтобы остаться на два лишних дня. Моей дочери в это время было восемь месяцев, но дело не только в усталости и не только в том, что меня погнали в Европу из Нью-Йорка всего на два дня. Дело в том, что я чувствовала: этот отель, этот город, это одиночество – время, когда я могу снова ощутить собственную кожу; время, когда я снова ощущаю собственное тело. Я вновь существовала вне контекста, не прикованная к детской коляске, не прикованная к мужчине, который держит меня за руку. В командировке я не надевала обручальное кольцо. Не потому, что хотела завести интрижку, просто в самолетах у меня постоянно мерзли пальцы, становились тоньше, и кольцо сваливалось. А я бы не вынесла постоянного беспокойства из-за того, что могу его потерять. Но, может быть, дело было и в другом, в контексте. Не знаю. Скажем так: чувствуешь свое тело впервые за долгое время, чувствуешь свою кожу, и вдруг чувствуешь кольцо на пальце, и его тяжесть внезапно кажется невыносимой.

Адам не возражал бы; это чистая правда. Но я соврала ему, что интервью перенесли на другой день. Я ходила по замкам, по музеям и по набережной Темзы. Я вдруг полюбила импрессионизм, как безмозглая кошка, в которую я внезапно превратилась. Я вдруг полюбила сидеть и ужинать у стойки бара, а не за столиком. Я вдруг полюбила эспрессо, но без молока! Кто же пьет кофе без молока! Однажды на рейсе в Лиссабон я сидела рядом с бизнесменом, который уделял мне много внимания, хотя я была в грязной одежде и в очках и всё время рассказывала о своих детях. Он спросил, не можем ли мы пообедать вместе, когда долетим. Мы действительно встретились, жаркой ночью в кафе где-то в переулке. У меня в теле что-то постучалось, но не громко, а приглушенно, словно кто-то поскребся пальцем в окно моего сознания. Но я не понимала, что это такое и зачем. Мой новый знакомый был как две капли воды похож на Адама: ответственный, добрый, не очень замечающий, что происходит вокруг. Всё, чего я хотела, – это чтобы он попытался меня поцеловать. Адам хотел меня целовать. Почему мне этого было недостаточно? Я встала и ушла из кафе. Я не хочу об этом говорить. Скажем только, что эти крохотные восстания были совершенно смехотворными. Я была чудовищно нелепа. Не хочу об этом говорить.

Я сама не заметила, как дошла до Гринвич-Виллидж и оказалась на маленьком отрезке Шестой улицы, ведущем к Кармин-стрит. Я прошла мимо баскетбольной площадки и старого кинотеатра, который теперь стал новым кинотеатром. Мои родители, как и я, учились в Университете Нью-Йорка, и когда отец приезжал меня навестить, он рассказывал, какие магазины были раньше на месте тех магазинов, которые там появились в мое время, и я думала, что скучнее этого нет ничего на свете. Мне только показалось смешно, что в здании студенческого союза теперь располагался центр религиоведения.

Я походила взад-вперед по Кармин-стрит, только по этой маленькой улочке, пытаясь ощутить укол тоски по прошлому или прекрасного томления. Я жила здесь сразу после университета, в своей первой отдельной квартире. Она была воплощением всего, чего боялась моя мать: притон разврата в стиле фильма «В поисках мистера Гудбара» (это означало, что я там занималась сексом с примерно одним человеком, за которым не была замужем), заваленный контейнерами от взятой навынос еды из ресторанов. Однажды я встретила мужчину в кинокафе «Анжелика» во время сеанса, на котором показывали «Лорел Каньон», и эта встреча перешла в самый настоящий секс у меня в квартире. Я просто взяла и привела его к себе домой. Но это случилось один-единственный раз.

Я еще жила на Кармин-стрит, когда влюбилась в своего первого редактора, Гленна, – в самом первом журнале, где работала после окончания университета. Гленн был женатый, отец троих детей. Не самый большой красавец в нашей конторе, он излучал своего рода надежность, которую я, будучи скучным до отвращения человеком, находила притягательной. Вечером после работы мы вместе шли ко мне, занимались любовью, а потом он вставал, одевался и уезжал к себе в Вестчестер. А я каждый раз плакала. В те годы я курила. Я начала в Израиле. Моя мать курила всю мою жизнь; я вообще не собиралась начинать, но в двадцать лет решила, что можно попробовать сигарету, только одну, раз уж мне явно не грозит привыкнуть. Ну и кто бы мог предсказать, что сигареты оказались такими восхитительными и утешительными! (Да, я в курсе.) Кто бы мог подумать – мои беспокойные метания все эти годы означали просто, что мне нужно открыть для себя курение! Сигареты понимали меня по-настоящему. Сигареты – именно их искали мои пальцы и губы, возможно – столько лет, сколько я живу на свете.

Гленна нельзя назвать хищником. Скорее, он был безоружен против внимания, которым я, молодая женщина, его осыпала. Когда я увидела Гленна впервые, он стоял в дверном проеме силуэтом против света и держал гранки журнала, которые мне следовало вычитать для проверки моих редакторских способностей. При этом невинном обмене что-то произошло. Он всего лишь положил лист бумаги мне на стол и сказал доброе слово. Что-то вроде электрического разряда или наркотического привыкания. Я искала его за каждым углом. Я просила его о помощи, когда не нуждалась в ней. Я крутилась вокруг его стола совершенно очевидно для всех окружающих, но не в силах остановиться. Он проходил мимо, и у меня захватывало дух. Он не был настолько красив или настолько интересен. Я же говорю, моя страсть к нему не имела никакого рационального объяснения.

Но тогда я тоже чувствовала свое тело. Чувствовала, как оно раскрывается навстречу Гленну. Я прекрасно понимала, как устроен этот механизм: эволюция, влечение полов, неумолимый позыв к размножению. Я впервые поняла, что безоружна перед этими силами. Мне и раньше случалось влюбляться, случалось даже любить. Но ничто из этого не было… не знаю… таким полнокровным, как мое чувство к Гленну. Именно из-за такого чувства люди пишут стихи, именно из-за него слагаются все песни о любви. Теперь я понимаю, думала я. Теперь вижу. Как-то вечером в лифте он сказал, что я его отвлекаю. Я ответила, что это можно обсудить за ужином. Он позвонил жене из телефона-автомата прямо при мне и сказал, что задерживается в городе на несколько часов. И на том всё кончилось.

И вот теперь я вспоминала то время своей жизни, вспоминала, как старалась угодить Гленну в постели. Теперь я не могу об этом думать, не вспоминая про бедного Адама и полученный от него дар – нелетучести. И за свои труды Адам получил менее летучий вариант меня: не такой живой, слегка подсохший.

Ну неважно.

Когда я была с Гленном в постели, то закуривала и выдувала дым и его сторону, чтобы по приходе домой от него пахло сигаретами. Я надеялась, что это собьет с толку его жену и каким-то образом сместит стрелку весов в мою пользу. Я целые дни проводила, фантазируя, как с ней или с ними обоими что-то случилось – как правило, что-то трагичное, а не просто развод, – и в результате мне приходится переехать к нему в дом и ухаживать за его детьми. Я стала вспоминать то время: как я воображала, что хочу чью-то чужую жизнь. Боже, какой чудовищной идиоткой я была. Мои мечты были такими мелкими. Мои желания – примитивными и выдающими недостаток воображения. Мне доводилось бывать на свадьбах, где невеста носила красное платье, доводилось встречать людей, состоящих в открытых браках. Я не могу понять, почему была так неоригинальна. Я была очень творческим человеком во всех остальных аспектах своей жизни. Почему же я оказалась такой конвенциональной, такой рабыней условностей?

Шагая по Кармин-стрит, я подумала, что получила ту жизнь, о которой мечтала. Я стала подобием жены Гленна: замужняя, пригородная, укрощенная, сижу дома и жду, пока муж вернется с работы.

С Адамом я тоже познакомилась на работе. Я писала репортаж о судебном процессе, связанном с сервисом знакомств для христиан, а Адама, молодого партнера из юридического агентства, назначили моим проводником в мире юриспруденции. Он был высокий, с добрыми глазами и в очках с толстой черной оправой. Он носил майку под рубашкой и мягкие туфли типа мокасин. Еще у него были вязаные галстуки и простые. В его мире люди точно знали, как одеваться для каждого конкретного случая, и в каждом случае фигурировал блейзер от братьев Брукс. Адам был из богатой семьи, которая ожидала, что и он станет богатым, а поскольку это естественно, что у богатых и дети богатые, то у него всё получалось само собой. Пока я писала репортаж – к этому времени я уже перешла на работу в мужской журнал, – мы с Адамом ходили обедать, и я пыталась вытащить из него информацию, а он мне ее не давал, но держался вежливо и бодро, никогда не раздражаясь. Какое странное дело – отсутствие мрака в человеке. Как удивительно, когда от работы не устаешь, когда хорошим вещам радуешься, а от плохих огорчаешься. Простота – как холодный душ после горячей ванны. Мои эмоции никогда не были до такой степени логичными. Может быть, именно это в первую очередь и привлекло меня к Адаму: то, что его миролюбие служило необходимой для меня коррекцией. Мне не пришло в голову спросить себя, как я буду объяснять свою внутреннюю тьму и неудовлетворенность человеку, у которого даже само это понятие не укладывается в голове.

Нам было прекрасно вместе в постели, потом нам было в постели не хуже других, а потом (то есть сейчас) мы оказались в неизведанной пустыне. У нас бывал секс раз в неделю, потом реже раза в неделю, потом раз в две недели, но на следующей неделе два раза подряд, так что всё вроде бы в порядке, да? Но вот в чем проблема: хотеть можно только того, чего у тебя нет. Так устроено желание. А мы друг у друга были. Определенно. Никто из нас за всё время даже не посмотрел налево. После того как мы с Адамом поженились, я, выходя в окружающий мир, видела, что мужчины, к которым меня тянет, – почти точные копии Адама, совсем как тот, в Лиссабоне. Я не хотела ничего другого. Но мне не хватало тоски. Людям не положено желать тоски, но факт остается фактом. Так что же мне было делать? Ладно, забыли, нечего об этом говорить. От разговоров всё равно лучше не станет.

Зазвонил мой телефон. Я села на скамейку перед церковью на углу. Это оказалась бебиситтер, она спрашивала, чем кормить детей на ужин. Я посмотрела, сколько времени. Пять вечера. Я блуждала по городу уже шесть часов.

Я закончила разговор, но не успела вынуть наушники из ушей, и телефон вдруг заиграл музыку; иногда с ним такое случается, даже когда я не нажимаю никаких кнопок. Это была песня группы U2 из альбома, который вышел, когда я оканчивала школу. Я слушала его на CD-плеере, лежа на кровати у себя в комнате, пялясь в потолок и думая о том, что сейчас нахожусь в конце какого-то начала, а стало быть, то, что придет следом, будет началом конца. Я зашла в мелочную лавочку на углу Шестой улицы и купила пачку сигарет. Человек, который мне их продал, не смотрел на меня странным взглядом; он не сказал мне, что я слишком старая для таких игр. Я вернулась на скамейку, закурила и затянулась. Дым вошёл в мое тело и наполнил его ядом, наполнил его чем-то.

Дом в Восточном Хэмптонсе больше не принадлежал Тоби (как будто он ему вообще когда-то принадлежал), но это еще не было официально оформлено. То же относилось к машине, хотя, конечно, входя в свой старый гараж, Тоби страшно потел и боялся, что машины там не окажется и ему придется ломать дурачка, или что охранник в гараже знает о его разводе и ему придется убегать, поджав хвост, как преступнику-рецидивисту. Но охранник только сказал: «Едете на природу?», и Тоби загрузил машину и поехал. Вечер был ясный, небо темнело, и дети смотрели в окна. Тоби вцепился в руль. Они очень долго молчали, и Тоби было стыдно вспоминать разговор с охранником в гараже.

Вдруг с заднего сиденья донесся вопрос:

– Папа, а где мама?

Это спросил Солли. Прошло четыре дня, прежде чем он спросил.

– Я же вам сказал, она уехала по работе, – сказал Тоби.

– А можно позвонить ей по фейстайму?

Тоби посмотрел на сына в зеркало заднего вида:

– Знаешь, малыш, наверное, нет. Из-за большой разницы во времени. Мама, скорее всего, сейчас спит.

От этих слов у него в голове возникла картинка: Рэйчел в отеле где-нибудь в Европе, спит. На миг он запаниковал.

Он включил радио – небрежно включить радио казалось лучшим способом убедить детей, что всё нормально, когда на самом деле всё совершенно не нормально. Тоби снова стал смотреть на дорогу, почувствовал жжение на самом дне желудка и на миг представил себе, что этот камень у него в животе – Рэйчел, и что он может сделать сам себе операцию прямо здесь, в машине, даже не съезжая на обочину; хирургическим путем извлечь камень, найти в камне Рэйчел – ведь она именно там и спряталась! – и вышвырнуть всё целиком в окно, и ядовитая кислота, которую выделяет Рэйчел, прожжет дыру в покрытии шоссе, а потом дальше в земной коре и выпадет на другой стороне в Китае, а потом, набрав скорость, вылетит в космическое пространство над Азией и пронесется сквозь все возможные виды антиматерии и параллельных вселенных туда, где нет сигнала мобильной связи, и в результате Тоби никогда больше не придется слушать ее проклятый голос.

Он сошел с шоссе на съезде номер 70, мысленно собирая силы для встречи с хэмптонскими излишествами, которые снились Рэйчел в прекраснейших снах, а ему – в кошмарах. Понемногу дома за окнами машины становились всё холеней и грандиозней. Они были оборудованы особыми системами освещения, а также чем-то, что считалось газонами, но чем дальше от шоссе, тем больше хотелось называть их полями.

Эти дома в Хэмптонсе были настоящим плевком в лицо. Плевком в лицо всем людям, страдающим от экономического неравенства. Плевком в лицо людям, которые стараются жить добродетельной жизнью и задают себе трудные вопросы о том, чем им следует пожертвовать во имя человеческой порядочности. Плевком в лицо людям, которые довольствуются тем, чего им достаточно; людям, которые вообще знают о существовании такой концепции, как «иметь достаточно». В этих домах жили не альтруисты, добряки, которым улыбнулась судьба за их труды и благодеяния. Нет, в этих домах с колоннами и огромными газонами жили пираты, которым никогда не было довольно. Им никогда не было довольно ни денег, ни вещей, ни одежды, ни безопасности, ни уверенности в завтрашнем дне, ни членств в клубах, ни бутылок старого вина. Не существовало числа, по достижении которого кто-нибудь из них мог бы сказать: «Я живу хорошо. Теперь я хочу помочь кому-нибудь еще прийти к хорошей жизни».

Эти люди были преступниками – да, большинство из них были настоящими живыми преступниками. Они не обязательно совершили такие преступления, за которые сажают в тюрьму, но, безусловно, грешили против морали: эти люди держали банковские счета в офшорах, или недоплачивали своим ассистентам, или не платили налогов с зарплаты прислуги, или состояли в Национальной стрелковой ассоциации.

И самым большим плевком в лицо было местоположение всего этого. Хэмптонс лежит на Лонг-Айленде, который сам представляет собой нарост на Манхэттене. Этот роскошный нарост так рискованно расположен и окружен почти со всех сторон водой, так подвержен налетам ужасной непогоды, что самой оскорбительной деталью было размещение такого богатства в таком опасном месте. Один сильный шторм, и все дома просто унесет. А вы знаете, что об этом думали пираты? Им было плевать. Подумаешь, пускай Бог посылает сюда свой гнев, суд и разорение. Не беспокойтесь, мы получим кучу денег от страховки, и к тому же у нас есть другая дача, в Аспене!

Тоби заехал на парковку рядом с домом. Рэйчел убедила Тоби, что заработала на дом в Хэмптонсе, а он убедил ее, что дом должен быть скромнее, чем максимум, который они могут себе позволить. Она в какой-то мере уступила. Но дом всё же был огромен. Пять спален, гараж на три машины, гостиная, уголок для кабинета, еще одна гостиная, солярий и терраса с видом на океан. Раньше всё это принадлежало старому редактору журнала Vanity Fair – давным-давно, когда редакторы журналов еще бывали богатыми. Он был динозавром. Он умер, и соответственно, вымер, и теперь нам, журналистам, удавалось попасть в Хэмптонс исключительно в роли благородных диковинок, которые среди нас иногда попадаются, или потому что когда-то мы были интересными и влиятельными. Ну или если какой-нибудь публицист снимал дом на берегу от имени люксового бренда наручных часов и хотел завалить нас информацией о роскошной теме для рождественских подарков – наш декабрьский выпуск бывает посвящен исключительно им. Когда редактор Vanity Fair умер, дом перешел к его сыну. Но потом сына посадили за инсайдерский трейдинг, дом пошел с молотка задешево, и Рэйчел приняла участие в торгах и купила его. Про покупку по дешевке она рассказывать не любила.

Тоби припарковался на дорожке, дети выскочили и помчались в дом. Над машиной пролетела чайка. Тоби не был здесь с той самой ночи, когда Рэйчел согласилась на развод, в январе. Они приехали сюда на выходные, хотя был не сезон: они объезжали загородные лагеря для Ханны, которая думала на лето поехать в театральный дневной лагерь в Дикс-Хиллс; там как раз был день открытых дверей. А потом началась метель. В ту ночь Рэйчел и Тоби занимались сексом – очередная безрадостная механическая случка, характерная для их последнего года вместе. Прошел год с тех пор, как Тоби впервые попросил развода. Его просьба была продиктована не гневом, а раздражением, исходящим от дыры, которую человек просверливает в себе, когда долго сам себе врет. Но каждый раз, когда Тоби поднимал эту тему, ответом были только истерические угрозы. Рэйчел орала, что он больше никогда не увидит детей и останется без гроша, если только посмеет ее бросить.

– Но почему? – спрашивал он. – Не можешь же ты в такой ситуации быть счастливой.

Ответить ей было нечего. Она только продолжала грозить. Он испугался и отступил, еще сильнее опечалившись. Но почему-то, пока световой люк их спальни заносило снегом и наступала тишина, такая, какой в этих местах никогда не бывает летом, на Рэйчел снизошел некий покой. Они лежали в молчании, воздух был холодный, но от постели веяло жаром, и Рэйчел сказала в потолок:

– Я думаю, нам следует развестись.

И сердце Тоби наполнилось мучительной любовью к тому, что они вместе уничтожили, а у Рэйчел по лицу катились слезы, и он вытирал их пальцами.

– Всё будет хорошо, – сказал он.

Следующие за этим дни и недели были, пожалуй, самыми счастливыми в их браке. Они смеялись. Им было легко вместе. Они пересмотрели эпизод ситкома, над которым хохотали вдвоем много лет назад. Они вместе поднимали брови и картинно вздыхали, когда Ханна устраивала очередную истерику. Они снова встречались глазами, когда Солли целый день пытался научиться выговаривать слово «саркофаг», и изо всех сил старались не смеяться. Уже очень давно они не чувствовали себя такими близкими в сексе. В последние годы они бывали подлинно близки лишь в ненависти: это значит, что когда они ссорились, то били в самые больные места, изучив друг друга за много лет. Тоби наносил удар в недостаток материнской последовательности Рэйчел; она впивалась в его мужественность, как в сонную артерию. Но когда они не ссорились, близость развеивалась, как дым. Их разговоры были такими холодными и далекими, что если бы кто-нибудь подслушал их в ресторане или на вымученных, заранее запланированных вечерних свиданиях, то решил бы, что они знают друг друга не больше нескольких недель. Теперь они снова стали внимательны друг к другу. Рэйчел забирала в ресторане ужин по дороге домой, если знала, что опаздывает сменить бебиситтершу, хотя за ужины отвечал Тоби. А он бегал в ресторан на первый этаж их дома за китайской едой для Рэйчел, когда она упоминала, что уже много лет не ела хороших пельменей с курицей. Иногда они держались за руки, чего тоже не случалось много лет. Тоби понимал, что это совершенно контрпродуктивное занятие, ведущее исключительно к регрессу. Наступал период спокойствия, вместе со спокойствием приходило облегчение, а оно ощущалось в теле как прилив эндорфинов, и Тоби начинал беспокоиться, что ошибется и примет это за любовь. Он не понимал: если они могут быть счастливы друг с другом в последние дни своего брака, почему раньше не могли быть счастливы по-настоящему?

Они решили, что Тоби дождется окончания школьного года и тогда съедет с квартиры. С апреля он начал искать новое жилье и в конце концов нашел подходящее в пяти кварталах к югу, на углу Девяносто четвертой улицы и Лексингтон-авеню. Он заказал мебель по интернету. С каждым документом, который пришлось подписывать для съема квартиры, с каждым разом, когда он нажимал кнопку «Отправить заказ», ему казалось, что он проваливается в ужасную черную дыру. И каждое подтверждающее электронное письмо отыскивало его на дне этой дыры, паникующего и потерявшего уверенность в себе. Но однажды он заказал набор ярко-голубых эмалированных кастрюль на сайте Sur La Table, нажал на кнопку «Подтвердить заказ» и вдруг понял, что это не так уж страшно. А потом пришел подтверждающий е-мейл, и внезапно Тоби преисполнился энтузиазмом по поводу этих кастрюль. Рэйчел настояла на покупке кухонной утвари исключительно из нержавеющей стали – можно подумать, она хоть раз что-то готовила в доме. Она сказала, что ярко-голубые кастрюли, которые нравились Тоби, слишком яркие и из-за них кухня становится похожа на цирк. «Мы не гонимся за деревенским стилем, Тоби, – говорила она. – Мы стараемся следовать стилю середины века». Он помнит тот день, когда она пригласила декоратора («я вообще-то дизайнер интерьеров»), женщину с толстыми лодыжками, похожую на пингвина, по имени Люк, чтобы та посмотрела дизайн их городской квартиры и высказала свое мнение. Женщина Люк просмотрела вместе с Тоби и Рэйчел принесенные ею толстые папки и скоро определила: а) Тоби совершенно не интересуется дизайном интерьеров и не имеет права голоса, а в квартире присутствует только для того, чтобы дети не мешали, и б) после серии снабженных карточками вопросов, на которые надо было отвечать, выяснилось, что стиль, который нравится Рэйчел, называется стилем середины века. «Вы сервек!» – радостно закричала дизайнер. Рэйчел тоже захлопала в ладоши, выяснив про себя такую интересную вещь, – она радовалась так, будто впервые узнала, из какой страны приехали ее предки; будто ломала голову над этим с того самого времени, как начала что-то соображать, и это была главная загадка ее существования, а теперь наконец нашелся ответ. Теперь все остальные детали ее жизни сами лягут на место.

– И при этом она хотела, чтобы всё было новое, – сказал тогда Тоби, думая, что это смешно. Рэйчел и Люк захлопали глазами.

Иными словами, он никогда не думал, что еще хоть раз осквернит этот порог своим присутствием. Иными словами, он был совершенно уверен, что никогда больше не узрит имсовское кресло, которое, судя по его виду, должно расплющить копчик сидящему за час чинной беседы. Иными словами, когда он получил е-мейл о том, что его новая посуда Le Creuset уже отправлена, он чуть не испарился на месте от радости. Он думал, что теперь, когда съедет с квартиры Рэйчел навеки, такое чувство будет посещать его каждый день. Что так будет всё время – потому что отныне он живет на своих условиях и его дом и его день строятся по принципам, которые выбрал он сам. Но сейчас, шагая по вымощенной гравием дорожке к двери хэмптонского дома, он положил ладони на головы детей, немедленно ставшие липкими от близости соленой воды. Он понял, что где-то в глубине души лелеял крупицу надежды, что Рэйчел найдется: что они откроют дверь и увидят ее. Он не знал, с какой стати Рэйчел должна была оказаться здесь: может, она ушла в запой, может, трахается с кем-нибудь, с мужиком или бабой, может быть, плачет, сидя в ванне, а может, валяется мертвая во внутреннем дворике. Но она будет здесь.

Но он включил свет, ощутил безжизненность дома и понял, что Рэйчел здесь нет. Наверно, он и не ждал на самом деле, что она окажется здесь. Но почему же он чувствует себя выпотрошенным и преданным?

По пробуждении его накрыло все то же чувство: «Что-то не так. Ты попал в беду. Флейшман попал в беду». Кровать, которая стоила двадцать шесть тысяч долларов, и матрас ценой в семь с половиной тысяч убаюкивали его нежно, как родная мать. Он лежал на правом боку и смотрел на безграничную пустоту там, где должен быть другой человек. Калифорнийский король явно привык жить широко. Им с Рэйчел не нужно было столько места. Тоби посмотрел наверх, на звезды, сквозь световой люк в потолке и стал думать о том, что лежит за пределами атмосферы, дальше звезд, и о бесконечном пространстве, по сравнению с которым он кажется еще меньше, чем на земле.

Его телефон издал паровозный гудок. Кто это? Это оказалась Нагид. Он успел тщательно изучить отдельные фрагменты ее тела, и оттого у него никак не укладывалось в голове, что они еще ни разу не перепихнулись и вообще, если уж на то пошло, ни разу не встретились. Он почувствовал, что начинает затвердевать. Он не придумал ничего лучшего, как, лежа на кровати Рэйчел, дрочить на фотографию другой женщины – женщины, которая хотела делать ему приятное, которая старалась сделать его счастливым. Он уснул, держа телефон в левой руке.

Утром он нажарил детям оладий из сухой смеси, оставшейся с прошлого лета, но Ханна не стала завтракать. Она хотела повидаться с друзьями.

– Да никто из твоих друзей еще даже не проснулся, – сказал Тоби. Ханна ушла в свою комнату.

Тоби направился в библиотеку, или то, что люди, продавшие им дом, называли библиотекой, хотя за все эти годы Рэйчел не поставила туда ни единой книги. Там были только уродливый зеленый кожаный диван и телевизор. Тоби сел и стал звонить Симоне, персональной ассистентке Рэйчел, на сотовый. После первого гудка телефон переключился на автоответчик. Тоби с минуту сидел, уставившись на телефон. Он нервничал. Господи, чего он боится? Да пошла ты в жопу, дура проклятая, сказал он себе. Он нажал повтор. Телефон опять позвонил на том конце один раз и переключился на автоответчик. Тоби решил послать эсэмэску.

Возникла чрезвычайная ситуация. Поднимите трубку.

Он уже собирался выйти из библиотеки, когда раздался звонок.

– Здравствуйте, Тоби, – сказала Симона. Это был голос побежденного человека.

– Где она? – спросил он.

– Вы написали, что возникла чрезвычайная ситуация?

– Она в конторе? – он начал перебирать возможные варианты. – Вы можете попросить ее, чтобы она мне перезвонила? Она уже опаздывает на много дней, а у меня в больнице тяжелая пациентка. И вообще на этой неделе очередь Рэйчел. Мы с ней договаривались. Может быть, ей насрать на меня, но она не может насрать на собственных детей.

– Если никакой чрезвычайной ситуации нет, то…

– Симона. Дети ее ждут. Где она?

– Я ей передам.

Симона повесила трубку. Как же Рэйчел ее вымуштровала! Симона работала ассистенткой Рэйчел уже четыре года. Обычно сотрудники проводили в этой должности по два года. Но Рэйчел сказала Тоби, что Симона хорошая ассистентка, но слишком робкая и вежливая, чтобы ее можно было отпустить в самостоятельное плавание и произвести в младшие агенты.

– Значит, ты просто позволяешь ей верить, что в один прекрасный день ее повысят? – спросил Тоби.

– Ну не то чтобы я ее прямо обманывала, – ответила Рэйчел.

Ханна договорилась о встрече с Лекси Леффер, маленькой мышкой Беккет Хейз и Скайлор, фамилии которой Тоби не помнил, – мать вечно таскала ее на пробы для съемки в рекламных роликах. Тоби подъехал к кафе и остановился. Ханна информировала его, чтобы он не смел провожать ее внутрь и что ей нужно шестьдесят долларов, а не те жалкие двадцать, которые он ей дал, что другим детям дают на кафе по сотне, и она определенно дала бы отцу знать, когда ее нужно будет забрать, но не может этого сделать, поскольку она единственный человек на земле, у которого нет своего телефона. Она еще не успела открыть дверь в кафе, когда ее окликнули из кучки мальчиков-ровесников. Ханна обернулась, и лицо ее просветлело и стало красивым. Рэйчел тоже так умела.

– А я и не знал, что тут будут мальчики, – сказал Тоби в пространство.

– Может, это случайное совпадение, – сказал Солли. Он читал свою книгу фактов о Вселенной.

Тоби с минуту сидел неподвижно, просто глядя перед собой.

– Папа, папа, тебе нехорошо?

Тоби несколько долгих секунд смотрел в зеркало заднего вида на сына, прежде чем понял вопрос. Он переключил передачу и выехал с парковки.

– Нет… нет-нет, все в порядке. Я просто задумался, что приготовить на ужин.

– Папа, что такое блочная Вселенная?

– Теория блочной Вселенной? Где ты об этом услышал?

– Про нее написано у меня в книжке.

– Ой, ну это очень сложно. Ну хорошо, ты готов? Это теория из физики. Она состоит в том, что существует бесконечное число вселенных в бесконечном числе измерений, и все они действуют одновременно. То есть неважно, что именно происходит, этот момент всё равно будет существовать всегда. Время не идет вперед – всё происходит одновременно. Ты что-нибудь понял? Ну, то есть я знаю, что в этом нет никакого смысла, но ты что-нибудь понял?

– Так, значит, то, что произошло на этом месте в прошлом, все еще происходит прямо сейчас?

– Да, и в будущем, или в том, что мы считаем будущим.

– Но почему тогда мы этого не видим?

– Ну, потому что мы видим только наши собственные измерения. Наш мозг и это измерение едва может воспринимать.

– А откуда мы знаем, в каком измерении находимся?

– Мы во всех сразу, если верить этой теории.

Солли откинулся назад и закрыл глаза, прикусив верхними зубами нижнюю губу.

– Малыш, тебе нехорошо?

– Я из-за этого переживаю.

– Почему?

– Не знаю… Всё это происходит всё время… Какая ужасная суматоха.

– Я знаю. Но мы отвечаем только за то, что происходит прямо сейчас.

– Но ведь всё происходит прямо сейчас!

– Но ты за это не отвечаешь. Ты можешь управлять только тем, что происходит в твоем «прямо сейчас».

– Но ведь все «я» должны управлять тем, что у них происходит в их «прямо сейчас».

– Но они все могут с этим справиться. – Тоби оглянулся на сына. – Это всего лишь теория. Вполне возможно, что она неверна.

Тоби больше не мог говорить о блочных вселенных. Он не хотел говорить ни о какой теории Вселенной, если она оперирует чем-либо не являющимся абсолютной реальностью. Он не вынес бы весь объем сожалений об упущенных шансах и неправильном выборе: такой груз просто раздавил бы его, начни он обо всем этом думать. Он выбрал жизнь без сожалений. Он выбрал уверенность, что ему не о чем жалеть. Он упустил какие-то возможности, но у него была еще и система ценностей. Ведь в течение всей супружеской жизни его систематически наказывали за то, что он не отступал от своих жизненных ценностей, не позволял окружающим втянуть его в вихрь потреблятства. Он больше не хотел думать о возможностях. Возможности были ловушкой.

Четыре года назад Флейшманов пригласили на новогоднюю вечеринку в другой дом Мириам и Сэма Ротбергов (хотя как эти люди решали, который дом «другой», если всего домов у них четыре?). Солли дружил с Джеком Ротбергом, а Рэйчел ходила на пилатес с Мириам, которая олицетворяла собой все светские амбиции Рэйчел. Мириам носила фамилию Ротберг, то есть была богатой и влиятельной, но ее девичья фамилия была Заксен, а это означало, что она имеет отношение к богатству размером с две или три небольшие европейские страны. Семья Заксен жертвовала больше всех в фонд строительства школы, и эта фамилия фигурировала не менее чем в пяти местах школьного здания и красовалась на школьных канцтоварах, а также – на новом корпусе Музея современного искусства.

Дом располагался на севере штата Нью-Йорк, в Саратога-Спрингс, недалеко от ипподрома. Как можно его описать? Он напоминал Монтичелло – просторный усадебный дом колониального стиля с двумя величественными, совершенно избыточными лестницами в вестибюле. Снаружи он казался бесконечным; внутри он тоже казался бесконечным. Рэйчел сказала, что в доме девять спален. Каждая приглашенная семья получала отдельную спальню, которая на самом деле была не комнатой, а целыми апартаментами: одна спальня для родителей, одна поменьше для детей и ванная. Однако приглашено было более двадцати семей, и тех, кто не поместился в доме, Сэм Ротберг собственноручно поселил в очаровательном историческом отеле чуть дальше по той же дороге.

– А почему нас поселили в доме, а не в отеле? – осведомился Тоби, пока они ехали в гости.

Рэйчел, которая вела машину, пожала плечами:

– Кто знает?

– Мне кажется, как-то странно, что мы удостоились поселения в дом.

– Может, чтобы наши дети могли поиграть вместе? И это… ты знаешь, Тоби, некоторые люди вообще-то ко мне хорошо относятся.

Тоби смотрел неподвижно прямо перед собой. По крайней мере, в отеле он мог бы отдохнуть от этих людей. Он мог бы пойти вместе с Солли погулять на природу, пропустить коллективный прием пищи. Вместо этого их поселили в комнату с тканевыми обоями и кроватью под балдахином. Всё это было оформлено в пресном стиле королевы Анны. Тоби поставил сумки на пол и подумал, что выходные будут очень тяжелыми.

На следующее утро за завтраком Сэм спросил Тоби, не хочет ли тот сводить детей на боулинг в городе. Тоби быстро обшарил свой мозг, ища предлог для отказа, но посмотрел на Рэйчел и увидел ее умоляющий взгляд.

– Да, конечно, – сказал он.

В зале для боулинга огромные руки Сэма выбрали красный шар мраморной расцветки и швыряли по воздуху так, что он приземлялся на скользкую дорожку, как лебедь, и обеспечивал три страйка подряд. Сэм был высокий даже безотносительно малорослого Тоби и, кажется, сохранил все волосы, но с блондинами этого никогда не скажешь наверняка. Казалось, что у него сильный подбородок, но еще у него нижняя челюсть выступала вперед за верхнюю, а это значило, что подбородок у него не такой уж сильный, а может быть, даже слабый. Когда он смеялся, то хлопал только нижней челюстью, как марионетка. Пока Джек пошел бить второй раз, Сэм уселся рядом с Тоби. Он спросил:

– Ты все еще в больнице работаешь? Мы ищем человека, чтобы возглавил нашу программу по марихуане.

– «Фендант» собирается торговать марихуаной?

Сэм громко расхохотался:

– Боже мой, нет, конечно. Мы ищем человека, который мог бы возглавить новое важное подразделение и повести его к высотам. А работа этого подразделения будет направлена на развенчание мифов об альтернативной медицине. Мы должны напомнить миру, что лучше лекарств нет ничего. Очень уж много дезинформации ходит вокруг. Конечно, тебе это и так известно.

– Нет, неизвестно, – сказал Тоби. – Я постоянно вижу раковых пациентов, которым идет на пользу курение марихуаны и иглоукалывание.

– Даже не начинай про иглоукалывание, – сказал Сэм.

– То есть я хочу сказать, что это не излечивает. Но облегчает, безусловно.

– Ну это уж я не знаю. Но разве исцеление – не лучшее облегчение?

Тоби представил себе Бартака, у которого в каждом глазу было по знаку доллара и который очень агрессивно хватал все гранты, до которых мог дотянуться, и еще занимался сбором благотворительных пожертвований. Тоби было противно всё это, но что он мог предпринять? Не будь Бартак таким жадным, Тоби не мог бы делать свою работу: без денег у него не было бы и работы. Иными словами, в медицине каждый находит себе занятие по душе. Это Тоби понимал. Но тут было что-то новенькое. Бартак хотя бы притворялся, что интересуется излечением пациентов; он хотя бы раньше по-настоящему лечил больных! Для Тоби это было ново: находиться в одной комнате с человеком, который так откровенно плевал на исцеление людей и был так откровенно заинтересован в торможении прогресса.

– Я врач, – сказал Тоби. – От меня больше всего пользы при работе с пациентами.

Он надеялся, что на этом разговор будет закончен и Сэм даже не успеет озвучить цифры, но надежда – прибежище глупцов. Тоби встал, потому что пришла его очередь бить по кеглям. Но мяч соскользнул в желобок, и Тоби сбил ровно одну кеглю с самого края.

– Это должность руководителя большого подразделения, Тоби. Лям в год, и это не считая премиальных. У тебя под началом будет целый коллектив. И часы работы очень приятные. В общем, все дела.

Тоби попытался себе представить, каково это – быть в таких близких отношениях с деньгами, что уже называешь их уменьшительными кличками.

– Это очень мило, но совершенно не моя область.

– Рэйчел сказала, что ты будешь сопротивляться. Я упомянул про премии? А про часы работы? У нас есть шале в Церматте, где ты можешь жить и кататься на лыжах. Все менеджеры уровня директоров получают ключ от него. Я серьезно.

– Когда вы успели об этом поговорить?

Пришла очередь Сэма бить по кеглям. Он снова выбил страйк, и когда вернулся, Тоби хотел повторить вопрос, но не придумал, как это сделать, не показавшись параноидальным паникером.

Он дал себе клятву не обсуждать эту беседу с Рэйчел. Здесь им было негде поругаться вдали от чужих глаз, и Тоби знал, что ему будет очень трудно сидеть за ужином и притворяться, что всё в полном порядке, как только Рэйчел начнет говорить гадости о его профессиональном росте.

Но у Рэйчел оказались другие планы. Эта ночь была новогодней, и официанты во фраках разносили мелкие закуски и шампанское, а Тоби сидел на диване в одиночестве часов до одиннадцати, когда Солли пришел посидеть с ним минутку и уснул у него на коленях. Тоби отнес Солли в постель, гадая, сойдет ли ему с рук, если он притворится, что прилег вместе с сыном и тоже заснул. Но Рэйчел пошла за ними в спальню.

– Ну? – шепнула она. – Мне не терпится услышать.

– Что услышать?

– О чем вы говорили с Сэмом?

– Ты прекрасно знаешь, о чем мы говорили. Вы стакнулись и всё сдирижировали у меня за спиной.

– Стакнулись! Какое зловещее слово. Сэм упомянул об этом несколько недель назад. Я думала, ты обрадуешься!

– Это полная противоположность тому, что могло бы меня обрадовать. Это идет вразрез со всем, чем я занимаюсь. Он хочет, чтобы я возглавил отдел, цель которого – лишить страдающих людей доступа к законным средствам исцеления.

Она села на кровать, глядя на него:

– Я знаю. Но ты замечательный врач. Ты давно заслуживаешь работы полегче. Ты уже довольно потрудился на своей каторге.

– Мне не нужно отдыхать. Моя работа – не каторга.

– Ты визжишь, – сказала она сквозь зубы. – Не смей меня позорить.

– А как ты смеешь позорить меня? Намекая, что я настолько нечестный человек…

– Нечестный?! А ты считаешь, упорно сидеть на одном месте, когда у тебя появилась возможность в буквальном смысле учетверить свое жалованье и улучшить нашу жизнь, – это честно? Когда я надрываюсь с утра до вечера, чтобы ты мог заниматься тем, чем тебе хочется, вместо того чтобы выполнять свой долг, – это честно?

– В чем дело? Я абсолютно…

– Ты до сих пор лечащий врач!

– Я лечащий врач, потому что мне нравится работать с пациентами.

– Ты совершенно просрал тот грант…

– Господи Исусе! Опять ты про этот грант!

Ее помада, ярко-красная, как всегда, почему-то размазалась на зубах. В результате Рэйчел выглядела как уличная сумасшедшая.

– Ты очень увлекся этим сюжетом, в котором ты хороший, а все остальные – злодеи. Хотеть денег не запрещено законом. Не запрещено иметь хоть капельку амбиций! Не запрещено работать на совесть, чтобы твоя семья была счастлива.

Солли возник в дверях спальни, протирая глаза:

– Чего вы ругаетесь?

Рэйчел поднялась с места:

– Иди спать, малыш, всё в порядке.

– Из-за чего вы ругаетесь?

– Иди спать.

Тоби встал, не говоря ни слова, взял Солли за руку, отвел его обратно в кровать и лег рядом, лицом к нему. Он положил ладонь на щеку Солли, а Солли в ответ положил ладонь ему на щеку.

– Папа, я хочу быть доктором, когда вырасту.

– Правда?

– Я хочу, чтобы у меня были пациенты, чтобы им помогать.

– Из тебя выйдет отличный доктор. Спи.

Чуть погодя в спальне приоткрылась дверь, и Тоби почувствовал, что на пороге возникла Рэйчел, кипящая злостью. Он не стал открывать глаза и притворился, что спит.

Неделю спустя ни с того ни с сего (а может, и было с чего) Рэйчел решила, что больше не может жить на Семьдесят второй улице в их прекрасной квартире с тремя спальнями, со швейцаром на входе и лифтом, который Солли считал самым шикарным в Нью-Йорке. Рэйчел начала самостоятельные поиски квартиры. Она брала с собой Ханну, и Ханна, вернувшись, рапортовала, что в очередной квартире нет прихожей, или дверь кухни открывается прямо в гостиную, или нет дополнительного чулана для хранения вещей, или нет гаража и некуда поставить машину, или есть только гостиная, но нет кабинета.

На Семьдесят пятой улице, угол Третьей, в то время строился новый дом. Еще новые здания строились на Восемьдесят шестой и Семьдесят девятой улицах – сплошное стекло и металл. Все строительные леса были оклеены рекламой удобств новых домов: теннисные корты, джакузи, комнаты для проведения торжеств; они подчеркивали, какой удобной и гламурной может быть жизнь в новых домах. Именно к этому стремилась Рэйчел, но новых домов она не хотела. Ее больше интересовало здание на Семьдесят пятой улице, в котором не было такого разнообразия удобств. Этот дом был новый, но стилизованный под ар-деко, и напоминал те дома, где жили «старые деньги», их друзья побогаче. В нем были бронзовые арки, высокие потолки и железные двери. Ему предстояло носить название «Золотой». Как-то вечером после ужина Флейшманы отправились посмотреть на него.

– Его еще даже официально не показывают покупателям, но Сэм Ротберг знает владельцев строительной компании и всунул нас вне очереди, – объяснила Рэйчел.

– Я не знаю, зачем нам такая большая квартира, – сказал Тоби.

– Это не большая. Это нормальный размер для семьи из четырех человек.

– Но современные здания гораздо приятнее. В них есть бассейны.

– Бассейн у нас есть и в клубе. И я не хочу жить в аквариуме. А это здание такое старомодное и романтичное.

– Может быть, здесь есть спортзал? – спросила Ханна.

– Нет, – ответила Рэйчел разглядывая лепнину на потолке.

– Откуда ты знаешь? – спросил Тоби. Агент еще не провел их по модельной квартире.

Рэйчел на минуту осеклась:

– Я спросила у Сэма.

– А ты что, уже смотрела эти квартиры?

– Конечно, нет. Как я могла их смотреть?

Тоби не сомневался, что она врет.

Документы на покупку квартиры были подписаны через три недели. Тоби не спросили. Его информировали. Это было наказание за то, что он не согласился на предложение работы в фирме «Фендант». Ну и ладно, думал он, клея этикетки на ящики для перевозки вещей. По крайней мере, это значит, что мы квиты.

Вдруг Тоби снова оказался у их дома, у дома Рэйчел, в стоящей машине с работающим вхолостую мотором.

– Папа? – окликнул его Солли.

Тоби захлопал глазами. Он совершенно не помнил, как здесь очутился.

Тогда он думал, что они с Рэйчел квиты, но они не были квиты. И никогда не сквитаются. В семнадцать лет Тоби разбил «вольво» своих родителей. Следующие три дня он только и мог думать: «А что было бы, если бы я выехал на минуту раньше? А если бы я не остановился на заправке?» Эти мысли сводили его с ума, и более того, не имели никакого значения. Они не имели никакого значения потому, что не относились к реальности, в которой он живет. Что если бы он принял то предложение работы или просто согласился бы о нем поговорить? Что если бы его лаборатория успешно провела исследования и грант ему продлили бы? Что если бы он не пошел на ту библиотечную вечеринку и не встретил бы Рэйчел? Но нет смысла даже задавать такие вопросы. Теперь вы понимаете, почему он не хотел поддерживать разговор о блочной Вселенной? Потому что где-то, в одной из них, он был таким же безнадежным идиотом, понятия не имеющим, что его ждет.

Следующий день в Хэмптонсе проплывал мимо душераздирающе медленно. Ханна заставляла отца отвозить ее на встречи с подружками и всё время подгоняла, а потом с телефона кого-нибудь из подружек посылала ему эсэмэски, пытаясь выторговать еще немного времени. Он возил Ханну в гости к подружкам. Он сходил с Солли на пляж пособирать камушки. Он звонил в больницу. Он отвечал на звонки из больницы.

Тоби и Солли сидели у бассейна на слишком дорогих шезлонгах, и Солли играл в Minecraft на своем айпаде. Тоби смотрел в пронизанную солнцем воду и вдруг понял, что с него хватит. Он достал лэптоп и нашел координаты юристки, с которой советовался два года назад, когда понял, что хочет развестись и что всё имущество семьи куплено на доходы Рэйчел. Юристку порекомендовал коллега Тоби, чьим разводом она когда-то занималась. Она сказала, что Тоби может, конечно, подать на развод сам. Но предупредила, что наступит момент, когда у него кончатся деньги, и тогда не будет другого выхода, кроме как согласиться на все требования жены. А может быть, из-за стресса, вызванного сознанием, что его «ресурсы» гораздо более ограниченны, чем у жены, он сдастся гораздо раньше.

– Даже люди, которых мы считаем ужасными, обладают здравым смыслом, – сказала юристка.

– Да? Ну, я в этом не так уж уверен, – ответил Тоби.

Она взяла с него 750 долларов за 45-минутную консультацию.

– Медиация будет для вас обоих гораздо гуманнее. Если жена предлагает медиацию, я бы на вашем месте согласилась. Вам понадобятся деньги на новое жилье, если не удастся выцарапать у нее алименты.

Если месяцы мирного сосуществования и вызвали у Тоби опасение, что инерция пятнадцатилетнего брака толкнет их с женой начать сначала, то встречи для медиации раз в две недели быстро излечили его. На этих встречах Рэйчел предъявляла жестокосердные требования. Она хотела забрать и квартиру, и дом, и BMW, и все акции, даже билеты на матч Knicks. Зачем, ради всего святого, ей билеты на матч Knicks? И членство в клубах; Тоби ненавидел ходить в клубы, но всё равно! У Рэйчел было очень много всего, и она хотела все это забрать себе. Она хотела, чтобы у отца ее детей не осталось ничего на память о последних пятнадцати годах. Но это еще не самое страшное. Самое страшное во всем этом – разумеется, кроме других самых страшных моментов – было то, что Тоби загоняли в позицию, где ему приходилось на самом деле серьезно задуматься о своих желаниях.

Единственный способ, позволявший ему выживать в браке (где жена получала в пятнадцать раз больше его неплохой докторской зарплаты, но как только опередила его по деньгам, в тот же момент принялась выражать отвращение к его неспособности заработать себе на жизнь), состоял в том, что он напоказ, демонстративно делал вид, что едва-едва терпит все блага, приносимые деньгами. Он позволил Рэйчел купить дом в Хэмптонсе, позволил купить эту чудовищную подделку под обиталище старых денег – квартиру в «Золотом», позволил купить машину с откидным верхом. Он не позволял себе осознать, что вещи Рэйчел становились его вещами, как только он становился соучастником их вещности. Он не покупал их, но они принадлежали и ему тоже. И теперь медиация была ненавистна ему, так как создавала впечатление, что он стремится к каким-то из этих вещей, заявляет право на них и вынужден будет признать, что тоже получал от них удовольствие. Ладно, говорил он, делая малюсенький шажок к отступлению. Бери всё. Забирай всё, что хочешь.

Когда он начинал так трепыхаться, Фрэнк, медиатор – у него были волосы только над ушами, и он носил свитера с воротником-шалькой, – говорил: «Тоби, давайте передохнём».

Тоби примирился бы с потерей вещей: пусть машина, и дом в Хэмптонсе, и клуб исчезнут из его жизни в одночасье, он это переживет, потому что вообще никогда не стремился быть богатым человеком. Но теперь с ним обходились как с женой-домохозяйкой, которая всю жизнь сидела дома с детьми: Фрэнк, советовавший драться за то, что принадлежит ему по закону, вероятно, советовал то же самое и домохозяйкам. И Фрэнк был прав. Тоби действительно что-то полагалось по закону. Ему полагалась компенсация за то, что он позволил Рэйчел подрубить в корне его карьеру: требованиями, чтобы ей обеспечили возможность работать допоздна, просьбами дать ей сделать еще один звонок. Ему полагалась компенсация за то, что его свели к нулю и сбросили со счетов. Ему полагалась компенсация за то, что он дрожал в тени жены все эти годы, за то, что у него отняли радость жизни, за то, что каждый вечер его вынуждали драться. Вы считаете, что он сердится? Нет, он не сердится. Он просто объясняет ситуацию.

Вот что на самом деле пытался сказать Фрэнк: Тоби не суждено получить то, чего ему хотелось в первую очередь, то есть счастливый брак. Он совершенно точно никогда не дождется никаких извинений или даже понимания, почему их брак сошел с рельсов. В таких случаях материальная компенсация была единственной надеждой. Фрэнк это знал. Видел много раз. Приходится брать вещи – они станут единственным утешением, когда ты поймешь, что всё остальное пошло прахом. Но Тоби не мог заставить себя сражаться. Ему было слишком унизительно выпрашивать вещи, которых он не хотел с самого начала. Ведь привыкать к вещам, получать от них удовольствие – совсем не тоже самое, что хотеть их. Правда же?

Медиация закончилась, и в дело снова вступили юристы. На этот раз они возились с бумажками, составляли контракты, убирали имя Тоби из свидетельств о собственности, как будто он мог прийти и заявить свои права. И это было еще унизительнее – то, что они не могли расстаться как люди, которые друг другу доверяют: словно Тоби так нуждается в деньгах, что забаррикадируется в квартире Рэйчел или будет судиться с ней из-за машины. Ведь он всего лишь нищий докторишка. Который, кстати говоря, зарабатывает больше четверти миллиона в год. Спасибо вам в шапку.

Он выдохнул шумно, как лодочный мотор. Он не мог унизиться до того, чтобы звонить друзьям Рэйчел и спрашивать, не выходила ли она на связь. В этой истории было что-то настолько постыдное, что он не пережил бы, узнай о ней кто-нибудь. Да, при разводе обычно дерутся грязно, и люди это понимают, но когда тебя бросает жена, с которой ты уже разъехался, это слишком унизительно даже для Тоби. Даже после их скандалов на публике, появлений в гостях с вытянутыми лицами и тех случаев, когда она открыто издевалась над ним за недостаток культуры. Недостаток культуры. Это он-то недостаточно культурен?! Он, читающий всех финалистов Пулитцеровской премии и владеющий годовыми абонементами в четыре, прописью: че-ты-ре музея! Он, который каждую неделю прочесывает журнал Time Out в поисках новых культурных мероприятий, жертвует в фонд сохранения Центрального парка и вытаскивает семью на оперу, концерты виолончельной музыки и Mummenschanz[15]?

Он открыл новое окно на компьютере и зашел на сайт банка, где был его общий с Рэйчел банковский счет. Они разделили счета по совету Фрэнка, и Тоби перевел выплату зарплаты на новый счет, открытый в отделении банка на углу его нового дома. Но компьютер все еще автоматически логинился в старый счет, и Тоби подумал: если он увидит, где Рэйчел сейчас тратит деньги, то, может быть, поймет, где она и чем занимается. Он нажал на кнопку «Войти в личный кабинет», и на экране появилась надпись: «Логин или пароль неверны». Он попробовал еще раз. Появился тот же самый экран, извещающий, что у Тоби есть еще две попытки, после чего вход будет заблокирован. Тоби попробовал еще раз. Теперь на экране говорилось, что у него осталась одна попытка. Он попробовал зайти на страницу одной из кредитных карточек – то же самое. Он закрыл компьютер и произнес у себя в голове единственный раз: «Чтоб ты сдохла, Рэйчел». Карла, его психотерапевт, незыблемо держалась мнения, что внутренний монолог может быть токсичным, и если Тоби будет твердить про себя гадости о бывшей жене, это создаст больше проблем, чем разрешит. И проблемы эти будут его, а не жены. Но всё равно он мысленно произнес: «Чтоб ты сдохла, Рэйчел». И это было как глоток прохладной воды в жару.

По ночам он всё так же продолжал получать послания от Нагид. С каждой новой фотографией соска, губы, живота, с каждой новой двусмысленностью он думал о том, как безумен этот мир и как он сам стремительно падает по мучительной спирали, терзаясь беспокойством за пропавшую жену и продолжая улыбаться, чтобы дети ни о чем не догадались. При этом он как ни в чем не бывало обменивался сексэмэсками с женщиной, которую никогда не встречал. Он в миллионный раз за это лето изумился, как можно быть таким несчастным и растерянным и таким сексуально возбужденным и голодным, причем одновременно. Какое чудо природы человек![16]

А днем он смотрел из окна на пляж и раздумывал о блочной Вселенной маленького клочка земли перед домом. В блочной Вселенной он еще здесь – тот он, который на шесть лет раньше сегодняшнего. Он из того дня, когда они приехали смотреть этот дом и Тоби повел детей побегать по песку, пока Рэйчел разговаривала с агентом по продаже, а потом она вышла, и они стали обниматься и целоваться, и Тоби подумал про книжку Сида Хоффа, которую читал детям. Книжку про тюленя Томми, который ушел из зоопарка, чтобы посмотреть мир. Он заходит в школы, в рестораны и так далее. Там хорошо, но ничего особенного. И вдруг Томми наталкивается на ванную комнату и в восторге восклицает: «Ах, вот это место для меня!» Именно такая мысль мелькнула у Тоби на пляже: «Ах, вот это место для меня!» Может быть, и Рэйчел в тот миг ощутила то же самое, и они поцеловались. А в следующем кадре блочной Вселенной он играет на том же пляже с Ханной, они перекидываются тарелкой, и он снова думает: «Ах, вот это место для меня!», и тут из дома выходит Рэйчел и орет на них за то, что они вывалялись в песке после душа, когда им сейчас нужно идти ужинать в гости.

Ханну в пятницу пригласили к подруге, и Тоби взял Солли с собой, отвозя ее. Мать подруги, Роксанна Герц, с маленьким ротиком, платиновыми волосами и челкой как у исполнительницы инди-рока семидесятых, попыталась вытянуть из Тоби, как это он оказался в Хэмптонсе, когда, согласно разведданным, полученным ею за лето, дом достался Рэйчел.

– Я думала, Рэйчел должна быть с ними на этой неделе, – сказала Роксанна.

– Она была с ними, но ей пришлось ненадолго уехать в город, – сказал Тоби.

Роксанна постояла молча. Она качала головой взад-вперед и с боку на бок, как метроном. В этом движении было нечто гипнотическое, и Тоби начал его повторять. Нет, он должен быть сильным. Он поставил голову прямо и зафиксировал ее в таком положении.

– Так, – сказал он. – Ну как у вас дела этим летом?

Она улыбнулась половиной рта, выражая презрительное сострадание:

– Должно быть, вам сейчас очень трудно приходится. Новые отношения – это всегда тяжело.

– Верно, – он поджал губы, чтобы не сказать ничего лишнего. Именно эту игру Роксанна ему проиграет.

Роксанна, кажется, поняла, что проиграла, и вздохнула:

– Ну, ты же знаешь, отношения – трудная штука. Я уверена, что ваша жизнь в конце концов войдет в колею.

Боже, когда это кончится?

Из коридора возник Макс, сын Роксанны, третьеклассник.

– О, привет, Макс, – сказал Тоби. – Солли сидит в машине. Хочешь, выйди поздоровайся с ним.

Макс посмотрел на Роксанну. Роксанна пронзила сына гневным взглядом:

– Иди поздоровайся! – и снова обратилась к Тоби: – Может, приведешь Солли к нам и оставишь ненадолго? Он и Ханна могут у нас поужинать. Ханне с Бриэль нужно много о чем поговорить!

Роксанна благосклонно улыбнулась, и это разозлило Тоби, так как намекало, что ему очень тяжело быть с детьми (неправда) или что он заметно страдает (ну ладно, это правда). Тоби сказал, что спросит Солли, вышел наружу и подождал с минуту, прежде чем вытащить Солли из машины и сообщить, что ему пришла пора погостить у Макса.

– Можешь послать мне эсэмэску, когда их надо будет забрать, – сказал Тоби Роксанне.

– У нее до сих пор нет телефона? – спросила Роксанна. – Тоби, девочке нужен телефон!

Последние слова она произнесла то ли с насмешкой, то ли подражая голосу какого-то комика вроде Граучо Маркса. Он вспомнил, что Рэйчел однажды сказала о Роксанне: «Она может спорить с людьми или чего-то просить только очень странным голосом».

– Она получит телефон на день рождения.

Он поблагодарил Роксанну, улыбнулся и сказал, что он ее должник.

– Ты мне ничего не должен! – крикнула она, когда он повернулся и пошел к машине. – Мы обожаем, когда твои дети у нас в гостях!

Он залез в машину и уставился перед собой. Роксанна сказала «новые отношения». «Заводить новые отношения тяжело», что-то в этом роде. Он все время улыбался и кивал. Это выглядело как выражение сочувствия, и ему только и хотелось, что наконец свалить. Но теперь эта фраза как будто зачесалась у него в голове. Новые отношения? Неужели ему только что предоставили информацию к размышлению? В машине вдруг стало невыносимо жарко, и Тоби понял, что до сих пор не завел мотор.

Двигаясь со скоростью 25 миль в час, разрешенной на Дюн-роуд, он думал о том, откуда Роксанна, далеко не близкая подруга Рэйчел, знала, что Рэйчел должна быть здесь на этой неделе. Они планировали, что девочки будут проводить время вместе. Может быть, Роксанна имела в виду, что Рэйчел, теперь одинокой матери, трудно будет выстраивать отношения с дочерью? Или она говорила об отношениях между Рэйчел и Тоби? Или между Тоби и Ханной? Он крутил этот сценарий в голове так и сяк сотней различных способов, прежде чем взял себя в руки и перестал отмахиваться от наиболее очевидного толкования слов Роксанны: кипящий котел ярости, льда и бессердечия Рэйчел был пронзен вплоть до слоя раскаленной лавы другим человеком. Рэйчел не просто исчезла – она исчезла с мужчиной. Вот же он бедняга, подумал Тоби.

Но у него встали дыбом волосы на руках. Здесь происходило что-то настоящее. Может быть, тонкий растягивающийся поводок, на который она привязывала мужа и детей, наконец порвался и она сейчас дрейфует где-то в космосе. Где-то. Но где? Она уже не отвечает перед ним. Она уже не отвечает ему. Его затопила паника. Рэйчел превратилась в болезнь среднего уха, во что-то мешающее ему сохранять равновесие. У него теперь проблемы с проприоцепцией. Он не знал, что чувствовать по этому поводу, потому что не знал, куда теперь целиться: он не знал, где она, и больше не знал, на что она способна. Он въехал на дорожку, ведущую к дому. У дома был мертвенный вид. Внутри царили пустота и тишина, и Тоби с минуту постоял в дверях. Малышом он ужасно боялся в темноте, когда родители и сестра засыпали. Если ему нужно было встать выпить воды или сходить в туалет, он двигался как можно быстрее, все это время мурлыча что-нибудь себе под нос, чтобы не слышать тишины. Он боялся, что если станет слишком тихо, он услышит то, что скрывается под этой тишиной, – стенания привидений или что-нибудь такое. Он даже не хотел знать что. Но сейчас, стоя в доме своей бывшей жены, он не боялся. Он замер, думая, что если в доме будет достаточно тихо, то Рэйчел появится. Так он стоял добрых пять минут, просто стоял в тишине. А потом разделся прямо в гостиной, вышел наружу голый и прыгнул в сверкающие воды бассейна при доме, находясь в котором он, согласно букве закона, совершил взлом и проникновение.

Настало утро воскресенья. Тоби знал, что пробки в это время становятся хуже с каждой минутой (ведь это в основном объясняет нарастающую в нем тревогу, правда?), и потому собрал все вещи, ненавидя себя за безукоризненный порядок, в котором оставил кухню, и идеально ровно застеленные постели. И они поехали домой.

– А куда мы сейчас едем? – спросил Солли, когда они проезжали через туннель Куинс – Мидтаун. – Можно мы поужинаем «У Тони»?

– Давайте поедем в «И-Джей», – сказал Тоби. «И-Джей» было не то чтобы закусочной, но заведением, оформленным в стиле классической американской закусочной, на Третьей авеню. Там подавали блинчики по двадцать долларов порция.

– Завтрак на у-у-ужи-и-ин! – закричал Солли.

Тоби взглянул на сына в зеркало заднего вида и снова понял, как легко сделать его счастливым. Ханна злобно смотрела в окно, сложив руки на груди. Тоби сказал:

– Но сначала купим твоей сестре телефон.

Он снова посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что Ханна мигом ожила и на лице ее снова отражается некое подобие любви. Дешевой любви, купленной ценой его крови, но Тоби было все равно, он и на такую согласен.

Тоби думал, что потом весь вечер будет показывать Ханне, как пользоваться телефоном, но она, конечно, уже знала. У нее уже был аккаунт в инстаграме, и Тоби тут же захотелось с кем-нибудь серьезно поговорить о том, насколько это хорошо для одиннадцатилетки, но Рэйчел была не тем человеком, которого можно о таком спрашивать, даже если знать, где она в данный момент находится. Тоби зафолловил дочь в инстаграме, и ее посты просто кричали о недостатке уверенности в себе. Они почти открытым текстом напрашивались на комплименты. В них содержалась похвальба, от которой за милю несло враньем. От этого Тоби хотелось посадить дочь на колени, качать ее и убаюкивать, и петь ей колыбельные, пока она не заснет.

Пришел очередной текст от Нагид с вопросом, собираются ли они наконец встретиться. На фотографии, приложенной к вопросу, она была в золотых бусах. Она никогда не посылала фото своего лица, но на этом снимке по крайней мере были шея и кусочек подбородка. Бусы свисали с шеи, ниспадая на груди и на кружевную отделку белого лифчика. Черт! Черт! Черт!

Дети до сих пор у меня

– текстнул в ответ он.

Она ответила эсэмэской с плачущей гифкой Алехандры Лопес. Это была сцена из «Президентриссы», мюзикла Алехандры об Эдит Вильсон, жене президента Вудро Вильсона, которая втайне управляла страной после того, как у ее мужа случился инсульт. На гифке она в буквальном смысле победоносно, вызывающе и отчаянно рвала Версальский договор, рыдая над постелью своего мужа.

Алехандра была клиенткой Рэйчел. Тоби захотелось написать в ответ, что к таким штукам нужно триггерное предупреждение.

Он собирался опять отказать Нагид. Ему казалось, что нельзя сейчас бросать детей. Он собирался опять отказать Нагид. Но снова посмотрел на фотографию. Черт! Черт! Черт! Та часть его мозга, что была способна мыслить хладнокровно, могла также мыслить сердито и сексуально-возбужденно. А эта гифка? Такое ощущение, что она была послана специально, чтобы напомнить ему, как Рэйчел до сих пор неотъемлемо присутствует в каждом его движении. Нет. Он этого не допустит. Где бы ни была Рэйчел, что бы сейчас ни делала, она больше не будет вносить хаос в его жизнь.

Он написал в ответ, что да, они наконец-то встретятся. Может ли она завтра? Она могла.

Он: Можно я тебя поведу в новый французский ресторан на Третьей улице? Можно я тебя поведу в старый французский ресторан на Лексингтон?

Она: (смайлик, изображающий багрового дьявола)

Он: Означает ли смайлик, изображающий багрового дьявола, что ты хочешь пойти в ресторан на Третьей улице? Или что ты хочешь пойти в ресторан на Лекс?

Она: А может, просто у тебя?

И у него в голове пронеслось со скоростью пулеметной очереди:

о господи о господи черт меня побери Да! Да! Да! Да!!!

а вдруг она меня ограбит?

что, Рэйчел, съела?

как-то всё очень уж просто.

Последняя мысль застряла у него в голове. Не бывает, чтобы секс доставался так просто. Ну не бывает. Бывало, что он впервые встречался с женщиной и в тот же день у них был секс. Случалось, что диалоги, полные двусмысленности и намеков, переходили в телефонный секс или секс по фейстайму. Но его еще ни разу не приглашали вот так просто, открытым текстом, к нему же домой ради секса. А что если она проститутка? А может, это разводилово? Он понял, что до сих пор не видел ее лица. Что если это шутка? Что если это подшучивает над ним кто-то из коллег? Нет, такого не может быть. Он постарался успокоиться. «Такого не может быть». Он вошел в спираль.

Он: увы, мои дети будут дома. Мне бы очень хотелось. Честно.

Воцарилась краткая пауза, сердце у него колотилось в горле, но тут пришло новое сообщение:

Можешь прийти ко мне. В девять вечера. Не опаздывай.

Она дала ему адрес на Семьдесят седьмой улице на Вест-Сайде, и он ответил смайликом с изображением багрового дьявола. Знаете ли, человека могут ограбить и в чужом доме.

Она: Ты ведь меня не ограбишь, правда?

Хорошо, но именно такое сообщение он послал бы сам, если бы планировал кого-нибудь ограбить. Он бы заранее сделал вид, что сам боится ограбления. Он прокрутил цепочку сообщений Нагид вверх, чтобы снова посмотреть на ее фото, потом закрыл ее сообщения. Он подумал, не вызвать ли Джоани; ей приходилось и раньше сидеть с его детьми – считалось приемлемым, если врач нанимал своего клинического ординатора или стажера бебиситтером (или заниматься вместо него исследованиями, или в качестве личного ассистента). Но Джоани как-то очень фамильярно ведет себя с ним в последнее время. Она так говорит с ним, что ясно: она по крайней мере мысленно обращается к нему на «ты». Его это беспокоило. И он отправил эсэмэску одной преподавательнице йоги, по совместительству артистке, которая пару раз сидела с его детьми.

Он наконец посмотрел в лицо страху, который гнездился у него в груди. У него нет постоянного бебиситтера. Теперь, когда они вернулись из Хэмптонса, можно снова отправить детей в дневной лагерь, который заканчивается в три часа, но если честно, Тоби такой режим поддерживать не сможет. Ему захотелось позвонить Моне; приехать туда, где она сейчас (Квинс? Стейтен-Айленд?) и сказать ей: он сам не знает, что на него нашло, он чудовищно сожалеет, она – клей, скрепляющий его семью, и так далее. Она поймет. Она знает, что это такое, когда Рэйчел доводит тебя до безумия. Не может не знать. Она работает у Флейшманов двенадцать лет.

Но он не мог. Эту кашу заварила Рэйчел. Именно из-за нее он такой дерганый. И вообще он правильно сделал, что уволил Мону. Верно ведь? Ребенок несколько часов смотрел порнуху! Тут его осенило. Он пошел в спальню и позвонил директору загородного лагеря, чтобы спросить, нет ли свободной койки в палате для четвероклассников. Директор сказал, что да, но сейчас уже поздно записывать детей в лагерь.

– У нас смягчающие обстоятельства, – сказал Тоби.

Директор молчал.

– Мы с женой только что разъехались. Мне кажется, на детей подействует благотворно, если они на некоторое время уедут из дома.

– Я познакомился с вашим сыном, когда вы приезжали на день открытых дверей. Он, кажется, был совершенно уверен, что не хочет ехать в загородный лагерь. Мы не хотим создавать ситуацию… Очень часто дети думают, что они готовы к лагерю, а потом оказывается, что нет. А если ребенок даже не думает, что готов… знаете ли…

– День открытых дверей был в апреле. Обстоятельства изменились.

– Так что, теперь он хочет поехать?

– Мне хотелось бы предоставить ему такую возможность.

– Позвольте мне обсудить это с директором отделения. Я вам перезвоню сразу после того, как поговорю с ним.

Тоби положил телефон и с минуту смотрел невидящим взглядом в окно спальни, потом встал и вошел в гостиную. Там было темно, если не считать сияния от нового телефона, освещающего лицо Ханны. Он пошел в спальню к Солли, чтобы прочитать ему главу из книги, которую они читали каждый вечер, – про мальчика, похищенного школьными учителями, которые все до единого оказываются инопланетянами.

– Я знаю, такое может случиться, – сказал Солли.

– Заранее никогда не скажешь.

Тоби выключил ночник в комнате Солли и стал царапать себе спину. Он вдохнул, мысленно подталкивая себя, и медленно произнес:

– Мне кажется, тебе должно понравиться в лагере.

Солли затаил дыхание. Осторожно, Флейшман.

– Очень жаль, что ты не хочешь ехать.

– Я не хочу уезжать от тебя и мамы.

– Это ничего. Ты можешь остаться дома. Я никогда не буду тебя заставлять туда поехать. – Тоби принялся почесывать руку Солли, как тот любил. – Но на самом деле там очень здорово. Там бывают вечера кино. Макс едет. Иона тоже едет. Это всего на месяц. Но ты подожди, пока будешь готов. Не позволяй себя никому ни на что вынуждать.

– Угу. Угу.

– Ты знаешь, что там есть секция стрельбы из лука?

– Угу, – задумчиво сказал Солли. – Я видел, когда мы там были.

– Она обычно для старших классов, но в этом году они позволяют и четвероклассникам попробовать.

– Да? Ну что поделаешь, все равно уже поздно.

Тоби чувствовал себя просто ужасно. Так делать нельзя. Это неправильно. Но если он уговорит Солли ненадолго уехать, Рэйчел за это время вернется домой, и детям совершенно необязательно будет знать, что она куда-то пропадала. А если она не вернется через месяц, ну, тогда и будем разбираться. Но ему нужно выиграть немного времени, это для блага самого же Солли.

– Конечно, решать тебе. Но может получиться так, что все вернутся из лагеря и будут разговаривать обо всем, что там происходило, а ты будешь чувствовать себя лишним.

Солли подумал. Он поднял взгляд на Тоби в темноте.

– Может, мне и правда поехать. Ты думаешь, стоит поехать?

– Я думаю, тебе там очень понравится. Не хочу решать за тебя, но думаю, что там будет здорово.

– А если я тебе позвоню и скажу, что там ужасно?

– Я тебя заберу. Тебе не обязательно оставаться в таком месте, где тебе не нравится. Но там будет Ханна, и если ты чего-нибудь испугаешься или соскучишься по дому, ты всегда сможешь пойти и поговорить с ней.

– Может, и правда поехать, – сказал Солли.

Он уснул, но Тоби продолжал почесывать ему руку.

К утру понедельника Карен Купер была двенадцатой в очереди на пересадку печени и все еще без сознания. Тоби встретился со своими клиническими ординаторами на медсестринском посту у двери ее палаты. Они вглядывались ему в лицо, чтобы понять, каково ему приходится сегодня и каково придется им, и Тоби это понял, и ему сразу стало стыдно за то, как он на них сердился. Нельзя учить людей и при этом так на них кричать.

– Как там наша пациентка? – спросил Тоби. Они расслабились.

– Без изменений, – сказал Логан. – Продолжается острая печеночная недостаточность. Нормальные признаки активности в мозгу, но нет изменений к лучшему.

– Как прошел ваш отпуск, доктор Флейшман? – спросил Клей.

– Это был не совсем отпуск, просто некому было посидеть с детьми. – Молчание. Они тоже жаждали его крови. – В общем, всё в порядке.

Они вошли в палату к миссис Купер. Она за это время пожелтела еще сильнее. В углу сидели два мальчика примерно возраста Ханны. Джоани представила их как Джаспера и Джейкоба Куперов. Это были сыновья-близнецы пациентки. Они с несчастным видом играли на айпадах. Дэвид Купер заставил их встать и пожать руку Тоби. Дэвид все выходные читал сайт WebMD и смотрел видео на ютубе о болезни Вильсона. Еще он заставил своих ассистентов собрать досье об этой болезни. Но он по-прежнему не понимал, что болезнь Вильсона очень редкая и сложная. Именно поэтому ее так часто распознают слишком поздно, и, как правило, к этому времени она уже неизлечима. Но больные и их родственники просто не слышат, когда врач говорит им, что ущерб уже нанесен. Что чудом будет, если она вообще выживет, а уж вернуть обратно того человека, которым она была раньше, – такая возможность даже не рассматривается.

– Мы сделаем все возможное, чтобы вернуть ее к прежнему состоянию, – сказал Тоби. – Но это зависит от того, как далеко зашла болезнь, а уик-энд в Лас-Вегасе, скорее всего, еще ухудшил дело. Мы не знаем, исчезнут ли неврологические симптомы. Возможно, они никуда не денутся. А может быть, даже обострятся. Но по крайней мере мы можем сделать так, чтобы они не обострялись дальше.

Его телефон звякнул. Это был директор загородного лагеря Ханны.

У нас есть одно место для мальчика возраста Соломона.

Тоби снова перевел взгляд на Дэвида Купера и попытался сосредоточиться.

– Прорвемся, – сказал он.

И пошел в комнату для совещаний, чтобы сообщить Солли хорошие новости.

Всего несколько месяцев назад Рэйчел хотела, чтобы Солли поехал на лето в загородный лагерь. А Тоби сражался изо всех сил, чтобы сын остался дома.

– Это даже не обсуждается, – сказала она как-то ночью. – Ему нужно научиться. Ему восемь лет. Ханна впервые поехала в этом возрасте. И он впервые поедет в этом возрасте.

– Но он не хочет ехать.

– Ну что ж, иногда приходится делать и то, чего не хочется. Мы обязаны готовить их к вступлению во взрослый возраст.

– Ах, так вот, оказывается, в чем состоят наши обязанности?

Раздражение Рэйчел еще усиливалось оттого, что Солли недавно посмотрел по каналу Диснея фильм про фигурное катание детей 10–12 лет, двое из которых были мальчиками, и спросил, можно ли его записать в секцию фигурного катания.

– Я этим займусь, – сказал Тоби. Рэйчел промолчала, и фраза «что-то это слишком легко оказалось» действительно промелькнула бегущей строкой у Тоби в мозгу, потому что чуть позже, когда Солли уже лег спать, Рэйчел сказала:

– Я уверена, мы согласимся, что в этом году он будет заниматься баскетболом.

Так она разговаривала со своими подчиненными. Все свои требования и все мнения, которые не подлежали пересмотру, она начинала словами: «я уверена, мы согласимся, что…»

– Он хочет заниматься фигурным катанием. Что в этом плохого?

Рэйчел уставилась на него, будто говоря: «Ты что, совсем идиот?»

– Рэйчел, я тебя умоляю!

– Он хочет заниматься фигурным катанием, – повторила она. – Это не такой уж замечательный спорт. Ему нужно найти спорт, которым он сможет заниматься всю жизнь. Наша обязанность – дать ему попробовать самые разные виды спорта. Мы обязаны предоставить ему разнообразие пользовательских экспириенсов.

– Что такое «разнообразие пользовательских экспириенсов»? Это на агентском языке? Потому что нормальные люди так не говорят.

– Ты не можешь всё решать единолично, Тоби. Я его мать.

– А ты не можешь решать единолично только потому, что платишь за его занятия. Я тебе не мальчик на побегушках.

Только в последний год они оба начали осознавать, что деньги, которые зарабатывает Рэйчел, она же каким-то образом и контролирует. Когда Рэйчел еще была ассистенткой в «Альфузе», Тоби зарабатывал больше, хотя тогда получал только зарплату стажера. Но считалось что эти деньги их общие. Они поступали на совместный счет, к которому оба имели доступ. Теперь, много лет спустя, деньги тоже поступали на совместный счет, но ситуация изменилась. Чем больше работала Рэйчел, тем больше она зарабатывала, и они завели накопительный счет, денег с которого им хватило бы на два месяца в случае чего. Потом денег на накопительном счету стало столько, что их хватило бы на год, а выплаты Тоби по долгу за обучение в медицинской школе сильно сократились – почти наполовину. Потом, еще через четыре года, они стали проводить отпуск в Европе и Южной Америке и откладывать на высшее образование детей. Им стало проще делать выбор. Они больше не боялись, что им не хватит денег. Рэйчел хотела поехать в отпуск – и это происходило. Хотела снять на лето дачу – и это происходило. Рэйчел хотела переоборудовать и редекорировать квартиру – и это происходило. Тоби убедил себя, что просто женился на женщине с таким сильным характером. Скорее всего, жена Бартака тоже принимает за него подобные решения. Но потом, в последнее время, всё это стало откровеннее: вот деньги, вот как мы собираемся их потратить, а если ты хочешь, чтобы твое мнение чего-то стоило, то зарабатывай такие же суммы. Но вслух это никогда не произносилось. Это лишь слышалось как подтекст, и он знал (и она не могла не знать), что он не вынесет, если она скажет это вслух. Поэтому он подкрадывался к самому краю пропасти, но никогда не бросался вниз.

– Я просто думаю, что такой подход к родительству – когда считается, что мы не можем решать, как лучше для наших детей, – это смешно, – сказала она.

– Мальчик должен иметь возможность заниматься тем, чем он хочет заниматься.

Тоби понял, что зашел слишком далеко, и это ощущение накрыло его даже раньше, чем адреналин. В результате у него закружилась голова.

– Я не хочу, чтобы над ним смеялись, – сказала она сквозь все еще стиснутые зубы, сжав кулаки. – Знаешь, что с ним сделают одноклассники, если узнают, что он занимался в лагере фигурным катанием?

– Но ему это нравится. А учитель физкультуры сказал, что мы должны записать его на какой-нибудь спорт, который развивает гибкость всего тела. Ты забыла? На последнем родительском собрании? Ах да, тебя же там не было.

– Ну да, теперь пинай меня за то, что я по-настоящему работаю и обеспечиваю нам такую красивую жизнь. Мы не можем все сваливать с работы по часам ровно в пять, как ты. Можно подумать, что я вышла замуж за банкира, но не с нашим счастьем.

– Как давно ты вынашивала эту шутку? – спросил он.

– Я просто не переживу если он ввяжется во что-то, не понимая даже возможных последствий. Дело не во мне. Мир жесток. И мир не будет его жалеть. Сколько у него друзей? Столько, сколько следовало бы? Не думаю.

Но это была ерунда. Нельзя сказать, что у Солли нет друзей. Он просто предпочитает проводить время со своей семьей и читать книги из серии «Стартрек».

– У него есть друзья. Макс, например.

– Макс с ним дружит только потому, что я дружу с Роксанной.

– Макс с ним дружит, потому что он замечательный мальчик.

– Конечно, он замечательный мальчик. Но мир устроен не так. Они дружат, потому что я стараюсь проводить время с Роксанной. Родители всегда поощряют дружбу своего ребенка с другими, если родители у этих других не полный кошмар. Я выкраиваю время на общение с Роксанной, и она приглашает Солли поиграть с Максом, потому что это значит, что я могу провести время с ней.

– Ты выкраиваешь время на общение с Роксанной, потому что ты пытаешься пролезть по светской лестнице наверх и хочешь, чтобы тебя приглашали в дома к богатым людям.

Рэйчел смотрела на него в течение двух ледяных секунд.

– Он должен поехать в лагерь, чтобы иметь возможность вырасти и стать независимым.

– Почему тебе так не терпится отделаться от детей, а, Рэйчел? Мы же хотели детей, ты забыла?

– Дело совершенно не в этом. Мне просто хотелось бы знать, почему, когда другие дети стремятся к независимости, наши почему-то пытаются залезть обратно внутрь мамы. Какое чудовище ты из меня строишь.

Позже тем вечером, когда между ними воцарилось обычное холодное перемирие, как правило, следующее за ссорами, Тоби задался вопросом, кто собирается восстановить напряжение до нормального уровня. Рэйчел сидела за кухонным столом и что-то делала на ноутбуке, и Тоби задумался, размышляет ли она о том же самом. Пока Тоби готовил ужин, на кухню вошла Ханна.

– Я рада, что вы оба здесь, – объявила она, неловко выпрямившись. – Я хочу завести аккаунт в инстаграме. Он есть абсолютно у всех, кого я знаю. Я абсолютно всё пропускаю. Все приходят в школу каждый день и обсуждают всякое, что происходит в инстаграме, а я только ушами хлопаю.

– Тебе не нужен инстаграм, – сказал Тоби. Он поставил духовку на предварительный разогрев. – Это очень большой стресс, и всё, что ты публикуешь, навеки останется в твоей жизни. Мы просто пытаемся сохранить твое психическое здоровье вплоть до того момента, когда уже не сможем этим заниматься. – Он сполоснул несколько куриных ножек и вымыл руки. – В один прекрасный день ты нам за это скажешь спасибо.

Ханна завизжала:

– Я такая лузерша! И это так нечестно!

Рэйчел наконец подняла голову от компьютера:

– Может быть, нам стоит пересмотреть свое решение.

Тоби резко повернулся к ней:

– Рэйчел!

– Она в чем-то права, – сказала Рэйчел. – Мне тоже это не нравится, но нельзя, чтобы она так отличалась от той среды, в которую мы ее втолкнули.

Тоби уставился на Рэйчел.

– Ей будет двенадцать лет меньше чем через год. Мы всегда говорили, что разрешим ей завести аккаунт в инстаграме, когда ей исполнится двенадцать. – И, переведя взгляд на Ханну: – Для этого есть очень веские причины.

– Да, чтобы у меня не было друзей! Вы только этого и добиваетесь.

– Нет, – сказал Тоби. – Были исследования по поводу детей твоего возраста, тревожности и социальных сетей. Эти исследования подтверждают, что инстаграм не пойдет тебе на пользу. Даже если ты думаешь, что хочешь быть в инстаграме – когда ты там окажешься, тебе станет плохо.

– Не объясняй ей, о чем она думает и чего хочет, – вмешалась Рэйчел. – Она знает, чего хочет. Она не младенец.

– Не подрывай, пожалуйста, авторитет наших с тобой совместных решений.

Ханна его перебила:

– А кто-нибудь подумал, какой уровень тревожности будет у меня, если я буду знать, что все мои друзья общаются, а я ни при чем? Вы об этом задумывались?

Рэйчел поразмыслила:

– Может, это и правда. Ты знаешь, Мириам Ротберг мне говорила, что она тоже не хотела позволять детям заводить инстаграмы, а потом прочитала, что если у всех что-то есть, а у одного ребенка нет, его тревожность в этой ситуации гораздо хуже, чем тревожность от самого инстаграма.

– Мы не Ротберги, – сказал Тоби, держа в руке сырую куриную ногу.

Рэйчел односложно хмыкнула.

– Да уж. – Она поглядела на Ханну. – Я поговорю об этом с папой наедине.

В интонации Рэйчел слышалось подмигивание, и, не успев сообразить, что делает, Тоби развернулся и швырнул сырую куриную ногу в ее компьютер. Нога ударилась об экран и съехала на клавиатуру, оставляя след из бог знает какой гадости.

Рэйчел и Ханна отскочили с отвращением, одинаково вздернув верхнюю губу к кончику носа. В этот момент Тоби увидел, что Ханну растят его врагом. Он этого не потерпит.

– Ты животное, – сказала Рэйчел, полезла в шкафчик под раковиной и достала влажную салфетку с хлоркой, чтобы стереть мясной след с компьютера, но курицу с пола поднимать не стала. Потом повернулась и вышла, и Ханна сделала то же самое, шагая по следам матери в ногу с ней.

Избежать этого не удалось: чтобы собрать чемоданы в лагерь, нужно было взять одежду детей из квартиры Рэйчел. Может, покупку новых вещей Тоби и смог бы как-нибудь объяснить детям, но он не хотел тратиться на новые чемоданы.

Ханна всю дорогу дулась.

– Он не может ехать со мной в лагерь. – Лицо у нее было злобное. – Это унизительно.

– Ханна, он твой брат.

Они пришли в «Золотой». Швейцар, бравый и блестящий, увешанный значками и галунами, как военный герой, разговаривал по телефону, пока у двери ждал какой-то курьер. Тоби не узнал швейцара. Вероятно, он новый. Это была зона неопределенности. Должен ли швейцар звонить в квартиру? Давайте сейчас не будем об этом думать. Тоби уверенно двинулся к лифту. Швейцар не обратил на него внимания. Тоби послал детей наверх, а сам пошел в чулан в подвале за чемоданами.

Он не торопился. Он не хотел идти в ее квартиру. Он не хотел видеть ее квартиру. Он не хотел сидеть на бело-бежевой мебели, выбранной женщиной по имени Люк, пингвином в человеческом образе. Он не хотел пялиться на широкомасштабные современные живописные полотна, выбранные Рени, консультантом по искусству, в персиковых и серо-коричневых тонах. Но пока он медлит, дети начнут ломать голову, где он. В конце концов он поехал наверх, на девятый этаж, и, как на эшафот, прошел к двери квартиры.

Дверь скрипнула, и Тоби подпрыгнул.

– Тебя только за смертью посылать, – сказала Ханна и выхватила у него чемоданы. Тоби велел ей сложить вещи и для себя, и для брата. А ему нужно ответить на звонок из больницы, но он подождет их внизу.

Его обмен сообщениями с Нагид начался так же, как и с другими. Она написала ему через приложение HR. Он руководствовался правилами Сета, которые звучали следующим образом.

1. Установлено, что женщины полностью контролируют себя сто процентов всего времени.

2. Следовательно, если женщина говорит что-нибудь такое, что семиклассник может истолковать в сексуальном смысле, или отвечает «теперь это так называется?», она приглашает тебя поговорить на сексуальные темы.

Обмен сообщениями между Тоби и Нагид на второй день выглядел следующим образом:

Она: как прошел твой день?

Он: ходил в музей современного искусства

Она: там сейчас выставка костюмов из кино

Он: надо как-нибудь быстренько забежать

Она: быстро хорошо не бывает

Может, это и есть вожделенный намек? Может, это его шанс? Намек казался чересчур прозрачным, а Тоби не хотел выглядеть сексуальным маньяком, но ведь Сет говорил, что женщины намекают откровенно. Он обдумывал следующий ход целых тридцать секунд. Потом:

Он: (смайлик с изображением смущенного лица)

Он подождал, пока она обдумывает ответ, и эти двадцать пять секунд… три минуты… а может быть, полсекунды – он не мог бы сказать, сколько времени это длилось, – он горел в лихорадке, испытал сожаление, стыд, отвращение, ненависть к себе, и тут появился ее ответ:

Она: уж я-то знаю (смайлик с изображением багрового дьявола)

По опыту Тоби, хоть и невеликому, чем сексуальнее и жарче переписка, тем с меньшей вероятностью личная встреча будет сексуальной и жаркой. Его до некоторой степени утешало, что сдержанность и застенчивость еще существовали; именно из-за них все одинокие и свободные люди в Нью-Йорке удерживались от того, чтобы кидаться друг на друга на улицах и тереться друг о друга, как собаки в течке. Животный мозг Тоби предпочитал более сексуальный обмен репликами, даже если они не приводили к свиданиям. Да, встреча лицом к лицу это хорошо, и, вероятно, к ней всегда следует стремиться, а то от постоянной яростной мастурбации, пожалуй, можно стереть сухожилия в запястье, так что останутся одни обрывки. Но как он любил эти диалоги по телефону! Просто обожал.

Иными словами, поначалу, судя по быстрому и агрессивному переходу Нагид на сексуальную тему, ему казалось, что, скорее всего, они так и не увидятся. Простая человеческая стыдливость этого не позволит. Нагид была такой откровенной в своих желаниях. Она так отчетливо описывала их в своих эсэмэсках. Она хотела, чтобы он поставил ее раком в ванной комнате, чтобы они оба видели в зеркало, как она кончает. Она воображала, что Тоби привел своих детей поиграть с ее детьми и что она только попросила его поменять лампочку в ванной, и пока он стоит на стремянке, она расстегивает его ширинку, а дети стучатся в дверь, клянча что-нибудь вкусненькое, и она кричит им: «Сейчас, детки, дядя кончит, и я выйду». Она предложила поиграть, что она пилот истребителя и ей так приспичило, что она не сможет завершить боевой вылет, если не будет всё это время насаживаться на его член, так что он должен сидеть под ней в самолете, как прокладка между ней и креслом. В ее странной изобретательности, в ее причудливых просьбах, в раскованности было что-то притягательное. Но, конечно, здесь участвовали и эволюционно-биологические факторы за пределами разума и логики. Именно эти факторы заставили Тоби позвонить инструктору по йоге, она же артистка, она же бебиситтер. Именно эти факторы заставили его два раза менять рубашку и примерить сверху блейзер, но на улице было жарко, а в зеркале он выглядел смешно, будто мальчик, притворяющийся мужчиной. Он попробовал расстегнуть рубашку еще на одну пуговицу, потом застегнул, снова расстегнул.

– Куда ты идешь? – спросила Ханна, которая устроилась на диване в гостиной, собираясь провести романтический вечер наедине со своим телефоном.

– Мы договорились кое с кем встретиться и поиграть, – ответил Тоби. Сейчас он укладывал волосы перед зеркалом. Он услышал, как в дверь позвонили и как Солли открыл и поздоровался с бебиситтершей.

– С девушкой? – спросила Ханна.

– Да.

– Какая гадость.

– Знаю. Когда-нибудь ты поймёшь.

– Не потому, что ты собираешься целоваться с девушкой. А потому, что ты мой отец.

– А кто сказал, что я собрался целоваться? – Тоби сделал фейспалм и вышел.

Он практически бежал на Вест-Сайд. Он практически прыгал, как кенгуру. Он практически летел. Смотрите на меня, как бы кричал он всем ленивым парочкам в парке. Смотрите на меня, я бегу трахаться! Он назвал свое имя швейцару в ее доме. Швейцар ответил, что она его ждет. Тоби приехал на лифте на четырнадцатый этаж. Он пытался придумать удачную первую фразу, например, сказать ей, что она на самом деле живет на тринадцатом этаже, и кого она тут пытается обмануть[17]. Но не успел постучать, как дверь открылась, и он едва успел войти, как его штаны уже съехали до лодыжек, его руки у нее внутри, ее руки на нем и внутри него, ее сосок у него в губах, ее палец у него в анусе, чего он не любил, но слияние их тел было таким новым, что он решил не капризничать. Он немного отстранился, чтобы впервые взглянуть на ее лицо, поскольку это была единственная часть тела, которую она до сих пор ему не посылала. У нее были пухлые розовые губы, волосы, торчащие во всех направлениях, темные глаза и кожа на один оттенок смуглей оливковой. Она была прекрасна, а самое главное – она не была бандой мужчин, желающих его ограбить, или мальчишкой-подростком, решившим его разыграть. Больше вопросов у Тоби не было. Он закрыл глаза и отдался ей.

Он не стал брать такси до дома, хоть и знал, что бебиситтер может рассердиться на его опоздание. Вместо этого он потопал через парк, ощущая себя великаном – высоким, сильным и мужественным, словно этот город принадлежал ему и существовал только для него. Словно Тоби опять стоял в начале чего-то глубокого, нового и пахнущего солнечным светом.

Он представил себе, как Нагид лежит в кровати поверх простыни и пальчиком обводит очертания его плеча.

– Так чем ты занимаешься целыми днями? – спросил он у нее.

Она засмеялась:

– Это ты так разговариваешь с женщинами после секса?

– Извини, – он ужасно смутился.

– Не смущайся, – сказала она. – В такой ситуации никогда не знаешь, что говорить. Я не работаю.

Он произнес с деланным зловещим иностранным акцентом:

– Так ты содержанка?

Едва эти слова вылетели у него изо рта, как он почувствовал себя полным идиотом.

Она перестала обводить его плечо:

– Ты что, меня на работу интервьюируешь?

Он вернулся к себе в час ночи, надеясь, что когда он расплачивался с бебиситтером, от него не слишком разило сексом. Он принял душ и проверил телефон – может быть, Нагид уже опять что-нибудь написала. Войдя в спальню с полотенцем вокруг бедер и оторвав взгляд от телефона, он обнаружил, что Ханна проснулась и сидит у него на кровати.

– Тебе утром ехать в лагерь.

Она сжимала в руках телефон; это уже выглядело так, будто он растет у нее на теле. Тоби посмотрел на нее повнимательнее.

– Ты что, плачешь?

– Я послала маме эсэмэску.

Он сел на край кровати.

– И?

– Она не ответила.

В день, когда Ханна родилась, Тоби взял ее на руки, пока хирурги зашивали Рэйчел. Он не отрываясь смотрел на дочь. «Ты моя навсегда, – прошептал он. – Я всегда буду о тебе заботиться».

Рэйчел плакала. Руки у нее были разведены в стороны, словно ее распяли, но Тоби так и не смог отвести глаза от своей новой дочери.

На следующий день Рэйчел заявила, что в дисфории и почти маниакальном состоянии, последовавшем за адскими муками тридцатипятичасовых родов, неудачных практически во всех отношениях, кроме самого важного, она смотрела на Тоби с их ребенком и чувствовала, что ее обманули. По ее словам, она внезапно поняла: целью всей этой затеи было заставить ее родить, чтобы эти двое, Тоби и Ханна, могли быть вместе, а от нее избавиться. Она бредила этим на больничной койке и потом, в последующие недели и месяцы. Даже по мере постепенного физического и эмоционального выздоровления она продолжала говорить о своем первом материнском опыте и о том, что чувствует себя обманутой. К ним приходили гости посмотреть на новорожденную, и Рэйчел отвечала на их невинные вопросы о том, как прошли роды, но не могла оставаться в рамках приличия. Она обязательно делилась всеми подробностями того, как ей было страшно и одиноко, и всегда заканчивала тем, как Тоби держал Ханну на руках, и пересказывала свою теорию заговора – что весь их брак был хитрым планом Тоби с целью заполучить младенца и избавиться от жены. На нее это было не похоже. С незнакомцами она обычно общалась легко и не вдаваясь в излишние детали. Она умела оставаться в рамках светской беседы. Тоби не знал, почему вспомнил об этом сейчас. Разве, может быть, потому, что Ханна была ужасно похожа на мать, когда сердилась или пугалась, или когда ее кто-нибудь обижал, или когда у нее было нейтральное настроение. На Тоби она становилась похожа, только когда улыбалась.

– Она не знает, что у тебя есть телефон, – сказал он, – она не знает твоего номера.

– Но я написала: «это Ханна». Потом я ей еще позвонила.

– И?

– Сразу включился автоответчик.

В последний раз, когда Тоби позвонил Рэйчел, тоже сразу включился автоответчик.

– Может быть, она на совещаниях. Может быть, она спит. Может, просто не проверяла телефон.

– А может, она рассердилась на меня за то, что я завела телефон раньше своего дня рождения.

– Нет, это ерунда. Может быть, она спит, мы не знаем. Уже поздно.

Он потянулся к руке дочери, но она отдернулась.

– Папа… она умерла?

– О боже, Ханна, нет, конечно. Что ты? Нет, она не умерла. Она в полном порядке. Она работает. Ты же знаешь, какая она, когда работает. Иногда бывает так, что у нас с ней часы бодрствования не совпадают вообще.

– Ты с ней говорил?

– Да, конечно. Она передавала тебе привет.

Ханна опустила взгляд на его покрывало, где все это время выводила пальцем один и тот же непонятный узор.

– Иди спать, – сказал он. – Тебе рано вставать, а ты еще даже не уложила сумку с собой в автобус.

Ханна закончила обводить узор, встала и ушла к себе в комнату.

Тоби проснулся оттого, что Солли стоял рядом и тряс его за плечо.

– Папа, – сказал он.

Тоби вскочил в панике и стал продирать глаза:

– Что такое?

За окном было еще темно.

– Нам надо идти на автобус в лагерь. Мы опоздаем.

Тоби с минуту оглядывался, потом сел на кровать:

– Ну хорошо, дай я сначала выпью кофе.

Солли подпрыгивал на месте.

– Это ничего, если ты нервничаешь.

Тоби посмотрел на телефон, чтобы узнать время, и увидел, что Нагид прислала эсэмэску. События прошлой ночи стремительным потоком затопили его память. Была всего половина пятого.

– Малыш, до автобуса целых два часа. Может, еще немножко поспим?

Но Солли не желал спать. Он тащил отца за руку к кофеварке и трещал так, словно только что вынюхал десять дорожек кокаина:

– Я беру в автобус все свои комиксы «Зеленый Фонарь», потому что они легкие, и еще потому, что когда все увидят, что я читаю, они тоже захотят, и у меня хватит на всех.

– Ты думаешь, стоит брать их все? Ты ведь их особенно любишь.

– Я думаю, стоит. И еще я беру с собой Тайного Кролика.

Тайный Кролик был квадратиком, вырезанным из детского одеяльца Солли, которое называлось просто Кролик. В день, когда Солли исполнилось шесть, Рэйчел заявила ему, что пора уже отвыкнуть от детского одеяльца, что другие мальчики никогда не станут приглашать его в гости с ночевкой и будут смеяться над ним, если вдруг придут в гости и найдут одеяльце. Солли побежал к себе в комнату и спрятал одеяльце так, что Рэйчел не смогла его найти. Позже, когда Рэйчел в гостиной работала на своем ноуте, Тоби проник в комнату сына с ножницами. Он сказал Солли, что от одеяла по имени Кролик можно отрезать кусочек. Этот кусочек будет обладать всеми свойствами целого одеяла, потому что за все эти годы Солли вложил в него столько любви. И, что еще лучше, его будет гораздо проще носить с собой.

«Мы назовем его Тайный Кролик», – сказал Тоби, аккуратно вырезая центральный квадратик.

«Что такое Тайный?» – спросил Солли, наблюдая.

«Это значит, что только ты один будешь о нем знать».

– Куда же ты положишь Тайного Кролика? – спросил сейчас Тоби.

– Просто буду носить с собой. В кармане. Все время.

– Думаешь, ты это удачно придумал? А если ты его потеряешь?

– Я никогда не потеряю Тайного Кролика!

Следующие полчаса они играли в шахматы. Тоби уловил на себе запах Нагид, и ему пришлось еще раз принять душ. Солли разбудил Ханну – Тоби узнал об этом, потому что ее визг был слышен даже сквозь шум воды. Тоби покормил детей завтраком, позволяя Солли заполнить всю комнату своей тревогой, отвечая на все его вопросы и моля Бога, чтобы угрюмость Ханны была ее обычной угрюмостью, а не знаком того, что она до сих пор думает о матери.

Тоби прочитал эсэмэску от Нагид. Она спрашивала, не хочет ли он сегодня вечером, после того как его дети уснут, пригласить ее к себе и «оттрахать прямо в лифте – никто не узнает (смайлик с багровым дьяволом и смайлик, изображающий два глаза, глядящие налево)». Тоби начало казаться, что со вчерашней ночи прошло уже очень много времени.

Он потребовал, чтобы Ханна показала ему свой телефон.

– Зачем?

– Потому что я твой отец.

– Нет.

– Это не просьба. Это часть нашего договора.

Она в ярости сунула ему телефон, и Тоби проскроллил ее инстаграм, проверяя его местами, как советовали в особом выпуске «Потребительского журнала», посвященном взаимоотношениям детей и технологии. Содержимое телефона показалось Тоби совершенно невинным, хоть и скучноватым. На аватаре у Ханны стояло ее селфи с двумя выставленными пальцами, вроде перевернутого знака пацифистов. Похоже, теперь дети это делают на всех фотографиях. Может, подражают какому-нибудь участнику мальчишеской музыкальной группы или знаменитому спортсмену? Тоби не знал. Он просмотрел ее статусы. У нее оказалось двадцать два френда, а статусов она успела запостить только два. Один гласил: «Еду в лагерь, вся на нервах», другой: «Посмотрите какая смешная картинка LOL» и содержал изображение кота в солнечных очках и с текстом поверх пухлыми буквами: «Кажется, у меня аллергия на ранние подъемы». Почему же она тогда возится с этой штуковиной весь день, если постит от силы раз в сутки про то, что ела на завтрак, или что-нибудь в таком духе? И ждет лайков, а потом лайкает практически идентичные чужие посты. Тоби стало жалко этих детей за их постоянное беспокойство о том, как они выглядят со стороны, и за то, что им придется расти в такое время, когда весь мир будто сговорился сделать их еще чувствительнее к тому, как они выглядят со стороны.

– Ты настоящий гестаповец! – закричала она.

– Если ты так думаешь, ты плохо изучала историю Второй мировой войны.

– Нет, ты настоящий гестаповец.

– Если бы ты сказала «штази», это было бы ближе к истине, но все равно непохоже.

Тоби обратил свое внимание на Солли:

– Сол, ты уверен, что хочешь ехать?

– Да, я ужасно рад, что еду. Но ведь ты будешь без нас скучать?

Тоби встал, чтобы убрать грязную посуду:

– Я буду по вам очень скучать. Но зато я успею переделать кучу работы и кучу дел. А когда вы вернетесь, может быть, даже устрою вам сюрприз.

Солли подскочил:

– Папа, что это будет?

– Ты что, не знаешь, что означает слово «сюрприз»?

– Ну скажи!

– На моих устах печать молчания. Придется подождать.

На остановке автобуса Тоби чувствовал, как вибрирует сын от нервного напряжения. Он наклонился и заглянул Солли прямо в глаза.

– Тебе будет просто отлично в лагере. А я буду по тебе ужасно скучать.

Солли прижался к нему.

– А ты приедешь в родительский день? – спросил он, уткнувшись лицом в отцовскую шею.

– Обязательно!

– И мама тоже приедет, правда? И еще она будет слать е-мейлы.

– Она постарается.

– А если я захочу вернуться домой…

– Я приеду и заберу тебя. Я буду все время слушать телефон. Лагерь не очень далеко.

Вслед за этим Ханна уронила руки по швам, отвернулась и позволила отцу себя обнять, как будто он был ядовитый. Он взял ее лицо в ладони и сказал:

– Я тебя люблю и знаю, что ты любишь меня. Ты можешь вести себя как угодно, но ты все равно моя девочка, а я – твой папа.

Она вырвалась и полезла в автобус, даже не взглянув на отца. Солли полез за ней.

Тоби долго стоял, глядя на автобус и маша рукой, хотя ничего не видел за затемненными стеклами автобуса. Он старался не думать о том, что сделал. Автобус уехал, и Тоби махал ему вслед, пока не стало ясно, что дети в любом случае его уже не увидят. Он отошел от остановки и послал эсэмэску Нагид:

Мои дети только что уехали на автобусе в лагерь.

Ответ пришел мгновенно:

Быстро сюда.

Он повиновался. И опоздал на работу всего на полтора часа.

В ту ночь ему приснилось, что он в космосе и Рэйчел тоже была там, но он не мог понять, планета она или звезда, и не мог определить ее орбиты, и да, этот сон был немножко слишком очевидный, но что поделаешь. Он просыпался три раза. Первый раз в панике: «Ты попал в беду. Флейшман попал в беду».

Во второй раз он проснулся сердитым. Прошло уже больше недели, и да, это много, но все равно похоже на Рэйчел. Во всяком случае, тематически похоже. Она и раньше выкидывала такие фокусы, но не такой длительности. Впрочем, он знал ее слишком хорошо. Она сейчас делает что-то такое, чего он не одобрил бы, и заранее решила, что лучше потом попросить прощения. А может, и нет. Дни, когда она извинялась, вероятно, давно отошли в прошлое – в том, что касается его.

В третий раз он проснулся снова в панике. Он выбрался из кровати, пока ему не предстал призрак мертвой бывшей жены, вопрошающий: «Тоби, почему ты меня не спас?» Раньше он надеялся, что в исчезновении Рэйчел и отъезде детей в лагерь будет свой плюс, крохотный шанс, что ему достанется глоток свободы. Но он не чувствовал себя свободным; он чувствовал себя только неприкаянным и потерянным. Он подумал о детях. Когда Ханна была маленькая, продуктовый магазин неподалеку бесплатно раздавал воздушные шарики. (Это было еще до того, как выяснилось, что чайки едят воздушные шары и ими давятся. Когда выяснилось, раздачу шаров прекратили.) Прежде чем войти в дом, они прощались с шариком и отпускали его. Они смотрели, как он поднимается вверх и уплывает прочь, и Тоби слегка путался и крепче обнимал дочь, будто она тоже наполнена гелием.

Половина пятого. Он пошел в спортзал в своем доме, где был только старый тренажер-лестница, гантели и две беговые дорожки, из которых одна сломана – по ощущениям Тоби, так было с самого начала. Он принял душ, а выйдя из душа, проверил телефон, чтобы узнать, какие еще несчастья принесет сегодняшний дурной ветер, и увидел пропущенный звонок от Симоны.

Было без четверти семь. С какой стати Симона ему звонит? В животе у него что-то оборвалось. Он сел на кровать и некоторое время разглядывал экран телефона. Он перезвонил, но после одного звонка включился автоответчик. Тоби вспотел так, что было заметно даже на мокром после душа теле.

Да пошли они в жопу, подумал он. Это Рэйчел выкидывает свои обычные штучки – заставляет Симону звонить, чтобы самой не объясняться с Тоби. Он со смаком представил себе, как Рэйчел приезжает забрать детей и обнаруживает, что их тут вообще нет. Он позволил себе еще помечтать: о том, как переезжает в другой город и забирает с собой детей, и пусть Рэйчел ищет их, как знает.

Наконец настало время, когда он мог появиться на работе. Да, еще рано, но это приемлемая рань, и к тому же надо отрабатывать пропущенные дни. Филиппа Ландон являлась ежедневно в семь утра, и Тоби постарался пройти мимо ее кабинета, ведь это Филиппа своим повышением по службе создает вакансию, которая, по словам Бартака, уже практически и абсолютно в руках у Тоби. Он всегда думал, что Филиппа на стороне добра: врач, который предан делу медицины и не терпит халтуры и очковтирательства. Но теперь, когда оказалось, что она метит на место Бартака, Тоби решил, что и она, может быть, такая же, как все. Люди думают, что кризис в медицине вызван системой страховых компаний, но еще он вызван тем, что врачи наплевали на свое призвание и теперь только и думают, как бы ухватить побольше денег. Тоби зашел к Филиппе поболтать.

– Доброе утро, Филиппа.

Она сидела за рабочим столом; прямые палевые волосы были уложены на затылке в конус, напоминающий циклонный фильтр у пылесоса. Она подняла взгляд от медицинской карты больного. Она всегда носила шелковистые блузки, юбки-карандаши, жемчуга и большие очки.

– Тоби, привет.

У нее был вздернутый нос, и потому, когда она сидела, казалось, что она очень заносчива, а когда стояла… Кто ее знает, как она выглядела, когда стояла, потому что росту в ней было как минимум пять футов десять дюймов[18], а может, и пять одиннадцать.

– У меня больная с Вильсоном, и я решил ее лишний раз проведать, но, – тут он уже не знал, что сказать, – я жду результатов анализов из лаборатории.

В дверях возникли четверо клинических ординаторов Филиппы.

– Доктор Ландон, вас вызывают консультировать в реанимацию.

Она улыбнулась Тоби:

– Меня вызывают.

Тоби вышел из ее кабинета, толком не зная, куда бы теперь пойти. Клинические ординаторы Филиппы называют ее «доктор Ландон», и это все, что нужно о ней знать. Может, это не очень хорошо, что клинические ординаторы Тоби с ним так фамильярны, вплоть до того, что загружают ему в телефон приложения для секса и всякое прочее, но наряду с этим Тоби культивирует среду, в которой люди не боятся задавать вопросы. Он вышел из кабинета Филиппы и остановился, проверяя телефон. Он был свободен от родительских обязанностей, свободен от тащившего его вперед сознания, что в конце концов ему придется идти домой и готовить ужин. И теперь дрейфовал без привязи. Он скучал по детям.

Он сказал Дэвиду Куперу, что Карен теперь третья в очереди на пересадку печени. Но ресурсы Тоби – как запас сил, так и запас жидкостей в организме – истощились. И в этом ослабленном состоянии он дрогнул и поддался острой зависти к тому, что сейчас видел перед собой, а именно – к совершенно нормальному браку, к тому, чего он с таким трудом старался достичь и так сильно жаждал. Огромной привилегией было принимать своего мужа или жену как должное, пока не случилось что-нибудь плохое; это была жизнь, и это было прекрасно – сама идея просто ковылять по жизни вместе, раз в году вспоминать, что у супруга или супруги день рождения, падать в кровать в полном изнеможении и гадать, достаточно ли у вас бывает секса, а потом в один прекрасный день… бабах! ты пробуждаешься, и до тебя доходит, насколько нужен тебе этот человек; какой-нибудь кризис вроде нынешнего, и этого достаточно, чтобы вспомнить, как ты любишь своего спутника жизни. Только о таком Тоби всегда и мечтал. Иногда видишь пары, которые, кажется, безумно влюблены друг в друга, они вечно держатся за руки и в ресторанах садятся по одну сторону стола, даже когда за столом, кроме них, никого нет. Рэйчел всегда говорила, что эти люди играют на публику, прикрывая страшно токсичные отношения, и то была единственная ситуация, когда Тоби чувствовал, что она, может быть, на его стороне: что она так же прилежно, как и он, старается, чтобы их несчастье казалось нормой.

Он вошел в свой кабинет и притворился, что проверяет телефон, – ему нужна была минута, чтобы подумать. В больнице негде остаться одному. Негде просто присесть и посидеть. Даже если ты просто хотел вздремнуть у себя в кабинете, ты у всех на виду. Никто не предупреждает тебя, как важно выглядеть совершенно стабильным, когда проходишь через развод, ведь всё, что ты говоришь и делаешь, оказывается более многозначительным и обоюдоострым, чем ты предполагал. Если ты стоишь в одиночестве посреди своего кабинета, глядя куда-то вдаль, это определенно не свидетельствует о стабильности.

Он поднял взгляд и увидел Джоани, которая сегодня дежурила в ночь.

– Тоби, у вас усталый вид.

Она положила руку ему на предплечье; это движение можно было принять за дружеский жест, но можно – и за что-то другое. Она пристально вглядывалась ему в глаза, пытаясь понять, что скрывается за ними. Он вернулся мыслями на месяц назад – неужели всего на месяц назад? – когда он чувствовал себя молодым и новым, будто вся жизнь еще впереди, и он сидел в аудитории после лекции, и Джоани взяла у него телефон и загрузила туда несколько приложений для знакомств, пока он старался не хихикать. Лето только начиналось, и казалось, что оно никогда не кончится. Казалось, что больше никогда не будет больно. А теперь город задыхался от жары.

– Тоби, что-нибудь случилось? – спросила она.

Почему она зовет его по имени? У него что-то обрывалось в желудке от этой близости, от сожалений, что он позволил сбросить себя с пьедестала и больше не казался своим студентам недосягаемым колоссом. Они чересчур много знают о его личной жизни; в последнее время они видели его слишком печальным, слишком обеспокоенным. Он перестал их обучать. Он был ужасен.

Он подумал, не потребовать ли, чтобы она называла его «доктор Флейшман», но не мог сообразить, каким тоном нужно говорить, чтобы это сошло ему с рук: шутливым? Укоризненным? Властным?

– Всё в порядке, – сказал он.

Она сделала еще шаг к нему; она была не так уж близко, но приближалась, и ему оставалось либо смириться, либо отступить. Он отступил.

– Я за вас беспокоюсь, – сказала она. – Я знаю, у вас что-то происходит.

– Что вы знаете? – Он попытался изобразить смешок. – Что вы вообще можете знать?

Что она делает? Он никогда не думал, что она может быть настолько смелой. После того как эта группа клинических ординаторов окончила первый год учебы, Тоби повел их в спортивно-развлекательный комплекс «Челси-пирс» на урок гимнастики на трапеции. Это был апофеоз их общей шутки, которую они культивировали в течение года, – насчет корпоративов с выездом и упражнений по тимбилдингу. Джоани побоялась лезть на трапецию, но смотрела, как кувыркаются другие, и когда Тоби закончил упражняться сам, он сел с ней в сторонке и стал беседовать, и узнал, что она состоит в клубе, в основном из стариков, члены которого ходят на показы фильмов братьев Маркс, и что она занимается сценической импровизацией и учится играть в бридж. Она сказала: «Я всю жизнь готовлюсь к старости», и он засмеялся, ведь он никогда не догадывался, что она остроумная; он всегда считал ее прилежной студенткой, серой мышкой с редкими проблесками аффектации; соседкой-чудачкой, не оставляющей следа в людской памяти. Он ужасно жалел ее, думая: как же она будет жить, если не может даже зависнуть (как в буквальном, так и в переносном смысле) с коллегами. И вот наконец, через год после того, как она стала его клиническим ординатором, он узнал: несмотря на то что она такая тихая, несмотря на ее очевидные старания слиться с фоном, она – живой человек. Просто мимикрирует под серую мышку. Он начал воспринимать все ее действия как преднамеренные. Он больше не жалел ее – вместо этого он чувствовал себя по-дурацки. Так умные тихони могут заставить тебя чувствовать себя по-дурацки самим фактом своего существования.

Она еще раз шагнула вперед. На ней была клетчатая юбка до колен, почти прозрачная оксфордская рубашка с коротким рукавом и туфли с цветными союзками. Она потянулась, чтобы коснуться его руки, на самом деле едва заметно провела пальцем по коже, но тут за стеклянной стеной позади нее прошла главная медсестра этажа, Гильда, с неодобрительно поджатыми губами – не от любопытства, не от удивления, а озаренная разочарованием, будто именно этого всегда ожидала от Тоби.

Давайте представим на секунду, что он шагнул к Джоани, вместо того чтобы отступить. Давайте представим, что их одухотворенные взгляды встретились. И что мог бы он сказать тогда? Что это любовь? Он был бы не первым, кто прибегнул к такому объяснению. Мэгги Бартак была медсестрой, когда Дональд Бартак еще жил с первой женой. Все знали, что происходит. Его первая жена время от времени приходила в больницу, к ним на этаж, у нее было кислое лицо и волосы покрашены на оттенок темнее, чем следовало бы. Мэгги носила медсестринскую униформу, которая не была похожа на мешок. Мэгги ушила ее, чтобы выгодно подчеркивать фигуру. Марко Линц, когда он и Тоби еще были оба клиническими ординаторами, рассказывал, что, по слухам, секретарша Бартака как-то видела своего начальника у экрана для просмотра рентгеновских снимков: он в самом деле смотрел на рентгеновский снимок, а Мэгги стояла перед ним и тоже смотрела на снимок, и Бартак при этом таранил своей прикрытой брюками эрекцией обтянутый медсестринской формой зад Мэгги. Через месяц Бартак объявил о своем разводе, и всего через две недели спустя – о помолвке с Мэгги, которой больше никогда не пришлось носить медсестринскую форму.

– Как банально, – сказал Тоби жене на свадьбе, которую справляли в отеле «Уолдорф Астория». Они ели клубнику в шоколадной глазури. Бывшие сотоварищи Бартака по студенческому братству исполняли греческую песню – приветствие жениху. Кто-то рассказал Тоби, что на предыдущей свадьбе Бартака они пели то же самое.

– Не знаю, – сказала Рэйчел. – Мне кажется, человек должен быть с тем, с кем он счастлив. Ведь для каждого где-то на свете существует пара, правда?

– Да, но это значит, что для каждого существует один человек, а не два.

– Откуда ты знаешь? – сказала она. – Посмотри, у меня ничего не застряло в зубах?

Джоани молода, но не ребенок. Двадцать пять лет – это… погоди. Стоп. Тоби запретил себе развивать эту мысль дальше. Вот так люди и вляпываются: секунду назад ты думал про Джоани как свою студентку, потом решил, что она уже не ребенок, и не успеешь оглянуться, как вы уже пошли чего-нибудь выпить, а потом ты трахаешь ее в грязной квартирке в Куинсе, где она живет с соседями. Или нет: он начнет с настоящего свидания, по всем старомодным правилам. Они будут встречаться втайне, потом, когда она окончит учебу на клинического ординатора, подождут несколько месяцев и обручатся, а потом поженятся. Если они объявят о своих отношениях в форме помолвки, вместо того чтобы просто поддерживать туманный полузаконный статус бойфренда и герлфренд, никто не осмелится намекнуть…

Плямкнул телефон. Жизнь Тоби стала осмысленной! Он посмотрел на экран. Там было сообщение от секретарши Бартака с просьбой зайти к нему как можно скорее. Еще больше осмысленности!

– У меня встреча с доктором Бартаком, – сказал он.

– Это ничего. Можно потом… Мы с Логаном расстались.

Он остановился:

– Очень жаль слышать. Я надеюсь, у вас есть с кем об этом поговорить.

– Я думала… я не знаю. Я знаю, что вы только что развелись, и я знаю, что это не то же самое, но мне плохо и вам плохо, и… не знаю…

– Человеческие отношения – это непросто.

Она подалась вперед:

– Любовь – это непросто.

Она дразнила его голосом и полуулыбкой. Женщины – просто поразительные существа. Они считают, что они – не главный пол, но вот он сидит и разглядывает ее лицо в свете, падающем из окна у него за спиной. У нее такая раскрасневшаяся плотная кожа. Ее юность потрясала. Настолько потрясала, что ее следовало бы запретить.

– Мне нужно идти к доктору Бартаку, – сказал Тоби.

Дональд Бартак прищурился, выпятил губы и едва заметно кивнул, от чего его могучие брыли затряслись.

– Тоби, заходи, – сказал Бартак. – Надеюсь, у тебя дома все уладилось?

– Да, спасибо, несколько дней приходилось трудновато. Сегодня утром дети уехали в загородный лагерь.

– Я хотел дать тебе знать, что завтра у нас совещание по поводу тебя. Я полагаю, что Филиппа прислушается к моей рекомендации.

– Отличные новости, – произнес Тоби и встал, чтобы пожать руку начальнику.

– Я знаю, тебе приходилось нелегко. Надеюсь, что все твои проблемы скоро разрешатся. Должность Филиппы – это серьезно. Смотри, не опозорь меня.

Бартак начинал в этой больнице интерном еще в семидесятых. Скользкий тип, помпезный, твердо уверенный в завтрашнем дне. Его родной отец тогда был легендарным заведующим отделением. Карьеру все равно что поднесли Бартаку на тарелочке – не только из-за его родословной, но и из-за его уверенности в себе. При виде такой уверенности просто хотелось переложить на него всю ответственность, и всё, что ему оставалось делать, – не провалиться. И он не проваливался.

Он был хорошим врачом; даже отличным. Это самый неприятный момент. Бартак стал для Тоби настолько хорошим наставником, что невозможно было предвидеть его превращение в пройдоху и воротилу. А может, труднее всего смириться с тем, что человек может быть одновременно хорошим врачом и воротилой, а потом окончательно выбрать карьеру воротилы. В любом случае это печально. Когда Тоби был у Бартака клиническим ординатором, Бартак в конце дня поил его виски в своем кабинете и рассказывал байки о минувших днях. Тоби на всю жизнь запомнил, как Мартин Лу, заведующий подразделением в гастроэнтерологии, умирал от рака поджелудочной железы: быстро, печально, но вместе с тем как-то лирически-прекрасно, еще раз убедив Тоби, что выбранное им дело – полезное и достойное. В последние недели Тоби и Бартак сидели в палате с Мартином по многу часов, и Тоби слушал, как они вспоминают добрые старые дни в больнице, истории из того времени, когда медицинские карты еще были на бумаге и никто ничего не знал. Они смеялись вместе, пока доктор Лу не уставал и ему не нужно было отдохнуть.

В последний день Тоби и Бартак были в палате с доктором Лу. Когда промежутки между вдохами стали совсем редкими, Тоби и Бартак встали, чтобы оставить его наедине с женой и детьми. Но жена Мартина остановила их и сказала, что, по ее мнению, Мартин, к тому времени уже три дня лежавший без сознания, хотел бы, чтобы они остались. «Вы были такой же большой частью его жизни, как и мы». Когда Мартин наконец испустил последний вздох, жена коснулась лбом его лба и произнесла: «Прощай, любовь моя». И Тоби понял, что, несмотря на раннюю смерть, Мартину Лу повезло в жизни. И ему, Тоби, тоже. В тот момент он не мог не подумать о том, какой он счастливчик: ему повезло знать этих людей и работать с ними.

Когда все кончилось, Бартак повел Тоби к себе в кабинет и налил ему виски. Тоби все еще был погружен в глубокие раздумья, навеянные смертью Мартина, и красота этого ужасного момента очень долго ассоциировалась у него с Бартаком. Только потом, гораздо позже, Тоби понял, какой Бартак скользкий тип и хладнокровный пройдоха. Как он проявлял сострадание и дружескую поддержку напоказ, чтобы подняться на следующий уровень.

Бартак заинтересовался Тоби. Не Филиппой Ландон, а Тоби. Тоби приходил вечером домой и рассказывал Рэйчел, что случилось за день. «Твой ментор – твой билет к звездам», – говорила Рэйчел. На таком дебильном жаргоне разговаривали в секретариате корпорации «Альфуз и Лихтенштейн». До того как Бартак проявил интерес к Тоби, Рэйчел считала, что муж должен пойти в дерматологи: они делают очень хорошие деньги, всегда берут отпуск в августе, сами определяют себе часы работы, и у них никогда не бывает срочных вызовов к больным. Но Тоби хотел стать доктором для того, чтобы лечить людей, а он не знал ни одного дерматолога, который бы зарабатывал на настоящих болезнях, а не на пластической хирургии.

– Но ты мог бы летом ездить в Африку, в Азию или еще куда-нибудь оперировать заячью губу, – сказала она.

– Но я не хочу тратить месяц своей жизни, чтобы искупить то, чем я занимаюсь остальные одиннадцать месяцев, – возразил он. – Я хочу жить правильно каждый день.

– Все хотят. Но не всем выпадает такая роскошь. Я хотела бы в конце концов купить квартиру, знаешь ли.

Отец Тоби был врачом, и его дядя тоже был врачом, а его сестра одно время хотела стать психологом, но потом сдалась и решила просто выйти замуж, молиться и размножаться. Флейшманы взрастили в душах своих детей образ человека в белом халате, несущего утешение, мир и исцеление всем страждущим. Если по выходным соседские дети разбивали себе коленки или сваливались с температурой, их родители стучались к Флейшманам, хотя, возможно, им было ближе бежать к доктору Ляпису, другому специалисту по внутренним болезням. Согласно Тоби, это и значило жить правильно. В этом было достоинство и доблесть. Когда-то в этом были еще и деньги. Профессия врача и до сих пор приносила деньги. Только теперь это были не деньги.

Ну хорошо, сказала Рэйчел. Будь гепатологом. Но тогда уж – самым лучшим. «Я знаю, что ты станешь самым успешным гепатологом в Нью-Йорке. В мире». Она никак не умела говорить о деле его жизни без численных индикаторов; в ее версии оно становилось похожим на какой-то спорт, рекорды в котором можно измерить и сравнить.

А теперь он шел на повышение. Слышишь, Рэйчел, он идет на повышение. Не обязательно быть каким-нибудь скользким прохиндеем, чтобы продвигаться по службе. Можно просто хорошо делать свою работу. Он станет заведующим подразделением, а потом, когда Филиппу опять продвинут наверх, ему предложат должность завотделением. Он откажется, потому что знает: в этом деле по мере роста отдача сокращается. Он не такой, как они все. Он не стремится состоять в правильном клубе, играть в гольф с нужными людьми (или вообще играть в гольф) и сидеть в нужных советах директоров и комитетах. У Дональда Бартака была Мэгги Бартак, неутомимая жена, которая устраивала званые ужины, вращалась в свете и организовывала сборы на благотворительность. Жена Тоби была не такая. На такой он бы и не женился.

Мать Тоби всегда говорила ему: «В каждой паре есть место только для одной звезды». Тоби шутил, что прицепил свой вагон к счастливой звезде, и Рэйчел косилась на него и говорила: «Это уж точно». Но Тоби никогда не приходило в голову, что если его мать и права, то звездой в их паре была именно Рэйчел. То есть он был настолько влюблен в дело своей жизни, что ему даже в голову не приходило: человек, движущийся по своему пути, чтобы оставить яркий, заметный след в мире (в противоположность его не очень впечатляющему вкладу), и есть звезда. К тому времени, как Бартака повысили, Рэйчел уже ушла из «Альфуз и Лихтенштейн», облапошив агентство, которое привело ее к успеху, то есть забрав с собой его клиентов, чтобы открыть собственную лавочку. Клиенты последовали за ней без звука: они умели распознать человека с бульдожьей хваткой.

За считаные недели агентство Рэйчел начало получать доход. За несколько месяцев оно стало ликвидным. Тоби ужасно гордился женой; любой муж гордился бы такой женой. Но Рэйчел работала по многу часов в день, и они оба знали, что пройдут годы, прежде чем длина ее рабочего дня войдет в какие-то рамки. Ханна только что родилась, и ни Тоби, ни Рэйчел не хотели, чтобы дети остались целиком на нянек. И Тоби начал планировать свою работу в больнице так, чтобы, кровь из носу, каждый вечер быть дома в половине шестого. Он работал такие же двенадцатичасовые смены, но начинал их раньше и никогда не задерживался. Он больше не оставался после работы, чтобы выпить в кабинете у Бартака.

Он жаловался, что скучает по жене. Он жаловался, что деньги не так важны, как то, что от нее должна получать Ханна и, да, так и быть, он готов в этом признаться: и он тоже. По ночам он пересматривал старые эпизоды ситкомов. Он водил Ханну на детскую площадку на Семьдесят второй улице и качал на качелях, произнося «выше дома», когда толкал, и «выше неба», когда она возвращалась маятником. Наблюдал, как Ханна полюбила груши, потом возненавидела их, потом опять полюбила и наконец стала, как все люди, любить их только иногда. Он читал новый сборник Арчера Сильвана, ходил гулять, слушал Rolling Stones и White Stripes на новом айподе, потом на новом айфоне и обожал возиться с Ханной, но ему не хватало взрослых разговоров и общения с кем-нибудь, кто сам его выбрал. Солнце вставало и садилось, листки календаря облетали. Ханна стала поворачиваться на бок. Ханна стала садиться. Ханна поползла. Ханна пошла. Ханна смеялась. Ханна плакала. Ханна хотела, чтобы он играл с ней в «сороку-воровку». Ханна стала есть сама. Ханна стала сидеть в прогулочной колясочке по-турецки, как маленькая взрослая. Ханна подражала матери – брала телефон Тоби, ходила по комнате и болтала в телефон какую-то чепуху. Ханна возненавидела игру в «сороку-воровку». Ханна заговорила. Ханна научилась считать. Ханна пошла в школу. Тоби любил ее так сильно, что мысленно все время стоял на коленях.

Семья могла обойтись без его зарплаты, но он не собирался бросать работу. Это было бы смешно. И к чести Рэйчел надо сказать, что она ни разу не рискнула это предложить. Но Тоби продолжал быть родителем номер один. Ему звонили первому, если в школе обнаруживали, что у Ханны температура, или если у Солли появлялись опрелости от памперсов, не поддающиеся лечению обычными средствами. Именно Тоби раздобывал информацию о музыкальных занятиях и иногда украдкой сбегал с работы, чтобы в них поучаствовать, хотя эти занятия назывались «Мама и я» (а по-честному должны были бы называться «Няня и я»). Он записывал Ханну на развивающие программы, потом в кружки и спортивные секции, потом в детские сады, школы, лагеря, на уроки китайского языка, уроки тенниса и приемы у ортодонтов. Он всегда вызывался добровольцем работать на школьных книжных ярмарках и пек печенье для распродажи выпечки в пользу еврейской школы. Он открывал браузер и вводил в адресную строку «надоело готовить одно и то же на ужин», и обнаруживал веб-сайты, на которых публиковалось целое расписание рецептов, чтобы «правильно чередовать блюда» и «чтобы вашим домашним не надоедала однообразная кухня». Когда он задавал вопросы, другие женщины говорили: «Вы посмотрите только, какой “Усатый мам”!» Он считал это оскорбительным и поначалу все время говорил, что он не мама, он папа и просто выполняет свои родительские обязанности. Но скоро понял: женщин тянет комментировать потому, что их собственные мужья совершенно не интересуются ни детьми, ни домом, и стал отвечать просто смайликом. Ему приходилось оставаться дома, когда болела бебиситтер, и просить своих коллег заменить его на кафедре лектора или у постели пациента. Он не мог тягаться с перспективными лечащими врачами вроде Марко, которые в самом деле оседлали свое менторство и собирались лететь на нем к звездам.

Но разве у него был выбор? Рэйчел обязательно должна была присутствовать там и сям, и еще ей нужно было заниматься йогой, чтобы снимать стресс, и пилатесом с Мириам Ротберг, чтобы поддерживать свое положение в обществе, а еще ей нужно было быстренько ответить на е-мейлы, напомнить кое-кому кое-что и обсудить «комп-энд-бен» со своей «пиэйкой»[19]. Она мило щебетала с людьми, которым не была ничем обязана, и срывалась на Тоби и детей, когда зашивалась с вещами, не имеющими к ним никакого отношения.

Но Тоби тщательно скрывал, что доволен. Он понимал, как все это мимолетно, как быстро дети минуют очередную стадию роста и как милые мелочи проходят и уже не возвращаются. Ребенок, который пошел, больше никогда не поползет. Поэтому Тоби втайне радовался. Он не сомневался, что Рэйчел любит своих детей, но она не умела общаться с ними естественно. Она, как правило, боялась оставаться с ними одна. Она раздражалась, если они висли на ней или чересчур долго болтали, потому что ее все время тянуло куда-то в другое место. А Тоби мог часами сидеть с одним или обоими детьми на коленях, даже не замечая этого. На работе он уделял время пациентам, зная, что это не промежуточная ступень его жизни, а сама его жизнь. Вы можете себе представить, какое счастье – так рано найти свое место в мире? Вот этого Рэйчел так и не поняла: она не понимала, что амбиции не всегда направлены вверх. Порой, когда ты счастлив, твои амбиции практикуют бег на месте.

– На следующей неделе у нас будут хорошие новости, – сказал Бартак. – Иди к своим пациентам.

Но Тоби не пошел к пациентам.

Не мог. Там было негде спрятаться и уронить голову на руки или прикорнуть на несколько минут. Его обида на Рэйчел, уже превратившаяся в смерч, подпитываемый ветрами ненависти и ветрами беспокойства, не позволяла ему сосредоточиться ни на чем другом. Тоби уже сделал обход. И вообще уже четыре часа дня. А он сегодня пришел совсем рано. Можно уже уходить.

Он пошел через парк, где-то в центре парка заблудился на извилистых дорожках, наконец осознал, как он устал и как ему жарко, и сел на скамейку. Дергая себя за волосы на груди, он достал телефон. Он хотел… он нуждался в том, чтобы… проверить свои приложения для знакомств. Ему нужен был впрыск горячего коктейля из окситоцина и тестостерона, чтобы смыть с души горький осадок.

В приложении HR сегодня ничего особенно нового не оказалось. Он прокрутил старые сообщения, полные намеков и откровенности. Но ничего не почувствовал. Он больше никогда не женится. Женятся только идиоты. Брак – это устаревшее решение проблемы распоряжения недвижимостью, каковая проблема перед ним даже и не стоит. Это социальный конструкт, изобретенный религиозными людьми, чьи прочие ценности Тоби не разделял. Во времена, когда люди изобрели брак, они жили не дольше тридцати лет. Поэтому – нет. Второй раз в тот же капкан его не заманят. У него будут связи, прилагающийся к ним трепет и возбуждение, но он больше никогда не поместит свое эмоциональное здоровье в чужие руки.

Во второй половине рассказа «Расстыковка» Арчер Сильван наконец встречает женщину, с которой разводится Марк. Она узнаёт, что кто-то пишет объемную статью для журнала, посвященную ее разводу, и решает сделать так, чтобы ее тоже выслушали. «Если вы собираетесь об этом писать, – говорится в ее послании к Арчеру, – вы обязаны выслушать обе стороны». В рассказе ее ни разу не называют по имени. Только «женщина Марка» (в воспоминаниях о лучших днях) или просто «она» (когда отношения испортились). Арчер описывает их встречу в навороченной чайной на Мэдисон-авеню, где мужчины, одетые дворецкими, почтительно стоят у стенки. Женщина рассказывает, как Марк завел интрижку со своей секретаршей, потом просил прощения у жены, но секретаршу не уволил. Женщина рассказывает, как думала, что сходит с ума, в те долгие месяцы, пока он это отрицал, но в конце концов решила ему поверить. А потом он явился на корпоратив, о котором жена не знала, с секретаршей, всем напоказ. Арчер сидит с женщиной в течение часа и слушает как она защищает тезис, что нужно принимать во внимание детали: любой брак – это очень сложная и интимная вещь, и к тому времени, как он распадается, у обоих супругов могут накопиться совершенно законные обиды. В конце концов, если доска для игры в «Отелло» становится черной (то есть по описанию Тоби, а я уже говорила, что на самом деле в нее играют не так), она становится черной для обоих партнеров.

Но после разговора Арчер уходит, и то, что он пишет вслед за этим, позже становится предметом многочасовых дискуссий в аудиториях, где изучают журналистику. Доминирующая тема этих дискуссий менялась с годами: в восьмидесятых Арчера хвалили за проявленную им репортерскую честность, ведь он написал то, что думал, а не то, чего требовал политес. В девяностых статья упоминалась в дискуссиях о том, существует ли вообще возможность писать беспристрастно. В новом тысячелетии статья стала материалом для боевого клича борцов с мизогинией; одна из причин, по которой мужской журнал вообще нанял кого-то вроде меня, женщину, это чтобы подобное не повторилось. На тот день, когда Тоби сидел в парке, «Расстыковка» больше не считалась материалом, пригодным для изучения студентами. Даже когда рассказ использовали в качестве отрицательного примера, в деканаты приходило слишком много резких писем, которые также публиковались на феминистических веб-сайтах: в них говорилось о триггерных предупреждениях и безопасных пространствах. Меня иногда приглашают выступить перед студентами, будущими журналистами, так вот: где-то после 2007 года меня начали предупреждать, чтобы я даже не упоминала об этой вещи, иначе вся беседа перерастет в выступление студентов, клеймящих меня за такой отвратительный поступок.

А вот что написал тогда Арчер, и эта строчка как раз всплыла у Тоби в голове: «Я вышел из ресторана. Мой носовой платок был мокр от ее слез. И я подумал о том, как эти суки непременно, любой ценой попытаются тебя достать».

Загорелый мужчина в костюме в обтяжку сел рядом с Тоби на парковую скамью. Солнце палило мучительным жаром, воздух был раскаленный, а парк наполнен людьми, которые наслаждались погодой, и Тоби ненавидел их всех. Мужчина закурил сигарету. Рядом со скамейкой стоял знак «НЕ КУРИТЬ». Прямо перед глазами. Зеленая гангренозная ненависть затопила Тоби, переполнила его лимфатическую систему, просочилась в мускулатуру и пропитала костный мозг. Тоби обратился к соседу по скамье:

– Послушайте, здесь нельзя курить.

Тот посмотрел на него, и Тоби указал глазами на табличку. Мужчина перевел взгляд куда-то в пространство. Он потушил сигарету, и Тоби ненадолго удивился, чего вообще завелся.

Он собирался об этом поразмыслить, но через две минуты сосед-козел вытащил еще одну сигарету и закурил прямо на глазах у Тоби.

– Но послушайте! Здесь курить запрещено.

Мужчина, казалось, даже не обратил внимания, если не считать того, что он едва заметно закатил глаза и еще раз глубоко затянулся.

Тоби встал. У него вырвался злобный вой:

– Ты, сволочь, я сейчас полицию позову!

Мужчина вгляделся в него. Такая вспышка его явно удивила и… рассмешила? Неужели этому мудаку смешно?

– Ты что, совсем чокнутый? – сказал он.

Тоби начал набирать на телефоне «девять-один-один». Сосед затянулся еще раз, щелчком отбросил сигарету в траву и зашагал прочь.

Тоби посидел с минуту, притворяясь, что смотрит в телефон, но вместо этого пульсируя гневом. Когда противник скрылся из виду, Тоби встал и снова зашагал приблизительно в сторону Ист-Сайда. Впрочем, если вдуматься, зачем? Дома его никто не ждет. Сейчас всего пять часов дня. Он тосковал по Солли, и сердце его разрывалось оттого, что он так проманипулировал сыном, оттого, что отмахнулся от исчезновения жены и не знал, разъяснится ли оно когда-нибудь, от того, как страшно ему хотелось сейчас смотреть с сыном The Goonies, слушать его умилительные и умные комментарии и отвечать на его вопросы. Тоби направился домой – больше некуда было.

А что если… Что если он не отнесся к исчезновению Рэйчел так серьезно, как следовало бы?

С женщинами случается всякое. Они умирают. Их похищают. Их насилуют. Их держат в поселениях в качестве сексуальных рабынь. Они тонут, и никто не замечает. Тоби уже было схватился за телефон, чтобы позвонить в полицию, но это казалось слишком безумным предположением, и к тому же он вспомнил, что во всех полицейских сериалах мужа подозревают в первую очередь. Кроме того, у него в телефоне найдут цепочки сообщений – диалоги с женой, пропитанные ненавистью.

Солнце стояло еще очень высоко. Улицы начали наполняться бешеной толпой яростно гуляющей молодежи, как всегда летними вечерами. Ах, молодость. Впрочем, нет, не молодость. Счастье. Впрочем, нет, не счастье. Обыкновенность. Обыкновенные люди, у которых есть планы, жизненные цели и друзья. Он подумал, не пойти ли на йогу. Он подумал, не позвонить ли Сету. Он подумал, не залезть ли опять в приложение и не поменять ли какую-нибудь мелочь в своем профиле, чтобы он поднялся наверх в системе выдачи и его увидела совершенно новая группа посетительниц сайта. Но еще Тоби явно ослаб. Ему нужно было снова почувствовать себя сильным.

Фрукты. Он решил, что хочет фруктов. Он съел последнее яблоко вчера вечером. Он уже чувствует, как у него проявляются несомненные симптомы цинги. Ему нужен витамин C. Ему нужен магний, потому что в последние три дня у него время от времени начинал дергаться глаз, и сегодня он пошел в туалет посмотреть, заметен ли тик снаружи, и оказалось, что заметен. Ему нужен оптимизм, которым можно подпитаться в магазине Whole Foods. Поставив перед собой задачу, он направился в Whole Foods на Восемьдесят седьмой улице и стал бродить по проходам, глядя на элитные продукты в упаковках из крафт-бумаги и преисполняясь надеждами на новую жизнь. Он оказался возле ряда с увлажнителями. Может быть, ему нужно пересмотреть свои процедуры ухода за кожей. Может быть, он нуждается в ароматерапии с экстрактами из диких цветов. Может быть, ему нужно конопляное масло. Может быть, ему нужна кокосовая вода. Нет, правда, что если он начнет регулярно проводить ароматерапию? Что если он купит себе диффузор, из которого масла испаряются, напояя ночной воздух? Он проснется, полный обновленных клеток и свежих гормонов, а потом начнет медитировать, и тогда его жизнь…

– Тоби!

Он обернулся – это оказались Сынди Леффер и Мириам Ротберг. Потные, волосы – влажные, так что вьются у корней. Мириам была в майке с надписью «Спортзал или смерть». Майка Сынди гласила: «Крась губы и отжимайся».

– Второй Флейшман за день! – сказала Мириам.

– О, привет! – сказал Тоби. – Здрасьте. А я зашел фруктов купить.

– Я думала, что, может быть, ты все еще в Хэмптонсе, – сказала Сынди.

– Да, – сказал Тоби. – Очень много хлопот. В больнице. С пациентами. Но нет, я не еду в Хэмптонс. Дом после развода отошел Рэйчел. Я туда больше не езжу.

– А Роксанна другое рассказывала, – Сынди произнесла это игриво, будто намекая на что-то сексуальное, но она была стара для таких вещей, и у нее вышло лишь какое-то кваканье.

– Да, я привез детей, потому что Рэйчел зашилась с делами. Ханна соскучилась по Лекси.

– Ну а мы последнюю неделю июля всегда проводим в Европе. Эй, послушай, а ты что, не получал моих эсэмэсок? Ханна забыла у нас свою подушку.

Он смутно припомнил пачку каких-то совершенно ненужных эсэмэсок от Сынди.

– Знаешь что, – сказала Мириам, – обязательно приходи с детьми к нам ужинать. Ты же знаешь, что мы не становимся ни на чью сторону. Родители Сэма развелись, и эта тема нам очень отзывается. Слушай, а ты до сих пор ходишь на йогу? Мне показалось, пару недель назад я видела тебя с ковриком для йоги.

Тоби никак не мог сосредоточиться на ее словах:

– Что? А, да. Да, хожу. Иногда.

– Возьмешь как-нибудь с собой Сэма? Он только что съездил на йога-ретрит и теперь только и бредит йогой.

– На йога-ретрит? – переспросил Тоби.

– Да, в Массачусетсе. Тот, знаменитый. Погоди, я вечно забываю, как он называется.

– «Крипалу», – произнес Тоби. И, услышав со стороны свой голос, понял, что название «Крипалу» чем-то похоже на слово «прилипалу». Как он умудрился раньше этого не заметить?

– Точно! «Крипалу»! Он побывал там в эти выходные и с тех пор занимается йогой каждое утро. Мы приглашаем преподавателя на дом. Наконец-то! Я столько лет пыталась оттащить его от беговой дорожки. Я твердила: «На свете есть еще столько приятных и интересных занятий!», а он хотел только бегать. В школе он бегал кросс по пересеченной местности.

Позже Тоби недоумевал, почему для него было так важно сохранить хладнокровие перед этими людьми, на которых ему глубоко насрать. Он снова и снова перебирал последовательность событий и не мог понять, почему в этот момент хотел только не помешать социальным амбициям Рэйчел, вместо того чтобы рассказать ее подругам в точности, что она за человек и что вытворяет.

Тут его собственный мозг толкнул его локтем в бок. Тоби понял, что совершенно пропустил мимо ушей первые слова Мириам, так незыблемо он хранил в голове полнейшее и окончательное исчезновение Рэйчел.

– Извини, ты сказала «второй Флейшман за день»? Ты видела Рэйчел?

– Очень, очень странное дело, – ответила Мириам. – Да, мы ее видели. В парке. Она лежала на одеяле и спала. Среди дня. Я еще сказала: «А, горишь на работе?»

Мириам засмеялась.

– Если честно, я только рада, что она выкроила минутку на отдых, – сказала Сынди. – Она так тяжело работает! Я ее не видела уже… сколько? Две недели? И еще эта новая стрижка!

Тут Мириам тоже что-то сказала, а Сынди отвечала ей то ли в течение часа, то ли в течение минуты, но Тоби уже ничего не слышал, потому что у него застыла кровь в жилах, среднее ухо взорвалось, мозг превратился в замазку и закапал из носа, а лицо расплавилось и стекло с черепа, и он понял, что его жизнь больше никогда не будет прежней и что он ничего не понимает и уже вообще никогда ничего не поймет.

Часть вторая. Какого же дурака он свалял!

В тот день, когда Тоби познакомился с Рэйчел, он стоически-мученически переносил самую долгую засушливую полосу в своей взрослой жизни после долгожданной потери невинности. Первый раз у него случился в тот год, что мы провели в Израиле, когда он по пьяни перепихнулся с моей соседкой по комнате, Лори, у которой зубы торчали вперед. Тоби страшно жалел о случившемся, за исключением того факта, что это все-таки случилось и теперь он хотя бы не умрет девственником. В тот год ему исполнилось двадцать лет, и позор оттого, что он расстался с подростковым возрастом, но не расстался с «девственной плевой», как назвал это Сет, был невыносим. В ту ночь он вернулся в общежитие, как солдат возвращается домой с войны: гордый и немножко травмированный. Соседи по общежитию набежали в вестибюль, подняли Тоби на плечи и понесли. Он сгорал от стыда и в то же время наслаждался, точно как во время собственно секса.

Потом был первый раз (то есть второй для него секс) в рамках настоящих отношений с девушкой. Это случилось через полгода обучения на последнем курсе, с пресной социологичкой по имени Жанин, страдавшей тревожностью. Жанин была из тех студентов, которые записывают до последней запятой все, что говорит преподаватель, и учатся потом, читая записанный текст, зазубривая его наизусть, никогда не ставя под сомнение и не задавая ни единого вопроса. Она не пыталась ничему научиться; ей нужно было пройти учебную программу и выжить. Она вечно пищала, что непременно провалится, а потом получала хорошие оценки, близкие к отличным. Она говорила, что у нее «книжный ум». Тоби про себя думал, что «книжный ум», похоже, означает отсутствие ума как такового. Он пытался утешить Жанин, объяснить ей, что ум – не самая главная характеристика в человеке, и кроме того, она ничего не может с этим поделать, и она должна быть довольна своим трудолюбием и тем, как вообще живет на этой планете. Но нельзя говорить подобные вещи принстонской студентке, которая учится так прилежно, как Жанин, и которая заговорила про «книжный ум» только для того, чтобы услышать в ответ: «Нет, нет, я потрясен твоим природным интеллектом».

– Я потрясен твоим природным интеллектом, – говорил он, и иногда ему за это перепадал оргазм от ее руки.

Он целыми ночами ждал, пока наконец закончатся ее бесконечные труды в группах для совместных самостоятельных занятий и она вернется домой и, может быть, согласится на секс. Но чаще она вежливо извинялась, утверждая, что после секса не сможет уснуть и из-за этого плохо напишет очередной доклад, или плохо сдаст экзамен, или еще что-нибудь, что было для нее, несомненно, важнее. При таком полнейшем, как в пустыне, отсутствии перспектив главной целью для Тоби было получить хотя бы немного секса и никогда не спрашивать себя, сводятся ли к этому отношения полов и нравится ли ему вообще эта девушка. Подобный вопрос был опасен, и кроме того, у Тоби не было сил его задавать: вся его энергия уходила на интерпретацию жестов. Он должен был безошибочно понимать, означает ли небрежно закинутая на его плечо рука или поцелуй прямо в губы, что ему дан зеленый свет.

Через четыре месяца их отношения довольно бесцеремонно закончились. Как-то утром Жанин позволила ему иметь секс с ней – точнее сказать, на ней, – а потом сообщила: ее родители на самом деле не хотят, чтобы она встречалась с некатоликом и неитальянцем, а раз эти отношения не имеют перспективы, то она лучше подольше поспит по ночам. Тоби громко возражал, не думая о том, действительно ли она ему нравится, и не желая с ней расставаться. Из жалости она предложила ему перепихнуться еще раз, «на прощание», и он поймал ее на слове. Раньше ему приходилось унижаться, гоняясь за сексом, но до сего дня не доводилось испытывать унижение во время собственно секса, наблюдая, как партнерша с нетерпением ждет, чтобы он закончил. В июне того же года он переехал в Нью-Йорк. Его приняли в медицинскую школу Нью-Йоркского университета. Его приняли и в Колумбийский университет, но он хотел перемен. Он не хотел жить в кампусе. Он не хотел жить среди исключительно спермотоксикозных студентов вроде него самого. Он фантазировал о том, как встретит девушку, но не медичку. Он будет заниматься где-нибудь, а она там же будет читать книгу – может быть, Филипа Рота, или Беллоу, а может, Вирджинию Вулф. Он подойдет к ней и пошутит, она засмеется, и у них всё будет.

На ту вечеринку в Колумбийском университете, где он встретил Рэйчел, он даже не хотел идти. Сет учился на курс младше него, поскольку остался на второй год в Израиле. Когда им всем уже нужно было уезжать, Сет встретил девушку двадцати одного года, которая как раз оканчивала службу в израильской армии, поехал с ней в Дахаб на выходные покурить травы и решил провести следующий семестр, путешествуя вместе с девушкой по тем местам, по каким обычно путешествовали молодые израильтяне после армии, пережив тяготы военной службы: Индия, Таиланд, Греция. В Греции он ее оставил. Это произошло через четыре месяца после знакомства, когда она заговорила о женитьбе. «Женщины существуют исключительно в рамках определенной траектории, – писал Сет на открытке, которую прислал Тоби из Афин. – Они не могут просто быть. Я надеюсь, тебе дают, но я также знаю, что каждый оргазм имеет свою цену». Тоби пожалел, что Сет не послал это в запечатанном конверте, но что поделаешь. Во время той памятной вечеринки Сет оканчивал последний курс в Колумбийском университете. Как-то вечером они с Тоби ужинали вместе, и Сет сказал, что после ужина они обязательно должны пойти на ежегодный бал литературного общества, который проводится в библиотеке. Тоби терпеть не мог тусовки в университете и людей, которые там учатся. Но Сет сказал: «Тебе там может перепасть секса».

Тоби знал, что это, скорее всего, не так. Но послезавтра его родители должны были приехать в гости из Лос-Анджелеса, и он решил, что даже если его шансы на секс – три процента, это по крайней мере поддержит его морально перед работой, предстоящей в воскресенье: очистить к приезду родителей свинарник своего жилья от порнухи и вони, а также приготовиться к пулеметному огню материнских замечаний, разносящих вдребезги его самооценку. На вечеринке он увидел девушку по имени Мэри, соседку Сета по общежитию, к которой неровно дышал, и задумался: не это ли его шанс? Он подошел к ней, заговорил, и они поболтали минут пять. Она смеялась над каждым его словом, и да, это действительно начинало выглядеть как его шанс. Но тут из сортира вернулся какой-то дебил, с которым она, судя по всему, пришла. Он сказал, что его зовут Стив, он учится в Уортоне и приехал навестить Мэри, и «просто офигеть, какую громадную личинку я только что отложил в сортире. Надеюсь, у вас тут канализация хорошо работает». Мэри засмеялась, и Тоби почувствовал: этим смехом она предала все, что он о ней знал или на что надеялся. В эту минуту Тоби был далек как никогда от понимания, почему он одинок.

Он уже собирался уходить, исчерпав свой суточный лимит унижений и растерянности, и в последний раз оглядел комнату. У окна стояла девушка и разговаривала с другой девушкой, которая была пьяна и висела на каком-то парне. Первую девушку Тоби раньше не замечал, и это было странно, потому что ее внешность поражала: прямая челка, светлые волосы, пробудившие в нем запретную, доселе дремавшую тягу к шиксам, бледная кожа, красные губы. Это была Рэйчел; она смотрела себе под ноги и вежливо кивала, выслушивая чепуху пьяной девицы. Но вдруг, почувствовав, что на нее смотрят, подняла глаза и откровенно встретилась с ним взглядом, а потом отвела взгляд с типичной улыбкой девушки, которая не хочет улыбаться: отвела глаза, не поворачивая лица, а потом закрыла рот так, что уголки губ поползли вверх. На ней была туго обтягивающая водолазка в лапшу и легинсы, какие в последнее время носили все девушки, а вокруг талии обвязана фланелевая рубашка. У нее всегда был вид человека слишком утонченного, чтобы носить такую же одежду, как остальные студенты: слишком строгий стиль, слишком красива, но не по-молодежному, а по-взрослому.

Тоби решил подождать. Теперь она разговаривала с Отто, старым приятелем Сета по общежитию, а также с парнем, которого клеил Отто. Тоби налил себе пунша. Он постоял с бокалом в руке, но тут же понял, что даже если может позволить себе калории алкоголя, никогда не станет пить эту сахарную фруктовую гадость, и вылил пунш в раковину. Но потом подумал: а что если пунш поможет заговорить с девушкой? Он налил еще пунша, принес его Отто и обратился к ней. Ее улыбка из самодовольно-скрытной перешла в неловкую, а потом в настоящую.

– Я заметил, что вы тут стоите без пунша, – сказал Тоби. – Я его весьма рекомендую.

Она ему улыбнулась. Она была слишком красива для того, чтобы ему улыбаться:

– Точно? Вы только что вылили его в раковину.

– Ну да, на самом деле он сладковат. И еще я боюсь, что вон та девушка подсыпала мне руфа[20].

Тогда, в девяностых, люди еще так шутили.

– И еще я побаиваюсь той химии, от которой он фиолетовый.

– Правда? А я думаю, это единственная причина его пить. Я всегда хотела иметь детей, которые пахнут фиолетовым.

Она рассказала, что изучает английский язык в колледже Хантер, но хочет заниматься каким-нибудь бизнесом. Ей нужна карьера, которую можно приостановить на время, пока она будет растить детей. Она сказала, что очень практична. Она подумывает пойти в маркетинг или рекламу. Но прошлым летом она была на симпозиуме, организованном бизнес-школой Колумбийского университета и посвященном переговорам. И поняла, что если получится, она просто будет заниматься переговорами всю оставшуюся жизнь.

– Замечательно, – сказал он. Ее глаза были как рыболовный крючок. – Можете провести переговоры со мной.

– Хорошо, – сказала она. – Я хотела бы получить четыре по цене двух.

– Извините, вам придется заплатить за все четыре.

– Нет, я заплачу только за две.

Он всем телом изобразил упрямство, скрестив руки на груди и отвернувшись так, чтобы все еще видеть ее краем глаза:

– Не пойдет. Мы с вами что, на восточном базаре?

Она улыбнулась, пожала плечами и пошла прочь. Шаг, другой, и стало ясно, что она в самом деле уходит. Она уселась на диван на том конце комнаты, все еще спиной к Тоби, и заговорила с сидящим там парнем. Тоби изумился; он пришел в восторг. Когда он в последний раз был в восторге, а не просто испуган? Он пересек комнату, наклонился над девушкой и шепнул ей на ухо:

– Я дам вам шесть; и притом совершенно бесплатно.

Они почти всю ночь проговорили у него дома. Рэйчел выросла в Балтиморе и не помнила своих родителей. Впрочем, у нее в памяти осталась черноволосая женщина, лежащая на диване, и Рэйчел решила, что это ее мать, потому что кто это еще мог быть? Братьев и сестер у нее тоже не было. Отец ушел от них, когда она была еще младенцем, а потом мать заболела раком и умерла, когда Рэйчел было три года. Ее вырастила бабушка с материнской стороны, но скорее из чувства долга, чем из любви, и Рэйчел навещала ее только в День благодарения, и то не всегда. Сейчас Рэйчел была на третьем курсе и очень огорчалась, что пропустила возможность поехать на семестр куда-нибудь по обмену, но думала, что этим летом, может быть, поедет в Будапешт или в Бразилию по программе работы и учебы для студентов. Когда она это сказала, у Тоби что-то печально заплескалось в желудке из-за того, что в один прекрасный день придется выпустить ее из своей постели.

Секс у них случился в ту же ночь, и это было к лучшему, поскольку Тоби знал: его самооценка просто умерла бы за то время, пока он пытался бы сообразить, считает ли Рэйчел его просто другом или же кандидатом на романтику. «Настоящая девушка!» – думал он не переставая. Но не в сексистском смысле. Нет, в том смысле, как в книжке о Пиноккио. Она была точнейшим воплощением его мечты, хотя, моля небеса о ниспослании девушки, он не вдавался в такие подробности: губы у нее постоянно были накрашены красной помадой; она слушала записи Нила Даймонда и плевать хотела, насколько странно это смотрится со стороны; она могла простоять на руках не меньше десяти минут, она знала фильм «Парень-каратист» наизусть, все до единой реплики в диалогах. Она с нетерпением ждала двенадцатого романа в детективной серии, чтобы узнать, погибла ли главная героиня (разумеется, нет). Она хотела научиться играть в теннис, но не знала, где найти партнера, которому было бы все равно, что она плохо играет. У нее немного искривлена носовая перегородка, хотя это видно, только если смотреть снизу, и во сне она исправляет это, сдвигая нос немножко влево, чтобы дышать обеими ноздрями. Ей одиноко, и у нее совсем мало друзей, потому что ее растила неласковая бабушка, которой не терпелось как можно быстрее отделаться от внучки. А может, потому, что Рэйчел чувствительна и каждый раз, когда ее куда-то не зовут, решает, что ее отвергают. А может, потому, что она всегда интересуется, нельзя ли заполучить что-нибудь чуточку получше, чем есть у нее сейчас. Это качество ценно в бизнесе, но не так уж хорошо в других областях жизни. А может, потому, что ей кажется: она вечно отстает от других и догоняет их, из-за того что не родилась в богатой семье, и, строго говоря, у нее вообще не было семьи. А может быть, потому, что она всегда режет правду-матку, когда видит, что кто-нибудь недостаточно усердно работает для достижения заявленной цели или не живет такой жизнью, какой на словах хочет; Рэйчел считала, что люди желают знать правду. А может, потому, что она всегда была странно несведуща в популярной культуре и сохранила это неведение, даже когда стала одним из лучших агентов в городе. А может быть, потому, что дружба – трудноуловимая вещь и нравиться людям легче всего, когда не думаешь об этом постоянно, а Рэйчел именно что думала об этом постоянно.

Проснувшись утром после трех часов послерассветного сна, который они позволили друг другу, он несколько минут созерцал ее. При дневном свете она была все еще прекрасна, даже с размазанным макияжем и запекшейся в уголке рта слюной. Тоби вышел, чтобы купить завтрак. Он стоял в очереди за кофе и бубликами и чувствовал себя таким нормальным и таким американцем, как никогда в жизни. Дома его ждет девушка, сейчас утро субботы, и потому он принесет девушке кофе и бублик. Он был поражен простотой своих чувств: благодарность за все, что случилось раньше, чтобы наконец пришел этот день; и счастье, да, простое обыкновенное счастье. Он любит свою страну! Он сейчас съест бублик!

Они съели бублики – это было так нормально, так обыкновенно – и пошли гулять по Гринвич-Виллидж, потом по Пятой авеню, потом свернули на запад. Они прошли через Адскую кухню[21], потом наискосок через мидтаун, опять на запад наискосок через парк, и тут пошел снег – тихая мягкая пороша начала марта. Они взялись за руки и пошли еще медленнее. Тоби обожал гулять. Его величайшим открытием в Нью-Йорке было, что самый большой город Америки можно вымерить шагами. А теперь ему было с кем гулять. Белые снежинки падали на ее белые волосы, и она говорила, говорила, говорила и не капризничала ни из-за снега, ни из-за холода. Тоби подумал, до чего же он сейчас влюблен. Они прошли через парк на Аппер-Ист-Сайд, и тут снег перестал, и Тоби проводил ее домой. Она жила прямо возле Хантер-колледжа. Они были мокрые и усталые, и у них болели ноги, так что они заказали еду с доставкой, индийскую, и Тоби остался, хотя ее соседка по квартире бухтела что-то на тему «не свалить ли вам». Они устроились на ночь в односпальной кровати Рэйчел, и пока пытались улечься поудобнее, Тоби понимал, что счастлив как никогда; что нашел себе женщину, а может – Женщину с большой буквы, но наконец это случилось, и да, они знакомы всего сутки, но внутри ему было так же хорошо, как, вероятно, это смотрелось снаружи.

Наутро он помчался домой убирать квартиру и изымать из нее все свидетельства своей половой жизни – как парной, так и одиночной, – а потом вышел опять за бубликами, на сей раз для родителей. Он раздумывал, не пригласить ли Рэйчел прийти и познакомиться с его родителями, но не стал рисковать. Он не хотел спугнуть ее чрезмерной горячностью.

Родители приехали, проинспектировали его квартиру и еще раз выразили разочарование по поводу того, что он выбрал университет Нью-Йорка вместо университета Лос-Анджелеса. («А если тебе непременно хотелось Нью-Йорк, то почему Нью-Йоркский университет, а не Колумбийский? Ну кто так делает?» – сказала мать.)

Она внимательно осмотрела Тоби с ног до головы и вынесла вердикт:

– Тебе удалось не растолстеть, но у тебя лицо какое-то старое.

– Это признак расстройства пищевого поведения, – ответил он.

Мать жалобно взвыла, обращаясь к отцу:

– Он меня все еще наказывает! – и, обращаясь к Тоби: – Ты что, был счастливее, когда ты был толстый? Ну скажи, ты был счастливее, когда был толстый?

Тоби промолчал, и они пошли обедать в Вест-Виллидж, где он заказал куриную грудку и салат из свеклы без козьего сыра, соуса и грецких орехов.

– Так что, просто свеклу на тарелке? – спросила официантка.

– Да, с курицей, – ответил он, чувствуя, как мать сверлит глазами его профиль.

Потом он взял такси и повез родителей в их отель в мидтауне. Высадив их, он поехал на такси дальше на север, прямо к дому Рэйчел, и она открыла дверь, широко улыбаясь. «Я уже соскучилась», – сказала она. Он поцеловал ее изо всех сил. Она была всего на полдюйма выше него, хотя вчера носила туфли на небольшом каблуке, и теперь он увидел, что они просто потрясающе подходят друг другу: ее нижняя губа приходилась прямо вровень с его верхней губой, и это было нечто.

Через девять месяцев он сел на самолет в Будапешт, куда она уехала на осенний семестр своего последнего курса. Она так и не собралась поехать летом – потому, как верил и надеялся Тоби, что, подобно ему, купалась в райском блаженстве их новой любви. Все это время он водил ее на сеансы в Кинофоруме, на выставки в Музей современного искусства и музей Фрика – она сказала, что в детстве ее не водили ни в музеи, ни в кино. Они съездили в Вудсток на выходные и там купили футболки, крашенные узелковым батиком. Они сидели в кафе и ресторанах, вглядываясь друг другу в глаза и прижимаясь друг к другу пятками под столом.

Тоби тоже кое-чему учился у Рэйчел. Они поехали кататься на лыжах: он никогда в жизни не катался, а она научилась, потому что ее школа каждый год устраивала поездку на горнолыжный курорт, и наконец, когда Рэйчел была в последнем классе, бабушка вручила ей 250 долларов и отпустила вместе со всеми. Рэйчел помогала ему ориентироваться в странных, удивительных и внезапных подводных течениях медшколы, где оказалось, что просто получать хорошие оценки – недостаточно. Руководителю ординатуры Тоби не нравился его сарказм; Аарон Шварц, надутый желтушный тип, не только знакомый Тоби по Принстону, но и его бывший одноклассник, оказался с ним в одной группе меда и получал явное преимущество, когда выбирали, кто будет проводить хирургическую операцию. Рэйчел объясняла Тоби, как разговаривать с людьми. Она показала, что у его остроумия есть обратная сторона: он может легко и быстро обидеть человека, а это не так уж и хорошо. Она учила его говорить медленней и вглядываться в лица собеседников: это было самое важное упражнение для ведения любых переговоров. В конце концов у него стало получаться: он научился слушать людей и смотреть им в глаза. И что вы думаете? Когда он наконец выучился пускать это умение в дело, он стал лучше как врач, поскольку полнее понимал страдания своих пациентов: теперь он внимательно слушал их, и это помогало выявлять признаки болезни. Он обошел Аарона Шварца, и врачи, руководившие его ординатурой, а также преподаватели стали хвалить его за чувствительность и интуицию. Он поблагодарил Рэйчел за то, что она научила его чему-то такому, о чем за все годы медицинской школы никто не заикался. Она ответила: «Это потому, что они не хотели, чтобы ты их опередил». Когда она это сказала, он понял: она не пыталась улучшить его как человека, а старалась помочь ему продвинуться. Больше она никогда ничем ему не помогала. Но он истолковал это в том смысле, что она считает его уже достаточно хорошим человеком.

Он приехал в Будапешт на каникулы Дня благодарения, устроив Рэйчел деньрожденный сюрприз. В общежитии – перестроенном замке – он опустился на колени в присутствии ее соседей и преподнес ей обручальное кольцо, когда-то принадлежавшее его бабушке.

Они отпраздновали помолвку всей компанией – прогулкой в парке и катанием на коньках на катке перед другим заброшенным замком под диск Ace of Base, который крутили снова и снова. Рэйчел не умела кататься и все время повисала на Тоби. Она была без пальто и все время повторяла, что слишком счастлива и потому ей не холодно. После катка они пошли дальше в город и танцевали всю ночь в заведениях еврейского квартала, где лавки с наступлением темноты загадочным образом превращались в ночные клубы. Тоби был на седьмом небе от счастья и при этом чуточку боялся: он не просто был взрослым и помолвленным, но к тому же танцевал в еврейском квартале довольно-таки антисемитского города.

В ближайшие выходные он повез ее на озеро Балатон – ближайшее подобие Хэмптонса, какое можно было найти в Будапеште; поскольку доллар стоял на небывалой высоте, Тоби снял целый дом и нанял кейтеринг для поставки всех завтраков, обедов и ужинов. Всю жизнь он прожил под знаком беспокойства, а надо было просто верить, что для каждого человека существует предначертанный план. Впрочем, беспокойство – тоже часть этого плана. Слава Богу! Хвала Господу! Хвалите его по множеству мудрости его! Тогда Тоби ощутил в душе покой, который дает только система. Он ощутил надежность жизненного пути представителя среднего класса. Он впервые почувствовал твердость планеты под ногами.

Они поженились в Лос-Анджелесе. Мать Тоби уже давно состояла в управляющем совете их семейной синагоги, и свадьба Тоби стала для нее реальной возможностью показать другим членам синагоги, как это делается в порядочной семье, каковой, можно надеяться, прихожане их считают. Это было особенно важно после свадьбы сестры Тоби – свадьба проводилась по ортодоксальному обряду и оказалась чудовищным разочарованием в социальном плане («фиаско», как выразилась мать), и это еще мягко сказано: с разделением мужчин и женщин по разным залам, паревным десертом[22] и паршивым кошерным вином.

– Ее бабушке, кажется, все равно, что внучка выходит замуж, – шепнула мать Тоби, когда они убирали тарелки от обеда, которым кормили гостей за день до свадьбы. Бабушка Рэйчел просидела весь обед, держа сумочку на коленях; она была вежлива, но совсем не интересовалась семьей, в которую собирается войти ее внучка.

– А может, она просто из вежливости не хочет говорить тебе, что вы устроили совершенно нелепый тарарам, – ответил он. – Честно, лучше бы мы просто расписались по-тихому.

Но он это сказал только для того, чтобы уколоть мать. Ему не терпелось показать Рэйчел абсолютно всем. Ему не терпелось показать всем, чего он добился в жизни. Тоби Флейшман! Позвольте вам представить новоиспеченных мужа и жену, мистера и миссис Тоби и Рэйчел Флейшман!

После свадьбы и предварительного короткого медового месяца в Санта-Круз они вернулись в пустую квартиру Тоби на Девятой улице. Как-то во время очередной долгой прогулки они нашли кофейный столик и тащили его на головах двенадцать кварталов назад к себе домой. Они занимались любовью все время: в дождь и в вёдро, перед походом в ресторан, после возвращения из гостей, утром перед душем, вечером после работы. А также после ужина во время просмотра телевизора, причем иногда располагаясь так, чтобы видеть экран. Хорошо! Как у людей!

Под конец учебы Тоби предоставили выбор специальности, и он выбрал гепатологию. Он слышал, что Аарон Шварц выбрал специализацию по болезням пищевода, и подумал: ну и лузер, будет весь день напролет делать эндоскопии! А я-то какой лузер, что когда-то его боялся! Тоби чувствовал себя большим, огромным, могучим. Он больше не хотел, чтобы в его жизни что-то было по-другому или чтобы сам он был другим. Теперь он видел, что даже та авария на «вольво» привела к цепочке определенных обстоятельств; благодаря им он много лет спустя оказался как раз в нужное время и в нужном месте, чтобы встретить Рэйчел и чтобы она, против всякой вероятности, полюбила его в ответ.

Рэйчел тем временем перешла из секретариата агентства в персональные секретари парня по имени Мэтт Кляйн, который носил прическу как у Майкла Дугласа в фильме «Уолл-стрит», и еще у него верхняя челюсть сильно выступала над нижней, отчего верхние зубы нависали над нижней губой, и потому все время казалось, что он кого-то сексуально харассит. Мэтт выводил Рэйчел обедать в кафе почти каждый день и, кажется, намерен был научить ее всему, что знает сам. Он звал ее «моя протеже». Тоби втайне спрашивал себя, был ли Мэтт так же заботлив со своими предыдущими ассистентами или с нынешним ассистентом номер два, мужского пола.

Но Рэйчел не возражала, если ей приходилось срочно менять планы или опаздывать к ужину. Ей нравились полуночные телефонные звонки; она любила выкрикивать ругательства в трубку, когда сделка срывалась. Ей нравилось напускать на себя стервозность; она говорила, что эти упражнения заменяют ей кардио. Она любила дожидаться хороших новостей. А еще она любила отвечать в сотовый телефон: «Рэйчел Флейшман слушает!» (У Тоби до сих пор шевелилось в штанах, когда он слышал ее имя, сцепленное со своим; она взяла его фамилию, потому что не питала никакой любви к своей девичьей, полученной от человека, которому было на нее плевать.) Она повела Тоби на премьеру спектакля, поставленного режиссером, чьим агентом был Мэтт, а потом, всего три года спустя, на спектакль, по которому уже она сама заключала контракт – с актрисой-драматургом Алехандрой Лопес, которую открыла тоже сама: давным-давно, когда прочесывала крохотные, очень внебродвейские театры в отдаленных районах города. Теперь у нее был собственный стол в агентстве и два собственных ассистента.

Алехандру она впервые увидела в культурном центре при комплексе социального жилья в той части Бруклина, которая никогда не будет джентрифицирована. Рэйчел прознала, что там выступает какая-то женщина с моноспектаклем о жене президента Вудро Вильсона, Эдит Вильсон. Рэйчел в тот вечер привела с собой Тоби, и таким образом аудитория составила шесть человек; четверо из них были очень преклонного возраста и, возможно, забрели в зрительный зал только в поисках места, где бы посидеть. Алехандра исполняла собственную пьесу, которая тогда называлась «Большой Вильсон», потом стала называться «Половина Вильсона», потом «Президентесса», а потом, в конце концов, стала культурной сенсацией под названием «Президентрисса». Пьеса шла уже несколько недель, и вход был бесплатный. Днем Алехандра работала на бензоколонке на Пенсильвания-авеню рядом с социальным жилым комплексом «Старретт-сити», а когда работы было мало, писала эту пьесу, которая частично представляла собой оперу. Алехандра сама выучилась классическому оперному пению по аудиокниге, взятой в библиотеке; книга называлась буквально «Научись оперному пению за несколько часов в день».

Рэйчел знала, что для собственного успеха должна открыть хорошего клиента, одну звезду первой величины; ее нужно найти и осветить огнями рампы. Тогда все увидят, что у тебя есть нюх, слух, глаз… в общем, что ты хороший агент. Рэйчел штудировала доски объявлений в районных культурных центрах и ходила смотреть никому не известные постановки в совершеннейшей глуши. Афишу этой пьесы она обнаружила рядом с разделом «Требуются чернорабочие» в микрорайонной газете «Курьер Канарси».

Пьеса была о том, что женщина может что-то делать сама только под прикрытием мужчины; в данном случае Эдит Вильсон действовала от имени своего еле живого мужа, Вудро Вильсона. Эдит заправляла страной после того, как его хватил инсульт, и ее вклад получил признание лишь намного позже. В главной арии спектакля рассказывалось, как Эдит Вильсон запускает журналиста в спальню мужа и журналист выходит оттуда с текстом интервью, в котором все слова Эдит приписаны ее мужу Вудро. Эдит счастлива, что ее план сработал и ей удалось всех обдурить, но у нее в душе остается черная дыра из-за того, что ее, подлинного гения, способного управлять страной, так никто и не разглядел; кроме того, никто никогда не оценил по достоинству и ее второй подвиг – то, что она была превосходной женой. Во время всей арии Тоби смотрел на Рэйчел; та приоткрыла рот, медленно качала головой, и в глазах у нее стояли слезы.

Тоби и Рэйчел сидели позади пожилого мужчины, который спал на скамье в первом ряду, обнимая свою трость. Потом Тоби смотрел, как Рэйчел подходит к Алехандре. Та уже заметила странных яппи в зрительном зале. Пока Рэйчел говорила, Алехандра бросила мимолетный взгляд на Тоби. Рэйчел прижимала руки к груди, чтобы подчеркнуть свои слова, и не вытирала катящихся слез. Тоби смотрел, как менялось лицо Алехандры – растерянное, потом растроганное, потом радостное, а потом говорящее без слов: «О боже, это мой шанс!»

«Большого Вильсона» играли в театре в Бауэри при постоянном аншлаге, но никто не хотел вкладываться в этот спектакль, потому что магия явно крылась в самой Алехандре; продюсеры не верили, что ее можно будет заменить, если она вдруг потеряет интерес к пьесе или в один прекрасный вечер свалится с гриппом. Ее моноспектакль был уникальным явлением, таким откровенным излиянием души, что казалось: если Алехандру заменить любым другим актером, выйдет явная подделка, так что о гастролях тоже не было и речи. Но пьеса имела достаточный успех, чтобы Рэйчел смогла перейти в официальный статус агента. Потом Алехандра написала сценарий сериала, который поставили на канале HBO, – про лесбиянку латиноамериканского происхождения, которая в семидесятых годах пытается делать карьеру среди расистов и гомофобов. Сериал продержался два сезона, но подлинную аудиторию обрел только после того, как был прекращен. К тому времени Рэйчел уже ушла из «Альфуза».

(Потом, пять лет назад, она надоумила Алехандру, свалившуюся в творческий кризис после вступления в брак и появления детей, вернуться к «Большому Вильсону» и каким-то образом его оживить. Так появилась на свет «Президентрисса», расширенная версия мюзикла, в которой участвовали также другие актеры и танцоры. О постановке говорили все, даже до премьеры. «Президентрисса» завоевала абсолютно все премии «Тони» в том году, когда дебютировала на Бродвее. Ее саундтрек стал аккомпанементом для политических волнений и феминистических восстаний. Новая постановка шла с аншлагом в течение семи лет. Рэйчел попала на обложку журналов Hollywood Reporter и Variety.)

Иногда Тоби и Рэйчел ссорились. А кто не ссорится? Ну да, может быть, Рэйчел злилась чуть больше, чем следовало, когда Тоби забыл, что они приглашены на вечер к ее начальнику, и сам приготовил ужин. («Ничего страшного, – говорил он. – Я поставлю его в холодильник. Это совершенно неважно».) Хотя, строго говоря, в такой ситуации обижаться должен был бы он. Рэйчел складывала свои разнообразные обиды в папочку с крупной надписью: «Ты что, опять меня не слушал?» Когда она разговаривала с ним сердитая, ее лицо казалось ему похожим на лица умирающих: жизненная сила их покидала, и они выглядели совершенно другими людьми. Его это пугало.

Но еще он принимал ее такой, как есть. Она работала как зверь, и гормоны, которыми она вынужденно фонтанировала, чтобы играть с большими ребятами, нельзя было просто так отключить. Тоби это понимал.

На третью годовщину свадьбы они решили, что пора заводить ребенка, и Рэйчел забеременела с первой же попытки. Тоби пришел в восторг, а Рэйчел была в шоке. «Я думала, это дольше займет», – не переставая твердила она. Но Тоби знал, что их брак благословлен и они по-прежнему счастливы, несмотря на перепады настроения и участившиеся вспышки гнева у жены. Это все из-за стресса на работе, говорил себе Тоби. Он еще верил, что их семейная жизнь безоблачна. Все плохое казалось ему незначительной аномалией, даже когда истерики Рэйчел стали происходить чаще, чем нормальные, спокойные разговоры.

Как-то вечером Тоби ждал ее с работы, глядя в окно на улицу, где бушевала летняя гроза. Рэйчел была на пятом месяце. Прошел уже час… два… с того времени, к которому она обещала вернуться. Тоби сварил для нее бульон. Она обычно предупреждала, когда задерживалась. Он позвонил, но телефон не ответил. Он начал беспокоиться.

Она пришла в восемь. Ввалилась в квартиру в насквозь мокрой, прозрачной рубашке. Тоби ждал наготове с бульоном.

– Где ты была? – спросил он. – Я тебе несколько раз звонил. Что случилось?

– Мне что, уже и погулять нельзя? Что ты меня допрашиваешь, как гестаповец?

Он вышел из кухни. Тогда они жили на Семьдесят второй улице, в здании под названием «Уэллсли». Тоби думал, что это самое мажорное место, в котором ему доведется обитать за всю свою жизнь. Это была их первая квартира после той, которую он снял, еще когда учился в меде. Она была солидных размеров и такая приятная, что когда родился Солли, они переехали несколькими этажами выше, на восемнадцатый, в такую же квартиру, но побольше.

Он принес Рэйчел халат и полотенце. Она казалась какой-то оглушенной. Он посадил ее прямо на коричневый бархатный диван, который достался им от одного из врачей практически новым, почти без пятен. И попытался помочь ей снять пиджак, но она отмахнулась.

– Что случилось?

Она смотрела в сторону:

– Меня обошли повышением. Не перевели в партнеры.

До Тоби дошло только через секунду. Он откинулся на спинку дивана:

– Как? А кого?

– Гарри, конечно.

Она встала, пошла в спальню, села на кровать и начала снимать туфлю, но замерла на середине.

Тоби пришел за ней в спальню:

– Нет, не «конечно». Ты заслужила повышение. Они тебе хоть что-нибудь сказали?

Он осторожно уложил ее на спину, слегка перекатил на один бок и снял с нее мокрые брюки. Она была покорна, как тряпичная кукла, и он продолжил ее раздевать. Снял блейзер и рубашку. Принес халат, висевший на крючке на двери спальни:

– Вот, надень.

Она вдруг посмотрела на себя и заметила, что почти раздета. Она подняла взгляд на Тоби, и он увидел у нее в глазах что-то такое, что видел раньше, только когда она сердилась на других:

– Какого черта? Тоби, я не ребенок. Я прекрасно умею сама одеваться.

Она встала и сердито прошествовала в ванную, выхватив по дороге халат у него из рук и изо всех сил хлопнув дверью.

Через десять минут, когда она уже опять сидела на кровати, он принес ей бульон. Бульон она пить не стала, но рассказала Тоби всю историю.

Она еще не говорила ни Мэтту, ни партнерам агентства, что беременна: у них в агентстве освободилось место младшего партнера, и она не хотела подрывать свои шансы. Она предпринимала титанические усилия, чтобы прятать беременность, пока будут оцениваться кандидатуры на партнерство. Но она не беспокоилась. Ни у одного партнера не было такого чутья на новых звезд, как у нее; открытия всех прочих кандидатов, вместе взятые, не годились в подметки одной Алехандре, притом что она была не единственной находкой Рэйчел. Рэйчел решила сказать руководству о своей беременности на торжественном ужине, где будут праздновать ее продвижение. Таков был ее стратегический план. Именно в этом состоит горькая ирония, говорила она позже: такой стратегии ее научили вот эти самые люди.

Она сидела у себя в кабинете, глядя наружу через стеклянную стену (какой вообще смысл кабинета, если у него стеклянные стены?), и увидела, что коллеги победно схлопываются пятернями с Гарри Саксом, услышала звуки открываемых бутылок шампанского, и в животе у нее что-то оборвалось. Внутренний голос подсказывал ей притвориться, что она пораньше ушла домой. У этого голоса не было ни единого шанса; она пошла в кабинет к Мэтту Кляйну, чтобы спросить его в лоб.

«Рэйчел! – сказал Мэтт. – Привет!»

«Это потому что я беременна, так?»

Его лицо побелело: «Как? Что ты имеешь в виду?»

«Скажи мне правду. Я не буду подавать в суд. Я просто хочу знать».

«А, ты про то, что Гарри повысили?»

Сейчас, в спальне, она смотрела на Тоби, будто принимая решение, и наконец сказала:

– Два года назад Мэтт подбивал ко мне клинья. Я, конечно, не согласилась.

Эта новость подействовала на Тоби как удар булыжником по яйцам. Мэтт Кляйн? Ее начальник?

– Да, – сказала она.

– Он делал тебе авансы?

– Два года назад.

– Как? Когда?

– Мы с ним ездили в Лос-Анджелес на вручение «Золотых глобусов».

Тогда Рэйчел еще была ассистенткой Мэтта и уже год как замужем, а он был женат пять лет. Однако она не упала в объятия Мэтта Кляйна не только из брезгливости. Ей нравилось быть чем-то таким, недосягаемым для него. Приятно было воображать, что он по ней томится. Сам Мэтт назвал бы это информацией, которую можно использовать при переговорах. Информация – это то, что знаешь ты, но не знает никто другой. Рэйчел знала, что Мэтт ее хочет. Она знала, что влечение мужчины к женщине никогда не ослабевает, если он ее не заполучил; вдобавок к собственно желанию его подхлестывает уязвленное самолюбие.

– Ы-ы-ы… – простонал Тоби в спальне.

Но, стоя перед Мэттом, наблюдающим за ней удовлетворенными, холодными глазами, она поняла также, что он, похоже, сыграл в долгую игру. Ее быстрое продвижение объяснялось не столько ее чутьем и открытием Алехандры, сколько унижением Мэтта из-за того, что она отвергла его посягательства, и страхом, что если он ее просто уволит, она подаст в суд. Она об этом подозревала, но как агент знала также, что возможность упускать нельзя. А вот теперь ее за это наказывали.

«Гарри хороший работник, – сказал Мэтт. – Его давно пора было повысить».

«Не надо мне рассказывать про его работу», – сказала она. Она была в белой рубашке на размер больше, которую, не будь беременна, заправила бы в брюки. Она не могла заставить себя носить одежду для будущих матерей. Во всяком случае, не сейчас. Ходя в одежде для будущих матерей, она уже не могла бы ничего отрицать.

«Это что, из-за того, что тогда случилось в Лос-Анджелесе? Потому что я думала, что мы уже это проехали».

Он откинулся назад в кресле и оглядел ее с ног до головы. Он был слишком умен, чтобы сказать вслух хоть слово.

«Это из-за моей беременности», – сказала она.

«Не-е-е-ет, – промурлыкал он. – Во всяком случае, не совсем».

«Это еще что значит?»

«Послушай, я тебе это говорю как друг, а не как начальник. И не пытайся натравить на меня отдел кадров, потому что ничего не выйдет. Я тебе это говорю для твоего же собственного просвещения. Дело в том, что ты нам не сказала, что беременна. Ты ходила по офису беременная, заметно и совершенно очевидно беременная, и не сказала нам ни слова. Если ты держишь нас за идиотов…»

«Я извиняюсь, а что, есть установленный законом срок, в который я обязана известить вас о своей беременности?»

«Да нет же, нет. Дело совсем не в этом. Успокойся, Рэйчел».

Узкие серые глаза Мэтта сверкали, когда он был преднамеренно жесток.

Как любая женщина в мире, которой велят успокоиться, Рэйчел растерялась.

«Ты не уважаешь нас так, как мы уважаем тебя. Это двусторонний процесс, Рэйчел. Ты замечательно работаешь. В компании тебя ценят. Но партнер – это не просто работник. Партнер – это член семьи».

«Ты мне не докладывал, когда Вирджиния забеременела».

Он развелся с первой женой и женился на актрисе, которая до этого развелась со своим мужем – после ссоры из-за того, что она забыла поблагодарить его в своей речи при получении «Оскара».

«Мне кажется, ты понимаешь, что это совсем другое. – Та же улыбка. – Послушай, в компании постоянно появляются новые места для партнеров. Мы тебя ценим. Но почему мы вообще об этом говорим? Самое главное, что мы за тебя счастливы. Мы ждем не дождемся, когда познакомимся с твоим ребенком. Твой ребенок – тоже член нашей семьи».

Тоби забегал взад-вперед по спальне:

– Он же со мной знаком! Он знает, что ты замужем. Мы ужинали с ним и его женой в ресторане.

– Да, Тоби, именно так действуют сволочи.

– А ты напомнила ему, что он со мной знаком?

– Прости меня, Тоби, нет, не напомнила. Мне просто не пришло в голову, что твоя личность играет в этом деле центральную роль.

Но ведь что-то его личность в этом деле все-таки значила, правда? Ведь речь идет о его жене! Одно дело – подбивать клинья к женщине, с чьим мужем ты даже незнаком. Но ведь он существует. Тоби существует. А Мэтт Кляйн даже не воспринимал его как препятствие; существование Тоби не помешало Мэтту делать авансы жене Тоби. Мэтт не боялся его гнева.

Этот тип Тоби никогда не нравился. На премьерах и других мероприятиях, куда приглашали Тоби, Мэтт подходил, склонялся над ним, чтобы крепко пожать руку, бормотал что-то про «нашу девочку», а потом спрашивал, нельзя ли «украсть ее на минуточку» (что на самом деле не было вопросом) и уводил Рэйчел, слегка придерживая за талию. Рэйчел не отстранялась и даже не дергалась – можно было подумать, что она к этому привыкла. Тоби знал множество Мэттов Кляйнов мира сего. Мужья и прочие мелочи не были для них достаточно уважительной причиной, чтобы воздержаться от получения желаемого. А может быть, Мэтт не видел в Тоби препятствия как раз потому, что был с ним знаком. Может, будь Рэйчел замужем за высоким спортивным финансовым воротилой, Мэтт не стал бы наглеть. Мэтты Кляйны мира сего побаиваются финансовых воротил, это Тоби знал точно. Он знавал таких еще в молодости, проведенной в Лос-Анджелесе, где Мэттов Кляйнов холят, лелеют, поливают и культивируют. Некоторые тамошние жители ставят целью взрастить в себе Мэтта Кляйна.

– Почему ты мне сразу не рассказала об этом?

Тоби смирился бы с несколькими вариантами ответа: что она не восприняла посягательства Мэтта всерьез, что не хотела огорчать Тоби, что даже не заметила происходящего – до того была влюблена в своего мужа. Любой из ответов его удовлетворил бы. Но Рэйчел вместо всего этого сказала:

– Я не подумала. Это было просто что-то такое, что произошло на работе. Ты же не рассказываешь мне абсолютно всё, что происходит у тебя на работе? Впрочем, стоп, я беру это обратно. С тебя станется.

Ему совершенно не нравилось полное отсутствие его самого в этой истории. Ему не нравилось, что ему это в конце концов рассказали, только чтобы смягчить удар от чего-то другого. Ему не нравилось, что, кажется, для Рэйчел ее брак не имел к этой истории никакого отношения.

– Я просто подумал – может быть, тебе стоит задуматься о том, что ты работаешь на человека, не уважающего наш брак.

– Наш брак тут совершенно ни при чем, Тоби. Речь идет обо мне. Меня не повысили, потому что я не сказала им, что беременна.

– Чушь собачья. Тебя не повысили, потому что ты отказалась спать с Мэттом Кляйном, и еще потому, что они тебя просто не уважают.

Ее ответ прилетел как бумеранг:

– Пошел ты к черту.

Тоби не мог бы точно сказать, когда заметил в ней перемену. Да, она обращалась с подчиненными как с говном. Но такова была корпоративная культура в фирме «Альфуз и Лихтенштейн» – так они закаляли характер сотрудников или что-то еще в этом роде. Тоби иногда выражал удивление, слушая ее разговоры по телефону со стажером или ассистентом. Особенно отличался ассистент номер два: если верить Рэйчел, он в последнее время даже собственную задницу не мог найти. Когда Рэйчел говорила по телефону, до Тоби доносились фразы вроде: «Ты забываешь, с кем разговариваешь», «Я извиняюсь, ты что, меня за идиотку держишь?», «Честно, я тебя слушаю и не верю своим ушам», «Ничего личного, но когда я нанимаю человека на ярмарке выпускников в Йеле, я ожидаю, что ай-кью у него будет хоть немножко выше нуля», а также: «Видела я эти пресс-киты; они выглядят так, будто их сляпал первый попавшийся бездомный с улицы». Тоби объяснял себе, что она становится раздражительной из-за стресса на работе. Но при этом клиентам она говорила что-нибудь вроде: «О боже, неужели в прошлой жизни мы с вами были одним и тем же человеком?», «Вы просто потрясающий» и «Это просто потрясающе». Понимаете? Она и это умела, и потому Тоби было труднее смириться с тем, что она не считала нужным так вести себя дома.

Сложив два и два и примерив к себе ситуацию, он понял, что с ним разговаривают как с подчиненным, а не как с клиентом. Иногда он спрашивал жену:

– Ты когда-нибудь замечала, что разговариваешь со мной как будто я твой подчиненный? И что со своими клиентами ты по-настоящему мила?

А она отвечала:

– Господи, Тоби, ты хочешь, чтобы я и для тебя играла этот спектакль?

И начинала слащавую комедию, изображая… Тоби не знал точно, что именно – возможно, домохозяйку пятидесятых годов, а может быть, саму себя такой, какой желал видеть ее Тоби:

– Ах, как я рада, что мой муженек наконец дома! Дорогой, принести тебе мартини?

Она говорила высоким напряженным голосом, и Тоби тогда впервые подумал, что, может быть, следует ее убить.

А сейчас она сказала:

– Не хочу я твоего бульона. Хочу лингвини в соусе из мидий. Хочу пойти к «Тони».

– Хорошо, хорошо. – А ведь бульон был вкусный.

Они вышли на тротуар перед зданием. Дождь кончился, и Тоби предложил прогуляться до «Тони» пешком.

– Я не пойду пешком, – сказала Рэйчел и подняла руку. – Я уже находилась досыта.

До «Тони» было всего девять кварталов, но Тоби ничего не сказал. Она беременна. Ей нужно уступать. Она повернулась к нему:

– Я сказала, что мне надоели эти дурацкие долгие прогулки. Я их не люблю. Я их никогда не любила. Это напрасная потеря времени.

Тоби промолчал. Она была расстроена, а в расстройстве она была склонна к истерикам, и Тоби не хотел, чтобы она принялась на него орать посреди улицы на виду у швейцара их дома. Она подозвала такси. Они больше никогда не ходили на долгие прогулки. Они больше не старались передвигаться по городу вместе, разве что нужно было попасть куда-то далеко от метро, куда при этом не ходило такси. И с тех пор они никогда не оказывались бок о бок, а только лицом друг к другу либо спиной к спине.

Но та ночь почти изгладилась из памяти Тоби, когда через четыре месяца Рэйчел отправили в больницу с высоким давлением и ее акушер начал стимуляцию родов. Сначала всё шло хорошо. Они играли в нарды, и еще Рэйчел смотрела повтор подростковой драмы про сироток на портативном DVD-плеере, купленном как раз для этого случая. Такой выбор показался Тоби чересчур мрачным, но он также подозревал, что она, перед тем как стать матерью, должна проработать тот факт, что сама росла без родителей.

Но течение родов превратилось из скучного в шоу ужасов. Акушер-гинеколог куда-то делся, и его не могли найти. Рэйчел визжала на Тоби: «Ты что, совсем ничего можешь в этой больнице? Ты здесь работаешь!» – но ее осложнения были очень серьезными и непредвиденными: раскрытие не увеличивалось, кровяное давление лезло вверх, а монитор сердцебиения плода не показывал ничего определенного. Оказалось, что их постоянный акушер уехал на Гавайи.

Наконец, наконец-то после долгого ожидания пришел другой врач, но ни Рэйчел, ни Тоби его не знали; это был новый партнер акушерско-гинекологической клиники, где наблюдалась Рэйчел. У него были белые волосы, загар, белые зубы, очки и итальянский акцент. Он смотрел на Тоби и Рэйчел сквозь холодный прищур. В родильной палате, когда Рэйчел извивалась и кричала от мучительных схваток, вызванных инъекцией питоцина, акушер произнес:

– Послушайте, вы рожаете младенца или изображаете младенца?

– Ну-ка, погодите, – сказал Тоби. – Не смейте разговаривать с пациенткой таким тоном.

Рэйчел недоверчиво взглянула на мужа:

– Это все, что ты можешь? Ты будешь ему лекции читать?

Когда клинические ординаторы Тоби узнали, что он и Рэйчел в родильном отделении, они пришли туда. Они явились с воздушными шариками и цветами, как раз когда Рэйчел кричала: «Ты сюда только смотреть пришел? За кого тебя вообще держат в этом заведении?» Тоби вывел своих клинических ординаторов из палаты и попытался объяснить им, что его жена на самом деле обращалась к акушеру. Они сочувственно кивали, но им явно было не по себе. Надо было объяснить ее слова тем, что она нервничает из-за родов.

Через сутки ее кровяное давление стабилизировалось, и ей дали снотворное. Она начала уплывать в сон… Во всяком случае, казалось, что она уплывает в сон. На самом деле она погрузилась в кошмарный галлюцинаторный пейзаж. Она качалась на качелях перед своей начальной школой взад-вперед, взад-вперед, и каждый раз, когда она качалась вперед, школа все увеличивалась. Но тогда Тоби этого не знал. Он думал, что она наконец отдохнет. И потому поцеловал ее в бледный холодный лоб и шепнул: «Я скоро вернусь».

Он пошел искать Дональда Бартака, чтобы спросить, что можно сделать этому акушеру.

Бартак нашелся у себя в кабинете. Он спросил: «Это Ромалино?» Когда Тоби подтвердил, Бартак сказал: «Я его знаю. Отличный хирург, но как человек – полное говно. Обожает делать кесарево». Тоби пошел на первый этаж, чтобы поговорить с начальником резидентуры и узнать, как заменить врача; должен же найтись кто-нибудь другой, пускай даже и в праздник. Но другого акушера в больнице не оказалось, а Тоби заметил, что пока они разговаривали, звонок вызова медсестры из палаты Рэйчел звонил беспрестанно. Тоби помчался обратно в палату и застал такую картину: Рэйчел выла как зверь, а Ромалино, подняв руки вверх, словно под дулом пистолета, заявил: «Кажется, тут нужен психиатр».

Когда Тоби наконец разобрал слова в крике Рэйчел, оказалось, что она повторяет: «ВЫГОНИ ЕГО ВЫГОНИ ЕГО ВЫГОНИ ЕГО», но больше никого не было, и тут Тоби заметил на простынях Рэйчел кровь и спросил: «Какого черта тут творится?» Рэйчел продолжала кричать, плакать и трястись, и наконец сквозь всхлипывания рассказала ему всё.

Пока он разговаривал с Бартаком, симпатичная на вид медсестра осмотрела Рэйчел и сказала, что роды не прогрессируют, а кровяное давление, хотя еще высокое, вроде бы стабилизировалось. Медсестра сказала: «Я вам ничего не говорила, но я бы на вашем месте… стимуляция явно не действует. Если хотите избежать кесарева сечения, спросите доктора Ромалино, не следует ли прекратить стимуляцию. Скажите ему, что будете соблюдать постельный режим дома или останетесь в больнице, по его выбору, но не хотите продолжать стимуляцию». Ромалино пришел через несколько минут, и Рэйчел попросила его вернуться, когда будет присутствовать ее муж, но он ответил, что не знает, когда сможет вернуться, поскольку его ждут собственные пациенты, и должен ее осмотреть. Она сказала то, что посоветовала ей сказать медсестра, и Ромалино притворился, что, по его мнению, это разумно. Он ответил: «Вот что. Я вас осмотрю, и если раскрытие не увеличивается, мы поговорим о том, чтобы не рожать сегодня». Он позвал медсестру. Пришла та самая медсестра, которая дала ей совет. «А мы не можем подождать, пока вернется мой муж? – спросила Рэйчел. – Он скоро придет». «Я только осмотрю вас», – снова сказал Ромалино. Он надел перчатки, ввел руку ей во влагалище и вместо того, чтобы просто измерить раскрытие, полез куда-то гораздо глубже и начал там что-то делать.

– Что вы делаете? – закричала она. – Что он делает?

Медсестра держала ее за руку, гладила по волосам и упорно избегала ее взгляда.

– Что он делает? Это не осмотр! Он что-то делает!

Она завизжала, когда боль молнией пронзила все ее тело, а его рука все еще была внутри и проводила какие-то мучительные манипуляции. Наконец он вытащил руку. Рэйчел поняла, что медсестра до сих пор держит ее, и ей показалось чудовищной бессмыслицей, что она кричала, как жертва бандитов, а эта женщина даже пальцем не шевельнула, чтобы ей помочь.

Тоби сразу понял, что случилось. Ромалино порвал плодный пузырь. Согласно больничным инструкциям, женщин с порванным плодным пузырем запрещалось отпускать домой, а также, если отошли воды, стимуляцию родов прекращать было нельзя.

Дальнейшие роды прошли именно так, как предсказал Бартак: Рэйчел дали еще несколько часов на раскрытие, и из-за стресса, вызванного необходимостью раскрыться в определенный срок, она еще сильнее зажималась, будто от нее что-нибудь зависело, будто весь ее мир и ощущение контроля над жизнью не рассыпались в прах за последние пятнадцать минут.

В полночь из нее извлекли новорожденную девочку. Ребенка поднесли Рэйчел по эту сторону синей занавески, опущенной на ее тело, чтобы она не видела собственных органов, разложенных на собственной же груди. Но Рэйчел сказала, что, парализованная анестезией от груди вниз, чувствует себя слишком неустойчиво и боится уронить ребенка. Впрочем, даже через полчаса, уже не в операционной, она не желала брать ребенка на руки. Она все время говорила, что хочет подождать, пока почувствует собственные ноги. Медсестра сказала, что Рэйчел будет полезно подержать ребенка. Рэйчел заплакала:

– Вы видели, что со мной только что сотворили? Вы хотите, чтобы я держала ребенка?

Ребенок остался в руках у медсестры, а Тоби стоял между женой и дочерью, не зная, что делать. Они с женой расцвели и принесли плод. Теперь их было трое. Тоби отвечал за эту третью. Рэйчел могла сама о себе позаботиться. А новорожденная девочка не могла. Медсестра стояла, качая ребенка, и Тоби подошел и забрал его.

– Теперь вам пора ее подержать, – сказала медсестра, обращаясь к Рэйчел.

– Вы только минуту назад это говорили! Я до сих пор не чувствую ног! Как я буду держать своего ребенка, если не чувствую ног?

Но тут Рэйчел перевела взгляд с Тоби на медсестру, потом снова на Тоби и увидела нечто тревожащее. В их глазах читалось, что она ведет себя ненормально и что если она сейчас же не придет в норму, случится что-нибудь плохое, и она протянула руки:

– Дайте.

Первые полтора часа жизни Ханна провела вне материнских объятий, и с тех пор Рэйчел постоянно твердила: всё, что с Ханной не так (хотя что именно? Редкие детские истерики? Отказ есть пиццу с овощами? То, что она не любила балет так, как хотелось бы Рэйчел?), вызвано тем, что им не дали установить нормальную связь матери и ребенка. Собственная мать девочки отказалась взять ее на руки. Что это за человек, который на такое способен? В ту первую ночь Рэйчел лежала без сна, боясь заснуть и глядя на младенца в стоящей рядом пластиковой корзиночке. Тоби спал на раскладушке в ногах кровати Рэйчел. Проснувшись среди ночи и еще толком не поняв, где находится, он услышал, как Рэйчел едва слышно шепчет в сторону корзинки: «Прости меня, прости меня».

Позже Рэйчел пересказывала историю своих родов. Она рассказывала ее снова и снова: как для того, чтобы переварить происшедшее, так и для того, чтобы наказать мужа, бросившего ее, когда она больше всего нуждалась в помощи. Но теперь она добавляла одну подробность. Она рассказывала, что в тот момент, когда врач вытащил руку, лягнула его в грудь так сильно, что он отлетел к стене. Это была неправда; это просто не могло быть правдой. Но все же Рэйчел, кажется, сама в это верила – настолько, что рассказывала об этом при Тоби, хотя он знал правду: после того, как врач это проделал, она превратилась не в разъяренную воительницу, а в кучку праха. И эта подробность ее рассказа всегда напоминала ему: события того дня что-то расшатали в ней, а может быть, непоправимо сломали. Он беспокоился: вдруг ей уже не помочь?

Тоби подал официальную жалобу больничному руководству. Он взял дополнительный отцовский отпуск, чтобы быть рядом с женой. Они ходили к психологам и психиатрам. Рэйчел посещала группу для больных послеродовой депрессией. По ее словам, эта группа была полна унылыми, плоскими женщинами, с которыми она не могла почувствовать ничего общего и с которыми не случилось ничего, кроме того, что их накрыло этой загадочной унылостью. Они пошли к пятому психиатру, принимавшему в той же больнице. Этот психиатр сказал Рэйчел, что у нее посттравматическое стрессовое расстройство, и ей стало ужасно стыдно. Она всего лишь родила. Она не на войну ходила. Все рожают. Каждый человек когда-то родился. Почему же именно Рэйчел получает от этого посттравматическое стрессовое расстройство? Она не из тех, кто легко травмируется. Она сама кого хочешь травмирует! Потом они побывали в больнице через шесть недель после родов, когда Рэйчел должна была показаться своему постоянному доктору (на которого жутко злилась). В вестибюле висело объявление: «Консультация по психологической травме после изнасилования переведена на 5-й этаж». Рэйчел велела Тоби отправляться домой, забрала Ханну и села с ней в группе.

– Но тебя же не изнасиловали, – сказал Тоби, когда она вернулась домой. – Это было ужасно, но это не изнасилование.

– Я и не думаю, что меня изнасиловали. Этот человек сделал со мной нечто чудовищное. А там это понимают. Они понимают меня. Только они, и больше никто.

Тоби и Рэйчел проинтервьюировали примерно девяносто двух женщин и одного мужчину (по предложению Тоби) на должность няни для Ханны. Но им никто не подошел, а Рэйчел была убеждена, что мужчина, желающий работать нянькой, – извращенец. И наконец появилась Мона, сорокалетняя эквадорка с длинными, неровно подстриженными волосами и суровым пробором. Она только что освободилась, поскольку семейство банкира Александра Шмидта переехало в Швейцарию, чтобы там руководить новым банком. Рэйчел сначала искала кандидатов через агентство, но решила, что ей подсовывают не лучшие кандидатуры, поскольку она не может предложить няне тот набор, который предлагали сливки общества с Верхнего Ист-Сайда: отдельную машину лично для няни, отдельные апартаменты при жилье для семейства, кредитные карточки и подарки.

У Моны был собственный сын, двенадцати лет – дома, в Эквадоре. Она просила только две недели в год, чтобы его навещать. Рэйчел была знакома с Лалой Шмидт – ходила с ней вместе на барре – и считала ее предельно компетентной. Мона двигалась медленно и разговаривала как вязаное одеяло. Она единственная из всех кандидатов в няни спросила, можно ли взять Ханну на руки. Она вжала ее в свое плотное квадратное бархатное тело, и Ханна, которая еще не умела толком фокусировать взгляд, кажется, встретилась с няней глазами. То ли оттого, что увидела своего ребенка в чужих руках и спокойным, то ли от уверенности и авторитетных манер Моны, но Рэйчел зарыдала так, что Тоби никогда не видел подобного. Рыдания сотрясали ее. Он положил руку ей на спину. Она кивнула.

– Мне кажется, вы наняты, – сказал Тоби.

Мона приступила к работе немедленно, хотя Рэйчел еще нескоро собиралась возвращаться в контору. Мона проводила целые дни у них дома: она мыла бутылочки и знакомилась поближе с Рэйчел и Ханной. Она отправила Рэйчел на послеродовую йогу для женщин, переживших кесарево, – об этой группе она услышала по «телеграфу джунглей» от других нянь, людей-невидимок, знающих все тайны безупречных с виду жительниц Верхнего Ист-Сайда. Рэйчел пошла, а вернувшись, рассказала Тоби, что все занятие проплакала; ей казалось, что она не привязана к земле; как будто она неподвластна земному тяготению, если ребенок не с ней. Но мало-помалу ей становилось лучше; она продолжала ходить на йогу и уже не проводила всё занятие в слезах.

Как-то в среду Тоби вернулся домой и спросил жену, как прошел ее день. Она сказала, что решила перестать ходить в группу для изнасилованных.

– Я уже в порядке, – сказала она.

Он заметил на краю стола спиральный блокнот, заполненный какими-то пометками мелким убористым почерком Рэйчел. Рэйчел казалась благодушной и спокойной впервые за много недель. Он решил ничего не спрашивать.

В конце первого дня своей второй рабочей недели Тоби примчался домой поздно, соскучившись по Рэйчел и Ханне. Его позвали на срочную консультацию по поводу гемохроматоза. Он вернулся только в восемь вечера. Дома оказалась Ханна, но без Рэйчел. С ней была только Мона.

– Где Рэйчел? – спросил он, моя руки и забирая Ханну у няньки. Мона кормила ее из бутылочки какой-то густой белой жидкостью – гораздо гуще грудного молока.

– Она ушла на весь вечер. Сказала, что вернется к полуночи.

– Это что, смесь? – Тоби и не заметил, когда Рэйчел перестала кормить грудью.

Он отправил Мону домой и сел в кресло-качалку Рэйчел. Он качал Ханну и смотрел полицейский сериал – все сезоны подряд.

Оказалось, тем утром, когда Тоби ушел на работу, Рэйчел позвонила Алехандре Лопес и попросила разрешения зайти к ней поговорить. Еще она позвонила своим двум ассистентам и четырем подчиненным и пригласила их на ужин в закусочной «Зеленая кухня» на Первой авеню, где их с гарантией не должен был увидеть никто знакомый. Она объявила им, что открывает собственную фирму и забирает своих клиентов с собой, в том числе Алехандру Лопес. И спросила, кто хочет войти в фирму «Супер-Дупер-Креатив» на самой ранней стадии. В ту ночь она пила и праздновала, и вернулась домой только в четыре часа утра. Она вошла в квартиру на цыпочках и увидела, что Тоби ее ждет.

А теперь Тоби стоял среди своей квартиры, сжимая в руках банку арахисовой пасты, как младенца. Эту банку он схватил сразу же, как только пошел прочь от Мириам и Сынди, чтобы не выглядеть каким-то психопатом, приходящим в магазин Whole Foods только полюбоваться на разложенные товары. Он держал банку обеими руками, прижимая к груди, словно ее кто-то пытался отнять. Ему хотелось вцепиться когтями себе в лицо. Ему хотелось раздирать на себе одежды. Ему хотелось разбить эту несчастную банку, но она оказалась пластмассовая.

Флейшман, сосредоточься. Он отправился на кухню и сел за компьютер. И нашел Сэма Ротберга на фейсбуке. На самом верху висел перепост видео с сайта Funny Or Die, обошедший всю сеть уже лет десять как. Тоби стал скроллить вниз: мем с Тони Китэйн, перепост из какого-то блога про крафтовое пиво, фото Сэма и Джека на школьном вечере, посвященном точным наукам, фото Сэма и Мириам на благотворительном вечере в пользу фонда лечения склеродермы – мать Мириам купила целый стол на этом мероприятии (так говорилось в подписи под фото). Самый последний пост, две недели назад, содержал в себе фото пиццерии под названием «Папа Лу» с подписью: «Скорее папа Фу, я прав или я прав?» (смайлик «смех сквозь слезы») (смайлик «смех сквозь слезы»). Тоби вставил название ресторана в поисковую строку браузера. Ресторан оказался в городе Грейт-Баррингтон в Массачусетсе. Затем Тоби поискал «Крипалу». В двенадцати милях от ресторана. Ничего себе шуточки, блин. Рэйчел спит с человеком, который слушает Говарда Стерна. Тоби сидел, уставившись в экран. «Прилипалу».

В прошлом году Тоби и Рэйчел пригласили Герцев и Лефферов на пятничный ужин. Весь вечер накануне Тоби занимался готовкой, а когда пришли гости, подавал на стол. Все женщины охали и ахали и подчеркнуто шутили со своими мужьями на предмет того, как приятно, когда за столом прислуживает мужчина и вообще когда мужчина участвует в жизни семьи. По-видимому, гости решили, что готовила Рэйчел, а Тоби в благодарность дал ей посидеть во время ужина. Он приготовил курицу по-милански, одно из своих любимых блюд, и когда Сынди прокомментировала: «Ах, как вкусно! Это орегано?», он ответил: «Нет, эстрагон». Он заметил, как потемнело лицо Рэйчел, и стал ломать голову, какое преступление совершил на этот раз. Как это получается: он вложил столько трудов, чтобы она могла произвести впечатление на своих дурацких друзей, и все равно он ее так глубоко разочаровал?

Чуть позже он пошел на кухню, раскладывать по тарелкам десерт, принесенный Лефферами. Рэйчел вошла и злобно рявкнула ему в ухо, что он мог бы чуть больше уважать себя и не выдавать перед всеми гостями, что ужин готовил он. «Я бы тоже могла приготовить ужин, если бы не вкалывала день и ночь».

Тоби подумал, что тут возможны разные ответы. Может, сказать ей, что он ответил на вопрос Сынди не думая? Или что она наверняка ни о чем не догадалась, поскольку просто вела светскую беседу из вежливости? Что Рэйчел выставляет себя дурой перед гостями, бросив их за столом и устраивая скандал шепотом на кухне во всеуслышание.

«Вам там помочь?» – крикнула Роксанна из столовой.

«Знаешь что? – сказала Рэйчел. – С меня хватит».

Тоби посмотрел на нее и грохнул тарелку на стол: «Давай-ка ты этим занимайся. Поучаствуй хоть как-нибудь».

Он вошел в столовую и сел, стараясь, чтобы его лицо ничего не выражало. Ему было насрать на этих людей. А вот Рэйчел было на них не насрать. Так он мог ее наказать. Он мог наказать ее, напомнив, что для него всё это не имеет совершенно никакого значения; что он делает это исключительно для нее, из любви к ней. Но в один прекрасный день он, возможно, перережет эту пуповину, и тогда посмотрим, куда унесет Рэйчел. Да, он должен наказать ее своим уходом. Наказать для того, чтобы она больше никогда ничего подобного не повторяла.

– А мы говорим про карт-бланш, – сказала Роксанна, когда он сел. – Мы с Ричем дали друг другу по пять.

Муж Роксанны был менеджером хедж-фонда, и его по правде звали Рич[23].

– А мы только по одному, – сказала Сынди. – У меня – Джордж Стефанопулос. У него – Наоми Кэмпбелл.

Все гости засмеялись.

– А у меня – Марк Уолберг, – добровольно ответила Сынди.

– Фу, какая гадость, – сказала Роксанна.

– Видите, с чем я вынужден мириться? – произнес Тодд.

– В нем есть что-то такое, что мне кажется – я могу его спасти.

– А у меня – Ариана Гранде, – сказал Рич. – Я люблю сексуальных, гламурных женщин.

Тоби засмеялся:

– Что такое сексуальная, гламурная женщина?

– Не знаю. Женщина, которая на вид слишком хороша для меня. Например, моя красавица жена.

Роксанна притворно рассердилась:

– Ты это говоришь только для того, чтобы я забыла: ты выбрал практически ребенка.

– Ей двадцать с хвостом! Как минимум!

Вошла Рэйчел, неся тарелки десерта веером.

– Рэйчел, а кто твой карт-бланш? – спросила Роксанна.

Рэйчел села за стол.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, с кем бы ты переспала, если бы Тоби тебе разрешил?

– Это вы тут такие вещи обсуждаете? – спросила Рэйчел.

– Ну, давай, давай, мы уже все ответили, – сказал Рич.

Рэйчел подумала полсекунды:

– Сэм Ротберг.

– Сэм Ротберг? – Роксанна чуть не свалилась со стула. Тодд прыснул так, что содержимое стакана пошло из носа. Сынди так широко распахнула глаза, что Тоби мог бы заглянуть к ней в череп. Тоби зажмурился.

За столом воцарилась тишина. Рич и Тодд смотрели на Тоби. Он, возможно, посочувствовал бы такому унижению своей жены, если бы ее оплошность не обличила его как величайшего лузера в мире.

– Что такое? – не поняла Рэйчел. – Что я такого сказала?

– Рэйчел, нельзя выбирать знакомых. О боже. Нужно назвать какую-нибудь знаменитость, – ответила Сынди.

В комнате повисла такая ощутимая неловкость, что Рич попытался завязать игру в выбор, на школьных учителей, но Роксанна это немедленно пресекла. Тоби открыл глаза. Рэйчел сощурилась едва заметно – никто бы и внимания не обратил, если бы гости не слышали только что, как она и Тоби скандалят на кухне. Они сидели на разных концах стола, сверля друг друга взглядами, а гости трепыхались в поисках нейтральной темы для разговоров.

Сэм Ротберг был воплощением всех качеств, которые Рэйчел хотела бы видеть в Тоби: амбициозный, преуспевающий, высокий, на равной ноге с богатыми людьми. Но при этом он был тщеславен, банален, хвастлив и поверхностен – глуповатый мачо, играющий в фэнтези-спорт. Сэм Ротберг был воплощением всего, от чего Тоби хотел охранить свою семью. Именно Сэма Ротберга он представил себе, когда Солли сказал, что хочет в лагерь для гольфистов. У Тоби стыла кровь при мысли об этом месте, где он сам жил, но чувствовал, что существует вне его: он был в этом мире, но не от этого мира. А вот его дети – от этого мира. Теперь Тоби понял. У них не было ни единого шанса. Куда он вообще смотрел?

Но пока Тоби сопротивлялся тяге этой изнеженной, роскошной жизни, Рэйчел, наоборот, вписывалась в нее на каждом шагу. Он вдруг понял, глядя на фейсбук этого урода, что Рэйчел хотела от мужа не просто больше денег и больше успеха. Она хотела, чтобы он был другим человеком. Она его переросла. Она была готова проапгрейдиться на один уровень. Она не хотела делать ремонт в их квартире на Семьдесят второй улице. Она хотела двигаться дальше и выше. Она хотела на Семьдесят пятую улицу. Она хотела в «Золотой».

«Она уже давно положила на него глаз», – подумал теперь Тоби. Неужели она мучила его и превратила их в жизнь в ад только для того, чтобы добиться развода? Впрочем, стоп. Разве что… разве что разве что разве что разве что разве что. Разве что это началось гораздо раньше. Но ведь такого не может быть, правда? Работа в «Фенданте» – но почему? С какой стати мужчина захочет устроить мужа своей любовницы в свою собственную компанию? Что это за мазохистский вынос мозга? А может быть, они полюбили друг друга, как раз когда обсуждали это? А может быть, они полюбили друг друга, когда он искал для нее квартиру? А может быть, он нашел для нее квартиру, потому что они полюбили друг друга? Тоби захлопнул ноутбук, как будто от этого вопросы должны были прекратиться.

Значит, у них, у Тоби и Рэйчел, тоже не было ни единого шанса. Рэйчел, красивая, умная, успешная жена Тоби, слишком много якшалась с этим миром и не смогла сопротивляться его притяжению. Она прыгнула в бассейн и удивлялась, что промокла. Или нет! Она не удивлялась! Удивлению пришел конец. Причем много лет назад. Нельзя ходить в частную школу и не мечтать стать одним из них. Нельзя после покупки дома в Хэмптонсе ломать голову, кто ты. Ты уже один из них. Как же он все это проглядел? Господи, какого же дурака он свалял.

Но ведь Сэм женат. И правда. Он ведь женат. В магазине Whole Foods Мириам говорила не про бывшего мужа. Она хотела, чтобы Тоби сводил на йогу ее вполне действующего мужа. Каким чудовищем и какой идиоткой нужно быть, чтобы трахаться с женатым? Рэйчел, женщины тоже могут пользоваться приложениями для знакомств. Ты вполне могла найти кого-нибудь свободного, а не разрушать чужой брак, Рэйчел. В этом городе больше финансовых воротил, чем травинок на искусственном газоне футбольного поля, а Рэйчел была еще хорошенькая, стройная и могла заполучить себе любого из них.

«Слушай пациента, болван ты чертов», – сказал он себе вслух, сидя в гостиной, пока сумерки вползали сквозь ничем не прикрытые окна. Она сама сообщала тебе свой диагноз, черт бы ее побрал. А твой мозг измышлял для нее всякие оправдания. Но в этом больше нет необходимости. Больше никаких оправданий, никаких возможных причин такого поведения. Господи, почему он не может просто взглянуть правде в глаза? Что он натворил? Что он натворил, равняя свою жизнь на такого человека? Заткнись, сказал он сам себе.

Прошло уже почти две недели с тех пор, как Рэйчел оставила на него детей. Она уже на десять дней опаздывала их забрать. Рэйчел исчезла навсегда. Она нашла Тоби преемника. Обменяла его на более дорогую модель. А теперь она свободна и расслабленна. Теперь она спит в парке, черт бы ее побрал. Она наконец обрела спокойствие и уверенность, нужные, чтобы стать одной из тех, на кого она смотрела с презрением и тоской давным-давно, когда принцесса еще соизволяли удостаивать парк пешей прогулкой. Теперь она освободилась.

Арахисовая паста, которую он купил, бесполезна. В ней сахар. Тоби никогда не станет такое есть. И детям не даст. Теперь он – их единственная оставшаяся надежда в мире. Всё прочее и все прочие исковерканы навсегда.

Он поставил банку и вышел из квартиры. Он не знал, который час, но когда он входил в дом, было светло, а сейчас кругом царили фиолетовые сумерки. Выйдя наружу, он побежал. Он направлялся к Семьдесят пятой улице. На светофоре он остановился и увидел знакомую женщину, которая переходила Третью авеню. Женщина была хорошенькая и молодая, и он, переводя дух, всматривался в ее лицо. Она, почувствовав его взгляд, посмотрела на него. Они вспомнили друг друга одновременно. Он понял, что знает ее по HR – по сумасшедшей ночи, когда он только начал пользоваться приложением. Они оба включили фейстайм на своих телефонах и смотрели на лица друг друга, мастурбируя, – это она предложила. Больше ничего – ни частей тела, ни разговоров, только смотреть друг другу в лицо. Как только они оба кончили, она ушла в офлайн – словно ни минуты не могла выносить общество человека, способного на такое. Да, теперь он вспомнил. Она сверлила его взглядом, но он двинулся дальше. Лорен. Ее звали Лорен. Он снова перешел на бег. Он ненавидел интернет. Ему было ненавистно, что происходящее в интернете происходит как бы не взаправду, и в то же время он полон людей, которые ходят с тобой по одной улице. Твой бывший партнер по дрочке попадается навстречу – он с безумными глазами бегает по городу в поисках своей бывшей жены; вот с такими людьми приходится иметь дело, если тебе обязательно смотреть в телефон, когда ты дрочишь.

Он подбежал к «Золотому», к дому Рэйчел. К своему бывшему дому. К дому своих детей. Пробегая мимо Джорджа, своего любимого швейцара, Тоби притормозил и приветственно махнул рукой. Он вбежал в открытый лифт и стал истерически тыкать в кнопку закрывания дверей. На девятый этаж он прибыл, охваченный страхом, яростью и тревогой. Сердце колотилось так, что даже лицо пульсировало. Может быть, он сейчас умрет, и это будет казаться ужасной трагедией, и только он один будет знать, что это спасло его от пока неведомого страшного зрелища, поджидающего за дверью ее квартиры.

Возможно, он слаб. Возможно, он слабак, как называла его Рэйчел. Он вставил ключ в замочную скважину. Ключ по-прежнему подходил. Тоби вошел в квартиру. Он животным чутьем знал все звуки и ощущения своего бывшего дома – и когда в нем кто-то был, и когда в нем никого не было. Сейчас он ощутил пустоту. В квартире никого нет. Камень свалился с души. «Почему ты такая тряпка?» – спросил он себя.

Он был здесь меньше месяца назад, когда забирал рабочую тетрадь Ханны по гафтаре – ее урок в последний момент перенесли к нему домой. Тогда это место еще ощущалось как бывший дом. Тоби остановился, и его накрыло озарение, совсем как Эмили в финальной сцене «Нашего городка»: замечал ли он когда-нибудь, как хороша эта квартира, когда так старательно презирал материальные блага? Теперь, когда он мог сравнить это жилье со своим нынешним, отличительными признаками его квартиры были уже не кастрюли от Le Creuset, но металлические жалюзи, дребезжащий кондиционер и шершавый потолок. В тот день Тоби ушел отсюда, злясь на себя: опять, в миллионный раз, он позволил своему мозгу убедить себя, что в прошлом всё было не так уж плохо. На самом деле в прошлом всё было очень плохо.

И все-таки под глянцевым слоем порядка лежала их история. Здесь в последние четыре года проходила его жизнь. Да, здесь развалился его брак, но еще здесь он делал уроки с детьми, показывал им «Звездные войны» и занимался любовью со своей женой. Да, здесь он с ней ссорился, но еще они здесь мирились, и смеялись, и слушали, как Ханна занимается на флейте, или смотрели, как Солли репетирует свою роль во время недолгого увлечения сценическим искусством – он должен был играть старшего сына фон Траппов в мюзикле «Звуки музыки», который ставили в Еврейском центре для молодежи, и все роли в постановке играли дети. Здесь Тоби построил модель места преступления, с которой можно было снимать отпечатки пальцев – для научной ярмарки Ханны в третьем классе, и модель Солнечной системы, которая по правде вращалась от моторчика, вместе с Солли для его научной ярмарки. Здесь он не мог ненавидеть свою прошлую жизнь. Ему казалось, что считать эту квартиру обиталищем зла – предательство по отношению к собственным детям, которые и так уже хлебнули довольно.

Он шел сквозь тишину. Какие-то мелочи изменились с тех пор, как он тут жил: кресло, явный «сервек», на другом конце гостиной; новая лампа взамен той, которую Ханна смахнула на пол с год назад. Все это выбивало из колеи. В люстре перегорели две лампочки, хотя он перед уходом купил дюжину запасных. На кухне едва слышно капал кран – Тоби предупреждал об этом Рэйчел месяц назад, но ничего не изменилось. С чего он решил, что после его ухода она вдруг станет человеком, умеющим заботиться о своем окружении?

Он открыл холодильник. Там стояли в ряд шесть коробочек с едой из китайского ресторана. Он открыл одну. Говядина ло-мейн. Рэйчел никогда не ела ло-мейн. Она ела креветки в соусе из омара. Ло-мейн ел Солли, но он не любил говядину. Тоби понюхал содержимое коробочки: не протухло. Может, это чей-нибудь чужой ло-мейн. А может быть, Рэйчел заказала неправильный ло-мейн, не помня, что едят ее дети. Или. Или Рейчел стала есть ло-мейн. Или она спит с человеком, который любит ло-мейн. Оба варианта показались ему совершенно невозможными и вполне правдоподобными.

Он открыл вторую коробочку. Там тоже оказалась говядина ло-мейн, но содержимое коробочки было наполовину съедено. Тоби открыл еще две коробки; кошмарность и странность происходящего нарастали, как в фильме ужасов. Говядина ло-мейн оказалась во всех. Это было какое-то совершеннейшее безумие.

На миг Тоби представил себе картину, которая все это объясняла. Рэйчел и Сэм – на диване. Она лежит, поскольку теперь научилась расслабляться, стала человеком, способным заснуть в Центральном парке. Ее ноги небрежно закинуты на колени сидящего Сэма. У обоих в руках коробочки говядины ло-мейн, и они жрут прямо из коробочек, как свиньи. Рэйчел печатает что-то в телефоне, потому что любовь ее жизни на самом деле – телефон, не обманывай себя, Ротберг, – а Сэм читает журнал National Review, выудив его из кучки таких же. Рэйчел поднимает взгляд и говорит: «Я так счастлива, что опять пробую всё новое. Тоби никогда не догадывался заказать мне говядину ло-мейн, а она очень вкусная».

Что он здесь делает? Что за картины себе воображает? Такое поведение ему совершенно не полезно. И он прекрасно об этом знает. Он пошел в спальню. Кровать была не застелена. Он попытался понять, на обеих ли подушках остались вмятины от голов. Оказалось, что на обеих. Но кто знает? Может, теперь, когда его нет, Рэйчел вольготно раскидывается на кровати. Тоби застыл и попытался уловить энергетические вибрации спальни. Занимались ли здесь недавно сексом? Тоби скучал по этой кровати, она была ужасно удобная. Да ладно, какого черта, подумал он. И лег, как девочка в домике трех медведей, на свою сторону кровати. Повернулся лицом к другой половине кровати. Передвинулся на середину, все еще в обуви, и растопырил руки и ноги, как морская звезда, выражая элегическую тоску по этой замечательной трахательной… траханой… кровати, которую когда-то любил. А может, еще и для того, чтобы оставить свой запах и сообщить любому новому гостю кровати, что он тут не первый. Первым в ней был Тоби. Он опустил голову на подушку. От нее все еще пахло Рэйчел. А может быть, и не Рэйчел. Возможно, от нее пахло Рэйчел и Сэмом Ротбергом.

Может быть, именно здесь они ели ло-мейн и планировали свой адюльтер. Тоби видел как наяву: они лежат в истоме после совокупления, лицом друг к другу, приподнявшись на локтях, все еще потные и запыхавшиеся, и пожирают ло-мейн.

«Господи, и все это время я как полная дура ела креветки в соусе из омаров», – говорит она Сэму.

«Ты просто не знала, детка», – отвечает он.

«Мне еще столькому надо от тебя научиться», – говорит она.

Эксперимент оказался неудачным. Тоби поднялся с кровати.

Дверь ванной комнаты при спальне стояла нараспашку. Может быть, удастся обнаружить там мужской лобковый волос, ну или вообще любой: у Рэйчел на лобке волос не водилось уже много лет, Тоби знал точно. Ее зубная щетка была сухая. Рядом стояла еще одна. Это могла быть щетка кого-нибудь из детей. Или старая щетка самого Тоби. Он не помнил. Он открыл шкафчик с аптечкой. Там стоял пузырек амбиена. Там стоял пузырек амбиена с этикеткой, которая гласила, что лекарство выписано Сэму, черт бы его побрал, Ротбергу.

– Ага! – громко сказал Тоби. На миг он восторжествовал, поскольку его догадки подтвердились; но потом сообразил, что все лузерские баллы в этом сценарии получает он. Тут он вспомнил про Тайгера Вудса: тот бахвалился, что съедает дюжину таблеток амбиена, погружается в сумеречное состояние сознания и устраивает марафонский забег в режиме «секс – сон». Нажравшись амбиена, люди творят черт знает что: убивают других людей, готовят ужин из пяти блюд, чего потом не помнят, и прыгают из окон. Мать его детей – упоротая, сумасшедшая.

Господи, теперь ему и такое представилось: Рэйчел на четвереньках на обеденном столе в столовой, совершенно голая, опирается на одну руку, а другой загребает в рот ло-мейн, и Сэм трахает ее сзади – на коленях, на столе из гарнитура в стиле шведский модерн, который Тоби позволили помочь выбирать, но на котором он сам никогда не занимался сексом. При этом Сэм тоже держит коробочку говядины ло-мейн и жрет оттуда руками.

Тоби вернулся на кухню. Теперь он увидел, что на столике у плиты выстроились шесть упаковок навороченного чая неизвестных ему марок: «Лимонный бальзам доктора Альберта», лавандовый «Райские пейзажи», «Спокойствие» с валерианой, «Спокойствие» с пассифлорой. Рэйчел терпеть не могла чай. Она пила кофе. Она говорила, что чай – просто усложненный способ потребления воды. Он был бесполезен и раздражал ее. Значит, Сэм страдает бессонницей. Приятно знать, что даже психопатам мешает спать нечистая совесть.

Тоби посмотрел под ноги. Там валялась майка, в которой Рэйчел обычно ходила на йогу, самая нелюбимая майка Тоби, с надписью: «Моя йога горяча!» Буквы были ядовито-розовые на голубом фоне. Под майкой оказались легинсы с узором из разноцветных разрядов молнии. Тоби подобрал майку. И понюхал. Рэйчел, вот она, где-то рядом. Ему захотелось сожрать майку, потребить ее, сделать так, чтобы ее не было. Не теплая ли она? Ему кажется, или майка в самом деле еще теплая?

У него в голове прозвучал голос, которой положил конец всем этим вопросам. Она была здесь недавно. Она была здесь, потому что она здесь живет. Она была здесь с каким-то другим человеком. С человеком, который пьет чай. С человеком, который ест ло-мейн. Она ходила на йогу, пока Тоби лез из кожи, чтобы его дети еще несколько недель верили в любовь матери. Она занималась сексом на этой кровати с женатым мудаком. Она была здесь. Ты узнал об этом последним, Тоби. Ты в глубокой жопе, Тоби.

Он мог бы по возвращении детей из лагеря просто привести их сюда и оставить. Он мог попросту бросить их тут, и пускай Рэйчел с ними разбирается. Но дети не заслуживают матери, которая в лучшем случае питает к ним смешанные чувства. Она совершенно точно не заслуживает этих детей. Неважно даже, что она их не хотела: она их не заслуживает, и точка.

Он поднял трубку телефона. Вот как это надо сделать. Он позвонил на ее сотовый. Сразу включился автоответчик. Он позвонил к ней в контору.

– Кабинет Рэйчел Флейшман, – услышал он голос Симоны. Она взяла трубку на первом же звонке, но ответила очень неуверенно. – Рэйчел?!

– Это Тоби. Ее что, нету?

– О! Здравствуйте, Тоби! – голос у Симоны был такой, как будто она перепуганная и потная. – Вы звоните из квартиры Рэйчел. Вы там вместе с ней?

– Ее здесь нет. Я зашел взять кое-какие детские вещи.

– Вы ее видели? Она была в квартире, когда вы пришли?

– Передайте ей: я знаю всё, и она может убираться в жопу. Я костьми лягу, чтобы она никогда не увидела детей. Мы в ней не нуждаемся. Мы ни в чем исходящем от нее не нуждаемся.

Выходя из квартиры, он заметил, что прежний ковер пропал. Вероятно, женщина-пингвин заменила его турецким ковром стоимостью в миллион долларов, о каких Тоби читал в разделе «Стиль». Тоби вышел, не заперев дверь. Пускай ломает голову, подумал он. Он вошел в лифт, который все еще пах домом. Кажется, он больше не вынесет. Может ли квартира обладать душой? Могла ли живая женщина стать привидением?

– До свидания, доктор Флейшман, – бодро сказал Джордж. Тоби отсалютовал ему, чувствуя себя в своем полном праве, и вышел.

Он не помнил, когда последний раз ел. Благодаря некоему инстинкту самосохранения вскоре после выхода из «Золотого» он оказался в салат-баре на Восемьдесят пятой улице: он стоял на подгибающихся ногах в нескончаемой очереди молодых женщин, только что после спортзала. Он посмотрел на телефон – точно так же, как они смотрели на свои телефоны, – но не знал, с чего начать. Он больше не чувствовал себя мужчиной. Через несколько минут он получил сообщение, что печень для пересадки Карен Купер будет готова раньше, чем его салат.

Когда Тоби явился в больницу, Марко Линц, хирург, информировал Дэвида Купера над уже пустой кроватью его жены. Вокруг стояли клинические ординаторы Тоби и хирургические ординаторы Марко. В палате оказался еще один человек – Филиппа Ландон. Она-то какого черта тут делает? Небось, следит за ним и доносит Бартаку, что его каждый раз нет на месте. Ну что ж, теперь он здесь.

– Доктор Флейшман, – сказала Филиппа. – Я просто подменяла вас, пока вы не пришли.

Это что, скрытое обвинение? Он что, должен был безвылазно сидеть в больнице, пока не прибудет печень? Филиппа была слишком серьезна и слишком сурова. Она вела монашескую жизнь, приспособленную к врачебным реальностям: три раза в неделю играла в ракетбол, два раза в неделю плавала в бассейне и неукоснительно приходила на работу к семи утра. Не существовало такой параллельной Вселенной, в которой Филиппа могла бы понять Тоби с его чрезвычайным стечением обстоятельств. Тоби восхищался ею, сам злился на это и немножко чванился: посмотрите на нее, она полностью контролирует свою жизнь, посмотрите, до какой степени она законтролировала свою жизнь, посмотрите на эту одержимую манией контроля и на ее унылую жизнь.

Пока хорошенький мальчик Линц читал лекцию Дэвиду Куперу, ординаторы записывали. Тоби как-то слышал, как Джоани в разговоре с Клеем описывает глаза Линца: «будто расплавленные кофейные зерна». Тоби не знал, почему это воспоминание застряло у него в голове или почему она просто не сказала «шоколадного цвета». И кстати говоря, Линц не такой уж красавчик. Нет, и всё тут.

– А она вообще знает, что происходит? – спросили из угла.

Вопрос задала женщина, которую Тоби до сих пор не замечал. Она была примерно ровесницей Карен, и в ней чувствовалась та же лощеность жительницы аптауна: волосы блонд с перышками, выглаженные парикмахерским утюжком до полнейшей прямоты, выстриженные бахромой на концах.

– Нет, не знает, – сказал Марко. Лицо женщины сжалось в плачущий кулачок.

Тоби проводил ее и Дэвида в комнату ожидания для семей. Оказалось, что женщину зовут Эми. В комнате ожидания сидели близнецы Купер и играли в X-Box. Джаспер все еще плакал, не отрываясь от игры. Дэвид подошел к ним и стал спрашивать, что заказать на ужин.

– Я была с ней в Вегасе в те выходные, после которых она попала сюда, – сказала Эми.

– Правда? – спросил Тоби. – Какая она была? То есть я хочу сказать: как она себя чувствовала?

Эмили задумалась на секунду и улыбнулась:

– Свободной. – И после паузы: – Боже, как мы пили.

– Да, – сказал Тоби. – Обычно эта болезнь прячется, прогрессирует втайне, а потом, после приема большой дозы алкоголя, выходит наружу.

Эми, кажется, поразила эта новость:

– Вы хотите сказать, что это всё из-за нашей поездки? Но мы просто поехали отдохнуть на выходные. В Вегас. Как можно не пить в Вегасе?

– Нет, это так или иначе случилось бы.

Эми вытащила телефон и нашла в нем несколько фотографий. На них была Карен Купер. Карен Купер вместе с Эми у «Мадам Тюссо»: нога Карен обернута вокруг восковой ноги, принадлежащей одному из участников группы Mötley Crüe. Карен делает вид, что облизывает лицо воскового принца Гарри. Нашла кого лизать.

Когда у тебя пациент без сознания, это немножко похоже на разговор часами по телефону с человеком, которого ты никогда не видел: потом очень трудно примириться с тем, что собеседник совсем не такой, как ты воображал. Мозг, не зная, как выглядит этот человек, внес свои поправки, заменив действительное желаемым. Тоби представлял себе Карен Купер умной и утонченной женщиной, сам не зная почему. Он не думал, что она могла позировать для легкомысленных снимков с высунутым языком. Но вот она в телефоне Эми: живая, со своими мыслями, мнениями, предпочтениями, движущими силами – словно в нее вдохнули жизнь и подарили чувства. Но это – полная противоположность тому, что случилось на самом деле: дух отлетел от нее, и остался лишь набор биологических компонентов. Тоби посмотрел на фотографию Карен в баре – она поднимала бокал с чем-то спиртным. Она вызывающе смотрела в объектив. Это было ужасно сексуально. Такая фотография вполне могла бы размещаться в профиле на сайте HR – не главной, но третьей или четвертой. Тоби пришлось отвернуться от телефона, чтобы напомнить себе: Карен – живой человек и его пациентка. У него лишь мимоходом мелькнула мысль: похоже, ему не очень-то удается считать женщин, с которыми он встречается, людьми.

Наутро Тоби проснулся в пять. Сна не было ни в одном глазу, и ему ничего не оставалось делать, как пойти на прогулку. К шести утра он принял решение. Он позвонил в юридическую контору Барбары Хиллер и оставил сообщение, что у него возникла чрезвычайная ситуация, связанная с опекой над детьми. В восемь ему перезвонила секретарша Барбары и сказала, что может втиснуть его на прием до того, как Барбара уйдет на предварительное слушание в суд. Когда явилась Барбара – в теннисной юбке и потрепанной рубашке поло с подвернутыми рукавами и завернувшимся внутрь воротником, – Тоби уже давно переминался с ноги на ногу у запертого офиса.

Барбара Хиллер выглядела так, словно ее сжали в уплотнителе мусора из «Звездных войн»: в прошлом совершенно нормальный с виду человек, в котором теперь все казалось сплющенным с боков и вытянутым вверх. Лицо такое узкое, что трудно понять, как на нем умещаются оба глаза. Нос такой огромный, что в профиль Барбара напоминала тукана.

Офис Барбары был оформлен в мягких розоватых и коричневатых тонах – то, что декоратор Рэйчел назвала бы «стилем морга восьмидесятых». Вся комната была задумана так, чтобы успокаивать и утешать. Над столом Барбары висела абстрактная картина, в которой, как в кляксе Роршаха, Тоби мгновенно увидел портрет актрисы Кристи Макникол, сидящей за обеденным столом его родителей.

– Рассказывайте, – Барбара сидела за столом, абсолютно спокойная, занеся карандаш над чистым листом блокнота в кожаной обложке. И Тоби все рассказал. Он поведал, что понятия не имеет, где сейчас Рэйчел, что вроде бы, если он правильно понял намеки ее секретарши, с ней ничего не случилось, но что она буквально растворилась в воздухе и, кажется, решила исчезнуть из его жизни и жизни и его детей. Он объяснил условия их разводного соглашения и соглашения по заботе о детях: они находятся у него каждые вторые выходные, а также каждый день после школы или лагеря, до того, как Рэйчел вернется домой.

– Однако она вас придавила каблуком, – сказала Барбара.

– Ну, наверно, можно и так сказать.

– Я бы тоже разозлилась.

– Я не злюсь. Я просто хочу разобраться. Она уже две недели не отвечает на мои звонки. Она спит с отцом ученика из школы, где учатся наши дети.

– Ого.

– Она дома. Я пошел в ее квартиру …

– Вот этого вообще-то не стоило делать.

– …И там везде следы ее пребывания. То есть ясно видно, что она спит с этим типом, и я ничего не могу понять, потому что его жена совершенно точно не в курсе.

– Помедленнее, пожалуйста, – сказала Барбара, строча в блокноте. – Ну хорошо, вы готовы полностью принять на себя заботу о детях?

– Она и так на мне. Я именно это и пытаюсь объяснить. Я и так уже делаю всё. Рэйчел в нашей жизни практически отсутствует. Она как приглашенная кинозвезда на один эпизод.

– Напомните-ка мне, кем вы работаете? – Барбара прищурилась. – Вы ведь работаете, правда?

– Я гепатолог в больнице Святого Фаддея.

– Это что, легкие?

– Печень.

– Мой отец там лежал несколько лет назад, но в кардиологии.

Тоби кивнул, не зная, что сказать и платит ли он ей и за это время тоже:

– Там в отделении очень хорошие врачи.

– Да, отец уже дома. С ним всё в порядке. Мы тогда перепугались.

Тоби подождал.

– Прошу прощения. Так какая у вас договоренность насчет детей?

– В основном они со мной. Она забирает их, когда говорит, что может с ними побыть. Я… я главный родитель. Но опять-таки, она просто взяла и исчезла. Я отправил детей в лагерь. Она об этом не знает.

– И это будет внесено в соглашение?

– Мы примерно обрисовали, с кем и когда будут дети. У меня они половину каникул и праздников и каждые вторые выходные.

– И что, она до сих пор это соблюдала?

– Не совсем. Но мы всего два месяца как разъехались. Из праздников был только День памяти павших и Четвертое июля. В День памяти павших дети были у меня. На длинные выходные Четвертого июля их должна была забрать Рэйчел, но она взяла их только на воскресенье и понедельник, потому что хотела поехать на Огненный остров.

Барбара Хиллер подняла взгляд от блокнота:

– Но все же она их брала?

– Только на половину срока, о котором мы договаривались.

– Вам следует более четко обрисовать это в письменном виде. Некоторые люди, но обычно отцы, оказываются такими скользкими, что заранее от них и не ожидаешь. Особенно когда перед медиатором все прикидываются добропорядочными. А почему вы пошли к медиатору?

Тоби захлопал глазами:

– Потому что вы сами мне велели, когда я приходил за консультацией.

– Да. В самом деле. Беда с медиацией в том, что воспользоваться ею – это как прийти на перестрелку с ножом. – Барбара отвела взгляд, раздумывая. – Все деньги зарабатывала ваша жена, верно? Она… юрист?

– Агент.

– Агент. Она работает в какой-то крупной фирме.

– Она сама владелица фирмы.

– Верно, верно. Теперь я вспомнила. Она представляет Алехандру Лопес, верно?

– Верно.

– Верно, верно. Мы с женой и детьми беспрестанно поем саундтрек из «Президентриссы», буквально днем и ночью. Совершенно потрясающая вещь. Я глазам своим не верила, когда смотрела. Я рыдала. А ведь я никогда не плачу. – Барбара выглянула в окно, неуместно затерявшись в восхитительном воспоминании, пока Тоби сидел прямо перед ней, как дурак.

– Так что мне делать?

Барбара Хиллер откинулась на спинку кресла и вольготно выдохнула солнечным сплетением:

– Вы знаете, это трудный вопрос. Вы можете не подписывать окончательные бумаги и потребовать полной опеки над детьми, но жена в ответ может лишить вас финансовой поддержки. Насколько я помню, она платит за все?

– Только за детей.

– Но частная школа, лагеря, спортивные секции, репетиторы, всё такое.

– Да, за это платит она.

– И как вы собираетесь поддерживать этот образ жизни на свою зарплату?

– Ну, я могу перевести детей в государственную школу…

– То есть вы хотите забрать детей из школы, где они учатся уже много лет, сразу после того, как их родители развелись.

Тоби промолчал. Он подумал о том, что будет, если Ханна больше не сможет ходить в одну школу со своими подружками.

Барбара смотрела вниз, в свой блокнот. Потом снова взглянула на Тоби. Подалась вперед, сцепила руки и следующую фразу произнесла так, будто делилась секретом:

– Знаете, что я всегда говорю женам?

Тоби подождал.

– Я им говорю, что их возможности ограничены и что система заточена на то, чтобы благоприятствовать мужьям.

– Что-то я не чувствую, чтобы система была сильно заточена в мою пользу.

Барбара прищурилась и помотала головой:

– Нет, в данном случае жена – это вы.

Тоби сидел в спальне и невидяще смотрел в окно. Во влажном горячем воздухе окружающий мир шел волнами. Было слишком жарко. Почему у него в комнате так жарко? Он наклонился к кондиционеру, чтобы включить его, но увидел, что тот уже включен. Утром придется звонить управдому. Потом придется его ждать. Или пропустить работу. Или пропустить что-нибудь еще.

Как это возможно? – задумался он. Как это получается, что предпринимаешь чрезвычайно трудные шаги, титанические усилия, чтобы наладить свою жизнь, а в результате человек, от которого ты отделался, начинает еще сильнее мешать твоему счастью и благополучию?

Он лег на кровать и стал смотреть в потолок. Там оказалось коричневое пятно. Откуда на потолке может взяться пятно?

В ответ, вероятно, сам Господь заставил его телефон звякнуть три раза. Тоби посмотрел на экран. Карен Купер перенесла операцию. Сейчас она лежала в реанимации под аппаратом искусственного дыхания. Тоби позвонил Клею, который оставался в отделении на ночь.

– Я думаю, у нас все хорошо, – сказал Клей. – Пациентка должна прийти в себя завтра.

– Миссис Купер.

– Миссис Купер должна прийти в себя завтра.

– Вы уверены, что обойдетесь без меня?

– Мне кажется, всё в порядке. За ней наблюдают в реанимации.

– Ладно. Если решите, что я нужен, позвоните мне. Я тут рядом.

Он повесил трубку. Это было для него совсем новое унижение – практически умолять своего клинического ординатора, чтобы тот разрешил ему прийти к пациентке. Он позвонил Сету, но Сет не ответил, и это было к лучшему. Что мог сейчас сделать Сет? Разве что продемонстрировать ему, насколько проще была бы его жизнь, если бы он женился на подходящей женщине или не женился вообще. Подобные мысли были упражнением в тщетности. Тоби скучал по детям. Ханна уже ездила в лагерь два раза, но Солли… как Тоби мог его бросить одного? Лагерь запрещал контакты между детьми и родителями в течение первой недели, и Тоби тут же представилось, как Солли умоляет равнодушного подростка разрешить ему позвонить папе. В квартире было слишком пусто. Слишком тихо. Тоби был слишком один.

Лежащий рядом телефон зажужжал. Это было невыносимо. Тоби хотел выкинуть его в окно и покончить со всем этим. Покончить со всем сразу. Но тут он повернул голову и увидел имя звонящего.

Нагид.

О святой младенец Моисей в плетеной корзинке, это была Нагид.

Через несколько минут он уже сидел в такси, мысленно подгоняя водителя, чтобы тот проскочил на желтый, но водитель не послушался. Сердце Тоби колотилось в такт мигающему рядом светофору для пешеходов. Какой поворот событий. Сегодня! Изо всех возможных дней – сегодня! Секс! Тоби! Сексуальный партнер! Красивая женщина: экзотический акцент, потрясающее тело! Женщина, которая сама его позвала! В такси работал телевизор, и в поздней ночной передаче ведущий и пожилая британская актриса соревновались, кто лучше споет под фонограмму. Бегущая строка под изображением сообщила, что жара продлится некоторое время. «Ну что, согрелись?» – спросил диктор, объявляющий погоду, у зрителей. Диктор телевидения! Тоби никогда не задумывался, до чего это тяжелая работа. Как трудно оценивать погоду на основе чужих мнений: приятный денек, ненастье и так далее. А здесь, в машине, водитель скандалил с кем-то по телефону. И диктор, и таксист – пленники. А он, Тоби, свободен.

Прибыв на место, он сказал швейцару, что приехал к Нагид. Швейцар махнул рукой, чтобы он проходил. Они на миг встретились глазами, и Тоби попытался интерпретировать этот взгляд: много ли таких сюда приходит? Может, швейцар уже знает, что сексуально озабоченных мужиков нужно пропускать? Да какое это имеет значение?

Когда он вышел из лифта на ее этаже, она уже ждала. Они молча вошли в ее квартиру. Она взяла его руку, сунула себе под юбку и стала толкать туда-сюда, пока он не понял, что от него требуется. И вдруг до него дошло: он не желает, чтобы хоть что-нибудь было по-другому. Рэйчел, лагерь, дети – будь они другими, он сейчас не был бы здесь, а он хотел быть именно здесь, именно сейчас, когда его рука засунута под юбку этой женщины.

Они трахались на полу. Потом она уронила голову ему на грудь, а он прижался щекой к ее роскошным жестким необузданным волосам. У нее была небольшая щель между верхними передними зубами. К этой черточке он всегда испытывал слабость, начиная с самого четвертого класса – его одноклассница Алиса высовывала язык в эту щель между зубами, выводя буквы. В шестом классе она стала носить зубные брекеты и тем разбила ему сердце.

Они лежали на ковре у нее в гостиной, набросив на себя простыню, глядели в потолок и разговаривали. Ее родители эмигрировали в Париж из Ирана прямо перед ее рождением. Семья переехала в США, когда ей было двенадцать лет. Потом, когда ей было девятнадцать, семья поселилась в Квинсе. У отца Нагид был магазин вертикальных жалюзи в Кью-Гарденс-Хиллз. По словам Нагид, ей казалось, ее семья единственная из всех иранцев при бегстве от шаха не прихватила с собой сундук, полный драгоценностей. Совсем недалеко, в Форест-Хиллз, жили богатейшие иранки, чьи дома были полны скульптур. А Нагид? У нее были жалюзи на всех окнах.

Она ходила в Барух-колледж Нью-Йоркского городского университета и там же познакомилась со своим, теперь уже бывшим, мужем – на курсе бухгалтерии. Она хотела заняться дизайном костюмов и открыть собственный бизнес, потому взяла несколько курсов по бизнесу и на этих курсах встретила его – умного, красивого и честолюбивого. Он был христианин. Это единственное, что ему не давалось в жизни, – он не мог жениться на женщине, которая не была христианкой. Нагид родилась в еврейской семье, но сама была равнодушна к религии и потому перешла в христианство. Она думала, это очень романтично – то, что он заботится о ней не только в земных пределах, но и в плане будущей жизни. Она приняла крещение. Она ходила к причастию. Родители порвали с ней, но что ей было делать? Она полюбила. Ей было приятно совершить что-то хорошее для человека, которого она полюбила.

Детей у них не было, хоть они и старались. Но Нагид казалось – может быть, это хорошо, что ей не пришлось решать. У нее от природы не было желания иметь детей. Она всегда думала, что когда-нибудь их захочет, но время шло, она ходила на смотрины младенцев к друзьям и не ощущала никакого желания. Каждый месяц, когда у нее начинались регулы, она чувствовала что-то сильно похожее на облегчение.

А вот ее муж – нет. Он считал это трагедией. Он четко представлял себе жизнь, которая лежала впереди: жена, дети, служение обществу на выборной должности и защита консервативных ценностей, которые, как он считал, спасут мир. Нагид попыталась разъяснить ему плюсы бездетности: они могут путешествовать, он может выдвигать свою кандидатуру на выборах, не боясь, что детям будет его не хватать. Он может рассматривать своих избирателей, свою паству как своих детей. Он и она могут жить хорошо, без конфликтов, какие они наблюдали в других семьях, где браки, кажется, рушились под тяжестью родительства.

Но он был такой печальный, а она его любила. И они продолжали стараться, потом стали стараться сильнее, а потом начали стараться изо всех сил. В тело Нагид вливали яды, вторгались, вводили чужеродные тела, делали инъекции и стимулировали отдельные органы. Нагид становилось немного легче, когда она думала, что, совершенно очевидно, все это идет против предопределения. Ей с малых лет твердили про Бога и про то, что на все Его воля. Нагид не могла удержаться от мысли, что это – божественное вмешательство; что Бог не дает ей детей, потому что она не желает их превыше всего остального.

Муж был в трауре. Она тянулась к нему, пытаясь его утешить, но он отстранялся. Она сказала, что нуждается в утешении. Он ответил: «Тебе не кажется странным, что у тебя такая высокая потребность в сексе?» Нагид растерялась. Она никогда об этом не думала. Единственное, что она знала, – ее подруги постоянно жалуются на то, сколько секса до сих пор требуют их мужья, и на то, что им самим столько не надо. «Это некрасиво, – сказал ее муж. – Такое не подобает порядочной женщине». Она пыталась объяснять ему, что хотеть секса со своим мужем – нормально. Он каждый раз менял тему. Она уходила в туалет, смотрела в зеркало на свое прекрасное лицо и пыталась понять, что с ней не так.

В конце концов они полностью прекратили заниматься сексом. Муж хотел усыновить ребенка. Этого ей не хотелось больше всего на свете. Он предложил воспользоваться услугами суррогатной матери. Этого ей не хотелось больше всего на свете после усыновления. Они уже ни о чем не могли разговаривать, потому что любой разговор сворачивал на эту тему. Беспощадная печаль просочилась в самое основание их дома. Муж начал все дольше задерживаться на работе. Когда он приходил домой, от него пахло мускусными духами. А как-то одним прискорбным вечером Нагид вернулась домой с прогулки по парку Хай-Лайн и застала мужа на коленях с пенисом его личного секретаря во рту. Теперь она знала, что ненавистно ей еще больше усыновления.

– Наверно, это объясняет, почему он тебя не хотел, – сказал Тоби. – Потому что я даже представить себе не могу такого.

– А теперь расскажи о себе, – велела она.

Он посмотрел наверх. У нее на потолке пятен не было. Хочет ли он ей все рассказать? Хочет ли, чтобы она знала, что в его жизни сейчас чрезвычайное положение? Что его история на самом деле слегка отличается от той, что он рассказывал неделю назад?

– Моя жена – никуда не годная мать, – сказал он. – Но она хотела детей. Просто она так и не научилась их любить. Так и не научилась любить нас.

Нагид ждала. Он не хотел ей больше ничего говорить – в основном потому, что не знал: что можно ей рассказать, чтобы не быть похожим на всех женщин, которые исповедовались ему. Они всегда казались ему ужасно виктимными. Они так рассказывали про измены, причинившие им боль, и про страстную любовь, перешедшую в равнодушие, что Тоби задумывался: интересно, как выглядят все эти истории с точки зрения мужей. Тут ему опять представились Рэйчел и Сэм с коробочками ло-мейна. Интересно, что она рассказывает Сэму про Тоби? Не может же она, в самом деле, сказать: «Я стала совершенно другим человеком и поставила себе другие цели, не предупредив об этом мужа». Наверно, что-нибудь вроде: «Он был лентяй и мстил мне за то, что я хотела достичь большего в жизни».

– Ты не хочешь как-нибудь сходить в ресторан поужинать? – спросил Тоби.

Нагид похотливо улыбнулась:

– Я предпочитаю доставку на дом.

– Нет, серьезно. Мне хочется узнать тебя получше. Сводить тебя куда-нибудь.

– Не могу. Я все еще разбираюсь с мужем и пока не хочу бывать на людях с другим мужчиной.

– Потому что это причинит ему боль?

Она промолчала.

– Но ты же за ним больше не замужем.

Она рассмеялась:

– От развода люди не становятся менее женатыми.

То ли его сны были слишком правдоподобны, то ли он так и не заснул по-настоящему, но когда он проснулся субботним утром, ему не хотелось открывать глаза. Всю ночь он промучился в каких-то сумерках, где сон вроде бы делал поползновения, но приходили только галлюцинации. Он забыл закрыть жалюзи, и комнату пронизывал нестерпимо яркий свет. Кондиционер теперь работал, но со странным звуком. Тоби до сих пор спал, сдвинувшись к одной стороне кровати, и каждое утро ему было стыдно за самого себя. Он закрыл глаза и стал обыскивать собственные мозги в поисках мысли, которая его тревожила. Но ничего не нашел. В квартире было так тихо, что это мешало ему думать.

Почему он всю жизнь чего-то боится – до побеления костяшек пальцев? Отвращение вспыхнуло в нем, и он понял, что не сможет вынести этот день, что будет все время себя грызть. Он послал эсэмэску Сету, но тот не ответил. Вероятно, валяется в ступоре после экстази и кокаина вчерашней ночи. С некоторой опаской он послал эсэмэску мне:

Чем ты сегодня занята?

Я ответила, что мы едем в клуб, где есть бассейн под открытым небом.

Поедем с нами! Потом устроим барбекю.

Тоби выглянул на улицу. Кроны деревьев не двигались. Было семь утра, и прохожие на улице обмахивались, спасаясь от жары. Диктор телевизора в такси не соврал. Жара никуда не делась. Он послал ответ:

Скажи, на каком поезде ехать, и я приеду.

Когда поезд отъезжал от Пенсильвания-стейшн, телефон Тоби плямкнул. Это Сет ответил на его эсэмэску.

Мы циркулируем

Я еду к Либби в Нью-Джерси. Там бассейн. Приезжай.

Угу, в Нью-Джерси я не ездок

Она устраивает барбекю

Никакое барбекю и никакие водоемы не заманят меня в пригороды

Понятно

Поужинаем сегодня? В. хочет с тобой познакомиться

Обязательно

Он выглянул через окно поезда в темноту туннеля Пенсильвания-стейшн. Было десять утра. Через проход сидел мужчина без рубашки и пьяный. Тоби понял, что доживет до вечера.

Мы были у меня дома, и я смотрела, как Тоби смотрит, как я ругаюсь со своей восьмилетней дочерью Сашей, которая хочет надеть бикини.

– Какой смысл сейчас спорить? – спросила я. – Мы не в магазине одежды. У тебя нет бикини. Тебе сейчас совершенно буквально неоткуда взять бикини.

– Я тебя ненавижу, – сказала Саша.

Адам, высокий и сосредоточенный, стоял на кухне, укладывая вещи в большую непромокаемую сумку.

– Ты наверняка уже наслушался таких песен, – сказал он Тоби.

– Угу, – ответил Тоби.

Я смотрела, как Тоби смотрит, как я делаю Адаму страшные глаза. Адам ответил невинным взглядом. Я потрясла головой и начала брызгать спреем от солнца нашего шестилетку, Майлза. Потом, уже в клубе у бассейна, я смотрела, как Тоби смотрит на меня. Все семьи у бассейна были как две капли воды похожи на нашу: пухлая мать-командирша, туповатый послушный отец, ребенок, которому глубоко противно происходящее, и ребенок совершенно довольный и только желающий знать, открыта ли водная горка для катания. В некоторых семьях был еще третий ребенок: это в том случае, если пухлая мать-командирша и туповатый послушный отец начали делать детей раньше обычного.

Я видела себя глазами Тоби и понимала: его даже отчасти пугает, до чего все прочие матери у бассейна похожи на меня. Именно это мне больше всего не нравилось в нашем районе: после целой жизни, в которой я чувствовала себя существом второго сорта по сравнению с обитательницами Манхэттена, тощими блондинками, прямоволосыми и прямоносыми, мне было неприятно, что все женщины вокруг выглядят в точности как я. Или мне неприятно, что это я выгляжу в точности как все остальные? Или, увидев подобных себе женщин в большом количестве, я наконец и себя увидела отчетливо, и этот вид отнюдь не радовал глаз? Танкини темно-синего цвета, армированные стальными корсетными ребрами, сжимали наши тела, втискивая их в форму песочных часов, но руки и ноги выдавали подлинную картину нашей силы воли и обмена веществ.

Перед папашами семейств я не смущалась. Они меня другой и не знали. А перед Тоби? Посмотри, какая я стала морщинистая. Я видела, что творится у него в телефоне. Женские тела для него теперь были как овощи на прилавке в магазине. Он проверял их на аппетитность, на наличие или отсутствие дефектов. Ноги, ненатуральные ложбинки между грудями, задницы, задницы, задницы, задницы, задницы. Я знала, как выгляжу в его глазах. Честное слово, у меня не было к нему никаких сексуальных или романтических порывов. Мне просто было неприятно, что он помнит меня другой. Мне не нравилось представать такой перед человеком, который все еще помнил меня молодую, давно, когда я была сгустком потенциальной и кинетической энергии. Для всех остальных людей у бассейна я была напарницей по развозке детей в школу и из школы, ходячим календарем гостевания детей друг у друга. По этим меркам я была звездой. По меркам Тоби я была ничем.

Я повела Майлза на урок плавания. Он боялся воды, поэтому я села на край бассейна, свесив ноги в воду и думая о многоэтажных складках на собственном животе. Я скрестила руки на груди. Купальные костюмы для женщин очень невыигрышны. Тоби и Адам лежали на шезлонгах рядом друг с другом. Они смешно смотрелись вместе – Тоби, такой коротенький, и Адам, такой длинный. Адам с мягкими карими глазами и проседью в волосах, уже редеющих, но, к счастью, равномерно по всей голове. Мужчины вели какую-то беседу, по-видимому, интересную для обоих.

Я поймала на себе взгляд Адама. Он в последнее время много на меня смотрел, но никогда не задавал вопросов. Я начала выходить на двор по ночам и лежать там в гамаке. Адаму это не нравилось. Он очень линейный человек и выводит всеобщие правила из однократных поступков, а меня это бесит. «Но ты же не любишь быть на открытом воздухе», – говорил он. И все же вот она я, на открытом воздухе, нарушаю сформулированный им закон. Адам возвращался в дом, укладывал детей спать, а я смотрела на небо. Там, где мы живем, видны звезды. На Манхэттене звезд не увидишь никогда. Наверно, это единственное преимущество жизни в нашем пригороде.

Я начала проводить много времени на телефоне с Тоби, словно подросток. Для этих разговоров я выходила из комнаты, даже если дети спали. Можно подумать, Адам приходился мне не мужем, а отцом; впрочем, иногда так оно и было. Пока Тоби говорил, я отключала микрофон на своем телефоне, чтобы Тоби не слышал, как я делаю длинную затяжку из вейпа для травки, который прислал мне Сет курьерской службой своей компании. Он прислал его после нашего совместного обеда, за которым я сказала, что почти бросила курить. Сет огорчился: «Но ведь это было твое. Ты была просто чемпионкой этого дела». Через несколько часов к нам в дверь позвонили. К вейпу была приложена записка, в которой говорилось: «Сырье присылают из округа Гумбольдт. Это новый сорт, выведенный генной инженерией. За ним стоят в очереди, без преувеличения, три тысячи человек, но мне его достает один верный человечек».

Я не курила траву много лет, за одним исключением. С год назад нас с Адамом пригласили на день рождения, сорокалетний юбилей папы одного из соучеников наших детей. И там кто-то передавал травку по кругу. Я словила кайф, слушая караоке Тома Петти, принесенное братом юбиляра (в Нью-Джерси вечно поют под караоке Тома Петти, даже чаще, чем Брюса Спрингстина), и разговоры других мамаш. Обычно мы говорили между собой только о наших детях. Я не знала: то ли между собой мамаши ведут разговоры поинтересней, но меня к ним не допускают, то ли им больше не о чем говорить. На дне рождения я смотрела, как они затягиваются из принесенного кем-то вейпа, и слушала их беседу под кайфом. Оказалось, что под кайфом они разговаривают точно так же, как без него, только громче и настойчивее: «Хантер недостаточно экстраверт, чтобы заниматься театральным искусством, но все равно хочет… а Роли очень чувствительный мальчик, вы знаете? И еще мне кажется, что школа взяла неудачную линию в том деле, но Оскар действительно не опережает свой возраст, а это… нет, это называется специфически нарушенная обучаемость, конкретно в математике, но это не относится к какой-то конкретной части математики, а относится конкретно к математике…»

Разговор становился все громче, женщины все сильней упарывались и начинали перекрикивать друг друга, но тему так и не поменяли. Даже под кайфом они говорили только об этом. В них не было второго слоя. Не было стремления к чему-то другому. Ничего больше не было.

– Дело не в Нью-Джерси, – сказал Адам. – Это жизнь. Это наш возраст. Теперь мы родители. Мы уже сказали всё, что должны были сказать.

Я заплакала. Он погладил меня по голове:

– Ну ничего, ничего. Таков порядок вещей. Теперь мы существуем для детей. Мы слабеем с возрастом. Так устроена жизнь. Теперь очередь наших детей.

Я хотела ответить, но выходили только рыданья и икота.

– Давай-ка я отвезу тебя домой, – сказал Адам.

Мы поехали домой, легли и стали смотреть очередной эпизод сериала про наркокартель. Про него все говорили, что к концу третьего сезона он становится просто отличным, но мы дошли только до второго и уже мучились экзистенциальной неуверенностью: стоит ли смотреть что-то такое, что только обещает стать хорошим, но еще не стало. Мы согласились, что стоит; что надежда – прекрасное чувство. Именно в эти моменты – когда мы вместе переносили неприятности; когда приходили к согласию; когда спорили, и каждому из нас точка зрения другого казалась совершенно смехотворной, и мы хохотали; когда он соглашался протанцевать наш свадебный танец, разученный когда-то под руководством хореографа, ни с того ни с сего среди бела дня на кухне, без музыки; когда он на миг будто приоткрывал окошко, и я видела, насколько он умнее меня, и несмотря на это, никогда не тычет мне в нос своим превосходством; когда мы дружно закатывали глаза из-за непроходимой тупости окружающих; и когда он спасал меня от уныния и делал мне омлет с сыром, потому что я была упоротая и хотела съесть что-нибудь теплое и молочное, – именно в эти моменты я вспоминала самое важное про себя и Адама: я никогда, ни единого раза в жизни не сомневалась, что должна быть с ним.

Но почему тогда мне нужны были тайны? В последнее время я курила вейп по утрам. И прятала его перед тем, как Адам приходил домой. Я не хотела знать, что он думает о родительстве под кайфом, и кроме того, мне нравилось иметь от него тайну. (Как правило. Однажды ему пришлось дома открыть компьютер, чтобы прочитать какой-то документ по работе, он сердился и ворчал. А я все твердила: «Ты на меня сердишься? Я что-то сделала не так?», пока он наконец не сказал: «Да что с тобой такое?» Я ушла купать детей.)

Когда дети засыпали, я звонила Тоби. Пока я с ним разговаривала, Адам выходил ко мне. «Что ты тут делаешь?» – спрашивал он. Я прятала вейп под ногой и закрывала глаза. Я перестала курить траву, когда мы поженились. Но Адам после сорока перестал есть красное мясо, и все же ел его, не прячась и не оправдываясь, раза два в неделю.

«Я разговариваю с Тоби», – отвечала я.

Адам выжидал долгую секунду, поворачивался и уходил в дом.

«Мне нужно идти», – шептала я в телефон.

Я возвращалась в дом, устраивалась наверху лестницы и смотрела вниз на Адама, сидящего на диване в гостиной. Даже под конец рабочего дня он сохранял остроту ума. Он сверял бумаги и сверялся с законами. Восклицал мультяшным голосом: «Ага, я так и знал!» и танцевал, сидя на месте, когда посылал торжествующий е-мейл, уверяя всех, что, как обычно, у него есть все ответы – что он, как обычно, нашел решение.

В ту субботу, когда мы вернулись домой, Адам пожарил на гриле баранину. В три часа Тоби начал прощаться. Я спросила, каковы его планы на остаток выходных.

– Сегодня я встречаюсь с Сетом. Мы ужинаем. Он хочет познакомить меня с Ванессой. Надеюсь, они не потащат меня в ночной клуб. Они, кажется, много ходят по клубам.

– Что ж, молодежь полна энергии, – сказала я.

– Не язви. Вы тоже приглашены, если хотите.

– У нас нет бебиситтера, – сказал Адам. – Хочешь, я отвезу тебя на станцию?

– Если не трудно. – Тоби ушел в туалет.

– А ты не возражаешь, если я поеду с Тоби? – спросила я у Адама. – Ему сейчас тяжело.

Выходные для меня тянулись бесконечно. Если хотите знать, самая большая пропасть между Адамом и мной состояла в том, что он обожал выходные, а я – нет. Я любила распорядок и рутину. Выходные же были бездной – ровно такой длины, чтобы начать вглядываться в меня.

– А я думал, мы собирались все вместе смотреть «Рататуй». – Адам пристально посмотрел на меня. Я ответила взглядом, который постаралась сделать непроницаемым.

– Одно другому не мешает. Я вернусь через несколько часов.

– Но через несколько часов дети уже будут спать.

– Тогда мы посмотрим его завтра. Ну, то есть мы его уже смотрели вчера.

Адам посмотрел вниз, на решетку гриля, потом опять поднял взгляд на меня:

– Конечно. Желаю хорошо провести время.

– Ты не возражаешь? – Я чмокнула Адама в щеку и выбежала, как подросток, которому разрешили взять родительскую машину.

Мы с Тоби сели в поезд и устроились в отсеке из двух диванчиков друг напротив друга. Прошла минута. Тоби сказал:

– Надеюсь, ты не обижаешь Адама. Он хороший.

Я ответила, что знаю.

– Я серьезно. Обращайся с ним хорошо. Он хороший человек.

– Почему? Потому что он от меня не ушел? Откуда ты знаешь, может быть, это я – подарок судьбы для него, а не он для меня!

Я вытащила из кармана вейп и предложила его Тоби.

– Э… нет, спасибо.

– Почему?

– Потому что мы находимся во владениях компании «Нью-Джерси Транзит»?

Но за нами никто не следил. На меня больше не смотрят. Теперь я могу пользоваться туалетами «только для покупателей» в любом заведении города. Я могла бы воровать в магазинах, если бы захотела, – вот до какой степени меня никто не замечает. В ту неделю, когда мне исполнилось 40 лет, меня послали брать интервью у одного из членов команды New York Giants. У меня не было пропуска в раздевалку спортсменов. Мое удостоверение журналиста висело на ярко-желтой ленте с надписью: «Ограниченный пропуск для прессы. Без доступа в раздевалку». Эта надпись закрывала половину моего торса. Но я все равно зашла в раздевалку и стояла там в окружении голых спортсменов, с членами и все такое, и те самые люди, что оформили мне ограниченный пропуск, проходили мимо не глядя, словно я там расставляла столики для благотворительной распродажи.

Все время, пока мы ехали в поезде, Тоби не обращал на меня внимания. Он обменивался эсэмэсками с очередной женщиной, которую трахал, и полностью погряз в собственном кризисе, а потому не мог поддерживать разговор, который не вращался вокруг него. Он больше не хотел разговаривать о Рэйчел. Он больше не хотел о ней думать. Но разговаривать обо мне он тоже не хотел.

– Скажи, ты замечал, что никогда не реагируешь на мои слова, если они не имеют к тебе прямого отношения? – спросила я.

– О чем это ты?

– О том, что я живой человек, и у меня тоже есть душа, и мне тоже не помешало бы иметь друга.

– Для чего тебе друг?

Неужели Тоби всегда был такой? Я сидела и смотрела, как он читает сообщения из телефона, пытаясь обуздать эрекцию. И не могла вспомнить, когда он последний раз выслушивал меня. Даже в молодости наши разговоры всегда крутились вокруг него и его страхов. Мне всегда казалось, что для меня большая честь – служить его доверенным лицом. Мне казалось, он понимает, что я – такой же потерянный человек, как и он. Но сейчас я задумалась о том, что для него, может быть, я просто играла роль теплого тела рядом.

Мы вышли из поезда, и Тоби сказал, что нам нужно сесть на поезд «Е» в сторону даунтауна и там встретиться с Сетом. Но меня вдруг охватило раздражение: зачем я здесь? Почему не сижу дома и не смотрю «Рататуй»?

– Знаешь что? – произнесла я. – Я пошла в кино.

И вышла из здания вокзала, не дожидаясь, пока Тоби что-нибудь ответит.

Тоби ехал на метро в даунтаун. В том же вагоне устроилась семья с тремя детьми: двумя девочками в возрасте Ханны и Солли и мальчиком лет двух. Мальчик спал на груди у матери. Всего лишь три года назад Тоби еще думал, что они с Рэйчел могут завести третьего ребенка. Солли было шесть лет, и Тоби еще не догадывался, что проблемой может быть сам их брак, а не стрессовые факторы этого брака.

Они оба хотели троих детей. Все истории одинокого детства, которые рассказывала Рэйчел, зияли пустотой. «Я очень любила, делая уроки, смотреть телесериал». Все такое. Когда они обручились, она сказала Тоби: «Я хочу троих детей. Или четверых. Я хочу, чтобы никто из них никогда не остался один, даже если с нами что-нибудь случится». Но вот Солли исполнилось пять лет, потом шесть, потом семь. Тоби и Рэйчел уже не могли ни о чем поговорить нормально, без скандала. Вопрос третьего ребенка можно было поднимать только в исключительной ситуации – в тот краткий миг, когда оба купались в блаженстве или были чем-то растроганы; когда случалось что-то, вдохновляющее их продлить эту часть своей жизни. Иными словами – очень редко.

На прошлый Песах они поехали в Лос-Анджелес к родителям Тоби. Они еще никому не сказали, что разводятся, и еще шел «медовый месяц» их расставания. Перед первым седером мать Тоби, коротенькая и круглая, с пышной прической, и его сестра, Илана, уже обретающая фигуру матери, накрывали стол для ужина на внутреннем дворике в доме сестры: она соблюдала безупречный кашрут, и праздничные трапезы можно было проводить только у нее. Дети играли с многочисленными кузенами, а Тоби с Рэйчел сидели на диване, мимолетно объединившись в отвращении к самодовольному начетничеству сестры и покорности, с которой этому подчинялись родители. Сестра все время поглядывала в их сторону, а потом что-то шептала матери, вероятно – о том, что они не помогают. Сестра считала Рэйчел ленивой. Рэйчел – ленивой! Сестра не знала, что Рэйчел можно было назвать очень многими словами, но слово «ленивая» к ней не подходило совершенно. Причина, по которой Рэйчел не помогала с ужином, была гораздо хуже простой лености.

Рэйчел сказала Тоби: «Значит, мы в последний раз это делаем, правда?» Тоби кивнул, и ее явно затопили сантименты: «Ох, Тоби, кто же знал, что этим кончится?»

Он не привык к такому открытому проявлению чувств у жены. Он не мог понять, почему это случилось именно сейчас, а не в какой-нибудь другой момент за прошедшие десять лет, когда он жаждал увидеть в ней хоть какое-то тепло: тоску по их общему прошлому и их когда-то настоящей любви. Это ничего не значит, сказал он себе. Тебе не обязательно на это реагировать, сказал он себе.

«Наверно, нам следовало стать лучшими друзьями, – продолжала она. – Я думаю, именно в этом все и дело».

Он кивнул, делая вид, что глубокомысленно соглашается, но сам ничего не понимал. Ведь дружба – именно то, чего им всегда не хватало? Ведь будь они друзьями, они бы не ссорились так жестоко? Она не была ему другом. По крайней мере это он знал точно. Здесь нужна была предельная осторожность: а то Рэйчел устроит скандал. И он молчал, надеясь, что разговор прервется раньше, чем очередное заблуждение Рэйчел станет невыносимым.

Но она не останавливалась. Она повернулась к нему: «По-моему, это хорошо, что мы еще молоды и можем построить заново целую жизнь. Понимаешь? Все это, – она широко развела руками, обводя всю полноту их жизни, – это не обязательно должно нас определять».

«В смысле, например, наш брак и дети? Это не обязательно должно нас определять?»

«Ну хорошо, хорошо. Я знаю, ты язвишь, потому что злоба – твой единственный рабочий режим. Но ты просто подумай. У нас будет еще один шанс все сделать правильно».

Тоби еще не дошел до построения планов на будущее. При слове «будущее» он задумывался только о том, как компенсировать детям, что им приходится жить в такой мучительной атмосфере вражды и несчастья, слышать ссоры матери и отца. Сколько раз он повышал голос на них, потому что злился на нее. Сколько раз они видели, как он швыряется вещами или молотит кулаком в стену. Он хотел понять, как ему реабилитировать себя в глазах детей. Чтобы до них дошло, что это он – хороший родитель. Чтобы они воспринимали его как ролевую модель, а их семью – как образец для своей будущей семьи. Об этом Тоби очень много думал в последнее время: сколько всего он вымещает на детях и сколько желчи они с Рэйчел выплескивают у детей на глазах.

«Я все думаю, – продолжала она. – Что будет, если у тебя появятся еще дети? Если у меня появятся еще дети?»

На это он отреагировал так стремительно и в обход сознания, что сам удивился. У него изо рта вылетел непонятный звук: не то лай, не то рычание, что-то громкое, утробное.

«Что такое? Что я такого сказала?»

«Ты что, с дуба рухнула? Ты хочешь еще детей?»

Боевитый оскал вернулся к ней на лицо, будто никуда и не уходил:

«А почему я не могу хотеть еще детей?»

Она что, издевается? Он воздел руки к небесам и заорал в потолок: «Да ты и тех, что у тебя уже есть, совершенно забросила!»

Он видел, как мать во внутреннем дворике повернулась к дому, пытаясь понять, что происходит. Он понизил голос: «Ты нужна своим теперешним детям. Настоящим, которые уже родились. Если ты интересуешься детьми, я знаю двух просто замечательных, о которых ты могла бы заботиться».

Сейчас, в вагоне поезда, родители троих детей встали, собираясь выходить на следующей. Тоби вглядывался в их лица, пока они договаривались, кто понесет ребенка и кто возьмет коляску, а потом распределились соответственно. Он хотел бы увидеть, как между ними проскакивают искры ненависти, порожденные браком и воспитанием детей. Ему нужно было увидеть враждебность и сожаление – так же, как нужно было выпить воды, чтобы утолить жажду. Но он не смог обнаружить ничего такого. Семейство мирно вышло из вагона, и Тоби до следующей станции пялился на рекламу приложения HR, которую оно до сих пор закрывало: нижняя часть лица женщины лет двадцати пяти, губа прикушена то ли в возбуждении, то ли в нерешительности, то ли в ожидании секса.

Сет и его коллеги были империалистами до мозга костей. Они прочесывали город в поисках крохотных забегаловок, где кормят раменом и только за наличные, или тайских ресторанчиков, у которых за кухней тайная комната, где подают супераутентичную еду; здесь питались сами работники заведения, и Сет с коллегами настаивали, чтобы их тоже кормили именно тут. Эти места были самые лучшие, единственные в своем роде, вершины кулинарного искусства. Шеф-повар выучился своему делу, когда был военнопленным в Бейруте. Официантов заставляли учиться плавать с аквалангом, чтобы они понимали, что такое подлинное наслаждение. А сам ресторан располагался в бывшей церкви, или в секретном храме иллюминатов, или в тибетском монастыре, куда допускались только самые крутые, влиятельные тибетцы. Финансовым воротилам мало было, что они владеют городом. Они хотели овладеть еще и всем, что под городом, всем что над ним, и всем, что за его пределами, тоже. Хуже финансовых воротил не бывает вообще никого.

Сет велел Тоби прийти в бар на крыше; попадали туда через дверь с чердака, куда карабкались по лестнице из замызганной корейской мелочной лавочки. Было всего шесть вечера. Сет и Ванесса единственные сидели за столиком. Ванесса встала навстречу Тоби, и ее макушка оказалась на четыре-пять дюймов выше, чем у него. Ванесса раскрыла ему мягкие блондинистые объятия.

– Я так рада наконец с вами познакомиться, – сказала она. Она не разжимала объятий. От ее тепла у Тоби слегка закружилась голова. – Сет до сих пор знакомил меня только с коллегами. Я уже начала удивляться, почему у него нет старых друзей!

– Сет рассказывал про вас много замечательного, – ответил Тоби. – Впервые за много лет он встречается с кем-то настолько долго, что мы начали строить планы.

– Неправда, – сказал Сет. И обратился к Ванессе: – Мы на какое-то время потеряли друг друга из виду.

Лицо Ванессы вдруг будто обеспокоенно растеклось:

– Это из-за вашего развода.

– Ну, скорее, из-за моего брака, – сказал Тоби.

Она была очень милая. Она притягивала к себе. Она была секси. Она была золотая и загорелая, как статуэтка «Оскара», только с волосами. Она была и вправду чертовски сексуальна.

Она работала публицистом в ресторанной группе. Эта работа требовала практически ежевечерних вылазок в рестораны и питейные заведения.

– Так я познакомилась с Сетом, – сказала она.

– Как? Он ел?

Она рассмеялась – слишком старательно:

– Сет сказал, что вы ужасно остроумный! Нет, мы проводили дегустацию в одном из наших ресторанов, «ЛюПонте», это на Западной Третьей улице. – Она повернулась к Сету с таким сияющим лицом, будто открыла закон всемирного тяготения: – Я знаю! Нам нужно обязательно как-нибудь всем вместе туда пойти!

– Ванесса может провести куда угодно, – сказал Сет. – Даже в те рестораны, о которых она не пишет. Она как будто гипнотизирует распорядителей. Просто чудо. Ее контора попала в список «Форбс».

Платье Ванессы было непроницаемым для глаз – почти совсем, но все же не совсем. На ней был такой лифчик, в каких часто снимались женщины, посылающие Тоби свои фото: он доходил только до середины груди, прикрывая сосок, но очень много оставляя на всеобщее обозрение. Тоби помнил, что такой лифчик называется «балконет» – в юности он часами дрочил на каталоги Victoria’s Secret, принадлежавшие его сестре. Рэйчел не носила таких. Ее бюстгальтеры были практичные и удобные, с лямками трехдюймовой ширины, а на спине застегивались на четыре крючка. Она говорила, что от кормления грудь у нее совершенно обвисла. Тоби, прекрати думать о грудях.

– Вы любите свою работу? – спросил Тоби.

– Да, – ответила Ванесса. – Повара – определенно художники нашего времени.

– Угу, – Тоби не нашелся, что ответить. С детьми 10–12 лет разговаривать скучно. Это он знал по опыту общения с Ханной. Но по опыту, пусть небольшому, в области знакомств через приложения и встреч с более молодыми женщинами он понял еще кое-что. Женщины в возрасте от двадцати до тридцати тоже скучны. С ними не скучно их ровесникам. Их ровесникам с ними нормально. А может, пятидесятилетним скучно с сорокалетними? Через десять лет он узнает. Клиническим ординаторам Тоби всегда было лет двадцать с небольшим. Много раз до него доходило, что лишь благодаря глупости и самоуверенности этого возраста они могут лелеять надежду когда-либо стать врачами и держать в руках человеческие жизни. Именно поэтому часто слышишь, что кто-нибудь тридцатилетний или сорокалетний идет учиться на юриста, но никогда – на медика. Дело не только во времени, которое нужно, чтобы получить лицензию. Просто с годами начинаешь осознавать, насколько ты подвержен ошибкам в любой области своей жизни.

Тоби смотрел на Сета и Ванессу. Они были отвратительны. Ее сексуальность была отвратительна.

У Ванессы звякнул телефон. Она взяла его и принялась отвечать на эсэмэску. Положила телефон на стол и встала.

– Я сейчас вернусь. – Она удалилась в сторону уборной.

– Она милая, – сказал Тоби.

Сет смотрел в сторону. Потом закрыл глаза:

– Меня уволили.

– Что? О Господи.

– Я ей еще не сказал. Мой начальник, Митч, совсем поехал крышей и нанюхался кокса на работе среди бела дня. Это было совершенно эпично, но потом его уволил его начальник, которому секретарша Митча пожаловалась, что Митч называет ее «сладенькие сисечки». А потом уволили нас всех, кого он взял на работу. Мы сегодня идем гудеть, поздно, часов в одиннадцать. Молись своему Богу, чтобы я не встретил шлюху и не влюбился в нее на время. У Митча есть такая примочка. Его возбуждают гостиничные номера и шлюхи.

– Ты знаешь, Рэйчел спит с одним типом из школы, где учатся наши дети.

– Господи! В каком он классе?

– Нет, нет. Отец одноклассника.

– Он разведен?

– Нет! Он женат, типа, на ее лучшей подружке!

– Ты смеешься надо мной! Она с ним спит? Он собирается уйти от жены?

– Пока не ушел! Слушай, что я тебе скажу. Ты правильно сделал. Что не женился.

Тут из ниоткуда появилась Ванесса:

– У вас тут всё в порядке?

– Угу, – сказал Сет, садясь попрямее. – Я просто издевался над Тоби.

Ванесса заговорила об их планах на будущее – выходные в Аспене, куда они собираются через месяц, и свадьба ее подруги, выездная, в Рио-де-Жанейро. Сет обнял Ванессу и повис на ней, как на перилах лестницы. Но Тоби уже ничего не слышал, кроме сигнала своего телефона. Это из больницы. Его затопило невыразимое облегчение. Он не хотел сидеть и смотреть, как Сет притворяется не безработным. Он не хотел сидеть и смотреть, как эта несчастная красивая девушка строит планы на времяпрепровождение с Сетом, а Сет тем временем надеется, что сегодня ночью не будет трахать проститутку, но полностью не уверен.

– Ребята, меня вызывают к пациентке. Мне надо ехать в аптаун. Извините ради бога.

Ванесса в тревоге взглянула на Сета. Тоби смотрел в пространство между ними.

– А мы хотели тебя кое с кем познакомить, – сказал Сет.

– Ее зовут Тамара, она моя подруга с работы, – сказала Ванесса. – Она очень умная и веселая. Сет думает, что вы друг другу понравитесь.

Тоби встал и сунул телефон в карман.

– Не вздумай за себя заплатить, – сказал Сет.

– Я и не собирался. Я ничего не заказывал.

Ванесса встала и прижалась к Тоби грудями:

– Ты точно не можешь задержаться хоть на минуточку?

И тут же замахала рукой в сторону двери:

– Она уже здесь! Вот она! Останься хоть на минутку, познакомься с ней!

В дверях появился объект ее приветствия – крохотная, как кофейная чашечка, женщина в летнем платье и сандалиях. Она была не просто низкорослая. Она выглядела как ребенок: рост где-то четыре фута одиннадцать дюймов[24], тощая, формы совершенно отсутствуют. Судя по лицу, она могла быть в любом возрасте от четырнадцати до двадцати пяти лет, но никак не больше.

Тоби пожал ей руку:

– Мне очень жаль, так получилось. Извините, пожалуйста.

Его злило, что приходится извиняться, хотя он ничего плохого не сделал. Он уже не женат. Он не обязан ежеминутно извиняться, если не чувствует себя виноватым. Знай он, что ему подстроили свидание, он бы, ну, он бы этого не допустил. Ему совершенно не нужно, чтобы ему устраивали свидания. Он не хотел знать, каких женщин достоин по мнению своих друзей. Вся эта сфера была настолько новой для него, что он мог вынести только ледяную беспристрастность приложения для знакомств. Посмотрите на эту Тамару. Разве ее вид – не подтверждение? Крохотное дитя-женщина. Его друзья считают, что он не заслуживает полноразмерной женщины. Не заслуживает полного бассейна грудей, как у Ванессы. Сет, друг Тоби, считает, что Тоби не имеет таких прав, как он сам.

Тоби вышел, не попрощавшись как следует. Эсэмэска пришла от Логана. В ней говорилось, что пора будить Карен Купер. Тоби хотел при этом присутствовать. Он желал познакомиться со своей пациенткой. Это была приятная часть его работы, и он не хотел ее пропускать.

Пришла пора снимать Карен Купер с искусственной вентиляции легких.

Джоани, Логан и Клей шли ему навстречу по коридору. Джоани как-то изменилась: то ли повзрослела, то ли расслабилась. Может, у нее прибавилось уверенности в себе? Но почему так вдруг? Toби не мог объяснить. Она казалась такой знакомой, что его это почему-то царапнуло – то, как она заплела волосы в косу, и то, что он знал: если она повернется в профиль, будет видно, что коса утончается книзу, потому что волосы подстрижены слоями.

Тоби на минуту задумался, как прошла бы для него встреча с Сетом и Ванессой, если бы он явился с Джоани. Они бы пообедали, потом ушли вдвоем и остаток вечера провели бы, возможно, в Челси, или гуляли в Мясоразделочном квартале, насмехаясь над Ванессой. Джоани была ее ровесницей, а то и моложе. Но самоосознанная и интеллигентная. И еще – нормального человеческого размера, в отличие от Тамары. И еще она была умна и не выпячивала свой ум. У нее были свои пунктики, ее собственные, честно заработанные. Тоби гордился бы, доведись ему показаться на люди с такой девушкой, как Джоани. Она бы показала Сету, чего на самом деле стоит Тоби.

– Пойдемте, ребята, – сказал Тоби. – Час настал.

Тоби, Марко и их ординаторы смотрели, как анестезиолог вытаскивает из Карен Купер дыхательные трубки. Тоби невольно задержал дыхание вместе с пациенткой и выдохнул только тогда, когда понял, что дышит она.

Карен открыла глаза и заморгала. Тоби встал так, чтобы она его видела:

– Миссис Купер, я доктор Флейшман. Вы в больнице. Вы только что перенесли операцию.

Она старалась сфокусировать взгляд и встретиться с ним глазами. Медные кольца в глазах словно светились. Голубые радужки будто росли вверх из медной земли. В самом деле, очень красивая болезнь.

– Вашим родным не терпится вас увидеть.

Через час Джоани привела Дэвида повидаться с женой. Он вымыл дочиста руки, надел хирургический халат, шапочку и маску на лицо. Тоби стоял в ногах кровати и делал пометки в медицинской карте пациентки, а его клинические ординаторы стояли у мониторов. Карен Купер мотала головой в немом бреду, глаза у нее открывались и закрывались. Муж упал на стул у кровати и заплакал в ладонь жене. Да, это лучшая часть работы Тоби. Он почувствовал чей-то взгляд, поднял глаза и увидел, что Джоани смотрит прямо на него и на лице у нее – буря чувств.

В тот день, бросив Тоби, я проверила расписание сеансов, но в кинотеатрах не шло ничего мало-мальски похожего на фильмы, одни сплошные экранизации комиксов. Я поплелась в Центральный парк – у меня при себе были кошелек и вейп, больше ничего не нужно. Я нашла свободный клочок травы на Овечьей лужайке и легла на спину, ни к чему не привязанная, легкая. Зелень деревьев на фоне синевы неба. Запахи позднего лета. Где-то неподалеку беспроводные колонки играли Beastie Boys. «Когда я последний раз так делала?» – подумала я. И вдруг затосковала по Адаму – во всяком случае, по теоретическому Адаму: по человеку, который меня знает, любит, хочет и ждет от меня новостей. А я больше не способна с ним разговаривать.

Я вытащила сигарету и выкурила ее всю, до конца. В Израиле я курила местный сорт, который назывался TIME. Сет как-то сказал мне, что это сокращение. Оно означает: This Is My Enjoyment[25]. Сейчас я об этом вспомнила. Я затягивалась, выдыхала дым и думала: да, это мое наслаждение.

Два года назад я зашла в журнал поговорить со своим редактором, и тут как раз сообщили, что Арчер Сильван умер. Мы с редактором говорили об актере, который считался геем, и о том, как я собираюсь «освещать» эту скользкую тему. Такие материалы всегда поручали мне, потому что знали: об угнетенных меньшинствах должны писать только представители других угнетенных меньшинств. Тут в кабинет моего редактора вошел ассистент главного редактора и сказал, что пришло сообщение от первой жены Арчера. Его нашли мертвым в тот день, утром. Он умер так же, как жил: в Лас-Вегасе, в гостиничном номере, увлекшись аутоэротической асфиксией. В момент смерти с ним были две женщины, обе проститутки.

Короче, в день, когда он умер, редактор объявил, что отпускает всех пораньше. Мы все пошли в стейк-хаус под названием «Гриль», где Арчер, как известно, непременно выпивал «манхэттен» в пять часов вечера в пятницу, если был в это время в городе. То был атавизм, пережиток из эпохи предыдущего редактора нашего журнала. Сильван и его старые друзья-писатели, которые тоже охотились на медведей и жили с великанским размахом, встречали предыдущего редактора в «Гриле» и пили шотландский виски до отключки. Наш редактор, преемник арчеровского редактора, проставил всем «манхэттены» в его честь. Я выпила три, хотя меня тошнит от вермута. Мы пили за Арчера и говорили о том, каким литературным львом он был и как его призрак маячит на заднем плане всех наших статей, напоминая, что от нас ожидается и требуется.

Редактор перечислил несколько наших материалов и сказал, что их авторы – подлинные наследники таланта Арчера. Мои статьи упоминания не удостоились. Я улыбалась и делала вид, что не заметила. Но все это время только и думала: что я здесь делаю? Зачем пью «манхэттены» и пытаюсь притвориться своей среди людей, с которыми у меня давно нет ничего общего? Может, у меня никогда и не было с ними ничего общего, но я все равно пыталась прикинуться своей, а потом вдруг, как-то разом перестала прикидываться.

У женщины в мужском журнале вполне конкретная задача: быть послушной или быть скандалисткой. Быть человеком из разряда «других», задавать вопросы, которые не могут задавать мужчины в эпоху свирепеющей политической корректности. Или быть игривым котеночком с удивленно распахнутыми глазами, который, возможно, не прочь порезвиться в постели с интервьюируемым. После того как у меня родилась Саша, я уже не знала точно, каково мое амплуа, хотя в свое время бывала в обоих. Неважно, какая ты женщина; даже если в тебе сразу много разных женщин, все равно ты всего лишь женщина, то есть всегда будешь значить чуточку меньше мужчины.

Все газеты опубликовали большие статьи про Арчера и его творческое наследие. Я прочитала все до единой. На следующий день интернет взорвался: батальон молодых женщин, двадцати с чем-то лет, начал вопрошать, почему все поклоняются этому человеку, если он был таким откровенным женоненавистником. Третья бывшая жена Арчера, очень молодая, написала мемуары о физическом и эмоциональном абьюзе, которому он ее подвергал, – но ее заявкам не очень верили, поскольку она обвиняла в том же самом и своего второго мужа. Эти девушки утверждали, что Арчер ненавидел женщин, хотя я бы могла привести сотню примеров из его работ в доказательство, что он женщин боготворил. Да, отвечали молодые женщины, внешне это выглядит как преклонение, но на самом деле это нечто гораздо более мерзкое и зловещее. Это одержимость сексом и тотальное презрение к тому, что он считал обязательным условием секса, или препятствием для него, или устройством для его доставки: к живым женщинам. Живые женщины на самом деле не люди. Они – просто теория. Арчер писал о них так же, как когда-то о Вьетнаме: безобразном, романтичном, разящем наповал и навеки чуждом.

Я раздумывала об этом. Я писала в основном о мужчинах. Женщин я интервьюировала редко. А если мне и подворачивалась женщина, в ее жизни всегда присутствовала какая-нибудь борьба: писательницы, которых перестали печатать, женщины в политике, которых постоянно принимали за секретарш, актрисы, которым говорили, что они слишком толстые, слишком высокие, слишком тощие, слишком малорослые, слишком безобразные или слишком красивые. Каждый раз одно и то же. Я не хочу сказать, что об этом говорить не нужно. Но однообразие наводило скуку. Когда я впервые брала интервью у мужчины, я заметила: мы говорим о чем-то существенно более близком к душе.

У мужчин не было никаких внешних проблем. Они не переживали, что занимают не свое место. У них на пути не возникало никаких препятствий. Они рождались с сознанием собственного права, и об этом праве им напоминали на каждом шагу на случай, если они забудут. Но они все-таки были людьми, творческими людьми, и чутье художника заставляло их искать проблемы. Но их проблемы были надуманными. Их не раздирали сомнения в собственной идентичности, они не болели, не боялись разориться. Вместо этого они нашли подлинную суть своей души – всех наших душ – рану, лежащую глубже борьбы за существование и борьбы против обстоятельств.

Я могла слушать их часами. Если не задавать слишком много вопросов, а просто не мешать людям говорить, они выложат все, что у них на уме. В их монологах я находила отражение собственных обид. Они утверждали, что с ними не считаются, – точно так же я чувствовала, что не считаются со мной. Они чувствовали, что их игнорируют; точно так же я чувствовала, что игнорируют меня. Им казалось, что они неудачники. Они мучились сожалениями. Они были не уверены в себе. Они беспокоились о том, что останется после них. Они говорили вслух всё, чего не разрешалось говорить мне – под страхом, что у меня диагностируют манию величия, эгоизм, заносчивость или нарциссизм. Я накладывала свой нарратив поверх их нарратива, как в учебниках по анатомии, где можно на страницу с изображением скелета наложить страницу с изображением мускулатуры. Я писала о своих проблемах через их проблемы.

Это я знала абсолютно точно: если ты женщина, единственный способ добиться, чтобы тебя выслушали, – говорить через мужчину. Залезь в мужчину, как троянцы в коня, и тогда людям будет на тебя не насрать. И я писала прочувствованные статьи об этих мужчинах, опираясь на то, что они рассказали мне сами, и экстраполируя за счет своего человеческого опыта. Герои моих статей слали мне цветы и эсэмэски, в которых говорилось: я поняла их так, как никто никогда их раньше не понимал. Тогда до меня дошло, что все люди по большому счету одинаковые, но лишь некоторым из нас, мужчинам, на самом деле разрешается быть людьми и не извиняться за это. Человеческая природа мужчин была сексуально притягательной и сложной; нашу, то есть мою, человеческую природу следовало держать в темноте в каком-нибудь закоулке статьи. Она была интересна читателям только тогда, когда служила человеческой природе мужчин.

Но сидя тогда и там, я поняла, что теперь у меня другие проблемы. Их уже не получалось «пересадить» на мужчину, потому что они неотделимы от бытия женщиной. Мне пришла пора покинуть журнал.

В ту ночь я перечитала несколько статей Арчера. И немножко поплакала: было обидно, что моя карьера кончилась и я даже не успела съездить за счет редакции в Чили поесть голыми руками мозгов козла. Но я тут же сообразила: меня никогда не послали бы в Чили, чтобы я там ела голыми руками мозги козла. Пусть читатели любят то, что я пишу, пусть мои произведения пользуются популярностью. Я могла делать что угодно, но не могла стать мужчиной. Но в то же время я не думала, что при случае взяла бы голову козла, отломала челюсть и поступила бы так, как требуют обстоятельства. У кого поднимется рука такое проделать даже с мертвым козлом? Возможно, в этом смысле система была устроена правильно.

Я сказала Адаму, что решила бросить работу. Я сказала, что хочу больше времени уделять Саше, и это в каком-то смысле была правда, но на самом деле я чувствовала себя униженной и просто хотела уйти, но не знала, куда еще себя деть. Я пошла в редакцию и подала заявление об уходе. Мой агент сказал, что я сглупила. Мне следовало бы попросить контракт, по которому я бы писала одну статью в год, чтобы не «выпадать из игры». Он не понимал, что на самом деле я никогда и не попадала в игру. Я сказала ему, что хочу писать романы. Я в самом деле попробовала написать роман – для подростков, про двух сестер, которые обнаруживают, что их родители – шпионы. И еще роман для взрослых, про трех братьев, которые лишаются наследства. И еще один, про женщину, которая переезжает в пригород и организует вооруженную банду из других мам школы, в которой учатся ее дети. Я посылала две страницы, десять или тридцать страниц своему агенту, и он говорил одно и то же: что мои персонажи не вызывают симпатий у читателя. Я думала про Арчера. Его персонажи тоже не вызывали симпатий. Он сам не вызывал симпатий. Я подумала о том, сколько трудилась, чтобы моя писанина нравилась читателям. Я вспомнила курсы писательского мастерства, на которые ходила в университете. Преподаватель, циничный сценарист, по чьим сценариям был поставлен ровно один фильм, сказал: если персонаж не вызывает читательских симпатий, можно наградить его хромотой или выдать ему собаку. Это поможет. Я сделала одну из мамаш, входящих в банду, хромой, и агент написал на полях: «Это что еще за хрень?» Он сказал, что мне нужно писать правдоподобнее. И вот несколько месяцев назад я взялась за новую книгу для подростков – на материале своей юности, ту самую, которая теперь никак не писалась, и послала десять страниц агенту. Это было месяца четыре назад, но он так и не ответил. Я снова перечитала уже написанное и поняла, в чем загвоздка. Мой голос оживал только тогда, когда я рассказывала о ком-то другом; моя способность видеть истину и экстраполировать человеческие чувства на основе увиденного и услышанного не распространялась на меня самое.

Я уснула в парке и провела то ли несколько минут, то ли несколько часов в галлюцинаторном пейзаже меж сном и явью. Когда я проснулась, вейпа при мне уже не было.

Как это может быть, что на дворе все еще август? Сколько еще дней до зимы? Сколько – до возвращения детей из лагеря? Сколько еще ночей он будет лежать в одиночестве? От Рэйчел по-прежнему не было ни слуху ни духу. Она не знала, что ее дети уехали в загородный лагерь. Если бы они умерли, об этом она тоже не узнала бы.

Дома было невыносимо. Жара к вечеру не рассеивалась. В телефоне у Тоби кишели женщины и только раздражали его. Он подумал, не позвонить ли Джоани, но под каким предлогом? Чего он мог бы от нее хотеть? Он посмотрел несколько видеороликов о встрече солдат, вернувшихся из зоны боевых действий, со своими детьми. Но ему не полегчало. Этот гребаный день всё не кончался.

Он посмотрел расписание занятий в студии йоги. Йоги в расписании не было, только какой-то «Метод ЙогаДэ», который якобы представлял собой силовую тренировку в сочетании с йогой, танцами и «внутренней духовной работой». Хуже все равно не будет, решил он и переоделся в шорты и футболку.

Он вошел в студию – единственный мужчина – и попытался понять, не пропустил ли чего-нибудь в описании. Но его появлению никто особо не удивился, так что он взял себе валик, на каких сидели все остальные, и пошел через зал к свободному месту.

– Тоби!

Он обернулся. На полу в сплошном фиолетовом лайкровом костюме для йоги сидела Нагид.

– Так вот куда ты ходишь снимать женщин! – сказала она.

Он засмеялся:

– Нет, я сюда хожу повидать женщин, которых мне хочется снять. – Может, и не очень остроумно, но неделька выдалась та еще. – Здесь место свободно?

– Ты что, выслеживаешь меня?

– Я здесь занимаюсь йогой.

– Ты очень продвинутый. Кажется, я еще ни одного мужчины, кроме тебя, здесь не видела.

– А ты-то что тут делаешь? Ты совсем не рядом живешь.

– Я договорилась позаниматься вместе с подругой, но она в последний момент сказала, что не придет.

– Ты ведь знаешь, что сюда ходят только мужчины, железобетонно уверенные в своей мужественности?

Занятия начались. Преподавательница ударила в гонг и начала лекцию. Она хотела поговорить о новом санскритском слове, которое узнала недавно: «спанда».

– Это вдох и выдох Вселенной, ее расширение и сокращение. Если вы оглянетесь вокруг, то найдете этот ритм повсюду. Сначала вы этого не замечаете, а потом – бабах! – осознаёте, что и ваше дыхание в гармонии с ним: вдох – выдох, вдох – выдох.

Тоби наклонился к Нагид:

– На самом деле Вселенная только расширяется. Физики это доказали.

Нагид покосилась на двух женщин, сердито смотрящих на нее, и строго прижала палец к губам, чтобы он замолчал.

Как раз в этот момент Тоби уловил следы аромата Нагид: шампунь с запахом франжипани и, кажется, огуречный дезодорант. У Тоби, как у собаки Павлова, потекли слюнки: он жаждал не только этих запахов, но и тех, что скрываются под ними. Пришлось быстро искать в памяти слайд-шоу с изображением инфицированных хирургических ран, чтобы прекратилась эрекция, клубящаяся в нем, как лава.

«Метод ЙогаДэ» заключался в энергичных движениях, которые полагалось проделывать молча и сосредоточенно, с закрытыми глазами. К счастью, среди упражнений не было вращения бедрами и прочих изгибаний. Больше всего это походило на калистенику с продолжительной растяжкой в конце. Тоби боковым зрением следил, как прекрасное округлое тело Нагид по-кошачьи растягивается в позе «собака мордой вниз», вздымая прелестный зад к небесам.

В четырнадцать лет Тоби сказал матери, что ему стыдно быть коротеньким и толстым, и она отвела его на встречу «Следящих за весом». Там он сидел в обществе унылых женщин и слушал их жалобы на то, что их невозможно полюбить, и на то, какими временными гостями они чувствуют себя в собственном теле.

«Ваша жизнь происходит сейчас, – сказала Сэнди, руководитель группы. Она всегда носила джинсовые юбки, яркие блузки, колготки в тон и крупные, словно бутафорские, серьги. – Жить нужно так, словно ваша жизнь уже идет».

Юный Тоби не понял, что она имела в виду. Разумеется, жизнь происходит сейчас – во всяком случае, для взрослых. Он не понимал, что за эмоциональные барьеры мешают им соблюдать диету, кроме главного – того факта, что еда была утешительной, вкусной и полезной. Но теперь он понял: еда утешительна и вкусна, но не полезна, и не стоит вестись на ее мнимую полезность.

Ну хорошо. Он последовал плану и в первую же неделю сбросил пять фунтов. Потом еще и еще. Женщины в группе ворчали: он мальчишка, подросток, у него идеальный метаболизм. Мать, везя его домой, говорила: «Видишь? Они тебе завидуют, потому что ты добиваешься успехов». Она любила, когда ее семье завидовали. Она и его теперь любила чуточку больше. Он неотступно следовал плану «Следящих за весом» до того момента, когда ему исполнилось 24 года и он вообще отказался от углеводов.

Он сказал матери, что хочет заниматься спортом, и это тоже привело ее в восторг. Мать поискала информацию и отвезла его на занятия степ-аэробикой, которые проходили на перестроенном чердаке в Западном Голливуде. Он и здесь был единственным мальчиком в группе, но его совершенно ослепили блондинки – созданные для того, чтобы быть высшими существами, тонко- и длинноногие, скучающие от разговоров о своей красоте. Их присутствие отвлекало его от собственной физической усталости. Эти девушки были гораздо приятней, чем унылые мешки с картошкой из группы «Следящих за весом». Эти девушки никогда не жаловались. Они знали, что улучшают наш мир одним своим присутствием. Он смотрел на них в зеркала во время занятий и представлял себе, что он не рядом с ними, а по другую сторону экрана телевизора. Да, если это просто учебное видео по аэробике, а он просто зритель, он может не обращать внимания на свой вид рядом с этими девушками: толстый, еврей, неуклюжий, коротышка, такой коротышка, когда же, черт побери, случится рывок роста, ему обещали рывок роста.

В конце занятий преподавательница приглушала свет, они ложились животом на платформы и растягивались под медленную музыку, а над Голливуд-Хиллз сгущались сумерки, заползая в высокие окна студии. Тоби лежал лицом вниз на своей платформе для степа и выполнял указания преподавательницы: вытянуть одну руку, потом вторую. Если какая-нибудь девушка ложилась на свою платформу в другом направлении, головой к Тоби, а не ногами, казалось, что они, она и Тоби, дрейфуют на плотах и тянутся друг к другу в медленном прекрасном балете спасения жизни. Из CD-плеера звучала медленная песня: «Так бывает, что снег выпадает в июне, так бывает, что солнце идет за луной». «Потянулись влево», – говорила преподавательница. «Думал я, что с тобою навек мы расстались, но ты оглянулась – и вновь ты со мной». «Потянулись вправо».

Именно так он чувствовал себя сейчас – тихо и странно, – занимаясь рядом с Нагид, чье обтянутое лайкрой тело оказалось не менее соблазнительным, чем обнаженное. Сейчас они лежали на незаметно возникших откуда-то ковриках, и он, растягиваясь, тянулся к ней, а она – к нему, а из колонок лилась медленная версия той самой песни, которую Ханна тогда слушала по радио: «Я стою и смотрю, как ты ее целуешь, о, о, о». Тоби очень понравилась попсовая песня, переделанная в балладу.

Рэйчел ушла из его жизни. До сих пор ему казалось, что это плохо. Это в самом деле плохо. Его детям будет очень тяжело наконец узнать правду. Но кроме того, раз уж такая ситуация создалась не из-за его решений (он тут вообще ничего не решал), он действительно еще молод и может построить свою жизнь заново. В этом Рэйчел была права.

Студия йоги располагалась в пентхаусе на восемнадцатом этаже жилого дома – занятия были бесплатными для жильцов и платными для всех остальных. В большие и высокие окна в ясный день можно было увидеть Центральный парк. Солнце садилось. Тоби обожал это время дня – синие сумерки, особенно летние, когда улицы заполнялись людьми, хранящими память о зиме, той поре, когда эти же улицы суровы и негостеприимны. Небо светилось сине-фиолетовым. Удавалось ли Тоби хоть раз в жизни улучить минуту, чтобы насладиться сумерками? Он обожал сумерки. Сейчас он обожал все вокруг. Он смотрел в мир и радовался, что у него впереди еще столько прекрасных сумерек. Он хотел провести каждые из этих сумерек исключительно со своими любимыми людьми. Ему захотелось прямо сейчас побежать в лагерь к своим детям, вытащить их из кроватей и извиниться за все зря потраченные дни. Ему хотелось взять на руки каждого ребенка в отдельности и закружить. Ему хотелось сказать им, что если они и пропустили какие-то сумерки – не беда, ведь сумерки всегда приходят опять. Он хотел показать им, что на самом деле он именно такой, а не тот раздражительный унылый козел, который жил рядом с ними в последнее время, который разучился верить в будущее, радоваться и удивляться. Он запомнит эту минуту и снова станет собой. Бедный Тоби во всех остальных блочных вселенных! Бедный Тоби, который еще не разобрался в жизни! Этот Тоби знает. Этот Тоби пытается поверить в невероятное счастье – в то, что у него впереди столько прекрасных сумерек, а все плохие остались позади.

Наутро он проснулся с ощущением паники в животе. Частично это объяснялось тем, что он оказался в незнакомом месте, в кровати Нагид. В этой кровати, или на ней, он до прошлой ночи не бывал – до сих пор они трахались исключительно на полу и на журнальном столике в гостиной. Частично же – тем, что он вообще впервые ночевал у женщины. Но еще это была родительская паника: снова и снова до него, как в первый раз, доходило, что он теперь единственный родитель у своих детей, а они при этом где-то далеко.

Он уловил запах кофе.

И вспомнил события этой ночи.

– А у меня для тебя сюрприз, – сказала она.

Она села на него верхом и принялась умащать его спину разнообразными благовониями, рисуя на коже круги и щекоча. Она писала у него на спине слова и заставляла его отгадывать; она склонялась над ним, и если он угадывал, целовала его в шею, а если нет, то кусала за ухо. Это продолжалось около часа, а когда кончилось, Тоби понял, что так толком и не расслабился, чтобы получить удовольствие. Весь час он ломал голову: что она с этого имеет? Он не помнил, бывало ли вообще когда-нибудь такое, чтобы кто-нибудь делал что-нибудь для него просто так, чтобы ему было хорошо. И вот, когда это наконец случилось, он не понимал, что происходит.

Он вышел из спальни. Нагид сидела за столом, читала «Дейли ньюс» и пила кофе из фарфоровой чашки. Он впервые видел ее лицо в утреннем свете и без косметики.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Вежливые люди о таком не спрашивают.

– Извини, пожалуйста. Тогда скажи, сколько ты весишь?

Она засмеялась.

– Давай пойдем позавтракаем, – сказал он.

– Я могу приготовить тебе завтрак.

– А я хочу тебя куда-нибудь повести.

Она слегка отвернулась, подняла левую бровь и посмотрела на него искоса, будто что-то решая:

– Я не могу бывать с тобой вне дома. Сейчас я все объясню.

Ее муж не хотел разводиться. Он ее любил; они через многое прошли вместе. Он сказал, что хотел бы сохранить их договоренность в нынешнем виде. Она ответила: «Я не знала, что наш брак – договоренность». Муж был такой красивый, добрый на вид, с нежным голосом, что она до сих пор его не возненавидела. Она только чувствовала, что ее отвергли. Теперь она знала, почему ее отвергли, но это было неважно: ощущение, что в ней есть что-то отвратительное, не уходило.

Но он не хотел разводиться не потому, что до сих пор в глубине души ее любил. Нет; дело в том, что он работал юристом в консервативном новостном агентстве; сейчас его контракт пересматривали, а его начальник разослал циркуляр о том, что сотрудники компании должны уважать «позитивные, традиционные ценности» организации. Развод станет для мужа камнем преткновения. Он попросил Нагид не разводиться с ним, пока его контракт не возобновят; за это он позаботится, чтобы она до конца жизни не нуждалась. Потом он скажет на работе, что она вернулась в иудаизм и он не может больше быть ее мужем. Она не могла понять, как он готов одним взмахом стереть всю их совместную жизнь, но ему было все равно, что она этого не понимает. Он всегда очень убедительно говорил и стремился все контролировать. Ведь это он заставлял ее накачиваться гормонами, чтобы она забеременела, – даже не спросив предварительно, хочет ли она сама детей.

Она разозлилась. И сказала «нет». Она сказала, что они просто разойдутся в разные стороны. Он ответил, что она не получит алиментов, если ослушается. Она сказала, что ее адвокат все равно выжмет из него деньги, но это была неправда. Адвокат заметил, что у нее есть профессия – диплом бухгалтера. Конечно, она никогда не работала, но это не мешает ей начать. У нее на руках нет детей. Ей придется переехать. Выстраивать жизнь заново в каком-нибудь другом городе, где жизнь подешевле. В сорок пять лет ей придется жить как недавнему выпускнику и надеяться найти работу – сейчас, в условиях гиг-экономики, когда компании почти перестали брать постоянных сотрудников.

Она была в полной власти мужа. Он согласился платить за квартиру при условии, что Нагид будет сидеть дома, никому не расскажет, что они расстались, отложит развод до января, пообещает не показываться на людях с мужчинами и не делать ничего такого, что его руководство может счесть попранием традиционных ценностей. Либеральная пресса только и ждет, чтобы раздуть скандал по какому-нибудь такому поводу. Что хуже всего – да, это было хуже всего, – она была вынуждена по-прежнему ходить с мужем на мероприятия и обеды. И там держать его за руку. Куда и когда являться, ей сообщал тот самый ассистент, чей член в тот день был у мужа во рту.

Тоби слушал. Ему нравилось, как она смотрит на свои руки, когда рассказывает. Ему нравилось, как она приоткрывает рот и сдвигает брови, когда слушает. Другой на его месте, пожалуй, решил бы, что это просто идеал: красивая женщина, к которой можно прийти потрахаться и которую не надо водить даже на завтрак. Но он? Он хотел человека. Его не устраивает прийти, перепихнуться и уйти. Он не Сет.

– Не знаю, – сказал Тоби. – Нам и так хорошо, но ты мне нравишься. Я хотел бы узнать тебя поближе.

– Ты мне тоже нравишься. Но если меня увидят…

Она встала и отнесла кофейную чашку на кухню. На ней был атласный халатик.

– Честно, мне даже рассказывать о таком унизительно. Я еще никому не рассказывала.

Она уже переспала с несколькими мужчинами. До всего этого муж был у нее первым и единственным. Родители никогда не разговаривали с ней о сексе. Сейчас они вообще с ней не разговаривали. Сестра считала ее язычницей за переход в другую веру. Ей было стыдно говорить о сексе с друзьями семьи, и кроме того, она не могла рассказывать, что происходит между ней и мужем. В результате число ее друзей сильно убавилось. И вот она ходила к мужчинам домой, трахалась с ними один раз, а потом блокировала их в приложении и на телефоне. Ей были невыносимы их касания. Они были слишком интимны, слишком нежны. Мужчины, которые тебя в самом деле хотят, касаются всего твоего тела, в отличие от тех, которые притворяются, – те обрабатывают только эрогенные зоны, и притом в строгой последовательности. Мужчины, которые тебя в самом деле хотят, касаются твоего стана и лица. Трогают колени и своды стоп. Ласкают пушок на спине. Их прикосновения еще долго мерцают на коже. От них захватывает дух. Мягкость твоего тела перестает быть изъяном. Теперь она желанна. Такая близость была для Нагид непосильной.

Но сейчас, с Тоби, она привыкала. Они были рядом в ее пространстве, и ее тело больше не отдергивалось в судороге, когда ее касались. Она проходила неизбежные фазы, учась существовать в своем теле рядом с мужчиной, который ее хочет. Она догоняла упущенное.

– Что-то случилось, и теперь я в ловушке, – сказала она. – Я смирилась. Я больше не пытаюсь ничего изменить. Я хожу на йогу. Я возвращаюсь домой и сплю с тобой. Я должна этим довольствоваться. Мужчинам такое трудно понять.

Через некоторое время он ушел от нее и принял душ у себя дома. Температура на улице поднялась приблизительно до тысячи градусов, а кондиционер охлаждал квартиру примерно так же успешно, как зевающая кошка. По дороге на работу Тоби послушал подкаст по нейрофизиологии, но не мог сосредоточиться на том, что слушает. Как раз когда он вошел к себе в кабинет, в телефоне выскочили обещанные е-мейлы от обоих детей. Солли написал подробно. В письме говорилось, что вожатый ему нравится, что он не потерял Т. К. (имелся в виду Тайный Кролик, но Солли прибег к сокращению на случай, если вдруг кто-нибудь заглянет через плечо), и что Макс завел себе новых друзей, но Солли не обижается и понимает, и что здесь есть мальчик по имени Акива, с которым ему нравится проводить время, а когда он встречает Ханну, она делает вид, что с ним незнакома. Е-мейл же от Ханны гласил кратко: «Увидимся в родительский день». Тоби смотрел на этот е-мейл так пристально, словно ожидал, что тот вырастет под его наблюдением. Он смотрел, пока на экране телефона не появился скринсейвер.

И тут его как по голове ударило. Сегодня на его счет должна прийти сумма, которую перечисляет Рэйчел на содержание детей. Он так сосредоточился на заботе о детях, потом так сосредоточился на поисках Рэйчел, что позволил себе закрыть глаза на вопрос, который просвечивал через всё это: а деньги – тоже исчезли? Господи Исусе, что если деньги тоже исчезли?

Он сел за письменный стол. В момент получения такой новости он хотел сидеть. Что бы его ни ждало, он намеревался встретить это мужественно. У него не получилось с первого раза войти в свою учетную запись на сайте банка. Когда ему наконец удалось правильно набрать пароль, он стал ждать, наблюдая бесконечное кручение колесика, пока информация загрузится, благодарим за ваше терпение. «Ты справишься, – такое послание он хотел бы получить от своего мозга. – Ты справишься, несмотря ни на что». Но за прошедшие годы мозг сообщал ему много всякого. Это не очень надежный источник информации. Тоби страшно нужны были деньги. Да, он всегда притворялся, что ненавидит деньги, но сейчас он нуждался в этих деньгах и жаждал их получить.

А может, пропади оно всё пропадом, может, и не жаждал. Может быть, ему следует собрать манатки и сделать ноги. Не оставив адреса. Купить дом в… где там… в Иллинойсе, в Кентукки, в Южной Каролине или в каком-нибудь более гостеприимном для евреев месте, например в Филадельфии. Он слыхал, что врачи нужны в Нэшвилле, но на Юг он не хотел. Может, переехать в Нью-Джерси? Нет, это слишком близко. Достаточно близко, чтобы Рэйчел, если она когда-нибудь решит вернуться в жизнь своих детей, могла их регулярно навещать. Выкуси, сука. Ты уже всё для себя решила. А если когда-нибудь раскаешься, тебе придется бросить любимое уютное гнездышко и решить, что своих детей ты любишь больше. Будешь до конца жизни замаливать грехи в ссылке.

На экране выскочило сообщение: «Обработка вашего запроса заняла слишком много времени. Пожалуйста, повторите попытку позже». «Какого хрена!!!» – закричал он. Санитарка, толкающая тележку за стеклянной стеной кабинета, подняла голову и посмотрела на него.

Он снова начал вводить пароль. Колесико опять закрутилось. Снова, и снова, и снова. У него болело все тело. Он так соскучился по детям, что у него болело все тело. Все это было чудовищно мучительно. Рэйчел, ты этого хотела? Хотела, чтобы никто никогда не ждал твоего пробуждения?

Наконец колесико перестало крутиться, и на экране появились цифры. На 7500 долларов больше, чем вчера. Тоби даже облегчения не почувствовал. Он так ненавидел себя, что сам не мог этого выносить. Он перевел дух, сел и некоторое время пялился на цифры, потом выглянул в окно. По утрам свет падал в его кабинет как-то очень агрессивно, пронзая всё подряд острыми лучами, и от этого Тоби чувствовал себя подавленно. Он вырос в Лос-Анджелесе, там все хвалились солнцем так, словно сами его изобрели, а Тоби думал только о том, что в городе нет небоскребов и оттого заходящее или восходящее солнце постоянно бьет ему в глаза. А сейчас, в кабинете, оно било в нержавеющую сталь столешницы и в вертикальные стойки стеклянной стены, и у Тоби портилось настроение.

Надо отсюда выбраться. Он сходит пообедать. Сейчас половина одиннадцатого, но кто сказал, что в это время нельзя обедать? Тоби вышел из больницы и зашагал, а когда остановился, оказалось, что он стоит перед Музеем естественной истории, будто его притащила туда тоска по Солли. В музее проходила новая выставка, посвященная цвету, а ее главной темой был некий новый материал под названием Vantablack, созданный в лаборатории. Считалось, что это самый темный черный цвет, какой вообще существует. Он поглощал 99,6 процента света. Тоби читал в газете «Таймс» статью об этом материале. Там говорилось: людям, смотрящим на него, кажется, что они сходят с ума. Тоби вошел без очереди по годовому билету и двинулся прямо на выставку. Образец черного материала был обрамлен фольгой, чтобы легче было понять, на что смотришь. Тоби стоял перед экспонатом и вглядывался в черноту, пока ему не показалось, что он падает. Он простоял так целый час.

Не то чтобы он перестал думать о Рэйчел. Проблема была в том, что он больше не видел своего места в нынешнем раскладе и оттого запаниковал. Раньше он понимал правила игры: он был главной мишенью для ее равнодушия и наплевательского отношения. А теперь что он такое? Что такое его дети? Рэйчел больше не противодействует им. Она просто исчезла. Что с этим делать? Как об этом думать?

Паника охватывала его регулярно. Он перестал есть (можно подумать, что раньше он ел). Он гадал, не столкнутся ли дети с матерью когда-нибудь на улице. Он гадал, не станут ли они изгоями, когда школьные мамаши поймут, что Рэйчел унесло ветрами и течениями непростительно далеко от порта.

На следующий день, во вторник, он делал эхограмму молодой студентке-юристке. Шрамов на печени не обнаружилось, и он сказал, чтобы она записалась на следующую проверку на октябрь. Тут он понял, что октябрь уже на носу и приближается бат-мицва Ханны. Приглашения нужно было разослать еще на прошлой неделе, но приглашениями занимался не он. Ими занималась Рэйчел. Точнее, она приставила к этому Симону. Кейтеринг, диджей, плакаты-мотиваторы, сувениры для гостей, аренда помещения. Тоби отвечал только за то, чтобы Ханна выучила нужный текст. Может, всё отменить? Как можно устраивать бат-мицву для девочки, если ее только что бросила мать? Но в то же время – разве можно отменить бат-мицву?

Когда он вышел на улицу после работы, перед ним простёрся остаток дня. Тоби не хотел заглядывать в приложение HR. Он хотел, чтобы пришла эсэмэска от Нагид и чтобы там говорилось, что она передумала и готова пойти с ним поужинать. Мысль о том, что еще один вечер придется провести в одиночестве, была невыносима. Он не мог это объяснить и не мог об этом не говорить. Он заглянул в телефон, чтобы узнать, что идет в кинотеатрах, но расписание не загружалось. Он все равно двинулся в сторону даунтауна. Он пойдет в кино. Нормальные люди, когда их дети в отъезде, ходят в кино.

Где-то в районе Шестидесятых улиц ему вдруг попался зоомагазин с большой вывеской на витрине: «Сегодня у нас ярмарка по пристройству животных». Он вошел, пытаясь приноровиться к запаху, и тут же встретился взглядом с миниатюрной короткошерстной таксой. У таксы был только один глаз.

– Можно его погладить? – спросил он у сотрудника магазина.

Сотрудник посадил дрожащего пса прямо Тоби на руки. Пес был размером с младенца, и Тоби держал его как младенца, почесывая ему пузо. Весь жесткий панцирь, кристаллизовавшийся на Тоби за эту неделю, начал размягчаться. Собака! Надо завести собаку! Дети давно хотели собаку, но в «Золотом» это было запрещено. Тоби и забыл, что, ища новое жилье, специально выбрал дом, в котором мелкие животные разрешались. С собакой у него пойдет совершенно другая жизнь. Верное существо, вокруг которого семья сплотится и восстановит утраченное. Он посмотрел на сотрудника магазина:

– Можно, я его возьму?

Он провел в магазине полтора совершенно излишних часа и вышел с пятью фунтами собачьей еды, двумя поводками, миской для воды, миской для еды, семью игрушками для погрыза и восьмифунтовой таксой, которой он дал кличку Бабблз (так собаку и записали в документах). Когда Ханна была в первом классе, она часто говорила, что хочет чихуахуа и назовет ее Бабблз. Но Рэйчел встала грудью. У кого есть время гулять с собакой? – спрашивала она. Кто будет за ней убирать? Кто будет покупать новую мебель?

Тоби вел Бабблза домой, размышляя: на фоне такой крохотной собачки он сам кажется больше или меньше? Он вошел в вестибюль своего дома, и две девчонки-подростка завизжали: «Мимими!» Он поймал себя на мысли, что можно позвонить Джоани и попросить у нее советов по обращению с собакой; он помнил, она говорила, что у нее сестра – ветеринар. Хватит уже искать предлоги для звонков Джоани.

Он привез Бабблза наверх, открыл дверь квартиры и сказал:

– Ну вот, малыш, это твой новый дом.

Он сам не знал почему, но следующие десять минут провел, обнимая песика и плача ему в шкуру.

Ему снилось, что он в Израиле, на севере страны, где водопады. Ему снилось, что он стоит под водопадом и воды рушатся на него сверху, но он не тонет. Тут он проснулся и обнаружил, что новая собака писает ему на голову.

– Фу, Бабблз, фу! – закричал он и вылетел вместе с собакой из квартиры, в лифт и наружу. На улице Бабблз сходил по большому, но Тоби забыл прихватить пластиковый пакет, и женщина лет тридцати, спешащая на работу, бросила на ходу: «Свинья!» Тоби, пропитанный мочой, лихорадочно оглядывался в поисках хоть чего-нибудь, чем можно подобрать собачью какашку. Он совсем не так воображал себе жизнь владельца собаки. Ему представлялось, как он гуляет с песиком по Верхнему Ист-Сайду и будто испускает неотразимые феромоны. Ни одна женщина не может пройти мимо: все они останавливаются, чтобы погладить собачку и поворковать с ней.

Он только успел войти в квартиру и включить душ, как зазвонил телефон. Он посмотрел на номер. Судя по коду зоны, это глубинка штата. Это из лагеря! У него мгновенно пересохло во рту:

– Да! Алло!

– Мистер Флейшман, извините, пожалуйста, что мы беспокоим вас так рано.

Он весь похолодел:

– Что-нибудь случилось?

– С вашими детьми всё в порядке. Но мне нужно, чтобы вы приехали сюда и забрали Ханну домой.

– Почему? Что случилось?

– Я бы предпочел обсудить это не по телефону.

– Черт возьми, скажите мне, наконец, что случилось!

Директор взял небольшую паузу:

– Имело место противоправное поведение сексуального характера. Когда приедете сюда, я расскажу вам подробности.

Противоправное поведение сексуального характера.

– Ханна? С ней что-то случилось?

– С ней всё в порядке. Она сейчас здесь, со мной, в кабинете. Ей не причинили никакого вреда.

Он включил душ и с минуту глядел на Бабблза, только сейчас сообразив, почему не все люди заводят собак. Он позвонил Сету.

– Привет, чувак, – сказал Сет. – Еще, типа, солнце только встает.

– Сейчас восемь утра. Мне нужна твоя помощь.

Он объяснил Сету, что с Ханной что-то случилось в лагере и нужно, чтобы кто-нибудь побыл с новой собакой. Он дико извиняется, но ему больше некого попросить.

– Случайно так получилось, что у нас с Ванессой сегодня выходной.

– Я оставлю ключ у швейцара. Спасибо, старик. Не знаю, как тебя и благодарить.

– Не беспокойся. Дети очень жизнеспособны.

– Не настолько. Почему люди всегда это говорят?

– Ну смотри, мои родители развелись, и со мной ничего не случилось.

Зачем он отпустил детей в лагерь? Они сейчас нуждаются в присутствии отца. А он тут трахается со всем Манхэттеном, реально покрыл флажками карту размером с себя самого. Он чувствовал себя ужасным лузером. Вот о чем он думал, пускаясь в путь во взятой напрокат машине (машину Рэйчел он больше брать не будет, хватит уже): любой, кто побывал хоть на одной сессии психотерапии для супружеских пар, знает, что за краем твоей точки зрения лежит пропасть, кипящая огнем и смолой, а по ту сторону пропасти располагается точка зрения твоего супруга или супруги. Если Тоби хочет подойти к вопросу как настоящий исследователь, удастся ли ему найти эмпирические доказательства, что у Рэйчел были причины его отвергнуть? Что она была права, когда так его ненавидела? Да, именно в тот момент он впервые смог это увидеть. Ему удалось проложить мостик через бездну, и, пусть лишь на минуту, он увидел себя таким же, как всегда: мерзким, жирным, выклянчивающим любовь говнюком.

Боже, как он себя ненавидел. Он больше не мог оставаться наедине с собой ни минуты. Он так и не смог разобраться, как подключить в этой машине блютус, и потому вместо подкаста по нейрофизиологии врубил радио. Там передавали какую-то попсу, которая по мере удаления от Нью-Йорка сменилась музыкой кантри, а та – христианским роком, но Тоби было все равно – лишь бы заглушить собственные мысли.

Он взял телефон и скомандовал:

– Позвонить Рэйчел на работу.

После пятого гудка он дал отбой. Он что, с ума сошел ей звонить?

Через два часа он въехал в ворота лагеря и повел машину в гору по проселочной дороге туда, где располагалась администрация. Он не был здесь с прошлого года, когда они с Рэйчел вместе поехали в родительский день навестить Ханну. Всю дорогу они ссорились, Тоби уже не помнил почему. Он помнил только, что когда они выходили из машины, Рэйчел скомандовала: «Надень приличное лицо».

Директор лагеря, стареющая кукла Кен в рубашке поло, увидев, что Тоби подъезжает, выбежал навстречу машине. На лице у него была маска сочувствия и ужаса.

– Что случилось?

Директор торжественно вытащил телефон – телефон Ханны. Он поджал губы и прищурился, пытаясь найти нужные слова:

– Несколько часов назад мы обнаружили, что личная и конфиденциальная фотография, которую Ханна отправила одному юноше, распространяется по лагерю.

– Покажите, – сказал Тоби.

– Я не уверен, что вы хотите это видеть.

– Покажите.

Директор протянул Тоби телефон. Тоби включил его и увидел вроде бы фотографию Ханны, но это не могла быть она. Девушка на фото стояла в одном белье, а лифичк был подвернут почти до соска одной из крошечных грудок. У нее был игривый взгляд – именно так ее мать смотрела на Тоби в самом начале их брака. Эта фотография была как две капли воды похожа на все фото, которые ему присылали женщины в последние два месяца. Она сфотографировала сама себя. Его затошнило.

Несколько лет назад Рэйчел обнаружила в памяти браузера на своем компьютере слово «секс» (похоже, дети не передают друг другу мудрость из поколения в поколение). Она накричала на Ханну и заявила, что будет звонить школьному психологу, поскольку с этой девочкой явно что-то не так. Глаза Ханны были как два взрыва ужаса. Тоби это знал, потому что как раз в тот момент пришел с работы. Он уложил Ханну спать и успокоил ее, дав ей честное слово, что просто интересоваться такими вещами – нормально и что психологу звонить никто не будет. Позже, в том, что задумывалось как разговор шепотом в другой комнате, но перешло в крик и хлопанье дверями, Тоби сказал: «Ты вообще думала головой? Ты орала на девочку из-за того, что ей интересно узнать про секс? Ты ее искалечишь на всю жизнь». Рэйчел не снизошла до ответа.

Директор же в это время говорил:

– Я знаю, что вам сейчас очень трудно, мистер Флейшман.

Тоби посмотрел на него:

– Так что, она это кому-то отправила?

– Она отправила это одному юноше, он – нескольким своим друзьям, а они – уже всем подряд. В уставе лагеря говорится, что в случае рассылки непристойных материалов меры принимаются немедленно. Мы проводим бескомпромиссную политику в этих вопросах. К сожалению, Ханне придется отправиться домой.

Тоби представил себе, как сосок его дочери используется в коммерческих целях, в чем-нибудь вроде рекламы шампуня «Брек», и у него подогнулись ноги. Он не мог выкинуть из головы ее образ: приапическое сияние, неопытная похоть. Она хотя бы знает, что это значит? Может, она кому-то подражала? Что он упустил? Она же еще ребенок? Он же только что проверял ее телефон. За неделю в лагере нельзя стать совершенно другим человеком. (А вдруг можно?)

– Отведите меня к ней.

– Она в изоляторе. Сюда, пожалуйста.

Они прошли через приемную, где стояли стулья. Там сидел мальчик, примерно ровесник Ханны, и он показался Тоби знакомым. Может, он из школы? Нет, нет, откуда-то еще. И тут его осенило: этого самого мальчика они встретили на улице, когда Ханна до того застеснялась, что не могла на него смотреть. А потом еще раз, в Хэмптонсе, когда Тоби высаживал дочь возле кафе.

Он остановился:

– Это этот мальчик?

– Мистер Флейшман, мы не можем вам сказать, какой это был мальчик. Мы позвонили его…

– А он теперь тоже должен будет поехать домой? Его тоже унизят перед всеми?

– Мы позвонили его родителям.

– Его отправят домой?

– Вам нужно идти к дочери…

– Я требую, чтобы мне сказали, отправят ли его домой.

Директор принял побитый вид:

– Нет. Его родители в Швейцарии. Кроме того, фотографию отправил не он.

– Но он ее распространял.

Тоби наклонился над мальчиком и заглянул ему прямо в глаза.

– Я правильно помню, что распространение детской порнографии карается существенным тюремным сроком независимо от возраста? – Мальчик отвел взгляд. Тоби наклонился еще ниже и приблизил лицо вплотную. – Однажды ты поймешь, в полной мере и без всяких сомнений, какое ты говно. Однажды ты поймешь, что ты грязь под ногами. Надеюсь, тебе будет больно.

– Мистер Флейшман, – воскликнул директор, и Тоби отстранился, но знал: если вглядеться, можно увидеть в этих глазах искорку наглости и сознания своей вседозволенности. О чем он вообще думал, растя своих детей в таком окружении? Он забыл нечто очень важное в жизни, а именно: нужно заботиться о том, чтобы твои дети усвоили твои жизненные ценности. И сколько бы ты ни нашептывал им в ухо эти ценности, твои поступки – то, как ты распоряжаешься своим временем и ресурсами, – говорят громче. Можно ненавидеть Аппер-Ист-Сайд. Можно ненавидеть квартиру стоимостью в пять миллионов долларов. Можно ненавидеть частную школу, которая обходится по сорок тысяч на ребенка в год, и это еще только в начальных классах. Но твои дети никогда не узнают, что ты все это ненавидишь, – потому что ты на все это согласился. Ты не сообщал им о своих дисклеймерах, об оговорках, о том, как, несмотря на всю внешнюю видимость, ты тайно, в глубине души считал себя лучше мира, в котором вращался. Ты думал, что можно принадлежать к этому миру лишь отчасти. Ты думал, что можно взять его хорошие стороны и откинуть плохие, но это тоже страшно трудно. Ты ведешь детей на концерт и ожидаешь, что они услышат твой шепот из заднего ряда: «Дети, не всё это – для вас». Ты не вправе ничего от них ожидать. Ты не можешь ожидать от ребенка, что он не использует телефон, подаренный ему неделю назад – неделю! – чтобы сделать селфи своей совершенно плоской груди, прикрытой лифчиком, который мать и купила-то только потому, что неудобно быть единственной шестиклассницей без лифчика.

Тоби собрался и вошел в кабинет медсестры. Ханна сидела на складном стуле, обхватив руками живот. Лицо опухло от слёз.

– Не могли бы вы оставить нас на минуту? – сказал Тоби директору. – И неужели обязательно, чтобы этот тип сидел прямо тут, в прихожей?

Директор попятился и закрыл за собой дверь. Тоби присел на корточки рядом с дочерью. Она упорно на него не смотрела.

– Ханна, Ханна.

Она вляпалась, но разгребать эту кашу он будет вместе с ней.

Молчание.

– Я же говорил, что при наличии телефона тебе придется принимать очень взрослые решения. Я говорил, что тебе не обязательно сейчас ставить себя в ситуацию, когда приходится принимать такие решения.

Она по-прежнему смотрела в сторону:

– Он сам попросил меня прислать фото. Это не я придумала.

Тоби положил руки на плечи:

– Это сейчас не важно.

Она отстранилась:

– Я хочу к маме. Где мама?

Тоби пожал плечами:

– Приехал только я. Мне очень жаль.

Она немножко поплакала, и когда плач начал утихать, Тоби встал и сказал, что сейчас вернется, только заберет Солли.

За дверью кабинета бегал взад-вперед директор.

– Где мой сын? – спросил Тоби.

Директор повел его через лагерь. Лагерь состоял из новых домов, построенных под старину. Двухэтажные домики имели форму бревенчатых хижин, хотя совершенно точно не были бревенчатыми хижинами. Похоже, поколение людей, считавших, что дети должны учиться переносить неудобства и что жизнь в лагере должна быть несколько менее комфортной, чем дома, давно вымерло.

Они подошли к домику, над дверью которого красовалась надпись «Бурундуки». В домике двенадцать девятилетних мальчиков валялись на двухэтажных кроватях, читали и болтали. Воняло здесь чудовищно – двенадцатью разновидностями грязных носков и испарениями тела двенадцати мальчиков препубертатного возраста.

– Папа! – Солли заметил Тоби раньше, чем тот его. Он с размаху вбежал в объятия отца, отбросив его назад.

Тоби зарылся носом в волосы Солли. Пахло немытой головой, на ощупь было липко, но фоном Тоби уловил свой собственный запах, свои гены.

– Что ты здесь делаешь?

– Забираю домой твою сестру. Давай-ка ты тоже поедешь со мной.

Солли растерялся:

– Я что-то не так сделал?

– Нет, нет. Но я считаю, что сейчас мы должны держаться вместе, как одна семья.

– Папа, тут так здорово. Просто супер. Ты был прав. И мама была права.

– На следующий год ты опять поедешь в лагерь. Честное слово.

– А мама дома?

Тоби огляделся в поисках чемодана Солли:

– Давай-ка соберем твои вещи.

Директор увидел, как Тоби тянет оба чемодана:

– Солли отлично проводил время. Ему не обязательно уезжать. В самом деле, мистер Флейшман, я настоятельно рекомендую…

Тоби открыл багажник и начал загружать туда чемоданы и, лишь закрыв багажник, повернулся опять к директору:

– Я прошу обращаться ко мне «доктор Флейшман».

Ханна не захотела ехать домой на переднем сиденье. Она села назад вместе с Солли, потом положила голову ему на колени. Солли мужественно, как маленький взрослый, принял на себя заботу о сестре: он гладил ее по голове и серьезно смотрел в окно. Чтоб ты сдохла, Рэйчел.

В этих краях жара была не такой тяжелой, как в городе. Деревья очень зеленые, с пышными кронами. Тоби подумал, что, может быть, на День труда снова свозит детей куда-нибудь на природу: в Лейк-Плэсид или Саратогу. Через час пути попалась площадка для отдыха, и они все вылезли и пошли в туалет, скрюченные и изможденные, будто после войны.

– Давайте-ка присядем на минуту, прежде чем ехать дальше, – сказал Тоби. На площадке стоял стол для пикников. Они сели. – Мне нужно поговорить кое о чем с вами обоими.

Ханна застыла:

– О чем?

– О вашей матери.

Лицо Солли словно растворилось и начало оплывать, а голос поднялся до невыносимого визга:

– Она умерла, да? Я знал! Я так и знал, что она умерла!

– Солли, заткнись! – закричала Ханна.

– А ну-ка, замолчали оба, – сказал Тоби. – Она не умерла. С ней всё в порядке. Но я боюсь, что у нее проблемы в эмоциональной сфере. Я должен был раньше вам об этом сказать.

Глаза у Ханны стали совсем круглые:

– Она в психбольнице?

– Нет, – ответил Тоби. – Но я думаю, она поняла, что всё сразу ей не по силам, и сломалась. Работа, все остальные обязательства. Она… не знаю, как это сформулировать. Она решила отдохнуть.

– Но почему ей нужно отдыхать от нас? – спросила Ханна.

В перегретой голове Тоби зазвенел сигнал тревоги. Он должен был предварительно проконсультироваться с психотерапевтом. Позвонить школьному психологу. Позвонить Карле, своему собственному психотерапевту. А он тут импровизирует, калеча психику своих детей еще сильнее, чем она уже искалечена.

– Понимаете, иногда у людей бывают настолько большие проблемы, что даже развод не помогает. Ваша мать любит вас больше всего на свете. – Он сказал это только для того, чтобы их успокоить, но, сказав, понял, что это правда. Это обязательно должно быть правдой. Не может не быть. Разве можно не любить этих детей? Разве можно не радоваться каждый день, что они твои? – Ей было тяжело вас рожать. Оба раза у нее были осложнения. Тогда она немножко съехала с катушек. Не знаю, поправилась ли она после этого. Возможно, она так и не научилась совмещать бизнес и семейную жизнь. Но еще я должен сказать, что она мне ничего не говорила, поэтому всё, что вы слышали сейчас, – только мои догадки.

Солли заговорил первым:

– А она когда-нибудь вернется? Куда она уехала?

– Я буду с вами честен. Я просто не знаю, где она. Я только знаю, что она в безопасности. В безопасности и здорова. Я не знаю, что она собирается делать. Я спрашивал, но она не ответила. Я больше не хочу вас обманывать. Я знаю, что вам было больно это услышать, но я должен был рассказать.

Он вспомнил майский день, когда они с Рэйчел сообщили детям о своем разводе. Этот разговор шел примерно таким же путем.

– А где мы будем жить? – спросила Ханна – точно так же, как тогда.

– Со мной, как и раньше. Только теперь у вас будет один дом, а не два.

– Это потому, что она тебя ненавидит, – сказала Ханна. – Ей противно быть рядом с тобой.

– Возможно, – ответил Тоби. Лучше пусть они думают это, чем то, другое. – Мне очень жаль, что у нас не получился нормальный человеческий развод, как у всех. Но мы – Флейшманы. Мы не такие, как все.

Они долго плакали. В какой-то момент Солли сел на колени к отцу и плакал ему в шею, а Ханна встала и начала ходить вокруг. Они задавали ему разные организационные вопросы, примерно в порядке своей иерархии потребностей. Кто будет ходить на родительские собрания, концерты и выступления школьного оркестра? Тоби напомнил, что до сих пор не пропустил ни единого. А что они будут делать на День матери? До него еще нужно дожить. Они задавали вопросы, на которые у него не было ответов. Он старался не врать им и не перегружать информацией. Ему казалось, что с него заживо сдирают кожу. Он надеялся, что Рэйчел страдает, где бы она сейчас ни была. Он надеялся, что у нее в жизни больше не будет ни одной секунды душевного покоя.

– Но я хочу сказать вам одну вещь. Что бы ни случилось, я вас никогда не брошу. Даже на один день. Даже на один час.

– Так что, ты больше не будешь ходить поиграть к своим друзьям? – спросила Ханна.

– Иногда буду. Но всегда буду возвращаться домой. Мы с вами всегда будем ночевать под одной крышей. Годится?

Примерно через час они снова сели в машину. Когда они пристегнулись и Тоби выехал на дорогу, дети снова заплакали. Потом успокоились, потом опять заревели, потом Ханна спросила, не наврал ли он им про Рэйчел и не умерла ли она на самом деле, и Солли снова зарыдал. Наконец дети окончательно выплакались и стали молча смотреть в окно.

Еще через час они были дома. Было уже семь часов, время ужина. Они сели в лифт, и каждый устало прислонился к стенке.

Ханну посетила мысль:

– А я смогу забрать свои вещи из той квартиры?

– Да. Скажешь мне, что тебе нужно, и я принесу.

– Хорошо. Я больше не хочу туда ходить.

Выйдя из лифта, они услышали лай. Они подошли к двери квартиры, и лай стал громче. Солли и Ханна переглянулись, и внезапно мрак и горе на лице Ханны сменились чем-то больше похожим на свет и счастье. Как в ней совмещаются эти два человека? – изумлялся Тоби. С тех пор как стал отцом, он не переставал удивляться тому, как просто устроены дети. Но по мере взросления эта простота исчезала. Очень непросто жить, если тебя несколько часов назад чудовищно унизили и предали, потом сообщили, что мать тебя бросила, а через минуту ты уже стоишь на коленях в приступе восторга перед новым щенком. Теперь Ханна несколько лет будет сидеть на двух стульях, в ней будет жить сразу два человека, и это будет мучительно: и для нее, совмещающей невинность и зрелость в одном и том же теле, и для отца, наблюдающего, как невинность улетучивается по капле, пока не испарится совсем.

Сет и Ванесса отступили. Тоби поманил их к себе:

– Дети, это мой старый друг Сет и мой новый друг Ванесса.

Ванесса встала на колени рядом с детьми, чтобы тоже погладить собачку.

– Ты очень симпатичный, точно как говорил твой папа, – сказала Ванесса Солли. А потом обратилась к Ханне: – А ты такая же красивая, как на фотографиях. Я всегда завидовала девочкам, у которых прямые волосы.

Ханна была немедленно очарована:

– Но ведь у вас тоже прямые волосы.

– О нет, – ответила Ванесса. – Мне приходится их укладывать каждое утро, типа, не меньше часа.

– Это правда, – подтвердил Сет. – Когда она утром просыпается, она выглядит как горгона Медуза.

Ванесса шутливо шлепнула его.

Ханна почесала собачку за ухом:

– Ты ведь назвал его Бабблз, правда?

– Ты слишком хорошо меня знаешь.

– Это я, типа, в первом классе думала, что это удачная кличка.

– Ну, мне с тех пор никто ничего лучшего не предложил, так что вот.

Бабблз начал лизать красное лицо Ханны.

– А что, у него нет одного глаза? – спросил Солли.

– Фу-у-у-у-у, – сказала Ханна.

Солли заплакал:

– От этого я его еще больше буду любить.

– Давайте наложим проклятье на лагерь, – сказал Сет. – Да начнется там оспа, хуже которой будет только нашествие термитов, так что когда все здания наконец рухнут, никто, кроме людей, погребенных под обломками, не будет знать, какое это было облегчение.

Тоби не смог улыбнуться.

Сет продолжал:

– Да помрут дети директора лагеря от сальмонеллеза из яиц, которые случайно оставили на солнце, чтобы испечь им торт на день рождения.

Много лет назад мать сказала Тоби, что все плохое в жизни – на самом деле благо. Мы просто не понимаем Божьего замысла. Тоби тогда расстраивался из-за своего роста или веса – нет, из-за роста. Он тогда был в пятом классе и узнал: три самые вредные девчонки в его классе определяли голосованием, у кого из мальчишек меньше всего шансов завести себе подружку, и голосование указало на него. Он знал, что это просто глупость. Но знание не помогало. Мать сказала, что в один прекрасный день им придется проглотить свои слова – когда он станет богатым и преуспевающим доктором. Еще она сказала, что Бог не посылает испытаний, которые были бы нам не по силам. Тоби это не утешило. И с тех пор эта затасканная мудрость казалась ему неубедительной. Потому что как определить, оказалось испытание тебе по силам или нет? Если ты не покончил самоубийством – значит, оно было тебе по силам? И Тоби вдруг страшно захотелось броситься вон из квартиры, вбежать в лифт, лихорадочно нажимать кнопку первого этажа, выбежать из подъезда на улицу, пересечь парк, вбежать в дом, где живет Нагид, зарыться лицом в ее потрясающие груди и утонуть в ее теле, успешно заменяющем собой установку сенсорной депривации. Он посмотрел на детей. Видимо, это ему удастся нескоро.

Ванесса и Сет остались на ужин. Все ели спагетти, которые Ванесса сварила, пока Тоби распаковывал вещи детей, стирал несколько партий белья и пытался (тщетно) дозвониться до детского психолога, с которым они советовались в мае, когда готовились сообщить детям о разводе. Он пораньше уложил детей, потом вытащил из кармана телефон Ханны. Прочесал ее фейсбук и инстаграм. Удалил все селфи. Обнаружил приложение, которое позволяло ей вести две учетные записи с одного интерфейса – одну для родителей, совершенно невинную, и другую – где она постила селфи с обилием косметики, издевалась над кем-то из одноклассников и спрашивала, какой из ее нарядов более «секси».

Тоби удалил эсэмэски от этого мальчика, которого как выяснилось, звали Зак. Его послания были младшими кузенами (похожими, как родные братья) сообщений, которыми сам Тоби обменивался с женщинами в приложении HR. От некоторых эсэмэсок у него чуть не остановилось сердце. Он понятия не имел, где его дочь научилась так разговаривать. У нее даже месячные еще не начались.

Как трудно расти и как мерзко взросление, подумал он. Взросление берет пленных, бросает на поле боя искалеченных и ведет к жертвам среди мирных жителей. Да, взросление отвратительно. Это отвращение осталось у него в глубине души – так глубоко, что даже хирург не сможет удалить.

– Я не пойду опять в Центр еврейской молодежи, – объявила наутро Ханна, выйдя из своей комнаты. Солли еще спал. Глаза у Ханны распухли так, что почти не открывались, а Тоби чувствовал себя таким убитым, будто пробежал марафон. Он взял еще день отпуска по личным причинам, послав Бартаку е-мейл, поскольку разговаривать с начальником по телефону был сейчас не в силах. Он еще не договорился окончательно о лагере для Солли, а теперь еще нужно было понять, куда девать Ханну.

– Я могу побыть дома одна, – сказала она.

– Ха, – ответил Тоби.

– А можно я поеду к бабушке в Лос-Анджелес?

– Я бы не хотел отправлять тебя так далеко. Кроме того, ты нужна Бабблзу.

– А как насчет лагеря Браверман? Некоторые мои знакомые туда поехали.

– Я не отправлю тебя снова в загородный лагерь.

– Но не можешь же ты опять водить меня в Центр еврейской молодежи!

– Боюсь, придется.

– Это его должны были выставить, а не меня!

– Ты должна понимать: мальчишки делают глупости, чтобы выпендриться друг перед другом. Они не думают головой. Но кроме того, людей, которым доверяешься, надо выбирать очень осторожно. Не отдавай свое сердце, свою дружбу и свое тело тому, кто не сможет обо всем этом как следует заботиться.

– Ну хватит уже.

– Дорогая, я бы с удовольствием отложил этот разговор еще годика на три, но имеем то, что имеем.

Он сел завтракать вместе с детьми.

Он оттащил детей в дневной лагерь в Культурном центре еврейской молодежи, позволив им по очереди вести Бабблза на поводке.

– Я тебя ненавижу, – сказала Ханна в квартале от лагеря.

– Ненавидь сколько угодно. Если хочешь, можешь пойти со мной на работу.

– Нет, спасибо. У меня даже телефона теперь нет.

– Можешь попробовать, я не знаю, почитать книжку? Надеюсь, ты еще помнишь, что такое книжки? А также надеюсь, ты помнишь, что тебе предстоит бат-мицва, к которой надо готовиться.

– Я не буду проводить бат-мицву, если мама на нее не придет.

– Еще как будешь.

В Культурном центре еврейской молодежи Тоби поговорил с директором дневного лагеря – более добрым вариантом предыдущего директора. Тот сочувственно кивал, пока Тоби подробно рассказывал, как его детей бросила мать.

– Вам всем сейчас, должно быть, ужасно тяжело, – сказал директор. – Какой кошмар.

Тоби сделал мужественное лицо. Это наслаждение – наконец поведать миру, на каком отвратительном чудовище он был женат. Больше не нужно беспокоиться о ее репутации, о том, правильно ли он излагает ее точку зрения. Больше не нужно задавать себе трудные вопросы о том, что он сделал не так. Только факты: она не давала о себе знать детям больше трех недель. Она чертова психопатка. Можно не приукрашивать.

Он присел на ступеньки браунстоуна[26] на Девяносто первой улице. Было еще не жарко, и он хотел как следует выгулять собаку. Он позвонил мне.

– У тебя усталый голос, – сказал он.

– Я просто лежу в гамаке и ничего не делаю, – ответила я.

Он рассказал мне всё как есть про детей.

– Рэйчел мне никогда не нравилась, – сказала я. – Я тебе когда-нибудь об этом говорила?

– Да, упоминала.

Он написал еще один е-мейл Бартаку, извиняясь и объясняя, что должен взять еще день отпуска по личным причинам и это, к сожалению, неизбежно. Это в самом деле было неизбежно. Он до сих пор не нашел человека, чтобы гулять с собакой. И еще ему нужно было разобраться с жалюзи и кондиционером. Он позвонил родителям. Он позвонил сестре. Он позвонил своей двоюродной сестре Шерри, живущей в Квинсе. Когда Шерри услышала, что случилось, она заплакала и предложила взять к себе детей на выходные.

– Мне кажется, мы к этому еще не готовы. Сейчас им лучше быть со мной.

– Ну хорошо, а можно мы тогда приедем в гости? Сводим вас всех поужинать куда-нибудь.

– Замечательно, с удовольствием.

Он жадно впитывал их поддержку и сочувствие, которые также отвечали на главный вопрос. Этот главный невысказанный вопрос, а именно «Кто виноват?», маячит на заднем плане любого развода, даже если супруги сообщают о нем совместным объявлением в фейсбуке. Ну что ж, сволочи, теперь вы знаете, кто виноват.

Его телефон издал паровозный гудок. Сообщение было не из больницы. Пришла эсэмэска от Нагид:

Может, согласишься на ужин у меня?

Что на это ответить? Он был полон решимости порвать с ней. Он был полон решимости уважать самого себя и потому ответить: «Нет, извини, мне нужна женщина, которая не боится показаться со мной на людях. Видишь ли, я многое претерпел и очень раним».

Но что если это – к лучшему? Может, это удачный вариант. Может, ничего другого он сейчас и не потянет. Он не в силах сейчас быть ничьим бойфрендом. У него пропала жена, у него на руках дети, за которыми нужен глаз да глаз, и человек, в которого он постепенно превращается, не годится для романтики. Но что-то ему нужно, а возвращаться к приложению он не хотел. Приложение теперь казалось ему обиталищем Содома и Гоморры. Прежде чем обратиться в соль, прежде чем пасть под гневом Господним, жители Содома и Гоморры вели себя именно так, как сейчас Тоби. Значит, приложение пока под запретом. Давайте сегодня вечером не будем его открывать. Сексуальная, почти романтичная связь с женщиной, запертой в башне, – необычный вариант. Но что он до сих пор получил от обычных вариантов? Да, он раним, но и она тоже. Ей тоже нужен друг. И еще он до сих пор улавливал следы ее ароматов на собственном теле, призрачными вспышками, хотя уже несколько раз принимал душ.

Он ответил:

ОК, ужин

Но сначала тебе нужно пообедать

Я обедаю с другом

Увидимся у меня вечером

Сет был в костюме. Он ходил собеседоваться на новую работу. Но это оказался стартап, организованный женщинами, поэтому, явившись на обед, Сет костерил на чем свет стоит политкорректность и тому подобное говно.

– Они меня спросили, как я собираюсь содействовать тому, чтобы компания стала интерсекциональной, – сказал он, когда Тоби подсел за столик. – Что это вообще значит? Я могу содействовать тому, чтобы компания зарабатывала деньги. Это я умею.

– Может, тебе эта фирма не подходит.

Сет некоторое время смотрел в пространство, потом переменил тему:

– Я собираюсь сделать предложение, – он произнес это с закрытыми глазами, словно репетируя роль в пьесе. – Я знаю одного чувака в Якутии, у него алмазная шахта, и он добывает эти алмазы, это конфликтные алмазы, но они самые лучшие. Их по закону запрещается тут продавать. – Он театрально растопырил пальцы обеих рук. – Что ты о ней думаешь?

Тоби не знал, что ответить:

– Она прелестна. Она молода. Как ты это выносишь?

– Да, именно так. Прелестна.

Руки Сета теперь лежали на столе. Ногти с боков были обкусаны до мяса. Они что, всегда были такие? Тоби не помнил.

– Ты правда хочешь жениться?

Тоби не мог поверить, что человек, наблюдающий все перипетии его семейной жизни этого лета, может вообще задумываться о браке – после Рэйчел, после всех лекций, которые прочитали Сету мы с Тоби. Тоби, наоборот, опасался, что, поглядев на него, развалятся несколько доселе абсолютно благополучных семей.

– Не то чтобы. Но если ты в определенном возрасте не женат, то кажется, что для тебя и место в мире не предусмотрено. Вселенная требует, чтобы у тебя была семья, а иначе так и останешься всеобщим приятелем-холостяком, с которым можно весело провести время, но который сам по себе ничего не представляет.

Тоби удивился, как тонко Сет на самом деле понимает свое место в мире. Возможно, это удивление было несправедливым по отношению к Сету.

– Мои родители умрут, и куда я тогда буду ездить на День благодарения?

– Я уверен, что Либби тебя пригласит, – сказал Тоби. Он сам еще не думал, что будет делать на праздники. – Я умею готовить.

– Да нет, у меня всегда куча приглашений. Но они обусловлены тем, что я еще привлекателен, ты понимаешь, о чем я? Это не то же самое, что иметь свое место в мире. Безусловных приглашений я не получаю.

Сет был прав. Все знают, что делать с разведенным мужчиной. Даже у разведенного есть куда пойти и с кем потусоваться. Над ним не висит невысказанный вопрос. Он висит лишь над теми, кто никогда не был женат. Какие тайные пороки скрывает здоровый мужчина, финансист, если он до сих пор не нашел себе пару?

Сейчас Тоби сидел и старался, чтобы его лицо отражало радость за друга. Как рад был Тоби, когда по возвращении в мир живых обнаружил Сета почти таким же, каким оставил: неутомимым бабником, сохранившим все или почти все волосы. В холостячестве Сета было что-то чистое и вечное: он любил тусовки, девушек и секс. Пока Тоби обдумывал развод, фигура Сета ободряла его, пожалуй, больше всех остальных. Но теперь он понял, что не замечал Сета. Не только в последние годы. Возможно, с самого начала их дружбы. Сет был живым человеком. А не просто фигурой, замороженной во времени и ожидающей, когда Тоби захочется с кем-нибудь погудеть. Конечно, Сету постоянно подворачивались возможности. Но беда в том, что он так и не преодолел условности, вбитые в голову родителями. Тогда его родители очень боялись, что жена сына окажется не из ортодоксов. А сейчас они очень боялись, что она окажется нееврейкой. А он беспокоился, что его жена окажется еврейкой, что он по какой-то инерции бросит свое большое самостоятельное плавание и станет копией своих унылых богобоязненных родителей. Все это наполняло его страхом.

По окончании университета Сет прославился тем, что закатывал тематические вечеринки у себя в лофте, в Вильямсбурге. Он устраивал вечеринки на тему Супербоула, для которых мазал себя черной краской под глазами, охоту за пасхальными яйцами (для этих вечеринок он одевался пасхальным зайцем) и тематические вечеринки по ситкомам (с Сетом в роли Грега Брейди из «Семейки Брейди»). Как-то он устроил вечеринку в стиле семидесятых годов, для которой сделал себе завивку и пришел в полурасстегнутой рубашке. Он даже почти уговорил гостей развлечься свингом, сложив ключи от машин в общую вазу. Ему почти хватило обаяния, личного магнетизма и энергии, чтобы добиться своего. Добрая половина женщин, присутствовавших на вечеринке, сложила ключи в вазу. Но позже остальные женщины пристыдили их и заставили забрать ключи. Тоби смотрел, как разбирают ключи, и испытывал колоссальное разочарование пополам с колоссальным облегчением.

Позже Сет поменял формат вечеринок. Теперь он называл их «клубами». У него были клуб любителей искусства, клуб любителей кино, музыкальный клуб и научный клуб; был даже клуб секса, где он начисто решил проблему с ключами, пригласив психолога, специалиста по семейным отношениям («Я вам этого не говорил, но он практически спас брак Клинтонов!»). Психолог прочитал лекцию о том, следует ли вернуть свободную любовь, и все слушатели страшно возбудились. В киноклубе преподавательница киноведения из Нью-Йоркского университета («Она на постоянной профессорской должности, обвешана до ушей премиями и научными званиями – ее назначат ректором всего университета, и пяти лет не пройдет») приходила поговорить о влиянии рейганомики на фильмы восьмидесятых годов, такие как «Робокоп» и «Видеодром». В музыкальный клуб приходил музыковед из журнала «Обзёрвер», специалист по классике («лауреат Пулитцеровской премии!»), и читал лекцию на тему: «Допустимо ли для евреев слушать Вагнера?» В каждом клубе был свой «членский состав» – так Сет называл списки, по которым приглашал гостей. Списки частично перекрывались. Тоби, например, состоял во всех клубах сразу. Мужчины, друзья Сета, как правило, входили во все или почти во все клубы, а вот женщин Сет фильтровал очень тщательно, следя, чтобы те, с которыми он спит одновременно, а также их подружки между собой не пересекались.

Тоби больше всего любил клуб любителей науки, а особенно отпочковавшийся от него клуб любителей физики. Сет приглашал ученого, фулбрайтовского стипендиата («В год, когда он завоевал право на участие в программе, конкуренция была высокой как никогда!»), рассказывать про теорию струн, эффект Доплера или теорему Эренфеста. Выпускники университетов Лиги плюща задавали вопросы, поджимали губы, глубокомысленно кивали, выслушивая ответы, а потом медленный, устойчивый приток алкоголя и травки, ходивших по рядам во время лекции, вдруг совершал квантовый скачок и переходил в новое качество в крови участников, после чего все сборище перерождалось (или вырождалось) в молчаливую всеобщую хаотическую случку.

К тому времени Тоби уже обручился с Рэйчел, и почему-то каждый раз получалось так, что на день заседания клуба у нее уже были другие планы. Тоби отвечал, что они не придут, а Сет настаивал: «Обязательно приходите, обязательно». Но Рэйчел постоянно обнаруживала какие-то препятствия: их с Тоби ждали на ужин то ее коллеги, то соседи (а Тоби уже согласился на эти ужины, или она их выдумывает на ходу?). Наконец они нашли еще не занятый вечер – на такую отдаленную дату, что Рэйчел была застигнута врасплох и не успела выдвинуть никаких запасных планов, ожидающих на фланге. И наконец согласилась пойти на заседание клуба, но так долго возилась перед выходом из дома, что они опоздали. Когда они добрались к Сету, там уже приглушили свет, и гости танцевали и перещупывались в полумраке. Рэйчел явно не одобрила происходящего: «Ого. Это какой-то “Притон Платона”».

«Это лекция по физике, – ответил Тоби. – Точнее, была, но мы опоздали на два часа».

Сет заметил их у двери и подбежал к ним:

– Вы все-таки выбрались!

– Да, вот они мы. Как у тебя дела? Ты ведь помнишь Рэйчел?

– Мы сто лет не виделись, – сказала Рэйчел.

– Конечно! – Сет чмокнул ее в щеку. – Слушайте, гости начинают скучать. Надо подогреть обстановку.

Он покинул их, надел африканскую маску, лежащую на столе, и принялся выкрикивать:

– Я бог совокупления! Падайте ниц предо мною!

– Видишь? – сказал Тоби. – С ним всегда весело.

Рэйчел наблюдала, как Сет собрал небольшую колонну из молодых женщин и теперь танцевал с ними конгу: «Скажи, пожалуйста, а у него хроническая депрессия или это только сегодня?» Тогда Тоби подумал, что она просто стервозна и ненавидит его друзей («Я их не ненавижу! Я просто не понимаю, за что ты их так любишь! Объясни мне!»), но сейчас он увидел ту ночь новыми глазами. И наконец разглядел отчетливо: Сет отгораживался от всего, играя роль самого пьяного и самого похотливого среди собравшихся. Он притворялся, что ему ужасно весело, и потому он позволяет себе воплощать фрейдовское «оно» других людей, быть для них праздником, тем парнем, к которому они приходят, когда их стандартные, удобно устроенные жизни застревают в колее. Тоби никогда не завидовал обаянию Сета, его росту, его внешности, но теперь он понял: у Сета больше ничего нет. У него нет друзей. Тоби отпал, я отпала, и на наше место никто не пришел. Вероятно, мы с самого начала были ему не очень хорошими друзьями. Как Тоби этого раньше не замечал? «Слушайте пациента! И т. д., и т. п.»

А сейчас Тоби спросил:

– А ты рассказал Ванессе, что случилось?

– Я не хочу ее волновать. Я в ноль минут найду другую работу. Мне сегодня утром позвонил мой прежний начальник и сказал, что его сватают в другую лавочку и он приведет нас всех с собой.

– Как бывший женатый человек я тебе точно говорю, что это никуда не годное начало. Если ты врешь сейчас, когда на кону не стоит вообще ничего, мне страшно подумать, что будет через пять лет, если она растолстеет или у нее случится выкидыш.

– Но я ее люблю. Правда люблю. Она кроткая и милая. И к тому же время подошло. Ну, я не знаю. Человек должен хотеть жениться? Или люди просто женятся на тех, кто им нравится, когда решают, что пора жениться?

– Не спрашивай меня. Я все сделал неправильно. А ты точно знаешь, что она согласится?

– Я думаю, что согласится, – ответил Сет. Он начинал понемногу выходить из себя. – Еще вопросы есть? Ну, то есть мы, типа, друг друга любим! Она замечательный человек! Такая причина тебе годится? Что-то ты не очень рад за меня. Вот я за тебя всегда радовался.

Наконец пришла официантка и спросила, что они будут есть. Тоби попросил овощной суп без риса, но официантка сообщила, что рис уже в супе, и Тоби заказал салат «Кобб» без яичных желтков, голубого сыра и бекона. («А у вас случайно не будет для него диетического льда?» – спросил Сет. Официантка растерянно посмотрела на него, и он засмеялся, отчего она еще больше растерялась, сдалась и пошла прочь.)

– Я за тебя рад, старик, – сказал Тоби. – Извини, я просто… как выразились бы модные психотерапевты, «я нахожусь в плохом месте». Вот что, давай я тебя благословлю: да будет ее утроба плодовитой, и да произведет на свет неограниченное количество младенцев-финансистов, и да процветают они на вечно растущем рынке. – Сет едва заметно улыбнулся. – Да принесет она тебе в приданое множество разнообразных вейпов для марихуаны и некоторое количество экстази, и да будет она всегда упоротой ровно настолько, чтобы не замечать, как ты поглядываешь на ее молоденьких кузин.

– Надо отпраздновать, – сказал Сет. – Где Либби?

– В Диснейуорлде. Она прислала фото с аттракциона с Питером Пэном.

– Невообразимо. Вероятно, она окутывает окрестности флюидами счастья.

– Мне кажется, ее соседи по аттракциону должны иметь право потребовать деньги назад.

Перед самым расставанием Сет сказал:

– Мне до сих пор не верится, что тебе было так плохо. Рэйчел мне всегда нравилась. Она была очень секси и милая. Мне казалось, что вы счастливы. И вдруг в один прекрасный день оказалось, что нет?

Даже когда Тоби разговаривал с лучшими друзьями, вопросы, которые они задавали, были не о нем.

– Не-а. – Но он все равно отвечал на эти вопросы. – Это было как падение Рима: сперва мало-помалу, а потом всё разом.

Сет кивал, изображая сочувствие, а у Тоби в голове колотился единственный вопрос: «Ты что, вообще меня не слушал?»

Тоби позвонил Карле, своему психотерапевту, с которой перестал встречаться, когда всё его внимание и время начали уходить на приложения для знакомств. Но на дворе стоял август, и оказалось, что Карла отправилась на остров, куда откочевывают все психотерапевты на лето. Бесполезная социальная психологиня из школы, как выяснилось, сейчас была еще бесполезней обычного, так как уехала с семьей на две недели в Адирондакские горы жить в палатке. Тоби позвонил в службу психологической помощи своей больницы, но ему сказали, что все психологи со специализацией на детях и подростках в отпуске до сентября. Вот что получается, когда целая отрасль медицины подвергается такому неуважению, как психология. Психологи стали сами писать себе законы; похоже, один из этих законов состоял в том, что в августе никому не позволяется иметь нервный срыв, а другой – что тут, блин, как в Европе, блин, и им позволено брать целый месяц отпуска.

А может быть, психологи, которые консультируют пары, не ездят в отпуск? Интересно, принимает ли еще клиентов тот психолог, которого они с Рэйчел тогда чуть не убили своим взаимным ядом. Может, позвонить ему и рассказать, что происходит с его пациенткой? Как же его звали? Доктор Джо? Да, это было года два назад, и Тоби умолял Рэйчел сходить к психотерапевту, а она, разумеется, видела в этом страшное оскорбление. А потом ни с того ни с сего вдруг согласилась. Тогда он еще не сомневался, что стоит Рэйчел увидеть собственный гнев и злобу со стороны, она обратится за помощью и они будут жить долго и счастливо. Но, кроме этого, он уже начинал подумывать, что, может быть, это последняя попытка, прежде чем он признает, что делу не помочь.

У психолога она врала, как обычно. «Он как будто мстит мне за то, что я содержу семью». «Я вынуждена на цыпочках ходить, и не дай бог мне упомянуть про свой успех; он обожает то, что мы покупаем на мои доходы, и ненавидит меня за то, что я столько зарабатываю». «Я с ним всегда ласкова. Когда он злится, он визжит и швыряется вещами, а я изо всех сил стараюсь сохранять хладнокровие. Я это делаю ради детей. Хорошо бы он хоть раз подумал о детях». От ее обвинений, от ее лжи ему становилось физически плохо. Но была ли это ложь? Или Рэйчел действительно верила в то, что говорила? Он бился как мог, но становилось ясно: в терапии для супружеских пар выигрывает тот из супругов, кто умеет сохранять хладнокровие. Ему хотелось плакать; хотелось грозить ей кулаками, пока она не согласится его выслушать. Пока они перекидывались обвинениями, Тоби перебивал ее на каждой фразе и пытался опровергнуть ее слова, хоть и понимал, что это плохая стратегия. Он чувствовал, что счет не в его пользу. Доктор Джо снял очки и вытер глаз, который слезился – вероятно, от плохо скрываемой усталости.

«Смотри, Рэйчел! – хотелось выкрикнуть ему. – Наш психолог сломался! Вот до чего мы ужасны! Отпусти меня наконец!»

Тоби женился на Рэйчел по многим причинам, и одной из главных причин было то, что она не сумасшедшая. Она была хорошенькая, милая (в то время), умная (так он думал) и тоже его любила. Но главное было то, что она не сумасшедшая. Тоби использовал слово «сумасшедший» не в качестве оскорбления. Он мне в этом поклялся, особенно после того, как пару раз назвал меня этим словом. То был всего лишь термин, обозначение определенной категории людей. Да, Тоби ценил мою эксцентричность и внезапность. И да, он не хотел бы жить с таким человеком. Он бы с удовольствием сходил поужинать с компанией, состоящей из сумасшедших людей. Но жить с ними он не стал бы. А теперь посмотрите. Посмотрите, как он влип.

Может, ему стоит пересмотреть свой взгляд на сумасшествие. Он воображал, что сумасшедшие женщины постоянно излучают иррациональность. У Рэйчел трудный характер, она никогда не стеснялась высказать свое мнение, но ее слова и поступки были всегда осмысленны, и Тоби был за это страшно благодарен. А теперь он задумался: что если она просто держала все это в себе, а теперь плотина не выдержала и начался потоп? Это имело смысл по закону притяжения противоположностей: он был до такой степени не сумасшедший, такой предусмотрительный и рациональный, что, конечно, его жена оказалась сумасшедшей. Иначе с чего бы ей так исчезать?

Я однажды написала рассказ – давно, когда мне впервые показалось, что я могу писать художественную прозу. Рассказ попал в какую-то антологию. Троих авторов из антологии попросили прочитать свои произведения вслух в книжном магазине «Барнс энд Нобл» в Аппер-Вест-Сайде. Тоби пришел на чтение. По его словам, он боялся, что больше никого не будет. И что вы думаете? Конечно, больше никого не было.

После Тоби спросил меня, не хочу ли я пойти выпить. Я тогда жила в Гринвич-Виллидж, в маленькой уютной однокомнатной квартирке на Бликер-стрит. Мы двинулись к метро, но проскочили вход на станцию. Я взяла Тоби за руку, оттащила его на Шестьдесят четвертую улицу и нырнула в дверной проем браунстоуна на уровне тротуара, чтобы раскурить косяк. Тогда я спала с редактором из журнала – пыталась стать его постоянной девушкой. Он все время оставлял у меня в квартире травку, и я впервые в жизни начала курить ее регулярно.

– Господи, Элизабет, – сказал Тоби.

– Это мое наслаждение, Тоби.

Мы шли молча еще с минуту.

– А рассказ хороший, – сказал Тоби. – Я всегда думал, что ты самая умная и самая остроумная из моих друзей. И еще – что ты никогда не раскроешь свой потенциал полностью.

– Ну спасибо, – сказала я.

– Правда, я тобой по-настоящему горжусь. Мне кажется, рано или поздно ты совершишь что-то замечательное.

Я вытащила сигарету. Тоби жестом попросил и ему дать одну. Он взял мой свитер, который я несла накинутым сверху на сумку, и обмотал голову наподобие тюрбана.

– Это чтобы она не учуяла, что от тебя пахнет дымом?

– Да не обретет никакой мужчина в тебе утешения, – сказал Тоби голосом Зловещей Нищенки.

Мы остановились.

– Потому что я совершенно чокнутая? – спросила я.

– Что? – переспросил он.

– Потому что я совершенно чокнутая, – повторила я.

– Ни фига себе. Ты никогда ничего не забываешь. Я был пьян. Это было десять лет назад. Я не то хотел сказать.

– А что же?

– Что я просто не переношу твои перепады настроения. И не могу нести за них ответственность.

– Ты никогда не нес ответственности за мои перепады настроения. И вообще ни за что мое. Мы с тобой всегда были просто друзьями.

Тоби молчал.

– Я рада, что ты в конце концов встретил абсолютно вменяемую женщину. Я рада, что все твои мечты осуществились. Твоя жена делает карьеру, у тебя отличная работа и большая квартира. Просто замечательно, мля. Я за тебя счастлива. Но в один прекрасный день ты поймешь: спасаясь от сумасшествия, ты сам не заметил, как потонул в чем-то скучном, предсказуемом, пресном и неумном.

Я подозвала такси и махнула Тоби рукой на прощание. Он так боялся жениться на сумасшедшей, что случайно женился на жестокой женщине, неспособной любить. Дома Рэйчел, несмотря на все его усилия, учуяла запах табака, но еще раньше заметила, что у него в руках женский свитер, не принадлежащий ей самой. Она не спросила ни чей это свитер, ни с кем Тоби курил.

На следующий день они узнали, что у них будет Ханна.

Вдруг он заметил, что уже четыре часа, и помчался в вестибюль Культурного центра еврейской молодежи за детьми. Он стоял, одинокий мужчина среди сбившихся в кучки по трое и четверо болтающих матерей в больших солнечных очках и майках с надписями: «ПРАВЬ МИРОМ» и «А ВСЕ-ТАКИ ОНА ПОТЕЕТ». Скоро дети посыпались вниз по лестнице, фонтанируя просьбами и требованиями. Среди толпы шли Ханна и Солли с похоронным видом. Бедняжки. Тоби помахал. Солли наконец его увидел, помчался к нему, обнял и не разжимал объятия добрых двадцать секунд. Ханна на отца даже не посмотрела.

Они молча прошли два квартала. Солли крепко держался за отцовскую руку. Наконец Тоби обратился к Ханне:

– Я понимаю, что ты не хочешь сюда ходить. Но я ума не приложу, куда тебя еще девать.

– Все знают, за что меня выгнали из лагеря.

Пока их не было, Бабблз покакал два раза: один раз на кровать Тоби и один раз на пол в ванной.

– Ну хотя бы один раз он сходил в ванную, – сказал Солли. – Папа, мы ведь не отдадим его обратно, правда?

В Бабблзе было что-то душераздирающее. Он постоянно дрожал. Тоби поискал информацию в сети, чтобы понять, не мерзнет ли пес, но на ветеринарном форуме сказали только, что таксы склонны к тревожности. Добро пожаловать в клуб, подумал Тоби.

После ужина, когда Тоби в четвертый раз выигрывал у Солли в «Уно», позвонили из больницы. Звонил Клей. Карен Купер снова перестала реагировать на раздражители. Она разговаривала с детьми и вдруг потеряла сознание. Сейчас ее повезли на компьютерную томографию.

– Инсульт, – сказал Клей. – Мозговая активность практически на нуле.

Тоби протер глаза:

– А мистеру Куперу сказали?

– Доктор Линц ему сказал.

Тоби подергал себя за мочки ушей. Не следовало ему брать еще один выходной. Через несколько дней его должны повысить, и не стоит подрывать свои шансы на повышение. Но, кроме этого, лечащий врач Карен Купер – он, и информировать ближайших родственников больного – его обязанность. Да, у него проблемы, но на нем лежит ответственность. Он подал им надежду. А теперь пришла пора ее отобрать.

Он спросил Ханну и Солли, не возражают ли они, если он сбегает в больницу на часок:

– У меня умирает пациентка. Мне нужно поговорить с ее родными.

– А почему ты не сделал так, чтобы она не умерла? – спросил Солли.

– Это не всегда от меня зависит.

Тоби причесался и вышел, но пока он ждал лифта – в доме было 150 квартир и всего два лифта, – из квартиры за ним вдогонку выбежал Солли.

– Что такое? – спросил Тоби.

– Мы хотим с тобой.

Лифт приехал. Тоби не стал в него садиться.

– Хорошо, только собирайтесь быстро. И возьмите с собой книжки.

Когда он оказался в больнице, кровать Карен была еще пуста, но в палате сидел Дэвид Купер.

– Что это значит? – спросил он, обхватив руками голову. – Я думал, операция была удачной.

Тоби попросил Клея принести мистеру Куперу воды, но Дэвид отмахнулся и снова спросил:

– Но как это могло случиться? Я думал, она идет на поправку.

Тоби объяснил, что операция прошла успешно. Пересадка печени устранила энцефалопатию. Пересаженная печень прижилась. Но сейчас они подозревают у Карен геморрагический инсульт, очень тяжелый. А это может случиться после любой операции. Кровоизлияние в мозг. Случайность. Одна из многих случайностей в медицине, которые невозможно предусмотреть. Сейчас ее повезли делать компьютерную томографию, чтобы удостовериться. Но на самом деле это было лишнее. Врач-резидент провел все тесты на рефлексы, и она не отреагировала ни на один.

– Мне очень жаль, – сказал Тоби. – Мы пока знаем не всё. Но прогнозы плохие.

– А когда мы узнаем?

– Через несколько часов. Я вам советую пойти домой и поужинать с детьми. Я позвоню вам, как только мы узнаем.

Дэвид взглянул на пустую кровать:

– Я не могу бросить ее здесь одну.

– Вы ее не бросаете одну. Вы оставляете ее с нами.

Дэвиду нужно было время – переварить то, во что он никак не мог поверить. От других врачей, которые лечили пациентов победнее, Тоби слышал, что менее обеспеченные люди легче смиряются с подобными вещами. А богачи – нет. Богачам всегда трудно поверить, что деньги тут не помогут, что высокое положение, членство в престижных клубах, важные должности бесполезны. Они не верили, что никто не придет их спасти. Но никто не приходил их спасти.

Дэвид послушался совета и вышел, а Тоби направился в рентгенологическое отделение. Догадка оказалась правильной: геморрагический инсульт. Хирурги сказали, что ничего не могут сделать. Бедная женщина. Только что пришла в себя. Заговорила. Все уже начали думать, что она выкарабкается. Они так тщательно за всем следили. Пережить редкую болезнь и уйти на тот свет из-за чего-то столь банального, как постоперационный инсульт. Это походило на дурной анекдот. Тоби двинулся по коридору, но, свернув к лестнице, увидел впереди Дэвида, который разговаривал с Эми, подругой Карен. Тоби наблюдал, как Дэвид сообщает ей печальную новость и обнимает ее. Дэвид сел в лифт и уехал, а Эми стояла и смотрела в телефон, не зная, что делать дальше. Она подняла взгляд и заметила Тоби:

– Доктор Флейшман, это правда?

– Мне очень жаль. Ей просто ужасно не повезло.

– Она умрет?

– Не знаю. Сейчас ее обследуют. Прогнозы нерадужные.

Эми заплакала. Тоби аккуратно повел ее в сторону комнаты отдыха для членов семей, но не успели они туда дойти, как Эми вдруг сказала:

– Она была на самом деле несчастна. Она очень давно была несчастна со своим мужем, но из-за детей и все такое, ну, вы знаете.

– Знаю.

– Она собиралась уйти от Дэвида.

Тоби помотал головой:

– Что?

– Он ей изменяет. Не дает доступа к деньгам. Только выдает на карманные расходы. Вы можете себе представить? Она обязана растить детей, вести дом и развлекать его дружков, таких же козлов, когда они приходят играть в покер. А ведь она была юристом.

Тоби чуть не ляпнул: «А мне они показались любящей парой», но тут же сообразил, что никогда не видел Карен Купер в сознании, и потому сказал:

– Мистер Купер показался мне очень преданным мужем.

– Еще бы. Вы когда-нибудь были женаты?

– Я… да.

Она молчала, ожидая продолжения.

– Я сейчас развожусь.

Эми горько засмеялась:

– Теперь она умрет. Я просто поверить не могу, что именно теперь, черт побери, она умрет. Вы знаете, со стороны любой посмотрит и скажет: это большая трагедия, что умерла такая молодая женщина. И никто не будет знать, что настоящая трагедия – то, что она только собралась от него уйти.

Было чудовищно жарко. Его кондиционер не могли починить, потому что не хватало какой-то загадочной запчасти. Ее не нашлось во всем Манхэттене, и управдому пришлось ее заказывать. А пока Тоби просто открывал окна. Он лежал на кровати поверх одеяла в одних трусах и думал, не заглянуть ли в приложение. Вошла Ханна и пожаловалась, что Солли сидит в ванной уже час. Тоби пошел разбираться, в чем дело, и обнаружил, что сын лежит на полу, потому что кафель прохладный.

В девять часов вечера позвонили в дверь. Тоби открыл, надеясь, что это управдом, но там оказался незнакомый мужчина в велосипедном шлеме.

– Тобин Флейшман?

Пришелец вручил ему коричневый конверт с обратным адресом адвокатской конторы. Открыв его, Тоби обнаружил, что штат Нью-Йорк прислал ему постановление о разводе. На бумагах были налеплены желтые стикеры в тех местах, где Тоби следовало расписаться. Он невольно расхохотался. Разве может его брак стать еще более расторгнутым, чем сейчас?

Не будь Карла в отпуске, он рассказал бы ей о своих фантазиях отмщения. В списке фантазий значилось: не подписывать бумаги вообще и вернуть их Рэйчел через Сэма Ротберга, отправив пакет на квартиру Мириам Ротберг. Ничего другого ему придумать не удалось. Было так жарко, что даже его воображение едва шевелилось. Мир стал отвратительным местом.

«Давай будем людьми, которые идут обедать вместе после подписания бумаг о разводе, – сказала Рэйчел два месяца назад, когда они вышли из адвокатской конторы. Они принесли туда список для раздела имущества. – Давай будем людьми, которые выше этого».

«Ты что, начала ходить на новые занятия йогой?» – спросил он.

«Тоби, твоя враждебность и твой сарказм всегда ужасно мелки. Ты не можешь позволить себе этот гнев. Он тебе не идет».

Тоби повернулся и пошел прочь, но она его догнала: «В один прекрасный день, и я очень надеюсь, что этот день настанет скоро, особенно в интересах детей, я надеюсь, что ты поймешь, насколько ты озлоблен. И как только ты перестанешь злиться, твоя жизнь станет лучше. Твои проблемы решатся».

«Нет, мои проблемы решатся, когда я отделаюсь от тебя».

«Вот видишь?»

«Беда только в том, что я от тебя никогда не отделаюсь. Пока мы все живы, ты всегда будешь для моих детей родителем номер два. Я не доживу до дня, когда мои дети обретут адекватную мать, какой заслуживают».

«Как ты смеешь мне такое говорить? Почему ты продолжаешь мне мстить? Я делала то, что вынуждена была делать».

«Нет, ты ничего не вынуждена была делать. Ты хотела это делать».

«Ты знаешь, будь я мужчиной…»

«О, да иди ты знаешь куда! Серьезно, будь ты мужчиной, я бы сказал, что ты говенный отец».

Он уснул, уронив бракоразводные бумаги на соседнюю подушку. Ему снилось, что он трахает Рэйчел. Он не мог определить, в какую эпоху их брака это происходит: в чудесные ранние дни, или после появления детей, когда они спали вместе только для галочки, или в позднюю эпоху гневного секса.

Во сне он все время спрашивал: «Зачем мы это делаем?»

Она не отвечала.

«Я тебя защищал! – кричал он. – Я тебя защищал!»

Она только смотрела на него с любопытством, а потом наконец закрыла глаза и завизжала.

Он проснулся в определенном возбуждении и не стал сразу вылезать из постели. Он лежал на спине, слегка вспотевший, и пялился в потолок под тяжестью огромного потного стояка. Этот сон был похож на воспоминание, хотя Тоби был совершенно уверен, что никогда не кричал на Рэйчел во время секса и она точно так же никогда не кричала на него. Он пытался вспомнить, где видел такую обстановку, как во сне. Больше всего это было похоже на мотель в Санта-Круз, куда они поехали сразу после свадьбы. Это был не медовый месяц. Их медовый месяц прошел на Гавайях через год после свадьбы, когда Рэйчел смогла взять отпуск на работе, а Тоби выискал окно между дежурствами в больнице. Но сразу после свадьбы, на следующее же утро, чтобы не оставаться в обществе унылых родителей Тоби, он и Рэйчел поехали из Лос-Анджелеса на север, в мотель в Санта-Круз. Тогда Рэйчел еще ничего не имела против мотелей.

Их домик стоял прямо над водой, а задний двор заменяла бетонная плита, выступающая в пустоту с вершины гигантского утеса и нависающая над пляжем далеко внизу. Комната пахла затхлостью, а постельное белье – так, словно полежало в стенном шкафу, который побрызгали средством от моли. И это был не кедровый аромат.

Каждый день они гуляли по городку, высмеивая местных хиппи. Они съездили на «Загадочное место», и Тоби морочил голову Рэйчел байками о скалах-магнитах, не содержавшими ни слова правды. («Говорят, – шептал он, – что магнит действует только на людей, которые потеряли девственность до четырнадцати лет». Рэйчел изобразила, что все ее тело неумолимо притягивается к ближайшей скале, а она трепыхается, не в силах это остановить. Через десять минут их попросили покинуть территорию.)

По вечерам, на закате, они смотрели на серфингистов, которых обычно было человек сто. А их мотель притворялся отелем и в сумерки устраивал «час коктейлей», подавая уксусно-кислое вино и паршивый сыр. Но чета Флейшманов в блаженном неведении еще не научилась цинизму. Они были счастливы.

«Мне кажется, совершенно ясно, – говорила она, – океан не хочет, чтобы на нем топтались серфингисты. Если бы хотел, он бы предоставил им более устойчивую волну».

«Я думаю, как раз в этом и смысл», – ответил он. Они сидели на скамейке на балконе своего домика – то есть Рэйчел сидела, а Тоби лежал, закинув ноги ей на колени.

«И что это им дает? Ты только посмотри. Они залезают на доски и тут же падают. Жалкое зрелище. И даже если им удается проплыть несколько метров, куда это их приводит?»

«Они этим занимаются ради самого занятия».

«Я не представляю себе занятие, которому предаются ради него самого».

«Э-э-э… Прошлой ночью я, кажется, наблюдал исключение из этого правила».

«Пусть даже так. И даже в этом случае. Сексом с мужем занимаются, чтобы что-нибудь скрепить. Даже сексом не занимаются ради самого секса. Это делают, чтобы что-нибудь доказать или чтобы упрочить свою близость с этим человеком».

«А я – нет. Я им занимаюсь, потому что люблю тебя».

Она подумала об этом, легко водя пальцами туда-сюда по его ноге – взъерошивая и приглаживая волоски:

«У тебя потрясающие икры».

«Не объективизируй меня», – сказал он.

«Они такие, я не знаю, мужественные. Они меня заводят».

«Как ты думаешь, не найдется ли для нас с тобой какого-нибудь предлога, чтобы вернуться в спальню?»

«Я что-нибудь придумаю».

На несколько минут, лежа в кровати и еще не стряхнув с себя сон, Тоби забыл, что с ними произошло. На несколько минут он забыл, почему их семью постиг такой печальный конец. Он не любил вспоминать плохое, но и счастливые моменты вспоминать тоже не любил. Ему нравилось находить в каждом воспоминании, даже приятном, момент, когда Рэйчел выдавала себя настоящую. Если ему это удастся, то он сможет больше не повторять свою ошибку. Он быстро подрочил – слишком быстро – и весь следующий час предавался ненависти к себе за то, что утратил бдительность и позволил себе увидеть Рэйчел во сне.

Шерри, двоюродная сестра Тоби – в детстве она была его любимой родственницей, – жила в Нью-Йорке, в отличие от всех остальных его родственников. Семья Тоби ездила в гости к нью-йоркской родне – раза два или три, пока отец Тоби не рассорился с матерью Шерри. Тоби всегда говорил кузине, что хочет, когда вырастет, жить так, как она. Он хотел кататься на метро, покупать претцели с лотка и смотреть, как поздно ночью парочки целуются на улицах. Шерри была на семь лет старше него и к тому времени, когда он приехал в Нью-Йорк учиться в университете, уже преподавала в школе. Она была первой родственницей, кому он представил Рэйчел. Рэйчел была с ней мила (а может быть, и нет, просто он не заметил). Когда уже в этом году Тоби позвонил Шерри и сказал, что разводится, она по доброте душевной хотя бы притворилась, что переживает.

А сейчас Шерри позвонила, чтобы спросить, не нужно ли ему на вечер отдохнуть от детей. Тоби подумал минутку. Моя бывшая соседка университетских времен, Соня, на следующий день устраивала традиционную деньрожденную тусовку, и я пригласила Тоби и Сета, который не бывал на Сониных вечеринках с тех пор, как она праздновала свой двадцать третий день рождения.

– А ты бы не могла вместо этого приехать завтра? Меня пригласили в гости, а мне не хочется оставлять детей с бебиситтером.

Назавтра Шерри приехала в город со своими двумя дочерьми-подростками и повела детей Тоби в ресторан на ужин.

– Мы приведем их обратно целыми и невредимыми, – сказала она. – Я обещаю.

– К которому часу мне возвращаться? – спросил Тоби.

– Папа, куда ты идешь? – Солли явно встревожился.

– Просто на день рождения. К ночи вернусь домой.

– Не волнуйся, – сказала Шерри. – Вечер весь твой. Мы пойдем поужинаем, вернемся и будем смотреть телевизор, пока ты не придешь. Повеселись как следует. Правда. Обещай мне.

Они ушли, а Тоби удалился в гардеробную – выбирать одну из двух практически одинаковых рубашек. Позвонили в дверь. Это был Сет.

– Прелюдия! – воскликнул он и показал Тоби упаковку из шести банок пива.

– Слушай, в нем углеводы. У меня в морозилке, кажется, есть водка. А в холодильнике – розовое шипучее.

– Розовое шипучее? Ты не заболел?

– Оно осталось с одного свидания месяц назад. – Тоби запнулся. – Впрочем, нет, эта история не делает мне чести.

– Рассказывай-рассказывай.

– Я познакомился с ней через приложение HR. Все как обычно, мы обменялись сексэмэсками, а потом решили встретиться. В общем, мы пошли в этот бар на Второй улице, выпили по несколько, очень веселились, и по дороге ко мне она непременно захотела купить две бутылки розовой шипучки. Кто я такой, чтобы ей запрещать?

– Абсолютно верно.

– Мы пришли сюда, и она устроила совершенно безумный стриптиз, и при этом хохотала не переставая.

– Очень секси.

– А когда мы добрались до спальни, оказалось, что я слишком пьян. У меня не встал. Я дико переживал по этому поводу, а она произнесла речь о том, что это не страшно и что с кем угодно бывает.

– А что, у тебя нет витамина «Вэ»?

– Виагры? Ты что! Мне всего сорок один год!

– А я всегда ношу с собой таблеточку.

– Что, с тобой такое бывает?

– Не-а. Это как волшебное перышко, которое дали слоненку. Пока ты носишь его с собой, ничего не случится.

– Буду знать.

– Вообще-то за такую женщину следовало бы держаться, – сказал Сет. – Если она произнесла эту речь, значит, будет по-настоящему о тебе заботиться.

– А может, это оправдалось наконец предсказание Зловещей Нищенки?

– Именно такого я не помню. «Да танцует у тебя на коленях похотливая юристка, рыгающая розовой шипучкой, и да не встанет у тебя в этот момент»?

Тоби посмотрел в зеркало, поправил воротник рубашки и вышел вслед за Сетом.

Повторю еще раз: жизнь – это процесс, в ходе которого коллекционируешь людей, а потом прореживаешь свою коллекцию от уже ненужных экземпляров. Единственное исключение из этого правила – друзья студенческих лет.

Когда мы с Адамом приехали на Сонину вечеринку, устроенную в новом баре в аптауне, было уже одиннадцать часов вечера. Последние три дня мы были в Диснейуорлде и только что вернулись. Из аэропорта мы отвезли детей домой, оставили их с бебиситтером и поехали назад в город. Наш рейс задержался на четыре часа. Все время, пока мы ехали, Адам ворчал:

– Сонины вечеринки всегда так себе. Я устал. Почему мы не могли остаться дома?

Но мне снова стало двадцать лет, и я бы не пережила, если бы все мои друзья где-то собрались, а меня там не было.

Первым человеком, попавшимся мне на глаза на вечеринке, оказалась Дженнифер Элькон, та самая, которой Сет добивался в Израиле и с которой недавно достиг пятой базы. Она была погружена в беседу с Даниэль. Вторым человеком, попавшимся мне на глаза, был Сет. Он надвигался на нас.

– Не это ли мужчина, растопивший сердце Либби Эпстайн? Я Сет Моррис. – Судя по виду Адама, это имя ему ничего не говорило. – Рад наконец познакомиться.

Адам кивнул, не очень понимая, почему этот человек рад наконец с ним познакомиться. Кажется, я никогда не рассказывала Адаму про Сета. Кажется, я вообще ни о ком из своих друзей студенческой поры ему не рассказывала.

Нас нашел Тоби:

– Как там Дисней? Мы возили туда детей пару лет назад.

Адам помотал головой:

– Мне очень понравилось. Там хорошо. Вас приветствуют, называют детей по именам. Там чисто. Там безопасно. Либби заявила, что это место убивает душу. Принести тебе что-нибудь выпить?

– Но почему?

– Потому что она ненавидит радость.

Он все еще улыбался, но это была улыбка усталости. Он двинулся прочь.

– Он тебя по-настоящему понимает, – сказал Тоби.

– Я слишком много жалуюсь. – Я села на диванчик, расставив колени, и откинулась назад с усталостью, которая была бы притворной, будь в ней хоть капля притворства. Все время, пока мы там были, дети пили мою кровь. Я читала всякие дурацкие блоги с советами посетителям Диснея, и все они предупреждали, что места на обеде со сказочными героями в Хрустальном дворце быстро кончаются, поэтому бронировать нужно в одиннадцать утра. Но никто из них не подумал предупредить об экзистенциальном ужасе, который охватывает человека в царстве Диснея. Я как будто прозрела и наконец увидела, в кого превратилась. Это стало ясно, когда я очутилась среди совершенно иной толпы женщин, похожих на меня как две капли воды. Мне было невыносимо сознавать, что я – типичная мамаша из пригородов, которая то злобно визжит на своих детей, то искренне радуется их радости и гордится, что ей выпала такая честь. Но люди вокруг нас… стервозные матери и бесполые отцы… я все время пыталась найти в себе хоть малое превосходство над ними, но постоянно наталкивалась на то, что общий фактор здесь – именно я.

Вернулся Адам с двумя стаканами пива.

– Здесь очень шумно! – закричал он.

– Это бар! – крикнула я в ответ. – Это бар на Манхэттене субботним вечером! Еще помнишь такие?

Кто-то сунул мне бокал шампанского. Я сделала затяжной глоток. Было так шумно, что приходилось орать, и я стала орать про Диснейуорлд и про то, как мне не удалось получить от него никакого удовольствия. Мы отдыхали на клубном уровне, с консьержем. Зал с бесконечной едой и развлечениями. Отель был оформлен под дощатый пляжный променад в Атлантик-сити, только без преступности и уличных девиц. На променаде выступали фокусники и шла игра в карты. Нас ограждали именно от того, что интереснее всего в путешествиях, – непохожих на нас людей, незнакомых мест. Правда, это позволяет расслабиться и отдохнуть по-настоящему. Но я не могла получить удовольствия.

– У нас были пропуска для быстрого доступа, – рассказывала я. – Мы стояли в очереди на каждый аттракцион не больше пяти-шести минут. Но когда проходишь по пустому коридорчику мимо длиннющего хвоста людей в другом коридорчике, то понимаешь: ты не по быстрой очереди проходишь, а вне очереди. Ты пользуешься системой, несправедливой к людям, которым не посчастливилось отдыхать на клубном уровне.

– Интересная особенность моей жены, – сказал Адам. – Она недовольна, когда стоит в очереди, и недовольна, когда проходит без очереди. Она просто удивительный человек, правда?

– Можно купить специальный билет, по которому туда пускают рано утром. Прийти пораньше – это ведь не значит пользоваться своим привилегированным положением, – сказал Тоби.

– Еще как значит. Но я не об этом. Беда в том, что даже если несправедливость – в мою пользу, я все равно никак не могу с ней смириться. Я ужасно унылая личность и даже не знаю, я всегда такая была или стала такой.

– Я жду не дождусь, когда смогу повести своих детей в Диснейуорлд, – сказал Сет. – Я в детстве его просто обожал.

– Я слыхал, что там замечательные скидки для пожилых, – сказал Тоби.

Но я не могла остановиться:

– Нет, Сет. Это совсем не то же самое, что в юности. Идешь по парку и думаешь, как ужасны люди, какой одинаковой формы все женщины и как все глупы. Женщины ходят в штанах для йоги вместо нормальных штанов и орут на своих детей, и тут ты осознаёшь, что на тебе тоже штаны для йоги.

– Не понял, – сказал Сет. – А в чем была проблема надеть нормальные штаны?

Мы пили и пили, и наконец ядро нашей компании – те, кто помнил похожие ночи студенческих лет, – расселось в кружок на диванчиках, и мы стали вспоминать и хохотать. Не знаю, сколько времени прошло, когда к моему диванчику подошел Адам и указал на часы:

– Завтра утром у детей футбольная тренировка, а сейчас надо будет еще отвезти бебиситтера домой.

– Ой! А я ей сказала, что мы вернемся к двенадцати.

– Поехали скорее.

– Я что-то разошлась, – сказала я. – Ты не обидишься, если я останусь?

– Оставайся, – устало сказал он.

– Совсем ненадолго. Я так редко вижу всех этих людей. Как будто моя юность вернулась во всей славе.

– У нее была славная юность! – крикнула в пространство Соня, очень пьяная.

Адам уставился на меня.

– Я возьму такси до дома, – сказала я. – Всё будет в порядке.

– Мы можем об этом поговорить минуту?

– Ну, папочка! – засмеялась я, но, видя, что он не смеется, подчеркнуто послушно встала. Мы отошли в угол – поговорить.

– Долго это еще будет продолжаться? – спросил он.

Я сделала вид, что не понимаю, о чем он на самом деле спрашивает:

– Всё будет в порядке. Я возьму такси до дома.

Я крепко поцеловала его в губы и пошла опять к друзьям. Я специально долго не смотрела в ту сторону, а когда наконец посмотрела, его уже не было.

Ванесса прислала Сету эсэмэску, в которой сообщала, что на девичнике, где она сейчас, дело вышло из-под контроля (в хорошем смысле этого слова), и спрашивала, не обидится ли он, если она не придет к Соне. Сет послал ей в ответ эсэмэску: «Ну детка!!!» Она усыпала его экран смайликами-сердечками. Я наблюдала за их разговором через плечо Сета:

– Знаешь, если я отправила мужа домой одного, ты уж как-нибудь на вечер обойдешься без своей подружки.

– А тебе не приходило в голову, что Ванесса нравится мне сильнее, чем твой муж, судя по всему, нравится тебе?

– Чего? – завопила я, перекрикивая музыку, будто не расслышала. Но я все слышала.

Мы проговорили еще около часа, несмотря на шум. Мы говорили про Израиль, про студенческие годы, про магистратуру, про то, что владения университетов эпохи девяностых оказались самой шикарной недвижимостью, в которой нам когда-либо довелось или еще доведется жить, про зубы мудрости, про оплату образования для детей, про группу «Нирвана», татуировки и витамин А. Потом мы подняли глаза, и я увидела красивую молодую женщину с блестящими золотыми волосами и большими глазами; она шла к нам и улыбалась. Сет посмотрел в ту сторону и вскочил. Ванесса так сияла, что, казалось, оттягивала на себя львиную долю внимания, и внезапно ее беззастенчивая юность оказалась в центре беседы. Когда Ванесса говорила, то будто вела репортаж о событиях, произошедших вокруг нее по совпадению или чудом. По крайней мере два рассказа она закончила словами: «Такое только со мной могло случиться!» Тоби и Сет пожирали ее глазами. Я смотрела, как они смотрят на нее, и поняла, что я слишком пьяна.

– Нам нужно найти закусочную, – сказала я.

Работающую закусочную мы нашли часа в два ночи. Я была достаточно пьяна, чтобы не притворяться, что я не ем хлеба. А Тоби был достаточно пьян, чтобы не комплексовать из-за того, что вообще не собирается есть.

– Здесь есть туалет? – спросила Ванесса.

Туалет был в глубине помещения, как и следовало ожидать. Кто-то показал в ту сторону.

– Она, кажется, очень милая, – сказала я Сету.

– Элизабет! – но Тоби слабо было меня остановить.

– Ты правда собираешься на ней жениться?

Сет ужасно удивился:

– Ты ей сказал?

– Конечно, он мне сказал. Сет, я не против брака. Я люблю своего мужа. Но, я думаю, ты не понимаешь, что в браке главное – не твоя жена, а ты сам.

Он уставился на меня. Но я уже не могла остановиться:

– Ты слыхал про пирамиду Маслоу? Человек нуждается в пище и укрытии. Но когда он знает, что еды достаточно, когда он это прочувствует, он уже начинает выбирать, что именно хочет съесть и сколько. Если тебе есть где жить, ты уже начинаешь задумываться, где хочешь жить и как украсить свое жилье. Что если есть еще одна потребность, которую мы не осознаем, – потребность в любви, а следовательно, в браке? Я имею в виду, когда мы стараемся доказать, что достойны любви, достойны человека, который будет любить нас превыше всего, и только нас; а единственное настоящее доказательство – это если кто-то хочет на нас жениться. Этот кто-то говорит: «Да, я буду любить только тебя. Ты этого заслуживаешь». И лишь позже, когда ты уже женат или замужем, когда эта нужда удовлетворена, ты можешь впервые задуматься, хочешь ты быть в браке или нет. К сожалению, когда до тебя доходит, что любовь тебе доступна, ты уже не свободен и нужно много мучений и много бумажек, чтобы освободиться; а всё потому, что ты понятия не имел, что расхочешь быть в браке, как только в нем окажешься.

– Про пирамиду Маслоу говорят только спьяну, – сказал Сет.

Я не обратила внимания на его слова. Я видела, на ком он собирается жениться. Но вот чего ты не знаешь, сказала я, и что тебе еще только предстоит узнать: жена – это не суперподружка и не герлфренд, которую ты решил оставить при себе насовсем. Это нечто совершенно новое. Это нечто такое, что вы творите вместе с ней, и ты в этом деле один из ингредиентов. Она не может быть женой без тебя. Поэтому ненавидеть ее, враждовать с ней или рассказывать друзьям, как она тебя мучает, – все равно что ненавидеть свой собственный палец. Все равно что ненавидеть свой собственный палец, даже если на нем начнется гангрена. Ты не можешь отделить себя от него. Ты смотришь на жену – и смотришь не на человека, которого ненавидишь. Ты смотришь – и видишь собственные слабости и собственное уродство. Ты ненавидишь собственное творение. Ты ненавидишь себя.

– Посмотри на Ванессу, – продолжала я. – Она так счастлива быть рядом с тобой, она боготворит тебя. Ей нравятся твоя одежда и твои друзья. Я тоже была такая. И Рэйчел такая была, верно, Тоби?

– Разве что совсем недолго. Но, может, она просто притворялась? Я думаю, в конце концов она просто не смогла дальше притворяться.

Сет положил ложку на стол и немного отъехал назад, насколько позволяла спинка сиденья. Но не отводил глаз от меня.

– Элизабет, полегче, – сказал Тоби.

– Я не сумасшедшая, – сказала я. – Просто груз тянет меня к земле.

– Но Адам тебя любит, – сказал Тоби. – Он не тянет тебя к земле.

– Тянет. Не хочет, но тянет. Дело не только в нем. Дети тоже тянут меня к земле. Всё тянет. Очень тяжело это осознавать, когда еще помнишь себя легкой и ловкой.

К столу вернулась Ванесса:

– Извините, мне позвонила Тамара. Она спрашивает, не хотите ли вы с ней встретиться все вместе. Ванесса огляделась. – Почему вы такие серьезные?

В течение одной опасной секунды я смотрела на нее. Мне хотелось потрогать ее – потрогать всё ее тело, чтобы вспомнить, каково ощущать себя такой. Будь у меня возможность съесть ее сердце или выпить ее кровь, я бы не колебалась. Но ее тоже настигнет время.

– Мне нужно идти, – торопливо сказал Тоби. – Моя двоюродная сестра сидит с детьми и ждет, когда я вернусь домой.

Он встал, и я тоже встала. Мне казалось, что если я сейчас дам ему уйти, то он до конца жизни не будет со мной разговаривать. Было жарко, словно в полдень. Я проводила его до дома, но когда мы оказались у подъезда, я, не говоря ни слова, поднялась с ним наверх. Шерри и ее дочери сидели на диване и смотрели передачу про спортивного агента по каналу HBO. Шерри спала.

– Мама, проснись, – сказала старшая дочь.

Шерри сонно огляделась и увидела Тоби и меня:

– Либби! Это ты?

– Шерри!

Мы обнялись.

– Ты совсем не изменилась, – сказала Шерри. – Я не знала, что ты развелась.

– Нет, я не развелась. Мы все еще живем в Нью-Джерси, у нас двое детей. Мой муж все еще на мне женат.

Шерри как-то странно посмотрела на меня и сказала дочерям:

– Это Либби, друг Тоби.

Она еще помешкала в квартире, не очень понимая, что я здесь делаю, но мне было все равно. Она подарила мне улыбку, среднюю между теплой и деловитой:

– Я очень рада была тебя видеть. Ты сможешь добраться домой?

Последний вопрос прозвучал так, словно я у нее в гостях.

– Всё будет в порядке, – сказала я.

Шерри взглянула на Тоби, но он был очень занят – доставал бумажник и телефон из карманов. Шерри попрощалась.

Через двадцать минут я сидела в спальне Тоби у окна и курила косяк, полученный от Сета на вечеринке. За косяком последовала сигарета – я купила пачку в мелочной лавке, пока мы сегодня ночью бродили по городу, но момента покупки не запомнила. Тоби сидел на постели.

– Сейчас, типа, три часа ночи. Ты же завтра будешь никакая? – спросил он.

– Да, но от меня ожидается очень немного. Здесь ужасно жарко. Почему здесь так ужасно жарко? Мне кажется, что я вижу звуковые волны.

Какого черта я здесь делаю? Мне вспомнилась ночь в Израиле, на Пурим, когда меня бросил один урод по имени Ави, а Сет еще зализывал раны после Дженнифер Элькон. Мы все трое были пьяны, как и все остальные студенты в Иерусалиме. Мы добрались до Зловещей Нищенки, потом – до Стены Плача, а у Стены встретили Бетани, некрасивую плоскостопую подружку Дженнифер. Бетани предложила выставить Сету стаканчик, и в конце концов они пошли к ней домой. Мы с Тоби двинулись дальше, ломая голову, как вернуться, не проходя мимо Зловещей Нищенки. Мы были пьяны и думали только о том, как бы ее обогнуть, но все равно пошли мимо нее. Мы оба хотели услышать какую-нибудь правду о себе. Она нас не помнила – ей вообще ни разу не удалось нас запомнить. Мы миновали ее, но тут же сообразили, что у нас нет наличных. Она закричала, требуя подаяния, и Тоби совершил ошибку – встретился с ней глазами и сказал на иврите, что ему очень жаль, но он уже отдал ей свой последний шекель. Она, конечно, отреагировала неадекватно. Она обрушила на его голову батальон проклятий: «Да не познают дети твои никогда всей глубины твоей родительской любви. Да не станут твои дети взрослыми». Потом ткнула пальцем в меня: «Да обнаружит твоя жена, что ее любовь и влечение к тебе сгнили, как твои собственные яйца».

«Я не его жена!» – заорала я на иврите.

Тоби схватил меня за руку и поволок прочь. Мы перешли на бег и в конце концов спрятались за стеной, пьяно, визгливо смеясь. Мы присели на корточки, и всё было почти как в первую встречу. Наши лица оказались совсем рядом, и вдруг я поняла, что Тоби – совершенство. Всё это время он был у меня под носом. В буквальном смысле под носом, потому что его макушка именно дотуда и доходила. Зачем я искала что-то сложное, если могла заполучить простое? Почему я не могла обратить свой взор на всех Тоби мира сего? И на самого Тоби, на этого Тоби, который прямо тут, рядом со мной? За прошедший год мне сначала разбил сердце парень, который то ли знал, то ли не знал, что он гей, но несомненно был таковым; а потом мне разбивали сердце всякие дебилы, с которыми я гуляла только потому, что немного похудела и дебилы наконец стали меня замечать. Все, чего я в жизни хотела, – быть нормальной, но, похоже, нормальность для меня недосягаема. Зато для меня досягаем Тоби. Я подалась вперед, чтобы его поцеловать. Он меня оттолкнул. «Я не могу воспользоваться твоим нетрезвым состоянием», – сказал он. Назавтра он извинялся, но я притворилась, что ничего не помню.

Сейчас, в его спальне, при открытых окнах, я положила ноги на кровать, а потом и вся перебралась туда же. Я устроила голову на подушке, соседней с подушкой Тоби, и повернулась на бок, лицом к нему. Я закрыла глаза, чтобы не отвечать на его вопросы, а когда открыла, он уже спал. Подумать только, как дружба все еще сохраняется после стольких лет. Просто удивительно, какую боль можно перенести. Просто удивительно, что могут пережить вместе два человека и все же сохранить свою дружбу. Просто удивительно, сколько всего могут знать друг о друге два человека – и при этом продолжать друг друга любить. Я взглянула ему в лицо. Я не замечала признаков старения в нем так, как замечала их в себе. Для меня он был точно таким же, каким я его оставила много лет назад. Это я стала добычей тления. Я коснулась пальцами его закрытых век.

Вскоре после того, как рассвело, нас разбудил какой-то звук. Это плакал Солли. Тоби побежал к нему и увидел, что он опять намочил постель.

– Не переживай, мы просто поменяем белье.

Но Солли никак не мог успокоиться.

– Я сейчас вернусь. Только принесу полотенце.

Тоби прибежал обратно и начал трясти меня:

– Тебе пора уходить.

Я села в кровати и не сразу поняла, где я. Обулась и вышла на цыпочках. Было восемь утра. На улицах виднелись бегуны трусцой и отцы с колясками, дающие женам отдохнуть раз в неделю. Шли люди с бубликами и стаканами кофе в подставках. Лавочники открывали свои лавки. Казалось, что у всех всё хорошо: у прохожих вид был вполне довольный или полностью погруженный в себя. Один мужчина читал «Таймс», переходя улицу. Я покачала головой при виде такого немыслимого благодушия. Адам прислал мне эсэмэску в два часа ночи, и всё. Я не знала, что ответить. Я решила немного пройтись, несколько минут. Но эти несколько минут сильно растянулись, а потом оказалось, что прошло три часа.

Примерно в это время Тоби отправил мне эсэмэску с извинениями, но я ее не увидела, поскольку была с Рэйчел.

Часть третья. Рэйчел Флейшман попадает в беду

Сегодня он восторжествует. Если подойти к жизни Тоби с необычной меркой, не учитывающей ни существование Рэйчел, ни три недели ее отсутствия, ни историю их брака, ни то, что Солли разваливается на куски под маской фальшивой бодрости и мочится в постель по ночам, ни то, что Ханна мрачна и по утрам встает с каждым днем всё позже, ни то, что психологическая травма у детей переходит в психологическое увечье, очень даже может быть, что Тоби вполне справляется с жизнью. Его дети здоровы. Он финансово благополучен. Сегодня его повышают по службе. Он трахает красивую женщину. Он всем покажет.

Вот оно! Пришел его день! Теперь всё будет по-другому. Он вытащил белую рубашку и темно-синий галстук. Он уже бог знает как давно не надевал галстука. Он завязывал галстук, глядя на свое отражение в зеркале в ванной, и думал о Рэйчел.

– Человек может стремиться к росту, но при этом совершенно необязательно отдавать всю свою жизнь на съедение честолюбию, – сказал он зеркалу. – Если ты отличный профессионал, тебе не обязательно быть амбициозным. Успех сам тебя найдет. Видишь? Если ты мастер своего дела, твое мастерство в конце концов вознаграждается. Нужно просто серьезно и добросовестно относиться к своей работе, и тогда достигнешь успеха. Может быть, не с космической скоростью, но достигнешь. Не обязательно подставлять ножку коллегам. Не обязательно пожирать молодых конкурентов. Достаточно без шума, хорошо делать свое дело. Система все еще благоприятствует тем, кто хорошо делает свое дело.

В душу Тоби хлынули гордость и ощущение, что все его муки оправдались. Несколько минут он не хотел, чтобы хоть что-то в его жизни было по-другому. Он ничего не хотел бы изменить. Даже на волосок.

Он разбудил детей, но Ханна не захотела вылезать из постели.

– Пожалуйста, не заставляй меня туда возвращаться, – сказала она из-под одеяла.

– Сегодня мне нельзя опаздывать. У меня сегодня большой день.

– Почему? Потому что твоя пациентка умирает?

– Потому что, ну, я тебе еще не говорил… – Ханна одним глазом выглянула из-под одеяла. – Сегодня меня повысят до заведующего подразделением.

Он смотрел, как Ханна пытается сдержаться, но в конце концов ее лицо расплылось в улыбке:

– Ты будешь самым большим начальником?

– Нет, просто начальником.

За завтраком она сообщила Солли:

– Папу сегодня назначают начальником! Он будет самым большим начальником.

– Просто начальником. Не самым большим. И это хорошо, потому что самый большой начальник никогда не встречается с пациентами. А я по-прежнему смогу лечить пациентов.

Тоби казалось, что сегодня он стал выше ростом.

– У меня опять живот болит, – сказал Солли.

– Сегодня будет длинный день, – сказал Тоби Ханне. – Если ты не хочешь в лагерь, будешь сидеть у меня в комнате для совещаний и не жаловаться.

– Да-а-а! – закричали оба.

Придя в больницу, он посадил детей в комнату для совещаний, которую уже мысленно называл их комнатой, и пошел вместе с клиническими ординаторами делать обходы. Он обошел трех пациентов и при виде каждого думал: «Тебе повезло, что тебя лечу именно я! Компетентность! Опыт! Таков я, ваш Тоби. Ваш доктор, мать его так, Флейшман».

Он сидел за компьютером на посту медсестер и вносил пометки в медицинскую карту больного, когда у него зажужжал телефон. Вот оно. Он отправил своих клинических ординаторов на перерыв, а сам пошел к Бартаку.

– Ты навестил свою пациентку? – спросил Бартак и кивнул подбородком на стул, приглашая садиться.

– Дэвид Купер все еще надеется на чудо.

– Ее мозг мертв. Чуда уже не случилось.

– Да, сэр. Мы думали дать ему еще день, чтобы свыкнуться с этим. И тогда снова поднимем вопрос.

– Семьи, чьи близкие люди дольше находится в подвешенном состоянии, хуже оценивают свой больничный экспириенс. Не забывай об этом. – Бартак сложил руки, опустил их на стол и прищурился: – Я скажу прямо, как есть, потому что легкого способа не существует.

– Да нет, я с ним говорил. И Марко, кажется тоже ему сказал. Ему просто нужно время.

– Нет, я не об этом. Я насчет твоего повышения. – Секунда тянулась бесконечно, и Тоби моргал не в такт. Ему вдруг стало очень холодно. Он слышал, что говорит Бартак, но все слова как-то перемешались: – Человека взяли мы должность на завотделением другого.

Тоби наблюдал, как оно – то, что сейчас прямо перед ним, – обретает реальность. Челюсть у него отвисла.

– Мне, Тоби, жаль очень.

– Как? Кого?

– Хотели свежую стороны мы взяли человека со влить кровь.

– Вы взяли кого-то другого, со стороны, и он теперь будет моим начальником?

– Отделением да, заведующим.

Тоби бросил взгляд в окно. Отсюда был виден парк и дома Ист-Сайда. Он опять забыл позвонить управдому насчет пятна на потолке. Он помотал головой:

– Но я думал, что все уже решено.

– В твоей компетенции никто не сомневается, – говорил в это время Бартак. – Но тем, кто принимал решение, показалось, что ты не уделяешь своей работе достаточно времени.

– Времени? Когда сюда поступила Карен Купер, я проводил тут дни и ночи. Сколько еще времени я должен уделять?

– Скажи, сколько дней отпуска по личным причинам ты взял за последние три недели?

– Так вот, значит, в чем дело? В этой лавочке повышение мне не светит? Я работаю здесь четырнадцать лет. У меня были семейные проблемы какие-нибудь две недели.

– Ты замечательный врач, – сказал Бартак. – С этим никто не спорит. Но на заседании высказывали беспокойство по поводу того, что ты не проявляешь интереса к научным исследованиям, что твой грант не оправдался, что ты убегаешь с работы ровно по часам…

Всё остальное было не важно. Против назначения Тоби возражала Филиппа. Филиппа, которая смотрит на часы только для того, чтобы как можно дольше просидеть у себя в кабинете!

– Я не говорю, что это невозможно. Если мы убедимся, что ты не жалеешь времени на свою работу…

– Филиппа девять лет сидела на своем месте. Я не могу ждать повышения еще девять лет.

Бартак встал, обошел свой письменный стол и сел на него с другой стороны:

– Ты, конечно, понимаешь, что от тебя ожидается явка сегодня вечером. Мы будем праздновать назначение доктора Шварца.

Тоби помотал головой.

– Конечно, сэр. – У него появилось ощущение, что, будь он способен сейчас выбежать из кабинета и хлопнуть дверью, он бы и должность получил. – Шварц?!

– Аарон Шварц.

Аарон Шварц, мать его так! Аарон Шварц теперь будет его начальником!

– Мы вместе учились в медицинской школе.

– Вот и хорошо. Ему удобно будет иметь под рукой человека, который уже всё здесь знает.

Тоби кивнул, встал и вышел.

Тоби 25 минут просидел в кабинке туалета, опустив голову между колен. За это время ему пришлось прослушать один сеанс петтинга, один эпизод орального секса (с громким хлюпаньем) между двумя врачами-резидентами и один чрезвычайно неприятный желудочно-кишечный инцидент у санитара.

Он просрал свою жизнь. Он все всегда делал неправильно. Он вышел из кабинки и пошел мыть руки. На электрической сушилке для рук красовался лозунг: «Ощути силу». Стрелка указывала туда, куда надо было поднести руки. Он посмотрел в зеркало. Он – мелкий паршивый засранец. Ощути силу. Какую силу? Рэйчел была права. Черт, Рэйчел была права. Тоби подумал, что сейчас потеряет сознание от горя и обиды. Он не вынесет больше ни секунды. Его найдет бедняжка Клей, рыская в поисках места, где бы прикорнуть впервые за суточное дежурство. Клей позовет медсестер, и они наложат швы на многочисленные раны Тоби, рваные прорехи в сердце, легких и слезных протоках.

Но они не смогут его спасти. В один прекрасный день все это станет лишь еще одним событием блочной Вселенной, а в ней уже столько всякого говна, что одной лопатой больше, одной меньше – какая разница?

Он не пробыл у себя в кабинете и минуты, как Джоани просунула голову в дверь. Джоани. Джоани.

– В компьютерную томографию только что привезли пациента из приемного покоя. Через двадцать минут вас просят туда на консультацию.

– Понял. Зайди.

Она села напротив него, через стол.

– Как у тебя дела вообще?

– В смысле здесь, в больнице?

– Ну да, вообще.

– Хорошо. Я многому научилась. Не могу поверить, что мне попался настоящий случай болезни Вильсона. Очень жаль, что она умрет.

– Да. – Он встал, обошел вокруг стола и сел на край. – Знаешь, я думаю, что ты очень способная.

Она нервно улыбнулась:

– Вы что, хотите мне сообщить неприятную новость?

Она такая добрая и такая неординарная. И Тоби ей нравится – просто как человек. Она его ценит и уважает. Именно это ему нужно. Ему нужно то, что есть у Сета. Ему нужно то, что есть у меня. Нет, ему нужно кое-что получше того, что есть у нас, и нечто гораздо более определенное. Да, он наконец понял, какой именно человек ему нужен: обычный, не бросающийся в глаза. Такой, чтобы любил его взаимно. Чтобы был всегда за него. Он хотел быть звездой в отношениях – хотя бы один-единственный раз.

– Я просто подумал, – сказал он. – Ты не хочешь сегодня прийти и поужинать со мной и детьми?

Она ответила растерянным взглядом:

– Я… что? В смысле, посидеть с детьми?

– Нет, пойти с нами. Я подумал, раз ты сегодня не дежуришь, можно пойти в один итальянский ресторан, который мы с детьми любим.

Почему это дошло до него только сейчас? Он так цинично относился к чете Бартаков и ко всем прочим, кто женится на своих подчиненных. Но если честно, что человеку делать? Так и трахать случайных баб до скончания века? Зачем же отказываться от такой очевидной замечательной возможности и от такого тонкого решения вопроса?

Дети полюбят Джоани. Ханна рядом с ней станет спокойнее; Джоани сможет нейтрализовать весь тот яд, которым Рэйчел напичкала дочь, всю эту ерунду о том, что надо старательно подлаживаться и постоянно карабкаться вверх. Джоани, с ее причудливыми старушечьими одежками и странной тягой к старине, как раз и сможет научить девочку чувствовать себя удобно в собственной шкуре. И Солли. У Солли появится еще один человек, который будет поддерживать его интересы и позволит ему быть самим собой – чудным и чудесным. Еще один человек, который сможет разговаривать с ним о Вселенной – да, Рэйчел, человек, который тоже изучал физику. Человек, понимающий: то, чем Солли отличается от других, – это и есть его сильная сторона.

Конечно, на работе будет странновато. Но его отношения с Джоани будут совсем не такими, как все его прежние отношения. Он берет в партнеры равную себе женщину – она лишь немного отстает от него по времени. Не подчиненную, не медсестру, не ассистентку, заказывающую для него столики в ресторане. Нет, равную. В сущности, он сделает только то, что уже сделала Рэйчел: найдет кого-то на своем уровне, кто его ценит и не собирается переделывать. У них с Рэйчел ничего не вышло. У них ничего не выходило задолго до того, как она ушла. Когда-то они друг другу подходили, но потом перестали подходить. А теперь они взрослые, полностью сформировавшиеся личности, а значит – знают, чего хотят и в чем нуждаются. Ему нужна женщина, способная оценить то, что он делает – всю невероятность и возвышенность его дел. Джоани. Джоани! Джоани.

Ну почему у его кабинета стены стеклянные? Из-за этого нельзя подойти к ней, взять в ладони ее лицо и сказать: «Это тебя я искал столько лет».

Вместо этого он, сохраняя дистанцию, произнес:

– Джоани. Ты тогда правильно сказала, что у меня трудный период. Я знаю, что и тебе в последнее время было нелегко. Но, может быть, нам нельзя больше терять ни дня… что я хочу сказать… ты была права… я и сам не догадывался, до чего по тебе скучал…

Он наконец замолчал, потому что услышал собственные слова, и они его одновременно тронули и испугали. Да, подумал он. Это очень правильно.

Она разглядывала его примерно секунду.

– Э-э-э… нет, спасибо. – Она встала. – Но спасибо за приглашение. – Она отступила на шаг. – Я пойду проверю, как там больной, которого нас зовут консультировать, хорошо? – Она не стала дожидаться ответа.

Черт.

Он взглянул сквозь стеклянную стену кабинета и увидел, что Гильда на него пялится. Он не собирался идти на вечеринку в честь Аарона Шварца. Просто нелепо ожидать от него такого. Ему нужно отвести детей домой. Раз его наказывают за то, что он отец, он и будет отцом.

Он вошел в комнату для совещаний:

– Собирайте манатки. Мы идем домой.

– Праздновать? – спросил Солли.

– Празднование отменяется. Мы просто пойдем поедим спагетти.

– Тоби, привет, – сказал Марко на следующий день.

– Привет, – ответил Тоби.

– Ты уже видел нового начальника?

– Я с ним уже давно знаком.

– Кажется, неплохой мужик. Но не знаю, зачем им понадобилось приводить человека со стороны.

Тоби чуть не воспринял это как комплимент, но тут понял, что Марко имеет в виду себя. Ему, скорее всего, не сделали такого втыка, как Тоби, но он тоже не годился для повышения. Он был холоднее скальпеля и сексуально харассил своих клинических ординаторов, как никто другой.

Тоби пошел в палату Карен Купер. Его клинические ординаторы были уже там. Он смотрел на пациентку, чтобы не смотреть на Джоани, а точнее – не проверять, смотрит ли она на него. Он не знал, что делать: то ли извиниться перед ней, то ли просто ждать вызова в отдел кадров. Дэвид Купер держал Карен за руку, вглядываясь в ее безжизненное лицо. Ему больше не суждено увидеть, как его жена открывает глаза. Тоби смотрел на него, не в силах примирить в голове отдельные куски информации. Говнюк ли этот человек? Или он любит свою жену? Не было ли у него интрижки с подругой жены, которая помогла разрушить их брак? Может, в каждом из нас уживается куча разных людей?

Он вывел Дэвида за дверь палаты. Нехорошо обсуждать неминуемую смерть пациента в присутствии самого пациента, даже если он без сознания. Почему-то кажется, что это грубо.

– Так иногда случается, – сказал Тоби.

Можно сказать, что Дэвиду Куперу повезло. Он успел попрощаться с женой. У него была возможность постепенно свыкнуться с ее смертью. Но сам Дэвид Купер так не скажет. Он скажет, что произошла чудовищная несправедливость. Но что знают Дэвиды Куперы мира сего о справедливости? Можно подумать, они на самом деле хотят существовать в справедливой системе. Но это неважно. Мир вообще несправедлив. Сын Тоби мочится в постель, а у дочери не оказалось матери, которая, может быть, не дала бы ей влипнуть в скандал с публичным унижением. А всё потому, что эта самая мать устроила себе секс-марафон с Сэмом Ротбергом. С говнюком Сэмом Ротбергом, который по воскресеньям носит нейлоновые штаны «адидас» с тремя полосками. Который бесконечно ставит деньги на бесконечные комбинации команд, участвующих в баскетбольном чемпионате «Мартовское безумие». Это справедливо? И то, что Тоби улыбался и позволил отыметь себя во все дырки во время медиации с Рэйчел, притворяясь перед детьми, что они расходятся мирно и полюбовно, а потом, когда развод был почти завершен, она выкинула такое, что хуже этого даже быть не может, – такое, что все ее предыдущие ужасные выходки в подметки не годятся. Это справедливо? Если это справедливо, если взвесить грехи Тоби и сравнить с полученными карами, окажется, что его как-то уж очень сурово наказывают. В чем он нагрешил? В том, что старался быть преданным мужем? Очень старался? Любил жену? Приходил домой вовремя? Ожидал, что жена будет ему спутницей и помощницей – как он был ей спутником и помощником? Ну, может быть, пару раз швырял стаканы и говорил что-нибудь не то?

Боже, до чего он устал ломать голову над тем, что пошло не так, какой маневр совершила Рэйчел, чтобы от него освободиться. Она его бросила. Она была к нему жестока. Она отказала ему в любви и уважении, подорвала его самооценку. Из-за нее он съежился и превратился в человека, который сходит с ума сначала от подозрительности, а потом от печали, стоит другой женщине его ласково коснуться. Рэйчел была жестока к их детям – к их детям! Она их бросила! Она знала, что такое расти без родителей, и все-таки бросила собственных детей!

И тут он понял: да, он злится. Боже, как он зол. Рэйчел постоянно швыряла ему в лицо обвинение в гневе, а он тут же кидался это отрицать. Но теперь не мог понять почему. Почему хорошо – притворяться, что ты не злишься? Почему злиться – плохо? Почему эта самая обычная человеческая эмоция не разрешена? Да, он так зол, что у него ноги подгибаются. Он зол и больше не понимает, почему обязан прятать свою злость. Он зол, и ему хочется это прокричать в лицо Дэвиду Куперу, а потом Джоани, и Клею, и Логану, потом Бартаку, потом мне и Сету, а потом, подзарядившись энергией от этого выплеска, найти Рэйчел и обрушить весь свой гнев на нее, пока она не исчезнет с лица земли – так что удовлетворение от своей правоты будет испытывать лишь несколько секунд. Его гнев будет последним, что она увидит перед тем, как испарится. Этот гнев звучал у него в ушах, как колокол – нет, как сирена. Тоби его слышал. Отчетливо слышал. У его гнева был звук. Звук сирены.

Но нет – вой сирены доносился из палаты Карен Купер. Туда вбежала медсестра. Тоби и Дэвид последовали за ней. Произошла легочная эмболия, и сердце уже останавливалось. В палату притащили реанимационную тележку; Логан и Клей старались как могли. Через несколько минут Тоби кивнул Клею, указывая, что можно занести в карту время смерти.

Клинические ординаторы потихонечку двинулись к выходу из палаты, но Тоби жестом остановил их. Очень важно – оставаться и на самую трудную часть работы. Тоби раньше не понимал, как сможет стать хорошим врачом, если не понимает смерти, если она его до сих пор потрясает. Но где-то за последние пять лет, все чаще размышляя о живом и мертвом, он начал думать, что, может быть, именно такая реакция на смерть должна быть у хорошего врача. Так предначертано, что собственный конец для нас непостижим. Смерть для нас непостижима. Такая у нее работа.

Пришел психолог, дежурный по этажу, и Тоби последовал за оставшимися Куперами в комнату скорби и сообщил Дэвиду, как глубоко соболезнует их потере.

Мое последнее манхэттенское жилье до переезда в Нью-Джерси располагалось в Аппер-Ист-Сайде. Когда мы с Адамом поженились, он владел большой квартирой на Семьдесят девятой улице, а я снимала крохотную, сырую, плесневелую, идеальную однокомнатную квартиру в Гринвич-Виллидж. Субботним утром Адам ходил играть в футбол, а я отправлялась в бубличную на Семьдесят седьмой улице, где подавали хороший кофе, заказывала бублик с маком, намазанный маслом, и сидела одна, сама по себе. В то воскресное утро, выйдя из квартиры Тоби, я взяла кофе в этой бубличной и села за столик снаружи. Я сидела в одежде с прошлой ночи, ела бублик и курила. Я размышляла о том, что в этот момент счастлива, как никогда в жизни. Я думала так, несмотря на сосание под ложечкой и зуд где-то в глубине черепа, вопрошающие, какого черта я делаю на Манхэттене воскресным утром во вчерашней одежде.

И тут я увидела ее.

Она сидела за столиком снаружи, рядом со мной. Я не видела ее много лет, и она изменилась, но это несомненно была она – волосы по крайней мере того же цвета и то же стройное гибкое тело. У нее тоже был бублик.

Я застыла, но поздно. Она меня увидела и прищурилась. Я неуверенно махнула рукой, не зная, как реагировать. Что положено делать, наткнувшись на призрак человека, которым ты была одержима все лето? Такое заранее не спланируешь.

– Либби? – Она подошла ко мне.

– Рэйчел. Привет.

– Сколько лет, сколько зим, – сказала она. – Кажется, мы не виделись с тех пор, как родилась Ханна?

Казалось, она пытается решить в уме математическое уравнение.

Вблизи она выглядела по-другому. Не просто старше, чем в нашу последнюю встречу, но и какая-то растрепанная. На ней были мешковатые, с низкой мотней тренировочные штаны и спортивная майка с надписью «НЕ БУДИТЕ МЕНЯ».

Она была совсем не накрашена, за исключением ярко-красной помады, которая только подчеркивала фиолетовые синяки под глазами. Стрижка странная, под мальчика, с неровными прядями, жутко всклокоченная, но если бы ее причесать, получилось бы нечто старообразное и совсем не идущее Рэйчел. Она попыталась замазать тональным кремом морщины вокруг глаз и рта, но крем запекся в складках кожи и был плохо растушеван, так что лицо стало маской, раскрашенной в несколько разных цветов.

– Тебе нехорошо? – спросила я.

Она закрыла глаза:

– Я в полном порядке.

Снова открыла глаза:

– Как ты поживала все это время? Что ты здесь делаешь?

– Я… я ночевала в городе. Сейчас поеду домой. – Я не знала, что сказать, и потому спросила: – Рэйчел, что происходит?

– В смысле?

– Я… я общаюсь с Тоби. Он за тебя беспокоится. Твои дети… – я не смогла закончить фразу.

Она явно растерялась:

– Ты видела моих детей? Я не знала, что вы с Тоби все еще общаетесь.

Я вспомнила, как Солли кричал в спальне.

– Да. Им сейчас плохо.

Она посмотрела куда-то за мое правое плечо. Я обернулась поглядеть, что там такое. Там ничего не было. Я снова посмотрела на Рэйчел. Мне показалось, она чем-то одурманена.

– Хочешь, я тебя куда-нибудь отведу?

– Я собиралась пойти в спортзал на велотренажерные занятия, но оказалось, что я перепутала день.

– Может, кофе выпьешь? – Я посмотрела на ее бублик. Он был целый. Ни разу не надкусанный. И ничем не намазан. Даже не разрезан пополам. Она просто держала в руке огромный бублик и, похоже, не намеревалась его есть.

Наконец я выговорила:

– Рэйчел! Что с тобой случилось? Тебе нехорошо? Может, я позвоню Тоби?

Она посмотрела на меня и прищурилась. Потрясла головой, пытаясь сосредоточиться:

– Не надо звонить Тоби. Нельзя звонить Тоби.

– Но почему? Давай я позвоню кому-нибудь еще? Твоим друзьям?

– У меня нет друзей.

– Ну конечно, есть. – Но, может, и правда нет. Откуда мне знать?

Рэйчел уставилась на свой бублик. Время от времени она реагировала на мелкие уличные шумы: подскакивала, озиралась и взглядывала на меня, словно ожидая подтверждения, что в мире действительно что-то не так, раз в нем так много громких звуков.

– Как там дети? – спросила она. – Я все собираюсь им позвонить.

– Ты все собираешься им позвонить?! Ты должна была забрать их три недели назад. Они считают, что ты их бросила.

Она снова посмотрела мне за плечо, но на этот раз я не стала оборачиваться. Я вглядывалась ей в лицо. Оно было жутко изможденное. Надо позвать кого-нибудь на помощь.

– Тоби знает, почему меня нет. Он может притворяться сколько угодно, но все равно он знает.

– Нет, не знает. Я уверена, что не знает.

Она уставилась в сторону, на каких-то других посетителей бубличной. Моргая, она каждый раз держала глаза закрытыми секунды две.

А потом рассказала, что с ней произошло.

Племянник Сэма Ротберга хотел стать актером на Бродвее, и Сэм как-то пригласил Рэйчел поужинать с ними обоими – года два назад, когда она еще была замужем за Тоби. Ну конечно, сказала она. Она всегда соглашалась. Она круглые сутки была на подхвате у Сэмов Ротбергов мира сего и у всех родителей в школе, кому могла чем-нибудь услужить. Мириам Ротберг была самой августейшей персоной школы. Ей даже не приходилось работать в родительско-учительской ассоциации. Она и ее деньги финансировали практически каждое начинание в школе, и потому она была чем-то вроде консультанта во всех родительско-учительских комитетах. Она была так могущественна, что добилась полной отмены домашних заданий – полной отмены! домашних заданий! – во всей начальной школе после того, как «настоятельно попросила» пугливую малокровную директрису прочитать 300-страничный документ о плюсах и минусах домашнего задания для школьников. Для составления этого документа Мириам наняла кандидата педагогических наук из Барнарда.

К тому времени, как Ханну определили в детский сад, Рэйчел уже многого достигла в жизни. Она выжила в буквальном смысле без родителей, хорошо развивалась, несмотря на равнодушие бабки, родила двоих детей (причем одного из них – в жуткой ситуации), вышла замуж за хорошего человека, и притом вовремя, так что у нее не было проблем забеременеть, обобрала самое старое и самое крупное среди средних креативное агентство в Нью-Йорке с полным спектром услуг и создала собственную его версию, только лучше. Статьи о ней печатались в отраслевых изданиях. Потом статья о ней появилась в колонке «Покажи им всем!» женского журнала, который Рэйчел читала в юности. Она была источником в верхах для известных журналистов; она получала награды как женщина-бизнесмен. Она открыла Алехандру Лопес. Алехандру Лопес! Она помогла превратить «Президентриссу» из моноспектакля в полномасштабный бродвейский мюзикл, не зависящий от здоровья и психической стабильности одной женщины. Она стала агентом Алехандры Лопес после того, как вытащила ни много ни мало самого Мэтта Кляйна в трущобы посмотреть выступление Алехандры, а он назвал Алехандру «бездарным бурдюком». Рэйчел представляла интересы тщательно культивируемой группы артистов, о которых вы не могли не слышать. Но к концу первого школьного года Ханны Рэйчел могла совершенно честно сказать, что ее величайшее достижение в жизни – то, что она затащила Мириам Ротберг вместе с собой на пилатес и вымучила у нее обещание ходить на занятия каждую неделю.

«Это к тому же и чрезвычайно эффективная тренировка», – сказала Рэйчел, когда они с Мириам пошли после пилатеса выпить смузи.

Мириам беспечно согласилась, а потом велела своей домоправительнице – домоправительнице! – скоординировать с ассистенткой Рэйчел еженедельные занятия пилатесом с частным тренером. Рэйчел ходила на эти занятия, как на работу. Все детские гостевания и совместные игры проходили через Мириам Ротберг. Во власти Мириам были все мероприятия по сбору пожертвований и все шансы детей Рэйчел на то, чтобы попасть в высшее общество и быть там принятыми. У Мириам и Сэма были мальчики-близнецы в классе Ханны и младший мальчик, Джек, ровесник Солли, но и вполовину не такой умный и любознательный, и с чересчур близко посаженными глазами. И все равно его жизнь сложится удачнее, чем у Солли, – благодаря родителям. У Ротбергов был и четвертый ребенок, девочка – они заполучили ее, заплатив офигиллиард долларов за расщепление спермы Сэма Ротберга так, чтобы остались только женские молекулы. Они купили себе девочку! В их власти – управлять полом ребенка!

Мириам была тонкокостная, малорослая, взбалмошная, неорганизованная и – практически единственная женщина среди всех известных Рэйчел – подлинно свободная. Ее не тяготил никакой груз. Она считала, что тащит достаточно большую ношу – свое богатство, чувство социальной ответственности, детей, которых растила целая армия прислуги. Наследники из богатых семей ничего не знают о тяжкой ноше и о выживании – даже если им кажется, что знают. А вот те, кто разбогател, никогда не забывают, каково это – жить, зная, как близка пропасть и как легко туда опять свалиться. Мириам ничего не знала о выживании; она ничего не знала о тяжкой ноше. Десятками людей, что были на зарплате у Ротбергов, управляла не она, а ее домоправительница и заведующий персоналом. Заведующий персоналом! Персонал составляли горничные, секретари и няни, которые всюду разъезжали с Ротбергами, а также экономки и смотрители в четырех дополнительных домах – ах, простите великодушно, в трех дополнительных домах и на вилле.

Все это обеспечивало Мириам свободу, так что ей оставалось только раздавать указания: какое мероприятие следует устроить в школе для зимнего сбора средств (помимо того, чтобы попросить чек у самой Мириам), что делать детям после школы (и не желает ли Ханна учиться китайскому языку у репетитора вместе с детьми Мириам, ведь обучение языку будет гораздо эффективней, если они смогут разговаривать друг с другом по-китайски на переменах) и кто должен выдвигаться на выборные должности в муниципалитете Нью-Йорка. Да, Мириам в самом деле управляла избирательными кампаниями кандидатов. Благодаря своим деньгам она могла придерживаться феминистических взглядов, хотя никогда не сталкивалась с трудностями этого мира, которым правят мужчины: Мэтты Кляйны, заниженные ожидания, настоящее или наигранное удивление людей самим фактом твоего существования, покровительственные «молодец, девочка», заявления «она тут командир» от мужа, говорящего это лишь потому, что оба прекрасно знают, кто тут командир, и это определенно не она. Мириам разве что слышала о неравенстве полов. Ей негде было его испытать на себе: она не работала. Она только занималась фитнесом и жертвовала деньги, занималась фитнесом и жертвовала деньги, занималась фитнесом и жертвовала деньги. Она спонсировала феминистические организации, реагируя на доходившие до нее отголоски слухов о патриархальном угнетении.

Но она могла себе это позволить. Она могла себе позволить выбирать интересы. Мириам Ротберг умела мыслить ясно, она читала книги, продуманно голосовала и сексуально обслуживала своего мужа, потому что именно этим занимаются богатые женщины. Деньги покупают человеку дополнительную жизнь, идущую параллельно с его настоящей жизнью; в результате все его цели каким-то образом достигаются и все кругом довольны. Неплохо, должно быть, так жить, подумала Рэйчел.

«Я не знаю, Рэйчел, как ты все успеваешь, – говорила Мириам, пока они после занятий поглощали очередной суперфуд. Роксанна и Сынди стонали, притворяясь, что это очень вкусно. – Одни дети сколько времени отнимают!»

Можно подумать, Мириам сама воспитывает своих детей. А вот Рэйчел именно что сама их воспитывает, в том-то и дело. Не все время, конечно: у нее есть Мона. Еще у нее есть Тоби, который, слава богу, на самом деле интересуется своими детьми и участвует в их жизни. Но Рэйчел занималась воспитанием детей так плотно, как Мириам и не снилось. Она созванивалась с нянькой по десять раз на дню. Она принимала все решения. Она в любую минуту знала, где находятся ее дети.

Однажды, давно, когда Солли и Джеку было по три года, Рэйчел ушла с работы, получив эсэмэску от Мириам: та предлагала отпустить нянь и самим повести мальчиков на занятия «Музыка и я». У Рэйчел было назначено собеседование с кандидатом в ее личные секретари, но она все отменила и ответила: «Хорошо!», будто ей хоть раз случалось отпускать няньку. Ей срочно нужен был новый секретарь. Но она также понимала: чтобы оставаться в орбите Мириам, нужно быть для нее доступной. Она решила, что это вложение времени будет удачной инвестицией, так как позволит ей вращаться в обществе и, кроме того, не зависеть от всех этих женщин, выпрашивая у них жалкие одолжения, так что в конце концов они начинают ее сторониться: «Ты бы не могла забрать Ханну? У меня совещание затянулось».

Так что она пошла на музыкальные занятия. Они с Мириам встретились на улице у входа и вошли на занятие вместе. И Солли, и Джек побежали им навстречу. Одинаково. Совершенно одинаково, будто их матери вкладывали одинаковое усилие в свое материнство. Одинаково, будто материнская преданность Мириам была хоть как-то сравнима с материнской преданностью Рэйчел. Будто Рэйчел не проводила бессонные ночи, разыскивая самую лучшую программу продленного дня. Будто она не проверяла магазинные чеки Моны, контролируя, что едят дети и в какие районы нянька их водит. Будто Рэйчел не приходилось делать выбор – например, ходить на фитнес только тогда, когда это помогает продвижению ее детей в обществе, и никогда не заниматься тем спортом, который ей в самом деле нравился, – бегом. И вы посмотрите: никакой разницы. Дети любят их одинаково. Она пришла в ярость. Она хлопала, стучала по барабанам и трясла погремушками, подчиняясь командам придурковатой руководительницы кружка, но думала только о том, за каким чертом всё это делает, если Джек Ротберг любит Мириам Ротберг не меньше, чем Солли любит ее. Она еще не поняла, что детская любовь – совсем как родительская: понимающая, долготерпеливая и обреченная на то, что ею злоупотребят.

Рэйчел взрастили на суровой диете молчания, унылости и обиды на жизнь в целом. Бабушка ее не любила, но это было ничего, потому что бабушка в принципе не любила. Она была холодна, но исполняла свой долг – спасибо и на этом. Бабушка считала, что долг и любовь – одно и то же, но такого не могло быть, потому что долг и любовь – две непересекающиеся линии. Совершенно другое кино, как говорится. Исполнение долга можно принять за любовь, восхищение или утешение. Долг был лишь наименьшим общим кратным того, в чем нуждалась Рэйчел; монахини в сиротском доме сделали бы для нее то же самое. Рэйчел понимала, что жизнь обошлась с бабушкой несправедливо: бабушка вырастила дочь, а теперь была вынуждена растить дочь своей дочери. Несправедливо, что собственная дочь бабушки умерла.

Холод, исходящий от бабушки, пропитывал все стороны их жизни. Обстановка в доме была скудная, там гуляли сквозняки. Бабушка кормила Рэйчел перед телевизором, чтобы та, не дай бог, не начала рассказывать о том, как прошел ее день. Бабушка из года в год носила одну и ту же практичную одежду: блузку и брюки, при этом вчерашние блузка и брюки почти не отличались от сегодняшних. Бабушка не носила украшений и не смеялась. Потратить большую сумму денег означало поддаться какой-либо эмоции, а бабушка по возможности избегала эмоций. Единственным чувством, которое она себе позволяла, была злость. Бабушку злили лень Рэйчел, вопросы Рэйчел, ее веселье, ее детскость, ее нужды и то, что она была человеком и ее приходилось кормить три раза в день. Бабушка злилась, когда Рэйчел хотела играть в баскетбол, или стать чирлидершей, или пойти попробоваться на роль в школьной пьесе. Бабушка так гневалась, и ее гнев был так страшен, что Рэйчел перестала выпрашивать хотя бы подобие нормального детства и согласилась на предлагаемую замену любви – отсутствие внешних проявлений враждебности и злости.

Если бы Рэйчел хоть раз пожаловалась, бабушка не поняла бы, о чем идет речь. Она была дома каждый день, когда Рэйчел приходила из школы. Она готовила всю необходимую еду. «Ты никогда не ходила босая», – часто повторяла она. Она послала Рэйчел в частную школу, что легло тяжким грузом на ее пенсию и сбережения, даже с учетом финансовой помощи извне. Это была престижная католическая школа, несмотря на то что Рэйчел с бабушкой – еврейки. Там учились дети дипломатов из Вашингтона и прочие мажоры. Бабушка решила, что в этой школе Рэйчел получит хорошее образование и это хоть как-то компенсирует остальные неудачные обстоятельства ее жизни. Видите, бабушка не была таким уж чудовищем. Скорее, просто не умела быть человеком.

Но Рэйчел была несчастна. Она жила в Маунт-Вашингтон, где обитали евреи из среднего класса, но все ее одноклассники были из богатых гойских семей и жили в Ракстоне, Грин-Спринг-Вэлли или, без шуток, на частном острове возле Аннаполиса. После школы их забирали черные или темно-серебряные машины, за рулем которых сидели шоферы, работающие в семье с тех пор, как эти дети были младенцами. До Рэйчел долетали вести о таком богатстве, что ей открывались новые измерения привилегий, доступного и возможного. Девочки в ее классе носили такие имена, как Клэнси, Девон, Аттерли, Вестерли, Боннели, Плам, Поппи и Кэтрин. И еще одна Кэтрин, и еще одна Кэтрин, и еще одна Кэтрин, и еще одна Кэтрин, и еще одна Кэтрин. За неделю до начала рождественских каникул они уезжали кататься на лыжах в Аспен. Они ездили на сафари в Африку. Они гостили на частном острове на Фиджи, или совершали частный круиз по Нилу, или отправлялись на частную экскурсию по Галапагосам, или останавливались в частном отеле в Венеции, или жили в частном тропическом лесу в Бразилии. Они ходили на концерты, на оперы, учились французскому у приглашенного преподавателя, а потом ездили в настоящую Францию, обретая утонченность, недоступную для Рэйчел: потому что ты либо овладеваешь языком утонченности в детстве, либо всегда будешь говорить на нем с акцентом.

В седьмом классе робкая девочка по имени Кэтрин Х., у которой было не особо много друзей, спросила Рэйчел, не хочет ли та ходить на теннис. Но Рэйчел знала, что бабушку просить нельзя. Потому что оплатой уроков дело не ограничится. Понадобится форма, отвозы-привозы, поездки на турниры и тренировки и вообще тот хаос, который всегда наступает в расписании, когда в него вносят совершенно новый пункт. Рэйчел сказала, что не может, но Кэтрин никак не могла понять почему.

«Ты разве не хочешь?» – спросила она.

«Если честно, мне кажется, это скучновато», – ответила Рэйчел.

Но беда была в том, что теннис как раз не казался ей скучноватым. Он казался ей интересным занятием, притом именно таким, где можно обзавестись подружками. Подружками, которые ей нравятся, которым можно звонить, к которым можно ходить в гости, которые будут поверять ей свои секреты. Дома Рэйчел все время смотрела телевизор, чтобы в один прекрасный день, когда ей наконец представится случай, сойти за нормального человека. В одной передаче по кабельному телевидению показывали двух подружек – они иногда беседовали, расчесывая друг другу волосы или пока одна сидела на унитазе. У Рэйчел это не шло из головы – как они расчесывают друг другу волосы, как писают друг при друге. Интересно, каково это, когда твоих волос касается другой человек. Каково это – совершенно не стесняться в чужом присутствии. Судя по виду девочек из теннисной секции, было вполне вероятно, что они тоже расчесывают друг другу волосы и мочатся друг при друге. Кэтрин Х. все-таки начала ходить на теннис и подружилась с девочками, которые тоже туда ходили. Потом она поехала на лето в теннисный лагерь, выездной, где они наверняка расчесывали друг другу волосы и где наверняка в туалете даже не было двери. Однажды Кэтрин Х. позвонила оттуда. Они не были близкими подругами, но в то лето Рэйчел так скучала, что готова была и по телефону поговорить. Кэтрин Х. сказала, что у нее новый бойфренд, его зовут Трэй, и не хочет ли Рэйчел с ним поболтать? Рэйчел сказала: конечно, да. Кэтрин передала трубку бойфренду, он поговорил с Рэйчел минут пять, а потом сказал: «Мне рассказывали, что ты любишь сосать…» – и в трубке послышались раскаты хохота. Рэйчел примерно минуту соображала, что, собственно, произошло, а когда сообразила, на том конце уже отключились, и она осталась стоять столбом, разглядывая телефонную трубку в руке.

Она больше не хотела отличаться от других. В седьмом классе она начала воровать одежду в очень дорогих магазинах. Бабушка водила ее за покупками только в «Вудис» в Уайт-Марш. Это был говенный магазин, в какой одноклассники Рэйчел и ногой бы не ступили. Она самостоятельно отправилась в «Нордстром» в Коламбия-молле, взяв с собой 60 долларов, которые заработала летом, помогая по хозяйству в другой семье. Ученики ее школы носили форму: клетчатую юбку – стандартную, ее покупали в школе, – и белую рубашку на пуговицах. Рубашку можно было тоже купить в школе, но большинство девочек носили мужские рубашки от Ральфа Лорена с маленьким логотипом поло на груди. Они покупали рубашки на один размер меньше или носили их расстегнутыми, чтобы было видно очень откровенное белье на грудине. О, думала Рэйчел, если бы я могла ходить так же. Если бы только я могла выглядеть так же, как они все.

Но рубашка стоила 90 долларов. Рэйчел пошла ее примерить. Рубашка сидела на ней просто потрясающе. Рэйчел выглядела точь-в-точь как все ее одноклассницы. Она не могла уйти из магазина без этой рубашки. Она знала, что другие девочки воруют в магазинах. Они это обсуждали между собой. У них была куча денег, так что воровство казалось странным и аномальным делом. Но Рэйчел… у Рэйчел не было другого выхода. И в тот день она просто вышла из магазина с рубашкой. На рубашке не было магнитной этикетки – по меркам того магазина она была совсем дешевая. Еще Рэйчел стащила черный кружевной лифчик – пуш-ап, балконет. Женщина на упаковке трогала собственное лицо, извиваясь в экстазе, словно достаточно было надеть этот лифчик, чтобы обрести блаженство. Назавтра Рэйчел пришла в школу в новой рубашке, надев под нее новый лифчик, но не помогло. Было уже поздно. Слишком поздно. Ей уже вынесли приговор. Оставалось только выживать, дожидаясь поступления в университет, где можно будет начать с чистого листа. Так и случилось.

Потом она встретила Тоби. Наконец-то ее полюбил мужчина! Ее избрал мужчина! Как он смотрел на нее! Какой устойчивой, постоянной чувствовала она себя рядом с ним! Она поехала вместе с ним туда, где он вырос, увидела весь хаос и всю стабильность семьи его родителей и поняла, что все это он носит в себе. И она тоже может носить все это в себе. Они поженились.

Ее карьера началась в секретариате фирмы «Альфуз и Лихтенштейн», в самом старом и самом крупном среди средних креативном агентстве Нью-Йорка с полным спектром услуг. Рэйчел нашла точку приложения того, что в ней бурлило, и обратила свою энергию на достижение целей. Ей делал авансы ее начальник, потом ее обошли партнерством из-за беременности. Это лишь одна ужасная составляющая беременности. До того как забеременеешь, ты – человек. Но как только в тебе зародилась другая жизнь, ты становишься инкубатором и тебя сводят к сумме частей. Тебе наносят оскорбления – чудовищные и утонченные, почти незаметные. Когда Рэйчел ходила беременная, люди говорили, что она «миленькая». Ее называли «очаровательной».

Подчиненные устроили ей праздник в честь будущего ребенка, превратив ее жесткий и холодный кабинет из стекла и металла в слюнявую кашу ленточек пастельного цвета, обрывки которых она потом несколько недель находила абсолютно всюду. Это не праздник, думала она. Это – взгляд в мое будущее. Она вспомнила, что всегда думала о матерях и материнстве. Абсолютно все известные ей матери казались какими-то выхолощенными, будто уже не были серьезными людьми. Как она до сих пор не поняла, что собирается вступить в клуб, членов которого всегда терпеть не могла? Становясь матерью, женщина превращается в нечто мягкотелое и нелепое; удалось ли хоть кому-нибудь на свете это преодолеть? Рэйчел знала, что ее и раньше не считали идеальной. Но теперь она вынуждена будет драться за то, чтобы ее просто сочли нормальным человеком.

А потом ее в буквальном смысле разрезали и выпотрошили, чтобы добраться до единственной причины, ради которой она жила.

Тоби вышел на работу через шесть недель после рождения Ханны, а Рэйчел – нет. Когда дочери было шесть недель, Рэйчел ждала, чтобы няня забрала ее на прогулку, а сама отправлялась в гостиную, где в одиннадцать утра через окно падал солнечный свет. Рэйчел садилась на теплое пятно – сначала на колени, потом опускалась вперед, как мусульманин на молитве, и в этой позе плакала. Как это возможно, думала она. Как это может быть, что простое действие – родить ребенка – творит с тобой такое? Неужели каждое рождение губительно и все женщины на земле погублены? Это тайна, которую от нее скрывали? Или ей говорили, но она просто не слушала? На поздних стадиях беременности Рэйчел женщины подходили к ней и делились бессмысленными и жестокими истинами. В основном они советовали выспаться впрок, пока можно, и наслаждаться каждым драгоценным быстротекущим моментом. Но, может быть, на самом деле они говорили ей, чтобы она запомнила себя человеком?

До родов она ходила на йогу для беременных, и теперь женщины из ее тогдашней группы продолжали общаться по электронной почте. Она изучала их сообщения, пытаясь прочитать между строк, что они в таком же ужасе, как она, что в их тела грубо вторглись, что они печальны и сломлены. Но с ними ничего такого не случилось. Уж она-то видела. Они шутили про то, как сильно устают. Одной из них делали эпидуральную анестезию, и это была трагедия. У одной не хватало молока для ребенка, и пришлось докармливать его смесью, и это тоже была трагедия. Рэйчел хотела написать этим женщинам, что она не в силах смотреть на себя в зеркало. Ей хотелось, чтобы хоть кто-нибудь понял, как ее унизили и умалили. Она хотела спросить у кого-нибудь, настоящая ли это она – та, что внезапно раскрылась в тот день в больнице, – или она все-таки когда-нибудь придет в норму. «Прийти в норму» было популярным выражением среди этих женщин: они с нетерпением ждали, чтобы их влагалища, груди, животы «пришли в норму» после родов. Эти женщины приспособятся к новой жизни после минимальных изменений. Они узнают себя прежних. А Рэйчел? Придет ли она когда-нибудь в норму? Ей казалось, само это выражение придумали, чтобы над ней насмехаться. Она никуда не шла. Никакой нормы не существовало. И вот она сидела в этой проклятой группе психологической помощи жертвам насилия. Участницы группы рассказывали, как их насиловали под угрозой пистолета или ножа, или как в один прекрасный день бойфренд стал агрессивным и набросился на них, или как они проснулись, не зная, где они и как сюда попали, но на них почему-то не было трусов, а позже они обнаруживали у себя беременность или хламидиоз. Рэйчел сидела с ребенком на руках, и каждый раз, когда приходила ее очередь говорить, она начинала плакать. Не тихо плакать. Она выла, и ее оставляли в покое. Ей позволяли выть целых пять минут, а другие женщины тем временем обступали ее, присаживались перед ней на корточки, похлопывали по плечам и по коленям, пока она не успокаивалась.

Однажды она уходила из больницы после очередной встречи группы и оказалась в лифте с Ромалино. Он ее не узнал. Четыре этажа она ехала с ним наедине. У нее было целых четыре этажа, чтобы сказать ему: ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! ПОСМОТРИ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С СОВЕРШЕННО НОРМАЛЬНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ! ТЫ МЕНЯ УБИЛ! Но она не смогла. Вместо этого она с колотящимся сердцем отвернулась от него, встала лицом к стенке лифта, будто какая-то ненормальная, и сгорбилась, прикрывая своим телом Ханну. И потом все равно не могла смотреть на себя в зеркало, поскольку оказалась такой поганой трусихой. Она и впрямь оказалась не тем человеком, каким себя считала. Она оказалась в точности таким человеком, каким считал ее Мэтт Кляйн. Каким считал ее этот доктор. Она была ничем. Она была всего лишь женщиной. Так ее посвятили в материнство.

Она слушала рассказы женщин о том, как их изнасиловали. Одна из них ничего не помнила. Она проснулась однажды утром, и всё вокруг недвусмысленно указывало, что случилось, но самого изнасилования она не помнила. Полисмен сказал ей, что раз она не помнит самого эпизода, то не может подать заявление в полицию. Рэйчел все гадала, насколько травмировали бы ее действия Ромалино, если бы она не была в сознании, а узнала о них только с чужих слов. Она не могла решить. Эта женщина, похоже, так же расстроена, как и все остальные. Но Рэйчел не думала, что при таких обстоятельствах была бы так же расстроена. Ее мучили именно воспоминания; она теперь не могла лежать на спине, потому что сразу все вспоминала. Поэтому она теперь не могла и спать на спине. Она спала на боку, или сидя, или вообще не спала.

После ее четвертого визита на группу одна женщина пригласила ее потом выпить кофе, и тут до Рэйчел дошло, что она – мошенница. Что если они узнают? Что если она себя выдаст и они набросятся на нее с криками за то, что она смеялась над их болью? Она извинилась и сказала, что не может – ее срочно ждут в другом месте. И больше не вернулась на группу. Ее не насиловали. У нее родился здоровый ребенок. У нее были трудные роды. Тоби прав. Ее не насиловали. Соберись, Флейшман.

Ее беспокоила и еще одна мелочь: вспоминая об этих женщинах, она каждый раз начинала ломать голову, чем еще на них похожа. Они тоже не знали, родились ли мишенями или всё, что с ними случилось, случилось просто потому, что они существуют. Быть женщиной в мире можно разными способами, но независимо от способа женщина остается всего лишь женщиной, то есть мишенью. По какой причине Ромалино решил, что она стерпит такое обращение? Может быть, по той же причине, по которой она не дала Мэтту Кляйну в морду, когда он полез ее лапать? («Погоди, он полез тебя лапать? Я думала, он просто делал тебе словесные авансы?» – «Сейчас я не буду это обсуждать».)

Нужно было понять, что это за причина, и искоренить ее. А если она будет проводить время с этими женщинами, то станет больше похожа на них, а не меньше. Она – не жертва, как все они. Она – сила. Она сама наносит травмы другим. И больше никогда не допустит, чтобы ее приняли за жертву.

На следующей неделе вместо группы она пошла с Ханной в парк и добрела до детской площадки на Семьдесят второй улице. Она села на скамейку и стал оглядываться. На другой скамейке сидела группа нянь, присматривая за детьми и болтая между собой. На третьей скамейке сидела группа мам, три из которых ходили с Рэйчел на йогу для беременных. Она двинулась к ним; она была рада их видеть и рада, что ее застали за таким совершенно нормальным занятием, как прогулка с ребенком и с коляской в парке. Но одна из них заметила ее на подходе и что-то шепнула другим, прежде чем повернуться и с широкой улыбкой произнести: «Рэйчел!» А она и не догадывалась. Они все продолжали поддерживать связь. Они по-прежнему встречались. Их дети вырастут друзьями. А она опять оказалась изгоем.

До нее дошло – сначала медленно, а потом сразу: родив, она подписалась на то, чтобы заново пережить свое несчастное детство. Как это может быть, что ее никто не предупредил?

Ну что ж, если это правда, то теперь она сделает всё как следует. Она карабкалась наверх, как выражался Тоби, не для того, чтобы компенсировать собственное детство; всё это она делала для своих детей. Когда растешь так, как росла Рэйчел, одиночество становится базовым состоянием твоего тела, его отправной точкой. Иными словами, ей не нужны были друзья как таковые. Мириам, Роксанна и Сынди ей не нравились, а может, она просто не хотела таких друзей. Другом, которого она хотела иметь, был Тоби. Этот друг был с ней на всю жизнь. С этим другом она могла оставаться наедине. Когда на протяжении всего детства тебя отвергают по непостижимым для тебя причинам, практически всё, что происходит в дальнейшей жизни, ты тоже воспринимаешь как отвержение. Ты нравишься Мириам, но почему она не пригласила тебя ходить с ней на массаж на Грейт-Джон-стрит? Роксанна позвала тебя на ужин, когда ты привела детей в гости с ночевкой, но она вдруг упоминает, что они с Сынди весь день ходили по магазинам, и не то чтобы тебе сильно хотелось ходить с ними, но хотелось бы, чтобы тебя приглашали. Рэйчел хочет думать, что она – неотъемлемая часть их жизни. Она не хочет, чтобы ее саму и ее детей считали необязательным дополнением. Тоби не понимает, почему она из-за этого так переживает и почему это важно. Как ему понять? У него была сестра, чье существование он принимал как должное. У него были родители – мать, которую он винил за собственную подорванную самооценку, даже не задумываясь, что та, кому он сейчас жалуется, пошла бы на убийство ради возможности иметь мать. У него были все эти друзья, которые с самой юности хотели присутствовать в его жизни. У него был Сет. У него была я. У него были всевозможные люди, которые видели его липучим и жалким и, несмотря на это, продолжали его любить.

Другую проблему ей было труднее сформулировать словами. У Тоби была хорошая работа. Он любил свою хорошую работу. Он хорошо делал свою хорошую работу. Замечательно. Но еще раньше они договорились, к какой жизни оба стремятся, а этой жизни нельзя было достичь, пока Тоби оставался на своей хорошей работе. Замечательно. Пока они только встречались, Рэйчел об этом не думала. Пока они встречались, она думала о том, как ей повезло полюбить самоотверженного и умного человека, который хочет помогать страждущим. Но у них были общие ценности, о которых они договорились. Как-то ночью Рэйчел и Тоби лежали на ее узенькой кровати в общежитии, накрывшись с головой одеялом, и она шепотом рассказала ему всё о своей школе, и о Кэтрин Х., и о теннисе, и о том телефонном звонке. Она сказала, что не хочет, чтобы ее дети прошли через то же самое. Тоби сказал: «Я этого не допущу никогда в жизни». Он говорил об эмоциональной поддержке. А она – о финансовой. Может, на самом деле они ни о чем не договорились.

Много лет она пыталась подтолкнуть его наверх, пыталась заставить хотеть большего, но ничего не выходило. Он сказал, что больше денег – это, конечно, хорошо, но она толкает его на нечто совершенно отличное от того, чем он занимается сейчас, то есть от исцеления больных. (Чувство собственной правоты играло весьма важную роль в этих разговорах.) Вовсе нет, говорила она. Если я буду заниматься чем угодно, кроме своей нынешней работы, я буду чувствовать себя растленным и морально омерзительным типом, говорил он. Да, говорила она. Ей тоже хотелось бы нести миру добро и счастье. Но как насчет того, чтобы сначала принести добро и счастье своим собственным детям?

«Можно куда-нибудь переехать», – предлагал он.

Но где еще она могла бы делать то, что делает сейчас? Да, конечно, где-нибудь в сельской части Пенсильвании они жили бы на его зарплату как короли. Но для Рэйчел этот переезд был бы смертным приговором.

«Я никогда не притворялся другим человеком», – говорил Тоби.

Эту фразу она вообще обожала: как будто люди не растут, не меняются и не требуют от своих партнеров, чтобы те тоже приспосабливались, менялись и росли.

В какой-то момент она с этим смирилась. Значит, это от нее зависит – заработать на такую жизнь, к которой они оба стремятся. Тоби тоже смирился. Он притворялся, что равнодушен к деньгам, но видели бы вы, как он радовался машине. Видели бы вы, как он наслаждался визитами в клуб – бассейном на крыше высоко над городом, как метафорически, так и физически. И Тоби поменял расписание работы, чтобы приходить домой пораньше и отпускать Мону, няньку. Он отступил и позволил Рэйчел попробовать себя в большом деле, на которое она замахнулась. И у нее все получилось, но не потому, что она была особенно храброй: на 40 процентов у нее просто не было иного выбора, а на 60 процентов она понимала, что, вернувшись к Мэтту Кляйну, распишется в собственном ничтожестве и от этого уже не оправится.

И вот она работала, и Тоби вроде бы делал вид, что позволяет ей, но на самом деле это было не так. Да, он приходил домой вовремя. Он готовил ужин, когда его не готовила Мона. Но он не изменил своих требований к Рэйчел. Он не делал поправку на то, как она уставала на работе, как была задергана или занята. Он обожал ходить на эти свои долгие прогулки. Даже если они куда-нибудь опаздывали, он хотел идти пешком. Через весь парк, через весь город. Рэйчел пыталась объяснить ему, что время нерастяжимо. Но при всей своей любви к физике он так и не понял: если ты хочешь идти на ужин пешком за 35 кварталов вместо того, чтобы взять такси и позволить мне закончить этот е-мейл, пока мы едем, то я буду заканчивать его за столом. Этот е-мейл для меня не опционален. Он – главное.

«Кое-кто сказал бы, что это может подождать», – говорил Тоби.

Но он не понимал, с какими объемами она имеет дело. Он не понимал, что на дурацкий смайлик с закаченными глазами, который прислала Роксанна по поводу каких-то слов Сынди, нужно непременно ответить LOL, или что нужно обязательно сообщить Сынди, когда у детей поход в гости с ночевкой, или что обязательно нужно предупредить Мириам, чтобы она не занимала у себя в календаре пятое мая, потому что у Солли день рождения, а если Джек не придет, это будет катастрофа, которая может даже подорвать обе дружбы – между детьми и между матерями. Тоби вообще никогда не осознавал существования того, чего не видел своими глазами. Если он не видел ее обмена сообщениями с Моной, то в его глазах она с Моной ни о чем не договаривалась. Если он не был свидетелем совершенно унизительного разговора с Мириам, он не осознавал весь масштаб жертвенности Рэйчел. Если он не видел (потому что спал), как она сидит ночами, пытаясь выбрать для детей детский сад с правильной философией, значит, этого не было. Все, что приносила в семью она, по волшебству падало с неба или само порождалось какой-то существующей от природы частью ее женского тела. Когда она решила задержаться на день в командировке в Париже, он заклеймил ее как преступницу. Ей нужно было пойти на вручение премий «Тони», а он не вспомнил, что в этот вечер его больница устраивает бал, и оказалось, что это она – ужасный человек, потому что решила пойти на «Тони», где должны были вручить премии сразу трем ее клиентам. Тоби не видел, как идет через нее этот огромный поток информации и какой тяжестью на нее давит.

Тоби принимал пациентов. Он проводил процедуры. На все это были отведены определенные отрезки времени. И когда он заканчивал, он заканчивал. От него никогда не требовалось быть в двух местах сразу. Вся его работа проходила как будто в казино: моменты разгорожены стенами без часов и без окон, и трудно понять, в какой стороне выход. Ему никогда не приходилось лихорадочно печатать на телефоне под столом, потому что он на переговорах торгуется за новый сценарий, а в это время актер, его клиент, собирается совершить каминг-аут и требует, чтобы ему порекомендовали кризисного публициста.

Ну ладно. Да, она работала 24 часа в сутки, но это ладно. Она укладывалась в сроки и тушила пожары. Под ее началом было десять человек, потом двадцать, потом пятьдесят, потом сто. Ее агентство представляло более двухсот актеров, писателей, продюсеров и режиссеров. «Президентриссу» предложили экранизировать, и она, Рэйчел, не пожелала отдавать этот проект агенту, специализирующемуся на кино. Она прекрасно справится сама. Вот так. Больше никакого аутсорсинга и синергических партнерств. Теперь агентство «Супер-Дупер-Креатив» оказывало полный спектр услуг. Она росла и росла, и казалось, что ее росту нет пределов. Это было полной противоположностью родительства, а также тайной и необходимой компенсацией для него. Это было достижением в таком смысле, в каком родительство достижением быть не может. Ханна и Солли росли, и Рэйчел мучилась вопросами: не слишком ли заорганизовано их детство, а может быть, недостаточно заорганизовано? Должны ли они учить немецкий, как Лефферы? По ночам, когда она засыпала, на страшном минном поле галлюцинаций ей являлась покойная мать и спрашивала: «Почему Солли до сих пор не научился программировать?» Этот вопрос потом звенел у нее в ушах много дней. Заключить контракт для актера можно за неделю-другую, и дело с концом. Но что касается этой затеи с Ханной и Солли, единственный способ узнать, удалась ли она, – это если на момент смерти Рэйчел с ними еще не случится ничего плохого.

Каждый вечер она приходила домой – не в одно и то же время, но в основном когда дети еще не спали. В ущерб своей работе, которую поэтому приходилось доделывать дома на кухне, хоть это и было практически невозможно: то Ханна приходила клянчить телефон, то Солли хотел играть в «Уно», то муж требовал, чтобы она пожирала его обожающим взглядом и выслушивала его бесконечные, бесконечные истории о диагностике печени. Рэйчел уже столько узнала про этот отвратительный орган, что могла бы сама диагностировать по крайней мере четыре-пять как редких, так и распространенных заболеваний. Каждый вечер между ними происходил примерно такой диалог:

Она: Я дома!

Он: Ты никогда не поверишь, что произошло сегодня и как меня обидели/обошли/игнорировали/недооценили.

Она: Давай поговорим об этом! Я только поздороваюсь с детьми и отвечу на эти эсэмэски, потому что у меня сегодня вечером премьера…

Он: Тебе вечно на меня наплевать.

Она: Что? Как ты можешь такое говорить?

Он: Ты послушай сама себя. Даже когда ты дома, мыслями ты где-то совершенно в другом месте. Что ты за мать?

Она: Ты опять пропустил, что у меня сегодня премьера? Ты опять не расслышал, что я собираюсь поздороваться с детьми?

Он: Я не могу больше выносить твою злобу.

Каждый раз, когда она выражала свое мнение, ее обвиняли в злобности. Повсюду в собственном доме она натыкалась на оскорбления. Она вставала утром и выходила на улицу с Тоби и детьми, и не успевала она повернуть в сторону, противоположную школе, как швейцар у нее за спиной заговаривал о том, какой герой Тоби, что по утрам сам отводит собственных детей. Она случайно сталкивалась с кем-нибудь из учителей и слышала: «Это просто потрясающе, как ваш муж каждый день отводит детей в школу». Ей хотелось ответить: «А это не потрясающе, мать твою, что я в одиночку выплачиваю нашу ипотеку? Это не потрясающе, что у моих детей расписание сложнее, чем у президента, и что они выйдут из начальной школы подготовленными к трем или четырем профессиям, для которых нужна как минимум магистерская степень? Это не потрясающе, какой пример я подаю своим детям?» Учителя называли ее «работающая мать», и это тоже почему-то звучало оскорбительно, хотя и было правдой. Возможно, потому, что в их школе такое попадалось чрезвычайно редко. А может быть, потому, что это название как бы ставило после ее имени невидимую звездочку и объясняло всю ее неудовлетворительность как матери. Как-то Ротберги пригласили их на Новый год к себе в загородный дом в глубинке штата Нью-Йорк. Сэм Ротберг и Тоби повезли мальчиков играть в боулинг, и пока их не было, дочь Мириам подползла к матери, и та сказала: «Честное слово, кажется, этому никогда не будет конца». И Рэйчел от всей души согласилась: да, совершенно верно, это тянется так, что кажется – этому никогда не будет конца. Но потом она добавила: «Тебе везет, что у тебя еще есть маленький ребенок. Мне жаль, что мы не завели третьего». Мириам спросила, почему они не завели третьего, и Рэйчел ответила: «Наверно, я слишком много работаю». Она так сказала только для того, чтобы не вдаваться в подробности. Ей не хотелось рассказывать о том, что Тоби не хочет третьего ребенка, поскольку знает, что вся нагрузка падет на него, а Рэйчел не хочет постоянно выслушивать обвинения в том, что из-за нее его жизнь не идеальна.

Но Мириам не поступила так, как ожидала от нее Рэйчел. Она не стала кивать и улыбаться, стараясь понять собеседницу, как изо всех сил старалась сама Рэйчел. Вместо этого Мириам сказала: «Ну, мы все работаем».

Рэйчел растерялась.

Мириам и Роксанна переглянулись. Они и раньше это обсуждали.

«Это не значит, что ты работаешь больше нас», – сказала Мириам.

«Конечно, конечно», – сказала Рэйчел и тут же возненавидела себя всю оптом за согласие. То, что Мириам не работала, было оскорбительно. Оскорбительнее было только то, что Мириам казалось, будто она работает. Зато Мириам никогда не узнать подлинного успеха. Не узнать достижений. Не узнать, каково это – построить что-то с нуля и взять в руки, осязаемое. Мириам не суждено решать чужие проблемы. Не суждено присутствовать на спектакле, где на сцене поют сразу три ее клиента, и думать: «Они ведь тоже – мои дети».

За неделю до поездки к Ротбергам на Новый год Рэйчел поужинала с Сэмом Ротбергом и его племянником. Она щедро делилась советами, порекомендовала племяннику инструкторов по сценическому мастерству, к которым он мог обратиться и сослаться на нее, и сказала, чтобы он пришел опять к ней, когда инструктор скажет, что он готов. После ужина Сэм поблагодарил ее и проводил до дома. Он настоял на том, чтобы проводить ее до двери квартиры, и ей это показалось довольно странным, но Сэм Ротберг всегда был с ней мил. Он сказал, что в его компании есть вакансия для врача, с очень хорошей оплатой. И спросил, не захочет ли Тоби об этом подумать. Рэйчел сказала, что не знает. Сэм велел, чтобы она обязательно спросила.

В те выходные, когда они гостили у Ротбергов, Сэм поговорил с Тоби. А тот как будто съехал с катушек. Потом они обратились к семейному психотерапевту, но Тоби ее не слушал. Для него не существовала никакая точка зрения, кроме его собственной: что Рэйчел только и делает, что работает, что она пренебрегает им и детьми. Больше он ни о чем говорить не мог. Ее он не слышал. А она говорила, что любит свою работу. Что, может, ей и правда стоит сбавить темп, но она не знает как. Она не умеет доверять своим подчиненным. Если бы он слушал, он бы услышал ее слова. Ей нужна была помощь, чтобы с этим разобраться.

Она подумала, что будь она мужчиной, ее жена принимала бы плоды ее тяжких трудов с благодарностью. Жена позволяла бы ей по возвращении домой с работы хоть на минутку присесть и расслабиться, прежде чем бомбардировать рассказами о том, как ужасна ее жизнь, как ее никто не уважает, как преподаватели предпочитают ей Аарона Шварца и как ее шпыняет Филиппа Ландон.

Тоби так любил свою работу. Во всяком случае, по его словам. Но он умудрился забыть: именно работа жены дает ему возможность заниматься любимым делом. Он забыл, что их карьеры существуют в симбиозе, и вместо этого превратил в симбиоз их несчастье: оказывается, это ее успех был причиной его неудачи. Конечно, его нельзя было назвать неудачником, но он определенно достиг в жизни меньше, чем мог бы. Где-то в глубине души он выбрал Рэйчел потому, что знал: это обеспечит ему возможность заниматься любимым делом, а не искать более денежную профессию. А Рэйчел, возможно, выбрала его, потому что в глубине души знала: поскольку он совершенно явно не честолюбив, она сможет и дальше быть той зверюгой, которой была всегда.

И все же он обвинял ее в том, что она постоянно злится. И она наконец научилась это признавать; особенно – после супружеской терапии, где Рэйчел увидела, какое отвращение и у Тоби, и у психолога вызывает само ее раздражение тем, что ее вынудили ходить на терапию. Как будто человек может радоваться, что ему приходится тратить время и деньги – не для того, чтобы улучшить свою жизнь, а для того, чтобы сделать ее опять мало-мальски выносимой. Рэйчел оценила всю иронию ситуации: признать собственный гнев не под воздействием терапии, а из-за самого факта терапии. И все же после всех этих обвинений Тоби никогда не задумывался, почему она злится. Он просто ненавидел ее за то, что она злится. Ее гнев был садом, за которым она ухаживала; он зарос ядовитым сорняком, который Рэйчел никак не могла вывести. Тоби не понимал, что он тоже садовник в этом саду. Он не понимал: то, что там растет, сеяли они оба.

Когда ей стукнуло сорок, она решила перестать притворяться, что все это ее не злит. Она не хотела осложнять жизнь детям, но понимала, сколько сил тратит, притворяясь, что муж ей нравится по-прежнему. Раньше он ей нравился. Она его любила. Господи, как она его любила! Он был первым, кто привел ее в восторг, кто согрел ее, кто придал ей уверенности, кто был за нее. Он был умный, а когда обижался, был очень милый и смешной, и его было легко успокоить. Он был честен – как с ней, так и с самим собой. Во всяком случае, она так думала. От него хорошо пахло – чем-то вроде мыла и Америки. А теперь он ничего не хотел, только пойти на терапию. Но она уже ходила с ним на терапию. Вне терапии он хотел орать и швыряться вещами, а потом – ходить на терапию, спокойно сидеть и разумно рассуждать. Ей хотелось спросить: если ты в принципе способен спокойно сидеть и разумно рассуждать, почему же ты этого не делаешь в первую голову и вынуждаешь нас ходить на терапию?

А потом в один прекрасный день Тоби заговорил о разводе. Она была в шоке. Она знала, что у них разные подходы: она просто пытается выжить, а он хочет построить удачный брак. Но чтобы дошло до развода? Потом он опять об этом заговорил. Рэйчел умоляла его послушать и постараться как-то наладить отношения. Она просила его принять во внимание, что у их семьи сейчас просто тяжелый период: маленькие дети и бизнес, пока еще постоянно требующий внимания. Она знает, он расстроен, что с грантом ничего не получилось, но они это переживут. «Ты даже не хочешь идти на терапию, – говорил на это он. – И хватит чуть что поминать мой грант».

Она отказалась даже думать о разводе. Она отказывалась думать о разводе прошлым летом, когда они сидели в ресторане в Бриджхэмптоне и Ханна выбежала из-за стола, не в силах больше слушать, как они ссорятся. Она отказывалась думать о разводе, когда Тоби напился за ужином с режиссером, которого Рэйчел пыталась переманить к себе в агентство, и они ссорились всю дорогу домой в такси. Она отказывалась думать о разводе, когда Тоби закатил истерику у Ротбергов только потому, что ему предложили работу. Рэйчел ни единого разу в жизни не думала, что заслуживает счастья. Она никогда не задумывалась, нет ли чего получше за пределами ее брака. Это их брак; это их семья. Это их жизнь, она принадлежит им, они ее построили. Если Рэйчел чему и научилась от бабушки, то пониманию: жизнь не всегда складывается так, как тебе хотелось бы, но долг есть долг, и не менее того.

«Я не хочу прожить всю жизнь вот так», – говорил Тоби.

«Тоби, – говорила она, потирая виски, – ты хотя бы понимаешь, что у меня даже времени нет на развод?»

Но он не понимал. Он понимал только, что не получает от нее желаемого и что весь мир опять обернулся против него; то ли он привык, что она все время уступает, то ли ему кто-то промыл мозги насчет традиционной роли жены и он не мог признаться, что тоже хочет такую жену. А может, потому, что он начинал заниматься медициной, когда врачей еще уважали. А может, ему казалось, что у других жизнь легче. А может, он думал, что из-за маленького роста ему достается меньше секса, чем другим. А может, его друзья были слишком богемные и оттого он считал себя более ответственным, более добропорядочным, а следовательно, более добродетельным, чем был на самом деле. А может, он был тайно безутешен, что его лаборатории не возобновили грант и его исследования сочли по большому счету напрасной тратой времени и денег и вообще полным провалом, и он знал, что расстраиваться из-за гранта, вместо того чтобы злиться, означало по-настоящему сомневаться в своих способностях и компетентности.

Как-то в январе, когда дети уже вернулись в школу после каникул и все вышли на работу, Сэм Ротберг явился в контору к Рэйчел с цветами. Она его не ждала. Он хотел поблагодарить ее за помощь племяннику и извиниться, что его предложение вызвало трения между ней и Тоби в те выходные в Саратоге. Он вручил ей цветы, и она разрыдалась. Сэм спросил разрешения сводить ее на ужин. Похоже, что ей нужен друг. Друг ей действительно был нужен. Рэйчел рассказала Сэму абсолютно все, чего не знала о ней Мириам, потому что Рэйчел не подпускала ее настолько близко: что Тоби ненавидит ее за драйв и успех, что каждую ночь между ними происходит новый скандал, который на самом деле – все тот же старый скандал.

«Да ладно, не может быть, – с притворной застенчивостью сказал Сэм Ротберг. – Ты меня обманываешь».

«Что? В чем я тебя обманываю?»

«Драйв – это очень секси. Если бы я хотел пожаловаться… – он отвел взгляд. – Нет, это будет нехорошо с моей стороны. – Он снова перевел взгляд на Рэйчел. – В общем, я бы не возражал, если бы у Мириам было чуть побольше драйва».

«Как? – Рэйчел наслаждалась этим разговором. – Она же ни минуты не сидит без дела!»

«Безостановочно тратить деньги – совсем не то же самое, что творить нечто новое. Понимаешь? – он подался вперед и поднял брови, будто задавая вопрос всем лицом. – Я совру, если скажу, что меня не возбуждают твои достижения».

Он признался, что Рэйчел из-за ее драйва и успеха кажется ему еще более желанной. Он женился на ленивой богатой наследнице. Его восхищали изобретательность Рэйчел и ее неуклонное стремление вперед. Не успела она опомниться, как они уже ужинали при свечах в маленьком ресторанчике в Бруклине, где их гарантированно не мог увидеть никто знакомый.

Рэйчел была потрясена. Все это отдавалось у нее в животе какими-то торжествующими конвульсиями. Она никогда не хотела изменить Тоби; она никогда не хотела обманывать бедняжку Мириам. Но даже если ты не хотел победы, от этого она не становится менее настоящей.

За ужином Сэм посмотрел на нее тем самым взглядом – пристальным, тающим, интимным, – означающим, что мужчина тебя хочет. Рэйчел разучилась играть в такие игры, но слепой она не была. У нее захватило дух.

Но она замужем. Что она здесь делает? С другой стороны, муж давно просит ее о разводе. Она вдруг увидела себя со стороны. Посмотрела сверху на себя, сидящую за столиком с Сэмом. Она еще молода. Она в хорошей форме. Она еще красива. Она увидела, что ее, эту красивую молодую женщину в хорошей форме, хотят, и это желание возбудило и ее тоже. Каждый ее жест был отточенным, будто за ней зорко следили, как оно на самом деле и было. Когда за ней последний раз ухаживали?

Одной из причин, по которой она не хотела развода, было то, что ей казалось: для женщин за сорок и без пары мир – огромная бездна пустоты. Тоби будет пользоваться популярностью и получать много секса, а она окажется вышедшей в тираж матроной, которую лишь изредка будут знакомить с каким-нибудь разведенным кузеном без волос, зато с грибком на ногтях. Дело было даже не в возрасте. Дело было в том, как сейчас устроен рынок знакомств. Ее секретарша Симона, двадцати девяти лет, знакомилась с мужчинами через приложения, компьютеры и телефоны. Теперь от женщины ожидалось, чтобы она являлась на свидания, тяжело дыша от похоти, заранее встав на четвереньки и умоляя, чтобы ей вдули. А когда случка окончена – подмигнуть, хихикнуть и раствориться в воздухе, делая вид, что все в порядке, что близость – лишь физическая потребность и пусть партнер больше не беспокоится ей звонить. Рэйчел такого не перенесла бы.

Но вот сидит Сэм Ротберг; она чувствует жар его взгляда и мощь его напора, словно он уже выбрал ее и она уже ничего не может изменить. У нее поджимались пальцы на ногах. Она часто дышала и громко сглатывала. Ей уже очень давно никого не хотелось с такой силой. Ей уже очень давно вообще никого не хотелось.

Они приехали на его машине обратно к ней на работу. Она втолкнула Сэма в дверь своего офиса, мимо стола Симоны, к собственному столу. Агентство «Супер-Дупер-Креатив» располагалось на тридцать третьем этаже, и у нее в кабинете окна были от пола до потолка. Она повернулась к окну и изумилась непостижимой сексуальности этого города и его огней – отражений и… посмотрите на нее! Посмотрите на него! Он на коленях перед ней. Он прижимает ее к окну. Он затаскивает ее на себя сверху. Они кончают вместе с криком «Ах!». Это крик человека, у которого внезапно открылись глаза: «Ах! Вот чем мне следовало заниматься все это время! Вот кем мне следовало заниматься все это время!»

Потом они лежали на кожаном диване – Сэм снизу, она сверху.

«Так это, значит, твой кабинет», – сказал он.

«Он самый», – ответила она в его волосатую грудь.

«Надеюсь, никто не ворвется?»

Она засмеялась: «А ты что, кого-нибудь ждешь?»

Она снова надела юбку, но не трусы и не чулки – их она выкинула на улице в мусорку. Сэм сказал, что велит своему шоферу подбросить ее до дому. Она ответила, что нет, она лучше пройдется.

Они встречались вечерами по будням, в гостиницах. Заказывали еду в номер и трахались на полу, на кровати и в душе. Предполагалось, что эта связь – временная, но однажды Сэм сказал, что хочет быть с Рэйчел всегда.

«Я счастлив, только когда я с тобой, – сказал он, голый, поедая суши. – Мне очень хочется, чтобы мы с этим как-нибудь разобрались».

Рэйчел долго думала об этом. Вот человек, который ее по-настоящему хочет. Он сильный, умный, целеустремленный и преуспевающий и не будет рассматривать аналогичные черты ее характера как обвинение в свой адрес. Чем больше времени они проводили вместе, тем отчетливей она понимала, что критика со стороны Тоби уже просочилась в ее организм и превратилась в ее собственное самоедство. А что если ей больше не обязательно так жить?

«И как же мы это сделаем?» – сказала тогда она, притворяясь, что это лишь фантазия. На самом деле она планировала всё и всегда, как дышала.

«А просто возьмем да и сделаем, – ответил он. – Скажем “пошли они все в жопу”. Так иногда складывается жизнь».

Рэйчел попыталась себе это представить. В школе будет скандал. Им придется забрать оттуда детей и определить их в другие школы. А может, и не придется, и дети как-нибудь переживут. Такое случается! Правда? Она не знала никого, с кем это случалось бы на самом деле, но такое случается. Не может не случаться. Она представила себе, как входит в школу и видит Мириам, Роксанну и Сынди – они сбились в кучку и сверлят ее убийственными взглядами. Она вздрогнула.

Как раз в этот момент фильму Алехандры, сменившему уже восемь сценариев и трех режиссеров, дали зеленый свет, начались съемки, и радостной Рэйчел вдруг упала в руки очередная пачка денег. Рэйчел подумала, не занять ли еще этаж в том здании, где располагалась ее контора, но остановилась. В последнее время она ездит в Лос-Анджелес практически каждую неделю. А еще год назад она ездила туда только раз в месяц. Ее клиенты все больше интересовались Голливудом, и казалось, что все до единого актеры и сценаристы ищут работу, потому что возможности нового рынка интернет-телевидения были безграничны. Рэйчел обожала Лос-Анджелес. Ей нигде не спалось так хорошо, как там. А какая там индустрия велнеса! Сок абсолютно из чего угодно, студии йоги работают круглосуточно. И никакой особенной спешки. Кажется, что время там растяжимо. Что если ей открыть отделение своего агентства в Лос-Анджелесе? Что если, открыв там филиал, она перестанет вечно торопиться и научится передоверять работу подчиненным?

«А что если мне открыть филиал в Лос-Анджелесе?» – спросила она Сэма то ли в «Уолдорфе», то ли в корпоративной квартире, принадлежащей его компании, то ли даже в кровати Мириам в их доме возле Саратоги, где они тоже один раз перепихнулись – на расстоянии лишь одного этажа от того места, где Рэйчел когда-то сидела, притворно соглашаясь с Мириам, утверждающей, что все матери работают.

«А что если мне тоже?» – ответил Сэм вопросом на вопрос. Его фармацевтическая компания располагалась в Нью-Джерси, и необходимость ездить туда каждый день нагоняла на него тоску. Лаборатории, в которых разрабатывали средства от рака, располагались в Калифорнии, в Манхэттен-Бич, и кое-кто поговаривал, что там нужен постоянный надзор руководства.

Рэйчел представила себе, как полностью исчезает из мира, в котором живет сегодня. В жопу Сынди Леффер. В жопу Роксанну Герц. В жопу Мириам Ротберг очень сильно два раза. Тоби тоже может переехать, если захочет. Все равно он ненавидит Нью-Йорк. Он сам родом из Лос-Анджелеса и всегда говорил, что хорошо бы детям побольше общаться с его семьей.

Рэйчел уже представляла себе, как это все будет. Она видела, как садится в самолет вместе с детьми. Она видела, как ходит на йогу и занимается медитацией под руководством тренера, который учит ее доверять подчиненным. Она будет возвращаться домой вовремя. Она будет уделять внимание детям. Она будет бегать – круг почета в честь жизни, которую построила сама, и будет подпитываться энергией от этой жизни. Она отдаст всех клиентов поменьше своим подчиненным, а себе оставит только самых крупных. Она сделает так, чтобы время у нее было.

И как-то зимней ночью, в хэмптонском доме, она наконец повернулась лицом к Тоби и согласилась на вожделенный для него развод. Детям они сказали прямо перед тем, как Тоби должен был съехать с квартиры. Когда он съехал, Рэйчел осталась в квартире одна. Первые две недели она сидела с детьми дома, чтобы помочь им адаптироваться. В первую неделю Солли мог спать только в ее кровати. Забрав Ханну из лагеря, она вела ее с собой на йогу.

А по ночам, когда дети засыпали, она была свободна. Она больше не обязана была ни перед кем отчитываться. Она ходила в одних трусах и лифчике, с налепленными на подбородок полосками для очищения пор, смотрела по телевизору реалити-шоу, ковыряла в носу и оставляла посуду немытой, поскольку теперь это не выглядело как фактический приказ кому-то другому помыть посуду. Предположительно после развода человек должен депрессовать и страдать. Только не Рэйчел. Рэйчел выкинула из головы всю эту катастрофу. Она отбыла свой срок. Теперь ее любили такую, как есть, а не такую, какой она должна была стать по мнению другого человека. Ее понимали. Ей было страшно жаль всех, кто хранил верность построенной им жизни только потому, что сам ее построил. У нее двое детей – душевная, остроумная, энергичная Ханна и искренний, умный, любознательный Солли. Она наконец сможет уделять внимание своим детям, не боясь ранить самолюбие мужа.

Потом Тодд Леффер сказал ей, что видел Тоби вечером где-то в ресторане с женщиной, и она поняла, что пора с ним поговорить. Она была на работе, но все уже ушли домой. Она позвонила Тоби и сказала, что хочет с ним поговорить.

«Что еще такое?» – спросил он.

Она сказала, что собирается открыть филиал в Лос-Анджелесе.

«Ты что, издеваешься надо мной?»

И он замолчал, пока она пыталась объяснить ему, почему это хорошо. Она не хотела унижаться, объясняя, что больше не может выносить нагрузку, связанную со школой, и все, что из-за школы от нее требуется. Она не могла сказать Тоби, что наконец готова жить так, как считает нужным, и учить детей уверенности в себе. Разве это не хорошая новость? Он сможет наконец отдохнуть от постоянной круговерти. Он сможет жить рядом с родителями, и его дети поближе познакомятся…

«Перестань вести со мной переговоры», – сказал он. Она только сейчас поняла, что, возможно, он пьян. В телефоне слышались какие-то фоновые шумы. Он в ресторане или баре. Черт.

«Если я не вовремя…» – начала она.

«Тебе даже сейчас не терпится поднасрать мне во всех аспектах?»

Она извинилась. Сказала, что не знала, что он не дома. Ей было грустно думать о том, что он сейчас с другой. Где-то в глубине души она до сих пор не смирилась с тем, что ее брак распался. Где-то в глубине души ей было невыносимо, что Тоби больше не ее. Да, свобода ей нравится. Да, развод был правильным шагом. Она всегда думала, что развод – результат ненависти, но ее гнев никогда не проистекал от ненависти. Он проистекал от разочарования, что любимый человек настолько неправильно ее понимает. Они были очень разные, но росли вместе. Он был ее первой великой любовью.

«Ты вечно извиняешься, – сказал он. – Мне оказалось не по силам одновременно воспитывать детей и учить тебя быть человеком. Езжай в свою Калифорнию. Но детей ты не возьмешь. Езжай. Серьезно. Они даже не заметят, что тебя нет».

И бросил трубку.

В ту ночь Сэм прислал ей эсэмэску, что в последний момент взял два места на ближайшие выходные в «Крипалу» и что они успеют к началу курса, если выедут завтра очень рано. Рэйчел все не могла оправиться от того, каким жестоким стал Тоби. Она вообще не могла заснуть. Последнее время в ее жизни происходило слишком много всего, и от возбуждения она совсем мало спала. Сначала ей нравилось, что она может допоздна смотреть всякий мусор по телевизору и никто к ней за это не цепляется. Но постепенно до нее дошло, что ей даже не хочется спать. Точнее, что она не может спать. Она будто забыла, как засыпают. Казалось, сон совсем рядом, но его не схватить – как механический кролик на собачьих бегах.

Она уложила вещи для поездки в «Крипалу». Чтобы отвезти детей к Тоби, дождалась более-менее приличного часа, но все же достаточно раннего, чтобы Тоби еще спал, потому что не хотела его видеть. Через час Сэм забрал ее из дома. Они ехали в Массачусетс молча. Она пыталась не плакать, но она ужасно устала, а от усталости всегда плакала. «Перестань портить мне настроение», – сказал Сэм. Она посмотрела на него. Он ведь это добродушно сказал, правда? Она слишком устала, чтобы понять.

Добравшись до ретрита, они занялись сексом, но Рэйчел едва замечала, что происходит. Потом они трахнулись еще два раза, всё на протяжении двадцати минут. У Тоби потенция как у молоденького, но даже он так не смог бы. Рэйчел и Сэм записались на занятия йогой и сеансы массажа, а Рэйчел еще на индивидуальные занятия с тренером по дыхательной медитации. Дышать ее учил мужчина с длинными рыжими волосами и без бровей. Он сказал, что если дыхание перехватывает в легких или в трахее, ей надо понять, где это происходит, и прокричать через это место.

«Прокричать?» – переспросила она.

«Верьте моему слову», – сказал он.

Она дышала, пропуская воздух вверх и вниз по телу, и дыхание перехватывало практически везде. Сначала она только подвизгивала, но потом заорала в полный голос. Потом – еще. Сначала ее крики были тоненькими и неуверенными, но когда тренер стал показывать руками на ее теле, что крики должны рождаться дальше горла – в грудине, в солнечном сплетении, – она нырнула глубже и принялась издавать мощные отвратительные утробные звуки. Один был для Тоби. Один – для Ханны, зараженной от матери болезненной потребностью в любви и принятии. Один – для Солли, который думал, что в этом мире ему разрешено быть самим собой.

И один, самый громкий, – для нее самой, за все, что ей пришлось вынести в жизни. За то, что у нее не было ни единого шанса, за то, что ее никто никогда по-настоящему не любил. Да, вот оно. Ее никогда не любили по-настоящему. Ни родители, ни бабушка, ни, если по-честному, Тоби.

Прошла только половина занятия. Рэйчел уже икала от рыданий. Когда занятие кончилось, она записалась на все часы терапии криком, какие были свободны завтра.

За ужином она нашла Сэма. Ей не терпелось рассказать, как странно она провела вторую половину дня, но он, сердитый на нее, глядел в телефон не отрываясь.

«Что такое?» – спросила она.

«А то, что я думал – с тобой будет повеселее. Я думал, ты будешь у меня под рукой. Я не ожидал, что ты предпочтешь орать три часа вместо того чтобы, я не знаю, отвисать со мной».

Она попыталась объяснить ему, что происходило на занятии, какой это был катарсис и какой изменившейся она чувствовала себя после. «Меня никто никогда не любил, – сказала она. – Я поняла: все, что со мной не так, – это потому, что меня никто никогда не любил».

Он даже не поднял взгляд от телефона; все это ему было совершенно не интересно. Когда она рассказывала о бизнесе, он говорил, что его это заводит. Но сейчас она увидела у него в глазах что-то похожее на презрение. Она испугалась. Она встала из-за стола и вернулась в номер.

Сэм пришел за ней и обнял ее за талию. Начал об нее тереться, потом поставил раком у кровати и стянул с нее легинсы. Она устала после терапии криком, но уступила, так как чувствовала себя виноватой. Потом он распластался на кровати и заснул, а Рэйчел присела на краешек. Она не могла спать. Она смотрела на Сэма, и что-то в его храпе казалось ей зловещим. Она попыталась растолкать его, но не вышло, и тут она вспомнила, что он принимает снотворное.

Она встала и прошла на цыпочках через комнату туда, где лежал его несессер. Там обнаружились флакончики виагры (ах, вот оно что) и амбиена. Она ушла с амбиеном в ванную комнату, села на унитаз и стала разглядывать флакон. Кажется, это очень серьезный препарат. Отпускается только по рецепту. Ей казалось, что если она примет таблетку, то утонет. А что если она из тех, кого амбиен толкает на убийство? Она поставила лекарство на раковину, пошла и легла.

В какой-то момент она, вероятно, все-таки уснула, хотя могла бы поклясться, что нет. Но Сэм проснулся по обыкновению в шесть, как всегда, уже со стояком, и сразу начал шарить руками по ее бедрам. Она сказала ему, что не смогла заснуть. «Ты знаешь, мне очень редко выпадает возможность отдохнуть», – сказал он. (Но это была неправда. Только за последние полтора года они с Мириам побывали в Мадриде, Лиссабоне и Африке. Точнее было бы сказать, что ему очень редко выпадает возможность отдохнуть от Мириам.)

Если Рэйчел что-то и умела хорошо, то это – делать выводы. Осознавать то, что происходит вокруг. Видеть поступки других людей и размышлять о том, что все они в сумме что-то значат. Она научилась этому, в течение многих лет наблюдая со стороны игнорирующий ее мир. Сейчас она подумала о том, что сказал Тоби прошлой ночью. И о Сэме.

И еще – о своих детях.

Не о Солли, потому что Солли ее любил. Он обводил пальчиком контуры ее лица, зарывался носом ей в шею и держался на ходу за ее штанину. Он спрашивал, как ей нравится его костюм и каково это – быть взрослым. Он пока не судил мать, но он был еще маленький. Нет, скрупулезно рассматривая свою жизнь, Рэйчел видела ее именно глазами Ханны. Ханна когда-то умоляла ее побыть дежурной мамой в школе или помочь во время ланча, но как Рэйчел могла? Даже на один день? Нет, она не может поехать с классом в Вашингтон как помощница учительницы. Даже на одну ночь? Она даже обед дочери с собой на экскурсию не могла упаковать. «Я не занимаюсь такими вещами, – говорила она Ханне. – Но я прослежу, чтобы это было сделано». «А я хочу, чтобы ты», – говорила Ханна. Рэйчел не спрашивала, какая разница, потому что знала – разница есть. Вы же помните, что она сама росла без матери.

Она вспомнила слова, которые однажды сказал Тоби, пытаясь ее утешить. Она пожаловалась, что как работающая женщина считается в школе некой диковинкой, и это ее огорчает. Тоби из лучших побуждений (возможно) ответил: «Они бы и сами работали, если бы могли. Они просто не могут оправдать свой выход на работу, потому что у них очень много денег». Она тогда пронзила его взглядом, но он так и не понял, что сказал: что да, разумеется, работать – значит ущемлять интересы детей.

Постепенно, слой за слоем, ситуация становилась для нее кристально прозрачной. Да, конечно, Сэм думал, что она останется для него незыблемой фантазией, альфа-самкой, которую можно трахать, пьянея от сознания собственной власти и без единой искорки чувства. Конечно, он и не собирался быть с ней навсегда, потому что рядом с такой амбициозной женщиной нет места для мужчины. И да, конечно, ее брак не мог не распасться, ведь что она за женщина? И да, конечно, люди обращались с ней именно так, чтобы поставить ее на место: она всего лишь женщина. А женщины – зло. Эти мужчины, более или менее вежливые, прикрывали вежливостью свои настоящие чувства, но нельзя быть вежливым бесконечно. Поэтому тот врач так с ней обошелся. Поэтому тех женщин изнасиловали мужчины. Поэтому Сэм разозлился, когда она сделала что-то для себя, а не просто была рядом, чтобы по команде вставать раком и давать.

Может быть, она ничего не стоит. Если верить всем окружающим. Может быть, в этом все дело. Как я уже сказала, она умела делать выводы.

Она нашла Сэма, который сходил на рефлексотерапию, а теперь устроился под деревом и что-то увлеченно набирал в телефоне. Он поднял взгляд, увидел ее и разозлился, что его отвлекли, но потом еще больше разозлился, увидев, что она плачет:

– Ну что на этот раз?

Она не могла ответить, потому что слишком сильно плакала и стыдилась своих слез.

Они вернулись в номер, и Сэм начал укладывать вещи. Он сказал:

– Это была ошибка. Надеюсь, ты сама поняла.

Конечно, она поняла. О чем она вообще думала? Она не может занять место Мириам Ротберг. Не может раствориться в подобной жизни. Она была собой. И такая женщина, как она, была неприемлема. Неприемлема для Тоби, который не мог простить ей успех. Неприемлема для Сэма, который притворялся, что любит ее деловой размах, но на самом деле не мог вместить его в свою жизнь – не мог быть рядом с человеком, обязательства которого столь же важны, как у него самого, и который точно так же не может ими поступиться.

Теперь это подтверждено официально. Она неприемлема; ее существование противозаконно. Успех напитал ее ядом. Слабость напитала ее ядом. Для нее не существует подходящей пары. Муж ее отверг. Теперь и любовник ее тоже отверг. Возможно, Тоби был прав. Дети даже не заметят, если она уедет. Но теперь ей было некуда ехать.

И она осталась в «Крипалу». Оказалось, что она так и не может спать, но она объяснила все это – новые чувства и бессонницу – тем, что меняется под воздействием новых дыхательных упражнений. Каждую ночь она лежала в кровати, и все ее тело гудело. Потом она решила наплевать на бессонницу. Она снова начала ходить к тренеру по крику. Она кричала. Она занималась йогой. Она позвонила Симоне и сказала, что задержалась на несколько дней, но просит с ней не связываться, а если у клиентов возникнут какие-то чрезвычайные ситуации, то в эти несколько дней перенаправлять их к Бену, Хэлу или Ронде. А самое главное, она запретила Симоне отвечать на какие бы то ни было вопросы Тоби. Симона позвонила и что-то спросила, и Рэйчел заорала на нее, что нет, НЕТ, она не желает никаких звонков.

«Но Тоби сказал, что сейчас ваша очередь взять к себе детей».

«Еще одно слово, и ты останешься без работы! – и уже чуть потише: – Симона, мне нужно немножко времени для себя. Я много лет не была в отпуске. В настоящем отпуске. Пожалуйста, обойдитесь без меня несколько дней, а я вернусь как новенькая, как только смогу».

«Ну хорошо, но Ронда немножко беспокоится, потому что один из продюсеров…»

«Симона, мне кажется, что ты меня не слушаешь. Сколько ты уже работаешь моей ассистенткой?»

«Четыре года».

«Вот теперь мы и узнаем, годишься ли ты на то, чтобы расти дальше».

Но е-мейлы продолжали приходить. Эсэмэски – тоже. Где она? Может ли попросить клиента председательствовать на этом мероприятии? Может ли взглянуть на этот сценарий? Этот контракт? Этот е-мейл? Вернуться к этому вопросу? Вернуться вернуться вернуться. Как будто время – плоский обруч, который вращается. Как будто весь мир мечтает вернуться по собственным следам, пока не пожрет себя самого.

Она увидела рекламу ретрита с молчаливой медитацией и записалась на него. Сидя молча, она заново разыгрывала в голове все свои ссоры с Тоби. Она еще несколько ночей лежала без сна, иногда тихо гудя в глубине горла, чтобы убедиться, что голос еще при ней и она сможет им воспользоваться при необходимости. Амбиен Сэма остался на раковине в ванной, но Рэйчел не смела к нему прикоснуться.

Но она ужасно устала. Она лежала на кровати, глядя в потолок. Она то паниковала, что время проходит, то злилась, что оно не идет быстрее. По крайней мере, если не спишь утром, это нормально. Как-то среди ночи она села на кровати и поняла: это из-за телефона она не может спать. Он был выключен. Уже пару дней. Но, может быть, она так привыкла к телефону, что он все равно тянул ее к себе. Он вбирал ее в себя, пожирал и никак не мог насытиться. Как неопалимая купина, которая горит, но не сгорает.

Она поняла, что нужно убить телефон. Иначе она так и не сможет заснуть. И вот среди ночи она отошла по тропе где-то на милю и похоронила телефон заживо. И вернулась в номер, точно зная, что теперь заснет, но, конечно, все равно не заснула.

Ретрит кончился, но она так и не уехала. Она снова записалась на занятия криком и выкрикнула все оставшиеся ссоры с Тоби. Выкрикнула все унижения, от которых она, как ей казалось, становилась всё меньше. Теперь она была пуста. Она была как тряпка. Она была готова вернуться домой. Она опоздала на несколько дней, но она всё объяснит Тоби. Она попросит прощения. Теперь она поняла, что предназначена для одиночества. Она скажет ему, что теперь понимает, насколько она неприемлема.

Она пошла в лес и стала искать свой телефон, но не нашла. Она зарывала его ночью и теперь не видела никаких следов, а только голую землю. Насколько она отошла тогда – на милю? На полмили? На сотню ярдов? Она не знала. Телефон пропал.

Она позвонила Симоне со стойки ресепшениста и попросила прислать машину.

«Тоби пытается…»

«Не надо передавать мне сообщения! – завизжала Рэйчел. – Я не хочу ничего о нем знать, и не смей ему ничего обо мне рассказывать».

Машина прибыла, и несколько часов Рэйчел ехала домой. Она сидела на заднем сиденье, глядя в окно. Сколько времени ее не было? День? Неделю? Она поднялась в квартиру и встала, не зная, что делать дальше. В последние несколько дней ее кормили только всякой вегетарианской дрянью. Ей нужно мясо. Она позвонила в китайский ресторан. И собиралась заказать то же, что всегда, – креветок в соусе из омаров. Но тут на нее внезапно обрушилось воспоминание о соседке по общежитию в Хантер-колледже, страдавшей расстройством пищевого поведения. Эта соседка могла в любое время дня и ночи найти предлог, чтобы поесть мучного. Если они заказывали китайскую еду, соседка изо всех сил старалась ограничиться курицей с овощами на пару, но иногда говорила: «Сдаюсь» – и заказывала говядину ло-мейн. Рэйчел никогда такого не заказывала. Она не сдавалась. Она никогда не сдастся. Но соседкин ло-мейн всегда распространял такой дивный аромат и, кажется, наполнял ее потрясающей радостью жизни. «Ах-х-х-х!» – восклицала она, когда серотониновый гормон, или что там образуется в организме от поедания мучного, начинал фонтанировать у нее в теле.

И Рэйчел заказала ло-мейн, черт с ним. Пошло оно все к черту. К черту ее тело и ее душу. Она сдается! Она будет жрать ло-мейн. Тогда она сможет заснуть. Она огляделась. Квартира показалась ей зеленым экраном, будто сама Рэйчел была каскадером в собственном фильме со спецэффектами. Она повернула голову – и раздался шорох. Она сделала несколько шагов и услышала эхо. Она села и услышала грохот. Все это происходило рядом. С ней не происходило ничего.

Когда в дверь позвонили, Рэйчел все еще училась существовать в этой квартире. Она дала курьеру на чай и начала есть, сидя на полу под бежевой картиной, выбранной консультантом по искусству. Почему ей нравилась эта картина? Что на ней нарисовано? А не пошевелилась ли она только что?

Рэйчел выплюнула ло-мейн обратно в коробку. Он был отвратителен на вкус. Какой идиот заказывает спагетти у китайцев? Она поставила ло-мейн в холодильник и решила прилечь. Но, добравшись до кровати, поняла, что ставки слишком высоки. Она знала: если не сможет заснуть здесь и сейчас, то вообще никогда больше не сможет спать.

У нее мелькнула мысль, что следовало бы позвонить детям, но она испугалась. Как она может звонить детям, если не спала? Почему-то ей казалось, что это опасно. Она вышла из квартиры. Пошла в магазин здорового питания на Третьей улице, и там пожилой хиппи предложил ей чай, который поможет заснуть. Разных чаев было шесть, и она купила все. Она принесла их домой и попробовала каждый, но от этого ей захотелось только в туалет.

Это не годится. Она запаниковала. Ей казалось, что стены квартиры дышат: вдох – выдох, вдох – выдох. Нужно отсюда убираться. Нужно проактивно изменить свои эмоции. Для Рэйчел Флейшман никто никогда ничего не делал. Ей всё приходилось делать самой. Поэтому она пошла в универмаг «Бергдорф» и украла там пару висячих сережек из золота и нефрита: примерила их, а потом просто вышла. Но даже адреналин ей никак не помог. Когда она вернулась, швейцар воскликнул: «Миссис Флейшман! Быстро же вы!» Она застыла на месте, словно преступница. Но она не была преступницей. Она у себя дома.

Она пыталась смотреть телевизор. Там показывали старый ситком, все эпизоды подряд. Она сидела и пыталась понять, почему все эти браки процветают, почему все эти люди такие пресные, серьезные и добропорядочные. В каком месте она совершила ошибку? Что за изъян в ней кроется?

Тут почему-то настало утро, хотя Рэйчел даже не заметила, что до этого была ночь. Она резко вскочила с дивана – невольный порыв, каким-то образом скоординированный ее нервной системой. Надо убираться отсюда. Господи боже мой, надо срочно убираться отсюда.

Она позвонила Симоне с домашнего телефона и попросила заказать машину до Балтимора. Ей нужно было попасть куда-нибудь в такое место, где она точно сможет спать. В Балтиморе она ни разу в жизни не страдала бессонницей. Она съездит проведать бабушку, которую не видела больше полугода. Это совершенно нормальный поступок. Всё будет хорошо.

Через пять часов машина подвезла ее к знакомому дому. Бабушка состарилась, но от времени не смягчилась. Эту мегеру ничто не могло смягчить. Она открыла дверь и посмотрела мимо Рэйчел, проверяя, с кем та приехала.

– Это просто такси, – сказала Рэйчел. Она была так измучена, что под глазами появились фиолетовые синяки.

– Я тебя не ждала, – сказала бабушка.

– Сюрприз! – Рэйчел протиснулась мимо нее в дом.

Она сказала бабушке, что приехала в город по делам и не хочет останавливаться в гостинице. Она хочет немножко поспать, можно?

Бабушка взглянула на дверь – будто, если Рэйчел тоже туда посмотрит, ее легче будет выставить:

– Я ничего не готовила. Мне нечем тебя кормить.

– Это ничего. Я просто хочу поспать. У меня выдался очень тяжелый день. Куча совещаний.

Она пошла наверх, мимо дивана, обитого чинцем, и старой мебели в стиле кантри, и легла на свою старую кровать, но здесь оказалось еще хуже. Этот дом – такой хлипкий. Бабушкина жизнь – такая мелкая. Но вот старая кровать Рэйчел, когда-то дарившая ей ночи напролет роскошного сна. Она будто ощущала во рту вкус этого сна. Она разделась и залезла под одеяло.

В какой-то момент ее окутала тишина сна. В этом сне она пыталась понять, какой сегодня день недели. Она поняла, что на самом деле не спит. Во сне люди не планируют свой день. Она встала и посмотрелась в свое старое зеркало, за которым было другое зеркало, и потому казалось, что внутри – сотня зеркал. Бабушка убрала из комнаты все следы ее жизни – плакат с Бон Джови, школьные фотографии. Бабушка тоже ее не любит. Это плохое место. Бабушка плохая. И кровать – просто говно для того, кто привык спать на матрасе из перьев шри-ланкийского единорога. Рэйчел позвонила Симоне с древнего телефона, стоявшего у нее в спальне, и попросила заказать еще машину, на этот раз до аэропорта, и билет в Лос-Анджелес. В самолете она каждый раз, как моргала, погружалась в тошнотворный почти-сон, который все же не был сном. Мужчина в соседнем кресле заснул немедленно и храпел, и оттого Рэйчел вообще не могла спать, что, вероятно, было и к лучшему, так как она хотела приехать на место очень усталой.

Отель располагался в лесу недалеко от Сансет-бульвара.

– Мизз Флейшман! – воскликнул специальный VIP-консьерж, когда она вошла. – Вы сегодня без багажа?

Ее отвели на персональную виллу. Ах, подумала она. Наконец-то. На кровати лежали тысячи подушек. Запах действовал на нее как на собаку Павлова. Приезжая в Лос-Анджелес в командировку, она не должна была этим наслаждаться, так как предполагалось, что она страшно скучает по детям. Да, да, она по ним скучала. Но этот дом! Снаружи рядом с виллой был бассейн. Завтра утром, снова почувствовав себя нормальным человеком, она там поплавает.

Но теперь она забеспокоилась. Что если она заснет, а потом, в полусне, выйдет наружу и утонет? Как она может спать в таком роковом месте? Это очень опасно. Она все время клевала носом, но тут же вскидывалась, пока не превратилась в комок нервов; глаза у нее выпучились, она дышала отрывисто, испуганно.

Она полежала в гостиничной кровати, окруженная всевозможной роскошью. Она вышла на Сансет-бульвар и нашла аптеку, где продавали каннабис. Она купила две пастилки – продавец сказал, что они помогут ей расслабиться, – и следующие три часа бегала взад-вперед по комнате.

Наконец, ближе к полуночи, она съела обе пастилки, пошла и села у бассейна. Кто-то спросил, не хочет ли она чего-нибудь выпить. Она знала, что алкоголь нельзя мешать с травкой, и потому заказала чизбургер, салат «Кобб», три смузи и французский луковый суп. И старательно съела всё. Она уже много лет не была под кайфом. Когда еда кончилась, Рэйчел поняла, что живот у нее набит и вот-вот лопнет, а рот хочет еще. Но ей стало стыдно, она вернулась к себе на виллу и легла на спину на диван.

Что она здесь делает? В пять утра она уехала в аэропорт.

– Вы нас уже покидаете? – спросил консьерж, когда она выходила. С заднего сиденья машины Лос-Анджелес казался зловещим и ужасным. Здания будто дышали. Пальмы сговаривались ее обмануть. Она никогда не сможет здесь жить. Она даже на время приезжать сюда больше не сможет. Она откопала в сумочке бумагу и ручку и написала себе записку: «НЕ ПЕРЕЕЗЖАЙ В ЛОС-АНДЖЕЛЕС».

Она не помнила, как садилась в самолет, но в бизнес-классе оказался ребенок, черт бы его побрал. Это какое-то безумие, потому что бизнес-класс предназначен для бизнесменов, мужчин и женщин, а младенцы бизнесом не занимаются. Она злобно посмотрела на мать младенца и пошла в туалет. Там она увидела себя в зеркало и поняла, что выглядит как ведьма. Она состроила морду льва своему отражению и зарычала.

Она вернулась домой, в «Золотой». Квартира была такая большая и пустая, что Рэйчел чувствовала себя в ней как призрак. Нужно что-нибудь съесть. Она позвонила в китайский ресторан. И собиралась заказать то же, что всегда, – креветок в соусе из омаров. Но тут на нее внезапно обрушилось воспоминание о соседке по общежитию в Хантер-колледже, страдавшей расстройством пищевого поведения. Эта соседка могла в любое время дня и ночи найти предлог, чтобы поесть мучного. Если они заказывали китайскую еду, соседка изо всех сил старалась ограничиться курицей с овощами на пару, но иногда говорила: «Сдаюсь» – и заказывала говядину ло-мейн. Рэйчел никогда такого не заказывала. Она не сдавалась. Она никогда не сдастся. Но соседкин ло-мейн всегда распространял такой дивный аромат и, кажется, наполнял ее потрясающей радостью жизни. «Ах-х-х-х!» – восклицала она, когда серотониновый гормон, или что там образуется в организме от поедания мучного, начинал фонтанировать у нее в теле.

И Рэйчел заказала ло-мейн, черт с ним. Пошло оно все к черту. К черту ее тело и ее душу. Она сдается! Она будет жрать ло-мейн. Тогда она сможет заснуть. В дверь позвонили, она дала курьеру на чай и начала есть, сидя на купленном недавно ковре, хотя волокна ковра кололи ее сквозь трусы. Она не знала, зачем его купила.

Рэйчел выплюнула ло-мейн обратно в коробку. Он был отвратителен на вкус. Какой идиот заказывает спагетти у китайцев? Может, она просто устала. Она поставила ло-мейн в холодильник.

У нее мелькнула мысль, что следовало бы позвонить детям, но она испугалась. Как она может звонить детям, если не спала? Почему-то ей казалось, что это опасно. Прошла уже неделя. Или две. А может, всего четыре дня – она не знала. Она знала только, что скучает по детям и что не может их увидеть, пока не поспит хотя бы несколько часов. Она завязала глаза колготками. Может, нужно, чтобы было темно. Может, ей все это время было недостаточно темно. Она купила эту квартиру из-за хорошего света, а теперь ей нужна была только темнота.

Черт, вдруг поняла она. Сейчас пятница, три часа дня. Через час у нее занятие на велотренажерах. С Сэмом ничего не вышло. В Лос-Анджелес она не переедет, потому что у нее в сумке оказалась записка – кто-то предупреждает ее, что туда ехать нельзя. Ей нужно поддерживать свое положение в обществе. Нужно час побыть нормальной, чтобы потом опять начать сходить с ума, но медленно и плавно. Чтобы, когда она вернется, все ее друзья оказались на месте.

Она взяла спортивную одежду, переоделась и вышла, но, добравшись до зала велотренажеров, обнаружила, что не записана на занятие. А также что сейчас не четыре часа дня и к тому же не пятница, а почему-то среда.

– Вам нехорошо? – спросила ресепшенистка. Рэйчел посмотрела на других женщин – с выглаженными волосами, ботоксом и фальшивым загаром. Зачем они такое с собой делают? Это слишком. От них требуется слишком много.

Она вышла и через квартал наткнулась на парикмахерскую. В очереди впереди нее оказалась целая семья. Рэйчел поняла, что ее настоящая проблема – регулярный уход за собой. Он требует столько времени, что практически пожирает ее заживо. Она села в кресло. Пуэрториканка-парикмахерша спросила:

– Вас подровнять?

– Нет-нет. Что-нибудь более радикальное. Я хочу выглядеть как Тильда Суинтон.

– А кто он такой?

– Это не он, а она. У вас есть телефон? Вот поищите ее.

Рэйчел смотрела в зеркало перед собой. Там сидела в кресле какая-то женщина, и ее волос кто-то касался каждый раз, когда парикмахерша касалась волос Рэйчел. Удивительно, подумала она.

Она вышла из парикмахерской с мыслью, что наконец-то может дышать. Новая стрижка! Почему она так долго хранила верность своей старой прическе, будто религии? Будто по какой-то таинственной причине очень важно никогда не меняться? Она стала такая легкая, что ей показалось – сейчас ее унесет ветром. Она стояла на Второй улице, пытаясь понять, что делать дальше. Женщина со складным пляжным стулом за спиной шла на запад. Парк. Рэйчел вдруг вспомнила людей в парке, которые спали в тренировочных штанах. Она и Тоби когда-то над ними смеялись. А вдруг эти люди знали что-то, чего не знает она? Она пошла домой и стала рыться в поисках тренировочных штанов, хоть и знала, что у нее их никогда не было.

Она снова вышла из дома, пошла в «Гэп» и, когда на нее никто не смотрел, по старой памяти украла штаны. Она даже в примерочную заходить не стала. Просто зашла в угол, сняла легинсы, сунула в сумочку и надела новые штаны.

Тренировочные штаны! Это что-то. Она всегда презирала людей, которые их носят, но ведь сама ни разу не позволила себе даже примерить их. Оказывается, они как будто окружают ноги теплым объятием. А штанины трутся друг о друга, не позволяя идти слишком быстро. Леггинсы существуют, чтобы не стеснять движений. А кто-нибудь когда-нибудь подумал, что это ощущение, словно двигаешься сквозь глину, гораздо приятнее?

Она пошла в парк, наслаждаясь штанами, обнимающими ноги. И легла прямо на траву. Прикрыла рукой глаза. Что в этом такого безумного? Это прекрасно. Солнце греет. А вдруг получится? Она начала уплывать – вниз, вниз… Она клялась, что почти заснула. Она была уже так близко…

– Рэйчел! Флейшман!

Она отвела руку от глаз и увидела Сынди с Мириам. Они стояли над ней и смеялись.

– Мы так и подумали, что это ты, – сказала Сынди.

– Кое-кто прогулял пилатес, – заметила Мириам. В руке у нее был смузи. Она пригляделась к Рэйчел повнимательнее: – Что у тебя с волосами?

– Это Роберто с тобой сотворил? – засмеялась Сынди.

Рэйчел приподнялась на локтях:

– Я просто… – Она коснулась волос. Она не знала, как закончить фразу.

– Хочешь пойти на сайклинг в «Соул»? Там сегодня тренировка под баттл Бейонсе с Рианной.

– Да-да, я приду. Скоро.

Мириам и Сынди переглянулись.

– Рэйчел, ты в порядке? – спросила Мириам.

– Ха-ха, да, конечно. Мне просто нужно немножко времени на себя.

Это они поняли. Они знали, что такое время на себя. Они воскликнули, что опаздывают, и пошли прочь из парка.

Рэйчел отправилась домой. Она поняла, что ей нужно что-нибудь съесть. Она позвонила в китайский ресторан. И собиралась заказать то же, что всегда, – креветок в соусе из омаров. Но тут на нее внезапно обрушилось воспоминание о соседке по общежитию в Хантер-колледже, страдавшей расстройством пищевого поведения. Эта соседка могла в любое время дня и ночи найти предлог, чтобы поесть мучного. Если они заказывали китайскую еду, соседка изо всех сил старалась ограничиться курицей с овощами на пару, но иногда говорила: «Сдаюсь» – и заказывала говядину ло-мейн. Рэйчел никогда такого не заказывала. Она не сдавалась. Она никогда не сдастся. Но соседкин ло-мейн всегда распространял такой дивный аромат и, кажется, наполнял ее потрясающей радостью жизни. «Ах-х-х-х!» – восклицала она, когда серотониновый гормон, или что там образуется в организме от поедания мучного, начинал фонтанировать у нее в теле.

И Рэйчел заказала ло-мейн, черт с ним. Пошло оно все к черту. К черту ее тело и ее душу. Она будет жрать ло-мейн. Тогда она сможет заснуть. В дверь позвонили, она дала курьеру на чай и начала есть за огромным столом из шведского гарнитура, на котором оставались пятна от малейшей влажности.

Рэйчел выплюнула ло-мейн обратно в коробку. Он был отвратителен на вкус. Какой идиот заказывает спагетти у китайцев? Возможно, она просто устала. Она поставила ло-мейн в холодильник и решила прилечь. Но, добравшись до кровати, поняла, что ставки слишком высоки. Она знала: если не сможет заснуть здесь и сейчас, то вообще никогда больше не сможет спать.

Прошло еще десять дней. Рэйчел их не запомнила. Она не могла бы сказать, что именно произошло в эти дни. Скорее, ей казалось, что это был только один день. Если смотришь сериал, все эпизоды подряд, и делаешь перерыв где-то в середине дня, когда еще светло, а когда следующий раз смотришь в окно, там опять светло, значит ли это, что ты пропустила ночь? Прошло двенадцать часов, но значит ли это, что ты пропустила ночь? Вот так примерно.

В то утро, когда я увидела Рэйчел, она в четыре утра бросила попытки заснуть и вышла погулять. Внезапно оказалось, что она прошла полдороги до даунтауна и оказалась у дома Алехандры Лопес. Она запрокинула голову и увидела окно квартиры Алехандры. И подумала: «А не зайти ли к ней? Я на несколько дней выпала из жизни, а личного общения ничто не заменяет».

Да. Может быть, проблема как раз в этом. Она не привыкла не работать. Может быть, если немножко поработает, то сможет заснуть. Она двинулась к подъезду, но поняла, что раз уж заходит без приглашения, то нужно прийти хотя бы не с пустыми руками. Она пошла в лавочку на углу и осмотрелась. Ей как-то не попалось ничего подходящего, и она взяла сэндвич с индейкой и галлонную пластиковую бутыль воды. Она вспомнила, что Алехандра однажды заказала сэндвич с индейкой на обед. Хороший агент помнит такие вещи. Она вернулась к зданию. Швейцар был занят, так что она помахала ему рукой и прошла мимо. Она поднялась на этаж и позвонила в квартиру.

Открыла София, жена Алехандры. Она была белая протестантка англосаксонского происхождения и бросила работу, чтобы сидеть дома с их тремя дочерьми. Ей хватило одного взгляда на Рэйчел.

– Алекс! – крикнула она в соседнюю комнату. И, уже обращаясь к Рэйчел: – Вам нехорошо?

– Я в полном порядке, – Рэйчел широко улыбнулась. – У меня было совещание неподалеку, и я решила забежать на минутку. И я сто лет не видела ваших детишек.

– Сейчас шесть утра.

Рэйчел этого до сих пор не осознавала. В прихожую вышла Алехандра в пижаме. Фигурой она напоминала катушку провода: толстая шея, толстые щиколотки, никакой талии, потрясающие мечтательные глаза. Косметикой Алехандра не пользовалась, но всегда казалось, что верхние веки у нее подведены черным.

– Я была поблизости.

– Рэйчел. Ой, вы подстриглись.

Рэйчел протянула ей сэндвич с индейкой. Кажется, пока все идет хорошо. Ничего экстраординарного. Возвращение в мир проходит по плану.

– Я вас не ждала, – сказала Александра.

– Мне никогда не жалко времени, чтобы проведать свою любимую клиентку.

Рэйчел ни единого разу в жизни не являлась домой к клиентам без предварительной договоренности.

– Вы пропали на несколько недель, – сказала Алехандра.

– Ну, я стараюсь не дышать в затылок своим клиентам.

– Мне кажется, это с вашей стороны очень агрессивно.

Рэйчел растерялась:

– Вы о чем? Я знаю, я должна была вам позвонить, но я была в отъезде и потеряла телефон. Я могу вернуться чуть попозже. Или лучше вообще не сюда? Можем просто пообедать где-нибудь.

Алехандра и София переглянулись. София выпихнула детей в соседнюю комнату, а Алехандра усадила Рэйчел на диван и спросила, хорошо ли та себя чувствует.

– Разумеется, я хорошо себя чувствую.

– У нас выдалась неприятная неделя, – сказала Алехандра.

– Мне очень прискорбно это слышать.

Алехандра вгляделась в лицо Рэйчел:

– Вы что, вообще понятия не имеете, о чем я говорю?

Рэйчел пыталась понять, о чем говорит Алехандра. Не стоило сюда приходить. Она не подготовилась. Она улыбнулась:

– Я была в отъезде. По срочной семейной необходимости.

Алехандра откинулась назад, не сводя глаз с Рэйчел:

– Мой фильм опять зарезали. Вы что, не знаете?

Сделка по покупке сценария Алехандры на этой неделе сорвалась, и Рэйчел, конечно, об этом знала, поскольку сама сказала Симоне, чтобы этим занимался Хэл. Симона же отдала сделку Ронде, а Ронда сцепилась рогами с компанией-продюсером, и Алехандра в одночасье узнала, что ее пьесу уже не экранизируют. Опять.

Рэйчел закрыла глаза:

– Я могу это исправить.

– Не надо.

Рэйчел распахнула глаза:

– Почему?

– Потому что не можете.

– Поверьте, мне и худшее случалось исправлять.

– Нет, вы не можете, потому что вы больше не мой агент.

Рэйчел захлопала глазами, но каждый раз, когда она смыкала веки, ей казалось, что она куда-то падает.

– Что? Алехандра… – следующий вопрос выскочил сам, хотя Рэйчел знала ответ, и ей было невыносимо его услышать. – Кто?

Но она и так знала, даже до ответа Алехандры.

– Я перешла к Мэтту Кляйну. Я считаю, он лучше подготовлен, чтобы работать со мной. Я благодарна вам за всё, что вы для меня сделали. Без вас я бы осталась ничем.

– Знаете, Алекс, что-то это не очень похоже на благодарность.

Алехандра с беспокойством вгляделась в ее лицо:

– Может быть, я позвоню Симоне?

– Мэтт Кляйн – змея подколодная!

Но говорить уже было не о чем. Рэйчел выше этого. Она подойдет к сложившейся ситуации как профессионал. Так – значит так. Она ушла.

Теперь это подтверждено официально. Нет ни одного человека, который был бы за нее. После двенадцати лет тяжкой работы она взяла неделю отпуска. Ладно, пускай две недели, или три, но ей нужно было отключиться. Ведь именно это всегда делает Роксанна? «Мы едем на [вставить название частного острова], чтобы хорошенько от всего отключиться». Но, разумеется, Роксанна ни от чего не отключалась. Она постоянно постила в инстаграме селфи в дурацкой шляпе и бикини, и по мышцам живота было видно, что она слишком сильно старается. А Рэйчел в самом деле отключилась! Она хладнокровно убила свой телефон! И посмотрите на нее теперь. Она наконец перестала копить всё в себе. Она выкричалась. Она на минуту сняла ногу с педали газа. Но это не разрешалось. Это было неприемлемо. Она была неприемлема.

Она села в такси. Посмотрела на часы. Было восемь утра, как она теперь понимала, воскресенья. У нее возникла идея.

Группа психологической поддержки для жертв изнасилования в больнице Тоби переехала на первый этаж, и хорошо – это позволило Рэйчел войти и выйти быстро, не блуждая по коридорам и не попадаясь на глаза коллегам Тоби. Когда она пришла, группа уже пятнадцать минут как началась. Женщины замолчали и поздоровались с ней.

Одна из женщин только что закончила свой рассказ. Руководительница группы взглянула на Рэйчел:

– Кажется, у нас новая участница.

– Меня зовут Рэйчел.

– А я – Глиннис. Я стажерка. Наша постоянная руководительница сейчас в отпуске. – Верно, вспомнила Рэйчел. Август. В августе нельзя сходить с ума, потому что на местах остаются только стажеры. – Вы хотите с нами поделиться?

Рэйчел привычно, как собака Павлова, села и зарыдала. Рыдать было приятно. Она не плакала уже бог знает сколько времени, с тех самых пор, как Сэм бросил ее в «Крипалу» – пять дней назад, а может, двенадцать недель назад, Рэйчел точно не знала.

Когда Рэйчел ходила сюда после рождения Ханны, она никогда о себе не рассказывала. Может, проблема как раз в этом. Может, оттого, что она недостаточно участвовала в работе группы, она не освободила в себе место для исцеления. Может, Тоби тогда был прав насчет нее и родительства: просто присутствовать – недостаточно. Нужно еще и участвовать. Иначе не докопаешься до истинного смысла. Да. Да!

На этот раз, решила она, она сделает всё на совесть. Она заговорила. Она рассказала о рождении Ханны и о том, как тогда ходила сюда на группу. Она рассказала о своем браке. Она рассказала про свой бизнес, про Сэма Ротберга и про терапию криком. И про Алехандру рассказала, хоть и не назвала ее имени. Рассказала про Тоби и детей. Рассказала про то, что ей теперь некуда пойти и что ее никто не может любить, потому что она коренным образом неприемлема. Она говорила и говорила. Кажется, ей еще ни разу в жизни не позволяли так долго говорить.

Закончив, она перевела дух. Сделала длинный вдох через нос и не ощутила того, что кричательный терапевт называл икотой. Она в беде. Она не видела своих детей… сколько уже? Несколько недель? Несколько дней?

Наконец заговорила Глиннис.

– Это группа поддержки для жертв изнасилования, – медленно произнесла она.

– Да, – сказала Рэйчел.

– Вас изнасиловали?

Рэйчел растерялась:

– Ну, формально – нет, не то чтобы…

– Это группа поддержки для жертв изнасилования. К сожалению, вам придется уйти.

Видите? Неприемлема.

Она поймала такси и отправилась на Аппер-Ист-Сайд. Подъехала к дому Тоби; вытащила ключ от квартиры, но так и не набралась духу им воспользоваться. Она пошла пешком к своему дому. Но даже не смогла войти. Она решила, что можно съесть бублик и пойти в Метрополитен-музей – посмотреть, какие там сейчас выставки. Может, импрессионисты наведут на нее скуку, от которой станет клонить в сон. Теперь Рэйчел думала, что можно принять ночной тайленол, но сейчас еще утро – надо подождать ночи.

– Я думаю, тебе нужна помощь, – сказала я. – Я думаю, будет лучше, если ты разрешишь мне позвонить Тоби.

– Тоби не хочет ничего обо мне знать.

– Хочет, честное слово.

– Нельзя, чтобы он видел меня такой. Он их у меня заберет. Он это все время делает: забирает.

Я попросила разрешения проводить ее домой. Она не сказала ни да, ни нет. Мы дошли до ее дома, поднялись наверх, и я отвела ее в спальню. Она легла на кровать, на бок, и я стала гладить ее по волосам. Я встала, чтобы принести воды, но она удержала меня:

– Мне нужно, чтобы ты стояла на страже.

Я сидела на краю кровати, пока она наконец, наконец-то не заснула.

После того как я ушла из квартиры Тоби в воскресенье утром, он повел детей в Музей естественной истории. Он хотел снова посмотреть на Vantablack. Ощущение потери ориентации было чем-то желанно.

– Не вижу, что здесь такого необычного, – сказала Ханна. Но Солли затерялся в черноте и плакал.

Потом они сели на автобус и поехали домой, чтобы выгулять Бабблза. Ханна, вопреки обыкновению, не возражала против поездки на автобусе. То ли потому, что рядом не было тех, кого она стеснялась бы, то ли потому, что понимала: терпение отца уже на нуле. Дети снова посмотрели фильм про Ферриса Бюллера. Тоби вспомнил, что не позаботился заранее об ужине. Вот так будет протекать его жизнь в следующие десять лет. Работа, ужин, «Феррис Бюллер». Что ж.

– А можно нам посмотреть «Лошадиные перья»? – спросил Солли, и у Тоби что-то оборвалось в животе – из-за братьев Маркс он вспомнил про Джоани. Желание в нем мешалось со страхом перед отделом кадров.

Он велел Солли читать, пока он не придет подоткнуть ему одеяло на ночь. Он надеялся, что Солли уснет сам. Но Солли не уснул, и Тоби пришел к нему в комнату и стал читать «Хоббита», которого они начали до отъезда Солли в лагерь. Тоби читал машинально, не воспринимая ни слова, без всякой интонации. Он не понимал вопросов Солли, и ему приходилось перечитывать предложения.

– Знаешь, я немножко устал, – сказал Тоби. – Давай лучше на завтра отложим.

Ханну он тоже отправил в постель и велел читать. Она немедленно встала в боевую стойку, но Тоби не намерен был этого терпеть:

– Знаешь, у меня был очень тяжелый день.

Она подчинилась – вроде бы приняв сочувственный вид. Может, это хорошо, что Ханна теперь его, и только его. Он вырастит из нее хорошего человека.

Он лег на кровать и уставился в загаженный потолок. Сегодня в музее они зашли на лекцию в планетарий. Там рассказывали про все, чего ученые пока не понимают во Вселенной за пределами Земли. Гулкий голос рассказывал о темной материи: ученые еще ничего не знают об этом веществе, но похоже, что оно связывает космические тела между собой так, что они образуют своего рода ритм. Мы видим космические тела, но не видим темную материю. Она – загадка, и все же Вселенная от нее зависит. Мы ее не видим, но она всё приводит в движение.

– Папа, что тебе больше всего понравилось? – спросил Солли, когда они вышли.

– Мне понравилось, как он сказал, что где бы ты ни был в космосе, тебе будет казаться, что ты в самом центре. Мне это очень близко.

– Как планете в космосе?

Тоби засмеялся.

– Мне понравилось, что самое важное мы не можем даже увидеть, – сказал Солли. – Просто безумие.

– А тебе что понравилось, Ханна?

– Мне понравилось, что это наконец кончилось.

– Да ладно тебе, – сказал Тоби.

– Мне не понравилось, когда они рассказывали про темную материю. Мне кажется, нельзя просто взять и решить, что что-то существует, только потому, что все остальное на это реагирует. Нельзя просто взять и дать этому чему-то название и надеяться, что на самом деле так и есть.

– Но, может быть, объекты в космосе просто ведут себя непонятным для нас образом. Может быть, их ничто не заставляет так поступать, кроме них самих.

В то воскресенье, проводив Рэйчел домой, я позвонила Тоби, но попала на автоответчик – Тоби был в музее. Когда он перезвонил, я лежала в гамаке упоротая.

Он молча выслушал весь мой рассказ. Я пожалела, что упоролась.

– И всё? – спросил он, когда я замолчала.

– Похоже, у нее случился настоящий нервный срыв во весь рост.

Он промолчал.

– Тоби, ты должен ей чем-нибудь помочь.

Опять молчание. И наконец:

– Я ничего не обязан для нее делать.

Тоби пошел в гости к Нагид, но по прибытии заметил: что-то изменилось.

– Тоби! – Она крепко поцеловала его в губы. Может, она прическу поменяла?

– У меня идея, – сказала она. – Давай пообедаем.

– Давай, я закажу. – Может, она накрашена сильнее обычного?

– Нет, я имею в виду – снаружи. Внизу, на улице. Мне надоело. Я хочу жить, – она улыбнулась, ища в его глазах подтверждения, что для него это колоссальный подарок.

А! Так вот что в ней изменилось. Она одета – одета для улицы. Джинсы, сапожки на высоких каблуках, джинсовая рубашка без рукавов и крупные золотые украшения.

– Ты уверена? – переспросил он.

Они вышли из подъезда и впервые оказались на улице вместе. Нагид была на дюйм выше него. Раньше он этого не осознавал. Она шла медленно. Когда они вышли из вестибюля на улицу, она осторожно взяла его за руку. Они пошли в тайский ресторан, откуда однажды заказывали еду с доставкой. Был час дня, и свободных столиков внутри не нашлось. Они ели снаружи, прямо у всех на виду.

– А ты с самого детства хотел стать врачом?

Он начал отвечать, но сам в это время думал: боже, какой идиотский вопрос. Можно подумать, мы на свидании в 1992 году. Вежливая светская беседа. Они как будто снова стали незнакомцами.

Он наблюдал, как она просматривает меню. Он едва не начал объяснять ей, что там что, но вовремя остановился. Ему все время приходилось напоминать себе, что она не первый раз выходит в окружающий мир. На лбу у нее были три горизонтальные складки, которых он не замечал раньше. Может, освещение у нее в спальне было не очень удачное. А может, как раз очень удачное, смотря для чего. Присмотревшись, он заметил у нее на висках седые корни длиной сантиметра два. Она говорила, что ей сорок пять. Может, на самом деле ей сорок восемь, а это уже почти пятьдесят.

Он спросил, работала ли она когда-нибудь. Она сказала, что нет, но это ничего, потому что она никогда и не хотела работать. У нее есть диплом бухгалтера, но бухгалтерия – это ужасно скучно. Ей нравится дизайн костюмов, но туда, судя по всему, очень трудно пробиться. Тоби не знал, что на это отвечать.

– А у тебя есть какие-нибудь интересы? Хобби?

Она засмеялась:

– Конечно, у меня есть интересы. Я много читаю. У меня есть хобби. В прошлом году я прошла курс рисования в Метрополитен-музее. Там было интересно; нам все время рассказывали про тени. Я думаю еще пройти курс живописи.

Тоби никак не мог придумать связанный с этим вопрос, который не звучал бы снисходительно. Потому что, если честно, именно так он себя и чувствовал по отношению к ней. Снисходительно.

– Это что-то, – сказала она.

– Ну и как тебе?

– Страшно. И еще – как будто так и надо.

Она потянулась через стол и взяла его за руку. Он сжал ее пальцы в ответ. Он никогда не замечал, что у нее такие волосатые руки. Темные густые волосы ближе к запястью становились жесткими, как у мужчины.

Он попытался смотреть ей в глаза, но вдруг понял, что она ему неприятна. Что он здесь делает? Что же ему в ней раньше так нравилось? Она говорила – нескончаемый пресный поток поверхностной болтовни: Париж, уроки танцев, которые она подумывает брать. Он кивал и ел, но до конца обеда не сказал ни слова, и она тоже замолчала. Она уловила его раздражение, снова растерялась и застеснялась. Его уколола совесть, но солнечный свет – это дело такое: он показывает то, чего ты в темноте не видел.

Во всяком случае, так мысленно говорил себе Тоби, пока они прощались. Они встали на тротуаре, он потряс ее руку и показал пальцем на телефон, притворяясь, что его срочно вызывают в больницу. Быстро двинулся в сторону, противоположную ее зданию, и не остановился, пока не завернул за угол.

– Так что же случилось? – спросила я Тоби по телефону. Мне очень понравилась история Нагид – пленницы, которая пытается обрести свободу, тайно трахая у себя в квартире первых попавшихся мужчин. Это было как неприличная волшебная сказка.

– Она просто оказалась не такой, какой я ее считал, – сказал он.

– А какой?

– Обыкновенной.

Я ехала в город. Поезд вот-вот должен был войти в туннель.

– Мне надо бежать, – сказала я.

– Хорошо, потом поговорим.

– Скажи, а ты никогда не думал, что ты большая сволочь?

Но он меня уже не слышал. Я столкнулась с Рэйчел вчера, а сегодня снова поехала в город, чтобы отвести ее к врачу. Врач сказал, что с ней все в порядке, она просто обезвожена и сильно утомлена. Он подержал ее под капельницей, а потом отправил домой, снабдив антидепрессантами и снотворным.

– И это всё? – спросила я.

– Ну, похоже, ей нужен хороший психотерапевт. Но в остальном она здорова.

Я привела ее обратно домой и снова присела на кровать. В компьютере оставались открытыми страницы лос-анджелесских риелторов.

Позвонили в дверь. В квартиру вошла усталая молодая женщина – Симона, ассистентка Рэйчел, – с охапкой коричневых картонных папок.

– Нужно все это подписать, – сказала Симона. – И спланировать вашу следующую неделю.

Рэйчел встала, чтобы найти ручку, которая всегда приносила ей удачу.

– Как вы там были без нее? – спросила я.

– Просто катастрофа. Мне удалось почти всех убедить, что у нее в семье произошло несчастье и ее нельзя беспокоить.

– Но у нее ничего не произошло.

– Да, но это единственная причина, по которой люди могут такое простить.

– Надеюсь, она ценит вашу преданность, – сказала я.

– Вы знаете, мне кажется, она не думает о людях в таком ключе. Она думает только о том, что у нее перед глазами в данный момент.

Симона ушла с подписанными бумагами. Рэйчел попросила меня остаться еще ненадолго. Она сказала, что возвращается на работу. Она слишком много пропустила. Ей нужно проверить, как поживают все ее клиенты, но самое главное – выспаться на неделю вперед, чтобы вернуться в свою жизнь и попытаться исправить хотя бы то, что можно исправить. Она прочла в журнале Variety, что Алехандра возвращается в «Альфуз». Она не могла этого допустить.

– Я приведу себя в порядок, и тогда позвоню детям.

Она не хотела, чтобы я рассказывала ей о детях. Она не хотела знать, где они и что делают:

– Только когда я снова буду в порядке.

Она попросила меня остаться, пока поспит немножко:

– Когда ты меня охраняешь, я могу спать.

Я положила руку ей на ступню. Засыпая, она пробормотала:

– Я всегда знала, что ты хорошая.

Весь остаток недели я каждый день ездила в город и там ходила в кино. В «Кинофоруме» шла ретроспектива Дайан Китон. Билетер сказал мне, что никогда не встречал таких преданных поклонниц Дайан Китон. Выйдя из кино, я направлялась проведать Рэйчел – она теперь была дома с медсестрой-сиделкой, которую мы вместе наняли, чтобы она сидела с Рэйчел, пока та спит. Рэйчел все время повторяла, что позвонит детям, вот только поспит еще несколько часов.

Я смотрела «Беби-бум», когда пришла эсэмэска от Сета. Он хотел, чтобы мы с Тоби явились к нему в субботу вечером. Он сказал, что это важно.

В эту субботу Адам сказал, что хочет остаться дома с детьми:

– Они на этой неделе очень много времени провели с бебиситтером.

Это было самое близкое к жалобе, что я от него когда-либо слышала.

Тоби спросил, не хочу ли я пойти вместе, так что я заехала за ним в такси. Мы не общались уже несколько дней.

– Ты очень молчалива, – заметил Тоби.

– Я просто устала.

Ему это было неприятно:

– А почему у тебя такой несчастный вид?

Я пожала плечами:

– Правда, я просто устала.

Сет все еще жил в Вильямсбурге, в том же лофте, который теперь стоил в офигильон раз больше, чем Сет заплатил за него в 1999 году. Его жилье выглядело так, словно сошло со страниц журнала Wired, будь у того раздел, посвященный домашнему декору. Мебель была кожаная, обтекаемая, из восьмидесятых, а столы – импортные, из Дании и Швеции. В углу стояли ложа-капсулы для сна и бархатные кресла-мешки. На потолке виднелись открытые балки – когда я последний раз была здесь, потолок был гладкий. Предметы искусства Сет приобретал в галереях: картина с изображением крылатой богини Победы, но сделанной из мусора; фото русалки с Кони-Айленд, но переделанное в зеркало, как в комнате смеха. Сет перестроил квартиру; теперь у него появились две дополнительные спальни и второй санузел. На окнах висели автоматизированные жалюзи, которые сами открывались и закрывались, чтобы установить в комнатах нужную температуру.

Компания собралась странная – не только финансисты, коллеги Сета, но и его родители и сестры. Все были как-то чересчур нарядно одеты – может, процентов на двадцать наряднее, чем следовало бы. Мне показалось, что я на бат-мицве.

– Телевизор ведь раньше вон там стоял, правда? – сказала я. – Как сейчас помню.

Тут нас нашел Сет. Он был в парадном костюме.

– При-и-и-иве-е-е-ет, – он явно нервничал.

– О боже, – сказал Тоби.

– Что такое? – спросил Сет.

– Ты ведь собираешься делать ей предложение, да? Перед всей этой толпой? Ну ты и козел.

Я осмотрелась. Он был прав. Мужчины в костюмах. Родители. Мы присутствовали на вечеринке-сюрпризе по случаю помолвки.

Я увидела Ванессу – она в другом углу здоровалась с гостями.

– А она уже знает?

– Нет еще. Можете что-нибудь посоветовать?

– Мы тебе уже советовали, – сказал Тоби. – Мы очень рады, что ты игнорировал наши советы.

Сет сжал нам руки и произнес:

– Ну, поехали.

Ложки зазвенели о бокалы.

– Минуточку внимания! – провозгласил Сет и подождал, пока все замолчали. – За много лет я множество раз принимал у себя гостей. Эти стены видели абсолютно всё, от попоек в тогах до лекций по математике. И когда я задумался о том, какой должна быть тема сегодняшнего вечера, я понял: я хочу посвятить его исключительно этой потрясающей женщине, с которой встречаюсь. Те, кто бывал здесь на лекциях клуба любителей искусств и клуба любителей физики, помнят, что все они были посвящены явлениям, которых мы не понимаем. И сегодня мы собрались в честь еще одного явления, которое я не понимаю, а именно – любви.

– Ты что, плачешь? – спросил меня Тоби.

Я смотрела, как Ванесса смотрит на Сета; она будто превратилась в прелестную статую Растерянности. Наконец она поняла, что происходит, и ее улыбка, обнажающая белые ровные зубы, стала вдвое шире. Сет, красавец Сет, который в разное время своей жизни перещупал практически всех присутствующих женщин, встал на одно колено, как последний идиот.

– Ванесса! Я прошу тебя провести остаток жизни, обучая меня и другим вещам, которых я не понимаю.

Она зажала руками рот. Он взял ее за руку, она кивнула, и он надел ей на палец кольцо. Они поцеловались. Раздался взрыв аплодисментов.

После того как все родители и друзья пообнимали обрученных, повизжали и открыли шампанское, Сет подошел к нам:

– Вы думаете, что я дурака свалял?

– Брак – это как демократия, – сказала я. – Ну, ты знаешь эту старую присказку: «Демократия – просто ужасное общественное устройство, но беда в том, что все остальные еще хуже».

– Хочешь, мы тебя проклянем на счастье? – спросил Тоби.

– А вы знаете, – заметил Сет, – все пророчества Зловещей Нищенки сбылись. Про тебя, Тоби, она сказала, что ты будешь хорош в своем деле. Про тебя, Либби, – что ты никогда не будешь счастлива.

Из деликатности, поскольку мы находились на обручении Сета, мы не стали напоминать, что сказала Зловещая Нищенка ему: что он никогда не узнает истинной любви.

– Она сказала, что ты сделаешь мир лучше, – обратилась я к Тоби.

– Но только тогда, когда я дал ей денег.

Потом взрослые ушли, и остались только мы с Тоби. Мы сидели на полу – точно так же, как много лет назад в Израиле, но теперь мы все время ерзали, потому что наши суставы стали гораздо чувствительнее. Каждый день, прошедший с тех пор, оставил на наших телах свой след.

– Я просто потеряна, – сказала я. – Ты уж меня извини. Видимо, мне нужно разобраться, что делать со своей жизнью.

– Тебя ждут и любят дома, – сказал Тоби. – Ты же знаешь, я бы пошел на убийство ради того, чтобы меня кто-нибудь любил. Тебя любят, Элизабет. Ты понимаешь, какая это редкость?

И добавил:

– И еще ты талантлива. Ты должна написать ту книгу.

– Может, и напишу. Может быть, я напишу о нас.

– Что именно о нас?

– Ну, обо всем этом. О том, что ты пережил. О нашем лете.

– Возможно. Но чем ты ее закончишь? Рэйчел так и не вернулась. Концовки еще нет.

– Может, это и есть концовка, – сказала я.

– Боже! Подумать только. Не заканчивай на этом. Это плохая концовка. Помолвка – плохая концовка.

– А может, я подожду, пока Рэйчел разберется во всем и вернется к детям, но я не знаю… Что изменится с ее возвращением? Она уходила, и отменить ее уход нельзя.

– Это хорошо. Мне нравятся туманные концовки.

Он все это время наотрез отказывался слушать о Рэйчел и о том, как я провожу с ней время.

– А может, я закончу ее возвращением. Кажется, это лучше.

– И что, она просто вернется, и все? – спросил он.

– Возможно.

– Но что она будет делать, когда вернется? Что она скажет? Что случится?

– Не знаю. Она просто появится. Будет дождь, ты услышишь, что ключ поворачивается в замке, заскрипят петли, ты обернешься и вдруг увидишь в дверном проеме ее.

– И?

– И на этом книга кончается.

– Но что будет потом?

– Не знаю. – Я опять заплакала. – У меня не хватает на это воображения. Но я больше не могу ее ждать.

Тоби склонился ко мне, будто собираясь что-то сказать, но вдруг прижался губами к моим губам. Рты у нас обоих были открытые, горячие и сухие. Мы сидели, прижавшись друг к другу открытыми ртами, не двигаясь и не целуясь, а будто делая друг другу искусственное дыхание, закрыв глаза и соприкасаясь носами. Когда Тоби наконец отстранился, я продолжала сидеть, открыв рот и закрыв глаза.

– Ты – все еще ты, – сказал он. – Все такая же чокнутая, мрачная и добрая. Я вижу. Ты не так сильно изменилась, как тебе кажется.

Я закрыла рот и почувствовала, как по щекам катятся слезы. Прошла долгая секунда, и Тоби произнес:

– Да пошлет Господь им счастья.

Я открыла глаза:

– Да пошлет Господь детям их врагов несварение желудка и увеличенные поры.

– Да. Да наполнит Господь гноем и желчью сердца тех, кто благословил их восемнадцатидолларовыми бумажками, в общей сумме не превосходящими трехсот шестидесяти долларов.

Он встал и протянул мне руки. Я взялась за них, он потянул меня вверх, и я продолжала подниматься еще долго после того, как сравнялась с ним ростом, – совсем как много лет назад.

Я спросила:

– Как ты думаешь, ты женишься снова?

Он посмотрел на танцующих Сета и Ванессу:

– Надеюсь.

Он сказал это быстро, не раздумывая. И сам удивленно замигал.

Он сказал, чтобы я ждала его на улице; он только зайдет в туалет. Мы вместе пройдем пешком через мост и через аптаун, как в старые добрые времена. Я вышла, чтобы подождать его на улице, нашла в сумочке остатки пачки «Кэмел», прислонилась к фасаду дома Сета и закурила.

Я смотрела, как мимо идет парочка; они так впились друг в друга, что почти развернулись друг к другу лицом, при этом двигаясь вперед, как на обложке того альбома Боба Дилана. Мне стало их жаль. Этой девушке наверняка не больше двадцати четырех. Теперь я знала, что через несколько лет она станет всего лишь чей-то женой. Муж будет называть ее стервой. Стервой, пилой и ведьмой. Он будет удивляться, куда девалось ее обожание; куда девались ее улыбки. Он будет удивляться, почему она больше не хохочет. Почему не носит сексуальное белье. Почему ее трусики, когда-то кружевные и соблазнительные, сменились скучным белым трикотажем. Почему она больше не любит, когда он берет ее сзади; почему она больше не хочет быть сверху. Священный организм брака – то, что мешает мужчине жаловаться приятелям на свои семейные беды, – исчезнет последним. По стенам крепости, где супруги хранили свои секреты, побегут трещины, и муж будет дальше размывать эти трещины, изливая душу своим друзьям. Они будут сочувствовать ему и понимающе кивать, чтобы он начал ломать голову: зачем оставаться с мегерой, которая больше не ценит его таким, какой он есть, а жизнь слишком коротка, старик, слишком коротка. Он разведется с женой. Все эти разводы происходят от неумения прощать. Она не может простить, что комплексы мешают ему восторгаться ее достижениями; он не может простить, что она – звезда, сияющая так ярко, что он уже не видит себя в зеркале. Но еще развод происходит от забывчивости. Люди решают, что больше не будут вспоминать момент, предшествующий хаосу, – момент, когда они полюбили друг друга, момент, когда они поняли, что вместе более особенны, чем порознь. Брак живет, пока служит воспоминаниям об этих моментах. Брак не простит им, что они постарели, а они не простят свой брак за то, что он был этому свидетелем. Муж будет сидеть с друзьями и не понимать, почему все вышло так плохо. Но жена будет знать; и я буду знать.

Когда мы с Рэйчел были маленькие, прогрессивное общество, едва не ратифицировавшее поправку о равных правах мужчин и женщин, обещало, что мы сможем стать кем угодно. Нам говорили, что мы можем преуспеть, что в нас есть нечто уникальное и особенное, что мы можем добиться всего, чего хотим. Последние всплески поколения девочек, которых учили, что они особенные, смешались с первыми всплесками второй волны феминизма. Все это время даже я, шестиклассница, удивлялась, что учителям и родителям позволено такое говорить, что они говорят это при мальчиках, и те вроде бы не обижаются. Даже тогда я знала: мальчики это терпят, потому что это совершенно очевидная неправда. Все равно что футболки, в которых сейчас ходят в школу подружки моей дочери, с надписями большими печатными буквами: БУДУЩЕЕ – ЖЕНСКОГО РОДА. Они ходят в этих майках среди бела дня. Но общество терпит такое лишь потому, что все знают: это ложь, и мы обманываем девочек, чтобы хоть как-то смягчить их будущую маргинализацию. Все знают, что в этом будущем девочки в конце концов будут наказаны, и потому сейчас позволяют им носить футболки с дурацкими надписями. Нас с Рэйчел растили так, чтобы мы могли заниматься чем хотим, и мы занялись тем, чем хотели; мы добились успеха, мы всем показали. Нам не нужно было носить майки с лживыми надписями, потому что мы уже знали тайну. Она заключалась вот в чем: когда ты добьешься успеха, догонишь и перегонишь, когда начнешь зарабатывать больше, когда превзойдешь все ожидания, мир вокруг тебя не изменится. Тебе все так же придется ходить на цыпочках вокруг хрупкого мужского эго. Это не страшно для женщин, которые целый день занимались шопингом и пили мартини, – ведь в этом и заключается их вознаграждение. Но это абсолютно невыносимо для тех, кто работал, завоевывал чужое уважение и вырастал в человека, вокруг которого другие должны ходить на цыпочках. То, что эти мужчины так уязвимы, то, что они напрочь неспособны к самоанализу, не могут понять, почему женщины не в восторге перед очередной ночью, когда им опять придется поддерживать, поддрачивать и подсасывать, удаляя из партнера всю неуверенность до капли, – вот это для нас невыносимо.

Я столкнулась еще кое с чем: я живу в постоянном тумане сожалений и неуверенности. В этом тумане я совсем заблудилась. Но однажды я скроллила дурацкий фейсбук, чей поток информации не перестает меня удивлять, и думала: как же вернуться обратно в тот момент, когда моя жизнь была не скопищем обязательств, а цепочкой возможностей для выбора, и каждый выбор должен был меня чему-нибудь научить, а не искалечить на всю жизнь? Однажды – я уже не помнила когда – я сгребла в кучку всю свою независимость и свободу, и подтолкнула их к Адаму через стол, и сказала: «Вот, возьми мой джекпот. Возьми всё. Мне это больше не нужно. И уже никогда не понадобится».

Я только собралась закрыть страницу. Я погрузилась в уныние оттого, что больше не могла придумывать судьбы для своих одноклассников; теперь я знала, что они стали точно такими же, как я, – толстыми, банальными, скучными обитателями пригородов. И вдруг на верхней панели загорелся красный значок – кто-то просился ко мне во френды. Я увидела, что это Ларри Фельдман, который в восьмом классе стал моим первым бойфрендом. Который был у меня первым в очень многих смыслах.

Он стал и моей первой одержимостью: крутится бутылочка, семь минут блаженства, а потом свет выключается насовсем, и Ларри находит меня на ощупь. В тот день и в последующие недели я сходила с ума от похоти. Если на неделе во время урока я видела, как он проходил мимо нашего класса в туалет, то выпрашивала у учительницы пропуск и шла по следу Ларри, как волчица, но ни разу не смогла его найти. А по выходным он появлялся на той же вечеринке, что и я, или на том же сеансе в кино, и мои веки сами приопускались, а дыхание учащалось. Ларри провел меня во взрослость вне очереди – таким путем, на котором мне было стыдно и страшно. Не успела я привыкнуть к поцелуям, как он уже стал класть руку мне на рубашку. Прежде чем я привыкла к этому, он стал совать руку под рубашку, поверх лифчика. Потом в лифчик. Потом стал класть ладонь на пояс моих брюк. Потом попытался пробраться внутрь, но в том году девочки носили свободные брюки, а под ними легинсы. Он заблудился. За краткие промежутки времени, отпущенные нам до прихода кого-нибудь из родителей, Ларри не успевал разобраться, где тут штаны и где трусы, так что я возвращалась домой, утопая в собственных гормонах.

А теперь я сидела за компьютером, и у меня на экране горел значок запроса во френды. Во мне ожило что-то такое, что было мертво минуту назад, – какое-то беспокойство, зуд. Все что угодно лучше этого проклятого пригорода, просторного дома, где на каждого члена семьи по туалету. Я нажала «Принять», и почти тут же мне прилетело приватное сообщение. Возбуждение пронизывало все ткани моего тела. Я вспомнила, что моя школьная подруга недавно бросила мужа – совершенно внезапно, по его словам, – ради бойфренда студенческих лет, с которым они нашли друг друга на фейсбуке. «Я чувствую, что стала прежней собой», – сказала она мне. Я задумалась о том, каково было бы мне стать прежней собой.

Я щелкнула на сообщение.

Ларри: Не знаю, помнишь ли ты меня, но мы были вместе в школе? В восьмом классе?

Так вот, значит, как. Ты трогал мое девственное тело, пока не завладел им безраздельно, и ты даже не знаешь, помню ли я об этом.

Я: Конечно, я тебя помню.

Ларри: Я часто вспоминаю о тебе.

Ой. Я-то надеялась, что будет разговор с тонкими намеками, вежливое общение с оттенком грязной подростковой похоти. А он сразу взял быка за рога.

Я: Правда? Удивительно.

Ларри: Я вспоминаю, как тепло было у тебя в дырочке.

Я захлопнула ноутбук. К горлу подступила тошнота.

В тот же день, чуть позже, пока дети еще не вернулись, я снова открыла ноутбук – одним пальцем, будто он был заразный. Я покопалась на странице Ларри Фельдмана. Судя по всему, у него дочь. Он до сих пор обитает в том же районе Лонг-Айленда, где когда-то жил мой отец. Я не нашла никаких свидетельств того, что он женат, но кто его знает. Из фото он постил в основном селфи в машине; на них он красовался с отвисшей челюстью и ошарашенным взглядом, словно пытался разобраться в своем телефоне и каким-то образом запрограммировал его посылать фото сразу на фейсбук без промежуточного человеческого контроля. Я расфрендила его и немедленно преисполнилась отвращения ко всему сразу: к мужчинам, к старению, к человечеству в целом и к своим отвратительным потребностям.

Именно так я чувствовала себя, когда домой вернулись дети, а потом Адам, и мое самочувствие не изменилось к тому моменту, когда зазвонил телефон, и я увидела на экране имя Тоби Флейшмана, и ответила на звонок, и стала слушать. Он попросил прощения за то, что так надолго пропал. Он сказал, что разводится с Рэйчел. И что скучал по мне. Да, подумала я. Вот это – моя юность, а вовсе не говнюк Ларри. Настоящая я – не та, которая была в восьмом классе. Настоящая я – та, которой я была позже, в университете.

Я встретилась с Тоби. И еще раз. И еще раз. Потом возник Сет. Я была так счастлива, что не нужно объяснять им, кто я; счастлива, что их представления о моем будущем воплотились на уровне выше среднего. Я проводила с ними все больше и больше времени, и каждый раз возвращалась домой чуть более отвязанной, чуть сильнее дрейфующей. В эти ночи Адам, всегда такой пассивный и податливый, смотрел, как я раздеваюсь, и пытался понять, кто ложится с ним в постель: его жена или то существо, которое подменило ее в последние несколько месяцев.

В то лето я обходилась с беднягой Адамом как с соседом по квартире. Я возвращалась домой поздно. Я снова и снова заказывала на ужин еду с доставкой из китайского ресторана. Адам как-то заикнулся, что я в последнее время слишком часто заказываю китайскую еду, и в следующий раз я заказала тайскую. По утрам я подначивала Адама, провоцировала его на вопросы, чтобы в ответ сказать, что я больше не знаю, как жить. Я хотела спросить: разве можно так жить, помня, что когда-то ты был сам себе хозяином? А как же путь, который мы когда-то проложили и решили, что успехом для нас будет по нему пройти? Но Адам никогда не понял бы этого. Он жил той жизнью, к которой стремился. И я тоже. И все же. И все же, и все же, и все же, и все же, и все же.

А что еще оставалось делать? Разве можно было не выйти замуж, если муж тебя понимает и любит, и всегда за тебя болеет, несмотря ни на что? Разве можно было не родить детей, которых ты любишь и которые стоят любых жертв (твоего времени, твоего тела, твоего света и твоего мрака)? Время идет вперед в любом случае. Ты в любом случае никогда не станешь снова молодой. Ты только рискуешь забыть, что лучше, чем сейчас, тебе уже никогда не будет. В каждый отдельный момент помни: ты уже никогда не будешь такой молодой, как сейчас. И как сейчас. И как сейчас. И как сейчас, и как сейчас, и как сейчас.

Тогда как же нам не отвергать брак? Он настолько неразрывно переплетается с качеством жизни – ведь он действует постоянно, в каждый момент вашего существования, – что у твоего супруга нет ни единого шанса. Ты держишься с ним за руки на прогулке, когда ты счастлива; ты отворачиваешься, устремив ледяной взгляд в окно машины, когда несчастна; но твое счастье или несчастье абсолютно никак не связано с поведением другого человека. Оно обусловлено твоим внутренним самоощущением, но ты путаешь близкого человека с внешними обстоятельствами и думаешь: если только его ампутировать, я снова стану собой. Но ты уже не прежняя ты. И уже давно. И муж не виноват. Просто так получилось. Этому всегда было суждено просто так получиться.

Но Тоби был прав. Меня любят. Любит человек, который во мне ни разу не усомнился. Я понимала, что если первая реакция Адама – пассивность, то вторая – доброта. В этом мы с ним различались. Адам только и хотел, чтобы у него отобрали независимость. Он хотел только отвечать любовью на мою любовь. А чего же хотела я? Что может быть настолько лучше стабильности и любви хорошего человека, болеющего за тебя? Мы влюбляемся и решаем пожениться в один невероятный миг. Что если все происходящее потом – лишь попытки вспомнить этот миг? Мы видим, как меняемся мы сами, как меняются муж или жена, и это труд – постоянно помнить, зачем мы вообще решили быть вместе. Но почему это достойная задача – всю жизнь служить моменту, который приходится постоянно, с такими усилиями вспоминать?

Да, я в самом деле этого хотела. Может, в общем и целом хотела. Или хотела, чтобы это было где-то на заднем плане. Или мне стало скучно. Или моя личная пирамида потребностей пришла к такому состоянию, что стоило мне начать сомневаться в необходимости прочного брака, единственный возможный путь был – вниз. А может, у меня просто судьба такая – быть несчастной, независимо от семейного положения. А может, люди часто поселяются в Нью-Джерси, предпочитая его Нью-Йорку, и мне просто нужно с этим смириться. А может, мне просто нужны были капелька независимости и немножко времени в одиночестве, чтобы, не боясь осуждения, смотреть по телевизору то, что я хочу. А может, я хотела, чтобы мой живот чуть меньше походил на топографическую карту Сараева. А может, я хотела понять, как жить в жизни, где я – не звезда, как научиться сливаться с фоном, как быть тем, в чем нуждаются мои дети; и каждый раз, когда я подходила к пониманию этого, я видела огромную бездну и бежала прочь. А может, я хотела снова почувствовать себя актуальной, как будто я что-то значу. Возможно, другие могут слушать песню U2 времен своей юности, курить и не умирать от ностальгии по временам, когда, скорее всего, было так же хреново, как сейчас. А может, я просто пережила краткий кризис среднего возраста. Может, я не так уж отличаюсь от Рэйчел; нам обеим даже с кризисом среднего возраста пришлось срочно закругляться, ей – в поисках нормального сна хотя бы на одну ночь и мужчины, которому она не угрожает самим своим существованием, а мне – потому что я переложила свое несчастье на чужие плечи, вроде бы помогая старому другу, но на самом деле – пренебрегая заботой о семье, которую выбрала сама.

Я поняла, что тут ничего не поделаешь. Даже когда у нас кризис, он должен проходить вежливо и в ограниченных масштабах. То, что делала я, было простительно; то, что сделала Рэйчел, – неприемлемо. Но суть была одна: мир втискивает женщину в рамки, как только она перестает быть для него сексуально доступной, и мы ничего не можем, кроме как принять это и подчиниться возрасту.

Проблема Тоби, думала я теперь, куря сигарету, – что он искал всего лишь не сумасшедшую женщину, и в итоге ему попалась Рэйчел. Так он сформулировал свою задачу: найти не сумасшедшую женщину. Он это повторял все время. И все это время он страдал аллергией на девушек, которых считал сумасшедшими. Даже на меня. Даже на меня! Я видела, как Тоби в двадцать с небольшим отвергал абсолютно любую девушку, хоть чуточку выходящую за рамки обыкновенности, и в результате женился на Рэйчел, которую счел нормальной. И да, по его версии, она – злобная бывшая жена (если верить мужчинам, все бывшие жены злобны), но еще она – человек, которого довели до сумасшествия. Может быть, потому, что врач так чудовищно обошелся с ней во время родов. Может быть, потому, что в нашей культуре статус женщины, тело женщины, положение женщины изменяются, стоит ей стать матерью, и эти изменения дико несправедливы. Это вполне может свести с ума умного человека. А если ты – умная женщина, ты не можешь сохранить хладнокровие и рассудок, осознав в полной мере, благодаря своему интеллекту, какие путы наш мир накладывает на женщину. Я не смогла этого вынести. Я видела это слишком ясно и сбежала. А Рэйчел осталась. Она попыталась. И была за это наказана.

Но все это неважно. Это не моя проблема. Я поняла это за один блаженный выдох вкусного никотина, когда стояла и курила, прислонившись спиной к дому Сета. Все эти проблемы – не мои. Моя проблема – моя семья. Мне придется подождать с бунтом, чтобы убедить своих близких: вы в безопасности, я вас люблю. Я их и правда люблю. Они со мной правда в безопасности. Что же я делаю здесь? Стою, прислонившись к стенке, курю, жду приятеля? Мне пора домой.

Я подумала об Адаме. Представила себе его лицо. Его руки. Как он может часами копаться в интернетной кроличьей норе, ища информацию про какую-нибудь ерунду, вроде определенного вида сорняка или определенного типа самолетов. Адам, самый оптимистичный сценарий в заточенной против нас системе. У меня вдруг потеплело лицо. Я остро пожалела о летних днях, прошедших без Адама. Мне стала ненавистна каждая минута вдали от него. Ведь еще не поздно, правда? Я сама это выбрала. Я согласилась на это, стоя под хупой! Меня любят – именно так, как сказал Тоби. Меня любят. Я бы и сегодня выбрала эту любовь. Прореху, пробитую мною в стене нашей крепости, можно залатать, пока враги не проникли внутрь.

Итак, я отправлюсь домой и втиснусь в свою прежнюю жизнь. Я буду пытаться понять, в обобщенном смысле, как можно быть такой чудовищно несчастливой, если по существу ты счастлива. Я начну снова, с самого начала. Я буду сидеть рядом с детьми, смотрящими какую-нибудь полнейшую ерунду по телевизору, зарываться носом в их волосы и чувствовать, как приливают в теле гормоны материнства. Я постараюсь примириться со своей обычной жизнью. А может, однажды я увижу, что моя обычность на самом деле очень необычна. Я буду стараться. Я буду ломать голову, что именно можно сделать, чтобы добиться хоть подобия довольства. Я буду искать маленькие радости в обществе других сорокалетних женщин, соседок, которые тоже чувствуют себя так, словно их полностью сбросили со счетов. Я постараюсь быть хорошей женой Адаму и не придавать слишком большого значения худшим моментам брака: когда один в хорошем настроении, а другой этого не понимает или не хочет понимать, и в результате первый остается в одиночестве; когда один притворяется, что не понимает слов второго, и цепляется к мелочам, так что по существу прав, но второй просто не заслуживает такого обращения.

Может быть, я научусь готовить. Или пройду курс по украшению тортов. Я стану чуточку более выхолощенной. Не буду ругаться с мужем по каждому поводу. Что плохого в том, чтобы смягчиться с возрастом? За что я так упорно цепляюсь? Я буду ходить в спортзал в нашем квартале и на уроки танцев, куда ходят другие матери из школы, – там танцуют под песни, которые много лет назад разбивали нам сердца и зажигали в них огонь. Эти песни напоминают нам, что когда-то мы были молоды – когда-то мы могли танцевать без того, чтобы платить двадцать долларов инструктору. Нам даже не нужно было, чтобы кто-нибудь вел в танце. Когда-то, давным-давно, мы просто это умели. А теперь мы выплескиваем всю свою сексуальность, и всю надежду, и всё, что не успели завершить, в ча-ча-ча или во вращении бедрами восьмеркой. А ведь когда-то мы не нуждались в особом приглашении, чтобы крутить бедрами. Преподаватель ставит забойную аранжировку заезженных хитов времен нашей школы и университета, и мы все смеемся. Но эти песни прокладывают тропу в нашу юность, и потому в конце, во время заминки, когда преподаватель ставит песню Eagle-Eye Cherry или Sade, наши тела замедляются, становятся тяжелыми, рыхлыми, свинцовыми, и мы видим в точности, кто мы есть на самом деле: люди, которые пытаются что-то вспомнить, но никак не могут.

И Адам – он будет ждать меня дома. Даже после всего, что было, он будет меня ждать. Он будет зорко приглядываться ко мне, чтобы понять, закончились ли мои перипетии, я буду смотреть, как он смотрит, и меня придавит огромный валун вины и печали за то, что Адам был вынужден из-за меня пережить. За то, что он постоянно из-за меня переживает. По ночам он будет разглядывать меня спящую и молиться, чтобы моя душевная буря прошла. И я буду платить ему за это мелочами – буду отзывчивей в постели, добрее с его стервой-сестрой, буду соглашаться смотреть научно-фантастические фильмы, которые он любит. Но сегодня я в темноте заползу в свою супружескую постель и прильну к мужу так, словно я – его новая кожа. И шепну ему: «Прости, что я так поздно». А он, бодрствующий или разбуженный, шепнет в ответ: «Ты всегда возвращаешься». Я буду любить его так, что от одного его прикосновения буду часами плакать от счастья, и он будет удивляться.

Видишь, Рэйчел, у меня тоже нет своего дома. Я тоже пыталась побить несправедливую систему. Я работала в мужском журнале и пыталась писать так, чтобы потом гордиться своими работами, но в результате узнала лишь, что положение женщины в мужском журнале совершенно идентично положению женщины в мире: ее терпят, она в лучшем случае дополнение, она призвана делать неблагодарную работу, которую не хотят делать мужчины. Я никогда не стану Арчером Сильваном, но я напишу свою книгу, и в ней будет нечто недоступное Арчеру: покажу события со всех сторон, даже если на какую-то из сторон больно смотреть, даже если она пробуждает в нас такой гнев, что мы вообще не хотим об этом слышать.

Я затоптала сигарету, не докурив. Меня от нее затошнило. Мне не стоит больше курить. Не стоит курить и нечего делать здесь. Это больше не мое наслаждение. Я подозвала такси и велела водителю везти меня обратно в Нью-Джерси, домой.

Тоби, сидя со мной на полу, выслушивал мои жизненные планы и ждал, чтобы в нем опять поднялась паника – та же, от которой он в последние несколько недель обливался потом каждый раз, когда думал о будущем. Но на этот раз паники не было. Неужели он привыкает к своему новому положению? Неужели его рана понемногу заживает?

А что если да? Что если он научится думать о Рэйчел по-новому? Что если он найдет способ отделаться от мысли, что живет в противофазе с ней? Что если он встретит хорошую женщину и женится снова? Что если в один прекрасный день Рэйчел станет просто его бывшей женой? В один прекрасный день сумерки этого брака рассеются, и источаемые им пары печали – тоже. Может, уже рассеялись.

Выйдя из уборной, Тоби немного задержался, ища Сета, и нашел его в темном углу, где Ванесса живьем сдирала с него кожу за курение травы на их помолвке. Тоби смотрел, как Ванесса с застывшей улыбкой говорит приглушенным шепотом, пытаясь соблюсти видимость приличий, а Сет совершенно растерян. К тому времени, как Тоби вышел на улицу, меня там уже не было, и он зашагал домой через жаркую ночь. Впрочем, когда он добрался до Юнион-сквер, пошел дождь, и он спустился в метро.

Заплатив бебиситтерше и проводив ее, он с минуту стоял в гостиной, почесывая Бабблза. Он снял мокрую одежду, чтобы принять душ – чтобы, когда дети проснутся, от него не пахло травой. Как можно в таком зрелом возрасте по-прежнему быть таким неустроенным? Как можно знать так много и все же ничего не понимать в жизни? Может, это и есть просветление: осознание, что жизнь – это раковая опухоль, метастазирующая так неспешно, что ты лишь смутно и по временам осознаешь свое продвижение к смерти? Что мы движемся к смерти так медленно, чтобы успеть к ней привыкнуть? А может, это не жизнь. Может, это просто пришла зрелость.

И еще в этот момент он думал о том, что многое подкрадывается постепенно и потому перемены трудно замечать. Его развод будет доведен до конца. Он подпишет бумаги прямо сегодня ночью. Он родился без Рэйчел и как-то жил. Он женился на Рэйчел и выжил. А теперь она исчезла – может быть, навсегда. Если у него получится себя убедить, что она просто вроде как вознеслась на небеса и стала призраком, иногда являясь отдельным людям, он сможет жить дальше. Он переживет всё это и двинется дальше. Не все следуют правилам. Не всё в жизни справедливо. Неужели он еще не выучил этот урок? Его дети в один прекрасный день поймут; его дети усвоят урок, и все последующие потери будут для них не такими болезненными. Это чего-то да стоит. Он будет хорошим отцом. Он всегда будет защищать своих детей. Он понял, что это – спанда. То самое, о чем тогда говорила дура-инструкторша по йоге. Вселенная в самом деле не только расширяется, но и сокращается. Видите? Он еще не все знает. Он вдыхает и выдыхает. Приходит радость и приходит грусть. Бывает хорошо и бывает плохо.

Жара на Манхэттене наконец спала. Дождь молотил изо всех сил минут десять. Завтра Тоби начнет искать другую квартиру – такую, где все работает как следует. Он заслуживает квартиры, в которой все работает как следует. Он посмотрел в окно. Там было его отражение, а за ним, сквозь него виднелись освещенные окна соседнего дома. Прозрачная версия Тоби была наполнена огнями города, окнами, людьми в окнах. В этих окнах было все сразу – надежда, печаль, потеря, торжество, секс и измена. Боль была везде. И секс был везде. Любовь была везде. И смерть была везде. Можно умереть от одиночества, но можно умереть и от оптимизма: он в конце концов раздавит тебя точно так же. Время будет идти вперед, но в блочной Вселенной Тоби сохранилось немного оптимизма. И этот запас останется там навсегда. Тоби смотрел, как в его призрачном теле движутся люди, и чувствовал, что в нем есть место для всех них; что они могут остаться, и он приютит их в себе, и они станут в нем жить. Он стоял с этой мыслью, глядя в окно, – он не знал, как долго. Тут он услышал, что в замке повернулся ключ и заскрипели петли. Он обернулся и увидел, что в дверях стоит Рэйчел.

Сноски

1

165 сантиметров. Прим. ред.

2

По Фаренгейту; соответствует примерно 34 градусам Цельсия. Прим. перев.

3

Страйк в боулинге – идеальный бросок, когда за один раз игрок выбивает все 10 кеглей. За три страйка подряд начисляется 30 очков. Прим. ред.

4

Комедийный кинофильм Вуди Аллена про начало, развитие и конец отношений между начинающей певицей Энни Холл и стендап-комиком невротиком Элви Сингером. Еврей Сингер повсюду видит антисемитские заговоры и много лет посещает психоаналитика. Прим. ред.

5

Примерно 173 сантиметра. Прим. ред.

6

Сапатисты – мексиканское леворадикальное движение. Идеология движения объединяет традиционные верования майя с либертарным социализмом, анархизмом и марксизмом. Прим. ред.

7

Колумелла, или колонна носа, – часть перегородки носа между ноздрями. Прим. ред.

8

Уильям Ослер (1849–1919) – канадский врач, член Лондонского королевского общества, автор множества важных открытий и наблюдений. Прим. ред.

9

Талес (таллит) – молитвенное облачение в иудаизме в виде особым образом изготовленного покрывала. Прим. ред.

10

Медиация – в праве способ урегулирования споров на основе добровольного согласия сторон для достижения компромисса. Прим. ред.

11

Около 178 сантиметров. Прим. ред.

12

Милф – акроним от английского Mother I'd Like to Fuck («мамочка, которой я бы вдул»), означает взрослую сексуально привлекательную женщину. Прим. ред.

13

Четырехгранный волчок, с которым дети играют во время Хануки. Прим. ред.

14

Студенческие братства – объединения студентов мужского пола в университетах США. (Аналогичные организации студенток называются сестринствами.) В братствах культивируется специфическая культура. Часто члены братства живут вместе в сообща снимаемом жилье. Первоначальная идея таких объединений состояла во взаимной поддержке студентов и ведении общественной работы. Но попойки, эпизоды сексуального насилия, дискриминация при приеме в братство и унизительные и иногда опасные вступительные испытания, ритуальные унижения новичков испортили и благой замысел, и репутацию братств. В связи со всем этим некоторые университеты в явном виде запрещают создание братств среди своих студентов. Прим. перев.

15

Mummenschanz – швейцарский театр масок и мимики, образован в 1972 году. Прим. перев.

16

У. Шекспир, «Гамлет», акт II, сцена 2, цитируется по переводу Б. Пастернака. Прим. перев.

17

В многоэтажных домах Северной Америки часто «отсутствует» тринадцатый этаж – в нумерации этажей после двенадцатого идет сразу четырнадцатый. Прим. перев.

18

Около 178 сантиметров. Прим. ред.

19

Офисный жаргон. «Пиэйка» – РА (personal assistant), персональный ассистент, комп-энд-бен – compensation and benefits, зарплата и соцпакет.

20

Руф – жаргонное название рогипнола, снотворного, которым часто пользуются насильники для одурманивания будущей жертвы. Прим. перев.

21

Адская кухня (Hell’s Kitchen) – район Манхэттена. Прим. ред.

22

Паревный – от парве, названия группы продуктов в иудаизме, разрешенной к употреблению как вместе с мясными, так и вместе с молочными продуктами. Парве включает овощи, фрукты, мед, орехи, яйца и пр. Прим. ред.

23

Созвучно с английским словом rich – «богатый». Прим. перев.

24

Около 150 сантиметров. Прим. ред.

25

«Это мое наслаждение» (англ.). Прим. перев.

26

Браунстоуны – определенный тип исторической застройки в Нью-Йорке конца XIX – начала XX веков, трех-четырехэтажные таунхаусы из коричневого камня, обычно с полуподвальным цокольным и высоким первым этажом, на который ведут ступени крыльца. Как правило, это дорогое, элитное жилье.

Content

Тэффи Бродессер-Акнер
Флейшман в беде

Информация от издательства

Часть первая. Флейшман попадает в беду

Часть вторая. Какого же дурака он свалял!

Часть третья. Рэйчел Флейшман попадает в беду

Сноски