Константин Туманов

Петербургские трущобы

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

1897 год

Петербургские трущобы

(Уголовный роман)

Часть первая

Братья-враги. любовь и ненависть

Глава I

Славны бубны за горами

ИВАН ДЕМЕНТЬЕВ, НЕСМОТРЯ на то что было воскресенье, работал в поте лица своего. Это было буквально так, потому что июльское полуденное солнце обжигало своими горячими лучами всю окрестность, так что остальные обитатели села Подозерья предпочитали отдохнуть после сытного обеда где-нибудь под навесом, на сеновале или в огороде, под тенью развесистого дерева.

Дементьев, рослый, красивый мужик, которому еще тридцати лет от роду не было, весь обливаясь потом, возился у себя на дворе, врывая в землю столб, одному ему только известно, к чему предназначенный. Он еще не обедал, и его жена Марьюшка положительно выходила из себя, то ставя на стол превосходные вареники со свининой, жирные щи, то опять убирая их обратно в печь уже остывшими, к величайшему неудовольствию кота Васьки, тоже проголодавшегося и с нетерпением ожидавшего, когда хозяева сядут обедать.

Дементьевых было два брата. Один из них — Иван, младший, женившийся года три тому назад и живший своим хозяйством, а другой старший, Матвей, живший постоянно в Петербурге. Он был старшим дворником в одном из богатых домов, получал хорошие доходы и в своих письмах не мог нахвалиться своим житьем, причем не забывал своей деревенской родни, посылая им подарки и деньги. Да и родни этой было немного, — раз, два, да и обчелся: старушка-мать, жившая у Ивана, брат с женой и родной дядя Елизар с женою, и больше никого. Иван считался одним из справных мужиков в селе. Изба у него была отделана заново и отличалась чистотой и опрятностью. Был довольно обширный огород, овощи с которого он продавал в городе. Обрабатывал поле, часть которого принадлежала его брату, — все, понятно, не один, а нанимая поденщиков и поденщиц, которых было немало, благодаря тому, что через село проходила большая шоссейная дорога, по которой то и дело проходили пешеходы обоего пола, которые и нанимались на работы, чтобы запастись средствами на дальнейший путь.

Хозяйство вести — не бородой трясти, как говорит русская пословица, и вообще дело очень нелегкое, и потому муж и жена работали не покладая рук, пренебрегая даже праздниками, чему справедливо возмущалась мать Ивана, старушка Иринья.

И теперь, придя из церкви, она терпеливо ждала, когда сам бросит работу и сядет за стол, хотя в душе очень сердилась за то, что сын и его жена живут, по ее мнению, по-питерски, не почитая праздничных дней, работают даже во время обедни.

«Почитай и совсем дорогу забыли в храм Божий, — думала она. — Будет ли из этого толк какой-нибудь?»

А Иван знать ничего не знает. Он вставил столб в землю и, засыпав яму землей, начал старательно утрамбовывать.

— Ваня! — крикнула ему из окошка жена. — Иди обедать, шти стынут.

— Сейчас! — слышится ответ.

— Чево сейчас! Маменька от обедни пришедши, есть хочет… Аль до вечера работать будешь, што ли?

Иван бросил в сторону трамбовку, обтер рукавом рубахи пот с лица и пошел в избу.

За ним, виляя пушистым хвостом и облизываясь, пошел огромный пес Михрютка, до носа которого доносился вкусный запах щей. Но ввиду того, что у наших крестьян пускать собак туда, где находятся иконы, не принято, то перед носом Михрютки была захлопнута дверь, и пес, сбежав с крылечка, уселся под окном и начал лаять, чтобы напомнить о своем присутствии.

— Ишь какую моду завел! — сердито заговорила мать, когда Иван, перекрестясь перед иконами, уселся за стол. — Люди добрые Богу молятся, а он словно басурман какой работает! В неделе дней мало у тебя, что ли?

— Мало и есть! — ответил Дементьев, откупоривая приготовленную для него сороковку. — Не увидишь, как день пройдет, туда-сюда, то в поле, то в огороде, глядь — и солнышко закатилось, и выходит, что будто и не делал ничего.

— Нетто у тебя одного такое хозяйство? — продолжала старуха. — Вот у Еремеевых хозяйство не меньше твоего, а вот управляются. А придет праздничек, в храм Господень сходят, а день отдыхают. Вот сегодня отец Павел проповедь сказывал. Во всех землях иностранных, где вера не такая, как у нас, не православная, и там празднички чтут, в церковь ходят, а в свободное время Библию читают, и не пьянствуют и проводят день честно и благонравно! И никогда, сказывает, такому человеку пути не бывает.

— Э, полно, маменька! Вот брат Матвей из Питера пишет, что он сам по праздникам должен был работать, улицу подмести, дрова по жильцам разнести, и от этого не только не лишился дохода, а стал еще богаче. Двух подручных имеет и от себя им жалованье платит и сам, почитай, барином живет!

На эти слова старуха только махнула своей костлявой рукой.

— Слыхивала я и знаю! — сказала она. — И сама там смолоду была и ко всему пригляделася… Ладно иному там живется, что говорить, но иному куда как туго приходится… По-моему, нет лучше житья, как в деревне, особенно у кого хозяйство. Трудно-то трудно, что говорить, а труды Бог любит, за труды благословляет, только за благовременные, вот оно что!

— Маменька, выпей рюмочку! — предложил сын, чтобы прекратить разговор или переменить его.

— Нет, куда мне… Такая жара и водка, тут обалдеешь, батюшка!

— С одной-то?

— Много ли мне, старухе, нужно? А впрочем, налей махонькую. Свининка больно скусна, разве перед нею.

Муж с женою улыбнулись, а Иван налил матери маленькую рюмочку.

— Гав! Гав! — просительно лаял за окном Михрютка.

Ему была брошена большая кость. Все принялись за щи, и несколько минут прошли в молчании.

— Что это Матюша к нам не едет из Питера? — вспомнила бабушка Ирина о старшем сыне. — Надысь писал в письме, что приехать сбирается.

— Это он так говорит, — сказал Иван. — Экое место занимает и вдруг бросит его… Назад приедет — новое искать придется.

— Сколько годов я его не видала! — сказала старушка. — Чай и не узнать его теперь.

— Знамо, изменился. Теперь ему, пожалуй, за тридцать пять годов перевалило.

— А все еще не женат ходит.

— В Питере этого добра сколько угодно! — двусмысленно улыбнулся Иван.

Раздался легкий стук в окно с улицы, и затем показалась физиономия пожилого мужика с рыжей бородой с проседью.

— Ишь, обедают еще! Хлеб да соль вам! — послышался его голос.

— Милости просим, дядя Елизар! Войди в избу-то! — пригласил Иван.

— Да и то, иду!

Через минуту вошел в избу дядя Елизар, рослый и здоровый старик. Истово перекрестившись перед иконами, он опять повторил свое приветствие.

— Хлеб да соль… приятно кушать.

— Благодарим покорно! Садись, дядя, хряпнем по стаканчику.

— Спасибо, недавно обедали, а после обеда какая беседа… Отдохнуть бы мне, а вот пришлось к вам идти!

— Нешто новость какая? — спросил Иван.

— Письмо из Питера Фома нес к тебе, а я перехватил; дай, мол, сам донесу, любопытно очень знать, что он пишет.

— А вот кончим обед и прочтем. Марьюшка, давай сюда, что у тебя на второе? Шти убери. При такой жаре и горячее хлебать — только в пот бросает. Дядя Елизар, присаживайся. Вино есть, а коли не хватит, за новой пошлем.

— Ох, былое дело, пил я давеча! — молвил дядя Елизар и подвинулся к столу.

Во время длившегося почти час обеда, довольно обильного у зажиточного крестьянина, были поданы ватрушка с творогом, каша с молоком, жареная свинина с картофелем и все в таком обилии, что можно было бы пригласить еще гостей, которых, впрочем, Дементьев и поджидал к вечеру.

Первым долгом бабушка Ирина пожаловалась Елизару на то, что ее сын возымел привычку работать по праздникам и во время богослужения.

— Вот уж это не ладно, племянничек, — с укором покачал головой Елизар. — В таку пору и немец не работает, не только православный. Был бы жив твой отец, Царство ему Небесное, не похвалил бы за это!

— Да что же тут поделать, делов необоримая куча, — оправдывался Иван. — Вот уж месяц как собираюсь новые столбы под навес поставить, старые совсем прогнили, а через крышу вода протекает, новым тесом покрывать надо, а где время-то взять, сам не знаешь, страдная пора теперича, везде работа в поле, везде… А много ли рук у нас, только мои две. Марья тоже по горло занята.

— Ну что ж, нетто у тебя одного только работа? У всех, батенька, одинаково, а в воскресенье все празднуют, потому что сказано в Писании: шесть дней работай, а седьмой — Господу Богу твоему, вот оно как.

— Ах, дядя, ты вот на немцев ссылаешься, а между тем в горячую пору я своими глазами видел, в ихней колонии в праздник работают вовсю.

— Все может быть, и я это хорошо знаю. Но они все-таки утром ходят в свою кирку, потом, пообедавши, отдохнут, а после и за работу… Это, по-моему, простительно, потому что все-таки честь Господу Богу сперва воздать надо, а потом уже… Ну да ладно, не нам тебя судить, а все-таки нетерпение у меня узнать, что Матвей наш пишет.

— Да что ты, дяденька, сидишь и ничего не ешь? Попробуй хоть жарковья-то, очень скусное! — сказала Марьюшка.

— Спасибо, сытехоньки. Обедал недавно, и только того ради, что выпил малость, закусил, а то ни в рот ногой!

— Тогда выпьем еще для аппетиту! — предложил Иван, наливая стаканчик.

Старик взглянул на водку, подумал немного и сказал:

— Разве что… Ну за ваше здоровье, еще раз с праздником!..

И оба, чокнувшись, выпили.

Наконец кончился этот бесконечный праздничный обед, и тогда Иван принялся за чтение письма.

Вот что писал Матвей Дементьев. Выпустив все эти бесконечные поклоны всем родным и знакомым, из которых каждый именуется по имени и отчеству с приложением после каждого имени: «От племянника вашего (или от знакомого, если не родня) Матвея Михайловича» и так далее, что занимало главное место в несколько страниц, прочтем следующее:

А о себе сообщаем, что я жив и здоров, чего и вам желаю, что я нонеча из старших дворников стал управляющим в доме Бухтоярова, что на Морской улице, а дворник теперича очинно нужен в доме. Доход большой, и по симу мне ни охота ставить на эвто место из посторонних личностев, а лучше сваво сродственника хота и брата, потому что ты в грамоте гораздо знаешь лучи меня дело не мудреное, а землю, избу передай, передай дяди Елизару пущай ен за все поглядаит и родительницу нашу возлюбленную держит в спокойствии и дениг мы ей завсегда пришлем пущай, значит, старушка Божия, живет в спокое, потому сам Бог велел почитать своих родителей. Как уберешься в поле, так приезжай к нам в осени с супругой Марьей Васильевной потому бис хозяйки жить никак не возможно, а место я приберег до осени…

Иван прочел письмо до конца, медленно свернул его и сказал:

— Ну, что ты скажешь, дядя Елизар? Брат в Питер зовет и хорошее дело сулит.

Елизар был мужик степенный и рассудительный, и потому племянник ждал от него справедливого ответа.

— Не знаю, как тебе сказать… — произнес старик, немного подумав. — Тебе там и делать, по-моему, нечего.

— Таки нечего! Гляди, какое там мне богатое место брат дает.

— Да ты сам посуди, племянничек, что тебя заставляет ехать туда? Тут ты живешь, слава Тебе Господи, в достатке, сахарный кусок ешь, среди мужиков богатым считаешься, а там что? Соблазн только один, и больше ничего! Ну ладно, место хорошее, доходное, да на это место еще и потрафить надо суметь: не потрафлять хозяину, гляди, и взашей прогонят, ищи опосля этого другого. Брат!

Брат! — передразнил Елизар, — да нетто ему ты будешь служить, а не хозяину, который его же, Матюшку, в прислужающих держит? По-моему, как ты себе хочешь, твое дело, как хочешь, а в Питер ехать я тебе не советовал бы… Здесь ты сам хозяин, и нечего тебе в батраки идти и за богатыми доходами гоняться. Худое хозяйство, да свое!

Бабушка Иринья слушала все это, отирая слезы концом своего платка.

— И последнего сынка взять у меня хотят! — говорила она. — Видно, умереть мне придется одинокой, вас обоих не видаючи…

— Э, полно, маменька! — успокаивал ее Иван. — Мало ли у нас родителей оставляют и на заработки ездят, почитай чуть ли не половина села.

— Да те волей-неволей поехали, — сказал Елизар, — потому что беднота. А будь у них твои достатки, не выгнать бы их отсюда! Эх, Ваня, брось ты все это!

— Что касается до меня, — заявила Марьюшка, — что хочешь делай со мною, а в Питер я не поеду!

Тем и кончился этот разговор.

Прошло после этого много дней, Иван Дементьев работал без устали и в будни, и в праздники и не переставал помышлять о Петербурге.

Какая громадная разница между селом тем и огромным городом, где ему пришлось пожить с неделю в гостях у брата. Здесь — однообразие, тишина и бабьи сплетни и пересуды, там — кипучая жизнь и движение. Здесь — труд тяжелый от зари до зари, а там — легко и свободно. Он вспомнил про брата, разъевшегося мужика, одетого чисто, по-купечески, почти ничего не делающего и вечно сидящего то в трактире, то в портерной, в то время как за него работали нанятые им подручные. Они подметали улицу, чистили панели, носили охапки дров на шестой этаж, носили в участок паспорта на прописку, а Матвей только и делал, что получал доходы с огромного дома, толстел и жирел…

И такое место вдруг предлагают Ивану! Не безумье ли отказываться от такого счастья?

Подошла осень. Все полевые работы были уже закончены. Марьюшка стала замечать, что ее муженек чаще и чаще заглядывает в трактир, где останавливаются проезжие торговцы и скупщики всего что угодно.

Из них все больше бывалые люди: кто был в Москве, кто в Питере, кто в Одессе или Киеве.

Не прошел еще сентябрь, как Иван снова получил письмо от брата.

В этом письме Матвей задавал прямой вопрос, что называется, ребром, приедет ли Иван в Питер, или нет, иначе он передаст его место другому человеку, который дает двести рублей отступного. Совершенно ни в чем не нуждающийся Иван позавидовал питерскому вольготному житью, особенно наслышавшись рассказов от вышеупомянутых торговцев о том, что там, почти пальцем о палец не ударивши, можно умеючи нажить большие деньги, особенно если человек со смекалкой.

— Непременно поеду! — пришел к окончательному решению Иван и объявил об этом жене.

Красивое, покрытое здоровым румянцем лицо молодой женщины стало белее полотенца.

— Неужто поедешь? — спросила она с ужасом.

— Чего ты испужалась! — воскликнул муж. — Чай, в Питере не ведмеди живут, а те же добрые люди.

— Поезжай сам, коли тебе приспичило! — решительно сказала Марья, — а я останусь здесь, при маменьке.

— Врешь, поедешь!

— Что хошь делай со мною, а не поеду. Мало ли людей туда ездят, а жен дома оставляют?

Бабушка Иринья только плакала, чувствуя, что ее уговоры ни к чему не приведут. В особенности восстал против этой поездки дядя Елизар:

— Натолковали тебе, дураку, про Питер этот, а ты и уши развесил! И дернула нелегкая этого Матюшку в соблазн вводить тебя, будто сам и обойтись не может!

— Да он пишет, что там у меня будут такие доходы, что здесь в год не заработаешь того, как там в месяц!

— То-то там богачи есть! — сказал он. — Что неделя, то оттуда их к нам по этапу доставляют… Да, брат, везде хорошо, где нас нет. Ну да шут с тобой, поезжай, только хозяйство на кого оставишь?

— На тебя, дядя Елизар. Возьми на свое попечение, да и матушку мою тоже. По гроб благодарен буду!

— Мне и за своим хозяйством не усмотреть, — упрямился дядя. — Иринью-то я возьму, а землю с домом кому-нибудь в аренду сдай…

— Отдать-то не шутка, надо на долгое время. А вдруг придется домой вернуться, коли там не повезет?

— Эх, паренек, глупой твой разумок, сидел бы дома да хлеб жевал свой собственный, а не в батраках живучи найденный… Ну ладно, пусть будет по-твоему, поезжай с Богом, а потом авось вспомнишь про меня, старика. Правду, мол, говорил дядя Елизар, да жаль, что вовремя его не послушал.

— Да что это ты все каркаешь, как ворона! — рассердился Иван.

— Тебе же добра желаючи. Там ведь кому как повезет. Иной раз богач с сумой уйдет оттуда, а иной бедняк тыщи достанет. Все это зависит от карахтера.

— Как это от карахтера?

— Да так… Плут какой-нибудь, прохвост, совесть от себя утаивши, тот и наживет, грабивши встречного и поперечного… Сказано ведь: от трудов праведных не наживешь домов каменных!

— Значит, по-твоему, и мой брат такой?

— Зачем? Матвея я хорошо знаю, мужик честный и легко, может быть, попал на хорошего хозяина, которому угодить сумел, ну и пошел в гору. Это бывает, но очень редко… Особенно если он ухо востро держит.

— Это насчет хозяина?

— Не хозяина, а насчет людей, с которыми дело имеет. Иной раз так подведут, что и своих не узнаешь.

Слова эти заставили Ивана немного призадуматься; но письмо брата было так убедительно, что он, встряхнув кудрями, сказал:

— Беда не беда, повидался!

И решился ехать.

Сборы были недолги. Быстро распродал еще невымолоченный хлеб, огородный овощ и, оставив Елизару скотину и двух лошадей, пустился в путь искать от счастья счастья.

Сначала мать не хотела благословлять упрямого сына, но потом смиловалась и, рыдая, благословила его и горько плачущую Марьюшку.

Да, горько плакала Марья, оторванная от своего гнезда, где она родилась, выросла и вышла замуж. Кроме того, у нее сжималось сердце от какого-то тяжелого предчувствия. Чуть ли не все жители села провожали отъезжающих. Предварительно был отслужен молебен, причем священник Павел, обратившись к Ивану, сказал:

— Напрасно, Дементьев, напрасно… Все у тебя было ладно, и соседи завидовали… Ну, Бог с тобою. Поезжай. Дай Господь тебе счастья.

«И этот говорит то же самое, что и все», — думал Иван, и тут тоже, как и у жены, сжалось его сердце.

Железнодорожная станция находилась в пяти верстах от села.

И Иван с женою, сопровождаемые Елизаром и некоторыми односельчанами, прибыли туда на нескольких телегах. Все почти были пьяны, не исключая даже самого Ивана.

— Да полно тебе, Марья, чего разгорюнилась, — говорил он жене. — Чай не на похороны едем!

Дядя Елизар поддерживая под руку плачущую бабушку Иринью, говорил ей:

— По-моему, и убиваться по ним не стоит, потому что вряд ли им полюбится питерское житье, вспомнят о деревне и вернутся. Сказано ведь: славны бубны за горами, пока их не видишь, а увидишь или услышишь, совсем иное выходит.

Раздался третий звонок, и пассажиры заняли свои места. Какой-то парень, наигрывая на гармонии, пел:

Печка топится парами,

А машина — дровами,

Я у миленка рупь взяла,

Села да поехала!

Поезд стал медленно отходить.

Стоявшие на платформе мужики и бабы кричали:

— Прощайте, прощайте! Возвращайтесь поскорей.

Марьюшка плакала. Она предчувствовала, что никогда уже больше не увидит родных мест.

Глава II

Маленький комедиант

ДОМ, В КОТОРОМ волею судьбы Матвей сделался управляющим (это бывает редко для безграмотного мужика), находился в аристократической части Петербурга и принадлежал одному видному общественному деятелю, Павлу Михайловичу Бухтоярову.

Сперва Матвей, как водится, приехав из деревни, поступил в подручные к своему земляку в этом же доме. Не прошло и года, как он сам сделался старшим дворником, а потом даже управляющим.

Этот молодой и красивый, очень похожий на своего младшего брата Ивана парень оказался очень ловким и сметливым. На него заглядывались молодые горничные и кухарки. Мягкий, вкрадчивый, он так и лез в душу любого человека, кто имел с ним дело. Он мог подладиться к господам, находя различные предлоги, получить с них на чай. Насчет срывки, он был первый мастер на это дело. Ни один легковой извозчик не станет около подъезда дома, не заплатив ему пошлины в виде пятачка.

Старший дворник Петр Никонов, у которого Дементьев служил в подручных, был заурядный человек, служивший хозяину так, как Бог на душу положит…

Дело он свое исправлял добросовестно, пользуясь обычными доходами с квартир, был и этим доволен, за «на чаем» не гонялся, ни перед кем не увивался, никому не кланялся, не обращал как пожилой человек на себя внимания горничных и кухарок, был одинаково со всеми уважителен и держал себя степенно. Извозчики стояли, где им было угодно, никем не гонимые, и татары свободно входили во двор, крича свое: «Халат, халат!» Вот почему он и недолюбливал своего подручного, видя в нем претендента на свое место.

— Вот что, Матвей, — сказал однажды Никонов, сидя за обедом. — Не пора ли, братец, тебе в деревню? Теперича весна начинается, а брату твоему, Ивану, помощь нужна, одному не управиться ему с хозяйством-то.

— Я не поеду в деревню, — твердо сказал Матвей, смекнув, к чему клонит старший.

— Не поедешь, ладно, дело твое, а я на твое место Митрия поставить хочу.

— Да что вы, Петр Никоныч, за что на меня гневиться изволите? — воскликнул Матвей. — Кажись, я свое дело в исправности веду и ни в чем я не причинен…

— Как ни в чем? Уж я прямо тебе скажу, без запятых, что таких людей страсть терпеть не могу. С горничными да куфарками якшаешься, да мне, впрочем, на это наплевать, а то главное, что зря на меня мораль наводить начал.

— Да что вы, Петр Никоныч, да неужто я…

— Молчи, черт! — рассердился Никоныч. — Савельич зря говорить не будет… На мое место, вишь, захотел, чертова кукла, нет, не с твоим рылом!

Матвей покраснел. Швейцар Савельич действительно утром слыхал, как он, подметая парадную лестницу, разговорился с горничной из девятого номера, с курносой Дашуткой.

До слуха его донеслись с третьего этажа следующие слова:

— Коли теперь, Дашенька, вы не хотите обращать на меня вашего благосклонного внимания, то обратите опосля.

— Почему это? — спросила Даша.

— Не скажу покуда, — сказал Дементьев, — потому что евто секрет!

— Секрет? Вот оно что… Нет, вы мне скажите!

— Ну, могу-с… Если вам, к примеру, сказать, тогда весь дом узнает, и тогда мне плохо придется.

— Ну скажите, — просительно заговорила горничная. — Я никому не скажу, тоже в секрете держать буду.

И она так близко подвинулась к красивому парню, что он обнял ее за талью и коснулся губами ее щеки.

— Не смейте! — сказала она, отклонив свою голову. — Секрета сказать не хочет, а сам целоваться лезет!

«Гм… В этих делах амурных ему здорово везет!» — подумал Савельич, сидя на своем стуле.

— Ну хорошо, скажу, коли вы меня сами поцелуете! — сказал Матвей, вновь привлекая к себе Дашутку.

— Ну ладно.

— Задаточек с вас.

— Ишь, какой хитрый!

— Ну ладно. Так слушайте: старшего нашего скоро побоку.

— Ну!

— Верно вам говорю, Дашенька.

— За что же его отказать хотят?

— Дело хозяйское, ну и подстройка под него есть маленькая, подковырка значит.

— С вашей стороны?

— Что вы! Я не такой человек, чтобы кому неприятное делать, а хозяин заметил, что за стариком блохи водятся.

— Вот оно что. А кого заместо него ставят?

— Меня!

— Вот как! Поздравляю. Тогда вы мне, наверно, браслетку купите?

— Беспременно.

— Прощай, меня зовут! — спохватилась горничная.

— А что вы мне обещали?

— Обещанного три года ждут.

— Хитрая вы! Ну, я тоже не упущу своего!

Раздался звук поцелуя, и швейцар вскочил со своего стула.

— Тут нужно одно из двух: или целоваться, или лестницу подметать! — крикнул он.

Горничная ахнула и юркнула в свою квартиру, а Дементьев с испугом схватился за щетку и принялся за дело.

Этот инцидент был передан Савельичем Никонову, который и решил немедленно избавиться от своего подручного.

На другой день Матвей был уволен.

Кроме полученного жалованья, у него было сбережено немало «чайных» денег, так как он был мужик аккуратный и запасливый. Поселившись неподалеку, Матвей ловко повел интригу против Петра Никонова, в чем много способствовали бегавшие к нему влюбленные горничные. На бедного Никонова посыпались разные неприятности и подвохи. Наконец все это надоело ему, и старик, плюнув на все, взял у домовладельца расчет и перешел на другое, заранее рекомендованное ему место.

Понадобился новый старший дворник, о чем Дементьев прекрасно знал. На следующее утро по уходе Никонова Матвей пошел поджидать выхода барина, который аккуратно в десять часов выходил на службу.

— Ну что, как? — спросил его Савельич.

— Какие наши дела, знамо, не важные, — ответил Матвей.

— Никак пришел на место проситься?

— Отчего бы и не так. Кажись, у меня было все в опрятности.

Швейцар ехидно усмехнулся.

— Еще бы! — сказал он. — Всем угодил: и Дашенькам, и Машенькам, и Дунечкам.

Дементьев тоже усмехнулся.

— На этот счет охулки на руку не положим, — ответил он.

— Ну ладно, ступай, нам не жалко.

Павел Михайлович Бухтояров, держа под мышкой портфель, медленно сходил по ступеням лестницы. Пока швейцар отворял ему дверь, Дементьев, чтобы угодить домовладельцу, бросился нанимать извозчика.

— Не оставьте, ваше скородие, вашею милостью! — сказал он, сняв шапку и низко кланяясь.

— А отчего тебя отказал Никонов? — спросил барин.

Матвей слегка смешался от этого неожиданного вопроса.

— Видит Бог и добрые люди, — сказал он, — что я честно и исправно исполнял свои обязанности, все мною довольны были. А отказал это он меня сам не знает за что, — управлюсь, говорит.

— Ну ладно, иди и скажи управляющему, что я тебя принимаю в старшие дворники.

Хозяин уехал, а Матвей, не чувствуя под собой ног, бросился чуть не бегом в контору.

Управляющий был там и, увидя входившего Дементьева, хмуро и сердито взглянул на него.

В душе он терпеть не мог этого балованного красавца, отлично понимая, из-за чего Никонов, человек вообще хороший и строго честный, должен был покинуть свое место.

— Здравия желаем, Павел Иванович, — кланялся Матвей, стоя у порога конторы.

— Что тебе? — послышался суровый вопрос.

— К вашей милости объявиться.

— Как это объявиться?

— Барин определили меня к себе старшим дворником и приказали объявиться.

— Гм… старшим! Я тут, братец, ничего не знаю, сам мне ничего не говорил.

— Это верно-с… Извольте спросить у свицара.

— Ладно! Приходи после четырех часов, когда сам обедать будет.

— Слушаю-с.

— Упросился, сволочь этакая, — проворчал управляющий, после того, когда новоиспеченный «старший» вышел из конторы. — Ну ладно, не долго тут поцарствуешь!

Он и предполагать не мог, что долго или коротко, но Дементьев сживет его самого.

Прошло после этого года полтора.

В продолжение этого времени «маленький комендант», как шутя называли жильцы этого дома Дементьева, повел дело на чистоту. Повсюду: на дворе, на лестницах, на чердаке и везде, куда мог проникнуть хозяйский глаз, царила образцовая чистота и порядок. Управляющий Бухтоярова совал свой нос повсюду, чтобы привязаться за что-нибудь к ненавистному дворнику, но ничего такого не находил. Дементьев был вполне безупречен. Но зато не легко было его подручным. Сам он почти ничего не делал, и вся забота его состояла в том, чтобы исправно получать с квартир доходы и изобретать средство для получения «на чай», беззастенчиво облагая этим налогом извозчиков, татар, тряпичников, зеленщиков, мясников и чуть ли не кошек и собак. Подручным (их было трое) платил он мало, но работать заставлял много, почему они подолгу у него не заживались, так как это были большею частью люди без места и рады были работать из-за куска хлеба, пока не отыщется какое-нибудь дело.

Павел Михайлович был им очень доволен и в конце концов пришел к такому заключению, что управляющий ему почти и не нужен, так как Матвей Дементьев сам может вести новые книги, если выпишет из деревни своего брата, хорошо грамотного человека.

Оно так и случилось. Вкравшись в доверие хозяина, хитрый и пронырливый мужик, который давно вырабатывал план постепенного его ограбления, справедливо рассудил, что один в поле не воин, то есть грабить без помощников несподручно, а найти по подобным делам товарища сложно да и опасно, а чего лучше кого-нибудь из своих. И выбор пал на Ивана.

Тут только он одного не сообразил! Иван и он, Матвей, были совершенно разные люди, несмотря на наружное сходство. Матвей был естественный плут и чисто иезуитского характера, между тем Иван был безупречной честности.

Глава III

Таинственный жилец

МИНОВАВ СТАНЦИЮ КОАПИНО, поезд начал подходить к Петербургу. Марьюшка, давно уже переставшая плакать, не отрывала глаз от окна, мимо которого то и дело мелькали стоявшие на пути запасные вагоны, маневрирующие поезда, всевозможные постройки, а вдали уже был виден огромный город с дымящимися заводскими и фабричными трубами.

— Это и есть Питер? — спросила она.

— Да, это Питер, — ответил муж.

Она припомнила провинциальные города, красиво раскинувшиеся по берегам рек, белея своими зданиями и сверкая на солнце куполами и крестами своих церквей. Но тут перед ее глазами было что-то такое громадное, мрачное, тонущее в сером тумане.

— Какой он некрасивый, — сказала она.

— Это только отсюда так кажется, — сказал Иван. — А внутри он красивей даже Москвы. Один только Невский прошпект, по которому мы поедем, чего стоит. Дома все агромадные, взглянуть — шапка валится, рек сколько, страсть, и все широкие!

— А как мы там найдем Матвея?

— Я ему посылал телеграмму еще из Москвы, пущай идет встречать. Наверно, сам встречать будет.

Поезд начал уменьшать ход. Пассажиры поднялись с мест и схватились за свои узлы и чемоданы. Вот показалась и платформа, на которой толпилась ожидающая публика.

— Вон брат Матвей! — сказал Иван, показывая на солидную фигуру, напоминающую если не купца, то зажиточного торговца. — Ишь как раздобрел, его и не узнать.

— Да он ли это, Ваня? Больно уж на господина смахивает.

— Еще бы и не смахивать, коли этакое место занимает. Погоди, и нас, серых, пообтешет, и мы такие будем.

Поезд остановился, и все начали выходить из вагона.

Матвей шел навстречу брату и его жене с распростертыми объятьями.

Оба они были поразительно похожи друг на друга, отличаясь только свойствами одежды, так как Матвей был одет богато, сообразно званию управляющего, между тем как Иван был одет просто, по-деревенски, хотя и прилично.

— Однако же и женка у тебя, — сказал Матвей, не бывший на свадьбе брата, — писаная красавица.

Марьюшка густо покраснела. Она в первый раз услышала похвалу своей красоте. Там, в Подозерье, после выхода ее замуж на нее мало кто обращал внимание.

— Для вас и квартиру я подобрал хорошую, две комнаты и кухня, вам обоим ладно будет.

— Спасибо, братец Матвей, куда нам такая большая! Нам и в уголку и то ладно было бы.

— Зачем? Дом ведь у нас большой, квартир не перечесть, хватит и вам. Ну, идемте.

Около вокзала их ожидало хозяйское ландо с кучером Евстигнеем.

— Ну, садитесь! — сказал Матвей, указывая на экипаж. — Барин наш добрый и вот чем сподобил…

— На таких мы отродясь не езживали, — сказал Иван. — Ишь тут как просторно! Садись, жена.

Все трое уселись, и ландо, шурша резиновыми шинами, покатилось вдоль Невского проспекта.

— Коли ты так поведешь дело, как я, то годика через три мы и не в таких ландах ездить будем, — говорил Матвей. — Только делай все по-моему. Ты, кажется, прежде выпивать был мастер?

— Да, но этого мастерства я и посейчас не оставляю, — сознался Иван.

— Напрасно. У нас надо держать себя в струне. Оно действительно, отчего же и не выпить, выпиваю и я, но только чувствия не терять и чтоб ни в одном глазе. Тут тебя в кажинную минуту хозяин может потребовать днем и особенно ночью, когда господа из тиятера приезжают. Вот тут и напейся как следует. В праздники-то еще туда-сюда, можно еще, потому что сами хозяева понимают, что мы все одинаково грешны.

— Значит, у вас будет очень трудно?

— Да, нелегко, зато прибыльно. Впрочем, я сам приучу тебя как действовать, а будешь меня слушать, и все пойдет как по маслу. Вот и Большая Морская, сейчас мы будем дома.

Матвей, предполагая видеть в брате деятельного помощника в своих замыслах, решил подкупить его своей заботой о нем и вниманием, поэтому небольшая квартира, предназначенная для мужа и жены, была обставлена совсем не по-крестьянски. Вообще в ней было чрезвычайно просто и уютно, что понравилось Марьюшке.

— А и хорошо же здесь! — сказала она.

— Вот ваша спальня, — указывал Матвей на комнаты. — А тут приемная, где людей будет принимать можно, особенно по делам. Младшие дворники в особой комнатке живут. Их двое. Ну, хозяюшка, распоряжайтесь в своем новом хозяйстве. Вот вам самоварчик, посуда разная… С собою вы не привезли?

Марьюшка что-то вспомнила, ужаснулась и руками даже взмахнула.

— Ах! Беда ведь у нас! — воскликнула она.

— Что такое? — озабоченно спросил Иван.

— А вещи наши в особенный вагон были отправлены! Мы-то об них и забыли.

— Багаж ваш в целости, была бы хфитанция в порядке, а завтра вы можете получить, только малость за полежалое заплотите, — успокоил ее Матвей.

Приехали с вокзала в девять часов утра, и до приезда хозяина со службы управляющий ознакомил нового дворника с квартирохозяевами.

— Вот наш новый дворник, — рекомендовал Матвей своего брата, очень довольный тем, что производил повсюду эффект.

Действительно все обитатели и обитательницы квартир таращили глаза от удивления, видя замечательное сходство между управляющим и дворником. Оба одинаково одетые — в пиджаках, в блестящих сапогах, красивые, с темно-русыми вьющимися волосами, короткими бородами, со свежими здоровыми лицами, одинаково высокие и плечистые производили эффект довольно приятный.

— Теперь положительно можно запутаться, — сказала жена Павла Михайловича, когда оба явились к ней первой, как к супруге домовладельца. — И не разберешь, который из вас Матвей и который…

— Иван, — дополнил Матвей. — Но, сударыня, промеж нас есть и большая разница.

— Какая?

— Такая-с: брат Иван женат, а я холост.

— А, в этом-то! — улыбнулась хозяйка. — Говорят, Иван, и жена у тебя красавица, вот я не видала ее еще. Пришли ее к нам, может быть, и для нее у нас найдется дело.

— Благодарим покорно, — поклонился Иван, они хотели было уйти, но хозяйка остановила их.

— Погодите! — сказала она. — Ты, Матвей, знаешь, кто живет в тридцать шестом номере?

— Прописался купеческим сыном Григорьем Михайловым Ковалевым.

— Он не говорил, чем занимается?

— Сказал, что адвокатскими делами. Прошения пишет, по судам ходит.

— Больше ничего?

— Кто его знает, сударыня, ночь дома не бывает, приходит под утро, спит до первого часу, потом уходит и возвращается утром.

— Это странно… Какая же адвокатура по ночам… Вы оба последите за ним хорошенько. Платит за квартиру исправно?

— Постоянно вперед, сударыня, копеечка в копеечку.

— Странно… — повторила хозяйка. — Живет совершенно один, никто к нему не ходит, занимает большую квартиру, прислуги никакой не держит, по ночам работает, и если он там что делает, Бог его знает, днем спит. И рожа-то у него какая-то подозрительная. Уж не попросить ли его выехать, что ли?

— Без причины будто неудобно, — сказал Матвей.

— Причина всегда может найтись. Допустим, что квартира нам самим нужна для чего-нибудь, отдать ему неустойку, и Бог с ним, пускай переезжает. Да не мешает посмотреть, нет ли у него какого-нибудь склада возмутительной пропаганды или чего-нибудь такого противозаконного. На всякий случай, не мешает заявить полиции.

— Слушаюсь.

— Теперь можете идти… Как тебя зовут, Иван, что ли?

— Так точно.

— Скажи твоей жене, пусть зайдет.

— Покорно благодарим.

— Жильца-то надо теперь навестить, он дрыхнет еще, — сказал Матвей, взглянув на часы после того, как они покинули хозяйскую квартиру. — Странно, что живет совсем один и никого к себе не пущает.

— Пожалуй, и нас не пустит, — сказал Иван.

— Нас не пустить не имеет права. А если не пустит, то мы сейчас и в участок заявим, что он за личность такая!

— Но ведь он прописан и личность свою предъявил.

— Эх, брат, не знаешь ты здешнего питерского народа! Шалыган какой-нибудь али там мазурик какой прописывается сразу на нескольких квартирах; в одной он Иван Иваныч, чиновник, в другой Сидор Поликарпов, потому что у него не один пачпорт, а несколько. Вот ты тут и учти. Вот и тридцать шестой номер. Заперто изнутри, значит, спит еще. Теперь половина первого, — взглянув на часы, произнес Матвей и дернул за рукоятку звонка.

За дверями послышался кашель и затем шлепанье туфель.

— Кто там? — послышался грубый голос.

— Это я-с, управляющий!

— Сейчас.

Отворил дверь высокий человек, средних лет, одетый в халат и туфли на босу ногу. Он посмотрел мрачно, несмотря на то что ничего уродливого в его лице не было.

Он посторонился, чтобы дать дорогу пришедшим, и затем затворил дверь, глядя с недоумением на этих двух похожих друг на друга людей. Они пошли в небольшую кухню, в которой топилась плита и на ней кипело что-то в небольшом котелке. У окна был обыкновенный кухонный стол и около него две табуретки, на столе находились чайник и стакан с только что налитым горячим чаем. Тут же лежали намасленная чухонским маслом булка, само масло, свернутое в бумаге, недопитая сороковка и большая рюмка, два яйца и с фунт колбасы.

— Позвольте вам представить нового дворника, — сказал Матвей, кивая головой на брата.

— А… новый дворник, — произнес Ковалев, смотря то на одного, то на другого. — Это интересно!

— Чем интересно, позвольте спросить?

— Такое сходство, черт возьми. Редко бывают такие случаи, чтобы дворник так походил на управляющего.

— Мы родные братья, — сказал Матвей.

— А, братья! Но и родные братья не всегда походят друг на друга… Наверно, и водку пьете совершенно одинаково?

Братья с улыбкой переглянулись между собой.

— Я вас понял! — воскликнул Ковалев, не дожидаясь ответа. — Садитесь и хватим по такому случаю по единой. Что вы смотрите на бутылку, думаете, не хватит, найдется еще! Садитесь, пожалуйста, не церемоньтесь…

Ковалев почти что насильно посадил их на обе табуретки и сам почти выбежал из кухни.

— Удобно ли это будет? — спросил тихо Иван.

— Что ж из этого? По крайности, мы кое-что и расспросим у него, — еще тише ответил Матвей. — Видишь, он малость выпивши, а такие люди больше откровенны.

Ковалев вновь появился, волоча за собою стул и держа под мышкой большой бумажный сверток, а в руке — полбутылки.

— Вы уж меня извините, — сказал он. — Я человек одинокий, бабы у меня не водится, потому щи варить для меня или там стряпать некому. Чем богат, тем и рад…

Он сел на стул и начал развертывать сверток.

— Да, однем вам плохо, — согласился Матвей. — И даже квартиру держать одному невыгодно, вот комнату бы…

— А почему вы знаете, что мне нужна одна только комната?

— Опять-таки из одиночества, а в комнате, глядишь, и хозяйка бы посмотрела за вами, приготовила бы кушанье, чаю заварила бы.

— Да, это недурно для кого-нибудь другого, только не для меня, но какая хорошая хозяйка ни будь, все-таки мешала бы мне во всем, совавши свой нос не в свое дело, ну хотя бы под видом участия к моей особе.

А вообще, как это ни странно вам покажется, люблю быть совершенно один. Если я живу не где-нибудь в лесу или в пустыне, то только из-за того, что там нельзя достать ни водочки, ни такого вкусного каплуна, как вот этот… Шутка ли сказать, цена ему три рубля! — Он торжественно показал вынутого из свертка каплуна. Затем полез в стол, вынул тарелки и еще две рюмки.

— Видите, какая благодать одному-три! Ну-с, приступим.

Ковалев налил три рюмки, и все трое выпили.

— Благодарим покорно! — сказал Матвей, вставая. За ним последовал брат.

— Да что вы, еще по рюмочке.

— Спасибо. Быть может, дровец не прикажете ли?

— Нет, не надо, — сухо ответил Ковалев.

— Тогда прощения просим!

«Начальство» ушло. Ковалев бросился запирать двери.

Глава IV

Он не один!

КОВАЛЕВ, ЗАПЕРЕВ ПЛОТНО на крючок двери, постоял несколько минут, прислушиваясь до тех пор, пока совершенно не смолкли шаги уходящих.

— Ушли? — послышался позади его голос.

— Ушли, — ответил Ковалев, оборачиваясь.

Перед ним стоял среднего роста человек с насмешливым выражением лица.

Это был молодой человек лет около двадцати пяти. Он был довольно красив, только на лице его было заметно утомление от пережитой дурной жизни.

О, если бы кто-нибудь узнал про него, кто он такой, тогда, наверное, весь дом Бухтояровых был бы оцеплен жандармами и полицейскими.

Да, это был разбойник Ланцов, но не тот, который был за полсотни лет раньше его, про которого сложилась народная песня:

Звенит звонок ночной, сбирайся,

Ланцов задумал убежать,

Не стал зари он дожидаться,

Поспешно печку стал ломать.

Сломал ее он и без сору

И по трубе взбираться стал,

Через трубу он тут пробрался,

Он через церковь на чердак,

По чердаку он долго шлялся —

Себе веревку он искал.

Вот по трубе он стал спускаться,

Солдат увидел, выстрел дал.

В казармах сделалась тревога,

Завыл в гупвахте барабан,

По всем частям было известно —

Ланцов из замка убежал!

Казак на серенькой лошадке

С конвертом к князю поскакал.

«Здорово, князь, уведомляю:

Ланцов из замка убежал».

Бежал Петровскими парками,

Потом свернул в дремучий лес,

Три года он на воле шлялся,

Все пил и ел, чего хотел,

С какой-то девушкой связался,

Л та возьми и докажи…

«Но не долги мои сроки,

Когда из каторги приду,

И за жестокую измену

Тебе я страшно отомщу!»

Так сложена народная песня, которую, впрочем, поет не столько сам народ, сколько отщепенцы от этого народа, тюремные арестанты или бродяги, для которых этот Ланцов служит образцом героизма, но по-нашему эта песня скорей доказывает всю ненадежную бдительность тогдашней тюремной администрации и устройство дымовых труб, через которые свободно мог пролезать если не кто-нибудь из тюремного начальства, народ довольно жирный и толстомясый, то сухой, как скелет, арестант, кормленный настолько, чтобы не подохнуть с голоду.

Представший перед Ковалевым субъект тоже назвался Ланцовым и был под этим именем известен всем ворам и мошенникам, а его настоящее имя — Кузьма Прохоров — почти не было известно никому, кроме судебной администрации.

Оба вошли в кухню и уселись за стол, причем Ланцов на таком приличном расстоянии от окна, чтобы не быть замеченным со двора.

— Кого это он, управляющий этот самый, тебе рекомендовал? — спросил Кузьма.

— Своего брата. Но представить себе не можешь, какое между ними поразительное сходство! Тебе говорю! Если бы я был похож на тебя… Тьфу! Не приведи Бог.

— Походить на управляющего?

— Нет, на тебя. Бр-р-р…

Ланцов даже не поморщился. Он вынул из стола чайный стакан, налил его водкой.

— Ты на этот раз прав, — сказал он. — Приятно ли мне, в самом деле, при твоем переезде сюда быть запертым в платяной шкаф и трястись на ломовой телеге, а потом быть заключенным в этой комнате без права показать нос на улицу?

— Но что же делать, нужно терпеть до поры до времени. Сам ты знаешь, что после твоего последнего фокуса вся полиция поднята теперь на ноги. Единственное спасение твое здесь.

— Да, пожалуй, теперь эта канитель долго протянется.

— Сколько ни сколько, а все месяц пройдет. Знаешь, что мне думается, не подозревают ли меня в чем-нибудь?

— Почему ты так думаешь? — спросил Ланцов.

— Во-первых, здешняя домовая хозяйка что-то подозрительно поглядывает на мои окна и даже указала своему мужу, а во-вторых, сейчас этот управляющий, разговаривая со мной, вел себя тоже как-то, знаешь… Понять не могу, сначала разговаривал ничего себе, а потом вдруг сразу изменил тон, сухо как-то поблагодарил и сразу вышел. В общем, нужно теперь быть крайне осторожным.

— А о чем он с тобой говорил?

— Ему показалось странным, почему я, будучи один, нанимаю квартиру, а не комнату, веду ночную жизнь и так далее.

— По-моему, это верно, — сказал Ланцов. — Тебе необходимо сейчас же изменить образ жизни.

— Что же мне нужно делать?

— Распространи завтра же слух, что к тебе едет из провинции твой брат с женой и жениным братом. Роль последнего буду исполнять я.

Ковалев задумался.

— Да, — сказал он, — присутствие женщины украшает, так сказать, квартиру и придает всему этакий вид порядочности… Только вот вопрос, где я сейчас достану брата и его жену?

— А вот мы сейчас все это и сообразим, — сказал Ланцов и ближе подвинулся к Ковалеву.

Глава V

Новая жизнь

ПАВЕЛ МИХАЙЛОВИЧ БУХТОЯРОВ был очень доволен своим дворником.

Были довольны им и оба подручные, Фома и Прохор, замученные управляющим донельзя и получающие грошовое содержание и скверную пишу.

Не прошло еще месяца, как Иван Дементьев и Марьюшка вполне освоились с новой жизнью.

Прежде этого Матвей сам ничего не делал лично и, возложив все дело относительно чистоты в доме на спины своих помощников, вел интриги с горничными, между тем как его брат, наоборот, трудился сам, по деревенской привычке, не покладая рук, почему его подручные сразу получили большое облегчение.

Повсюду был он с раннего утра, сам скреб панели, посыпал их песком, сгребал в кучи снег, подметал двор, черную и парадную лестницы, между тем как два его помощника таскали по квартирам дрова для жильцов.

К девяти часам утра все уже было в образцовом порядке, и Иван садился вместе со своими помощниками завтракать.

Прежде такого порядка не было. Бывало, Фома и Прохор, наработавшись вдоволь, целый час должны были ожидать, когда старшой Матвей обратит на них свое милостивое внимание и даст каждому по гривеннику[1]. На эти деньги подручные шли в чайную, пили чай и закусывали, а затем вновь принимались за тяжелую работу до полудня, после чего, получив вновь по гривеннику, шли обедать впроголодь. Но при Иване пошли новые порядки.

Пока все трое работали, Марьюшка, по деревенскому обычаю, раньше всех принималась ставить самовар и готовить легкую закуску.

Выпив чаю и закусив, все трое дружно принимались за дело до девяти часов утра, после чего садились за приготовленный Марией завтрак. В двенадцать часов дня все садились за обед, предварительно выпив по стакану водки. И все это делал Иван без малейшего вычета, и по истечении месяца Фома и Прохор получили свое жалованье сполна, копеечка в копеечку, чем, понятно, они были очень довольны.

— Балуешь их зря! — говорил он, кивая на младших дворников. — Откармливаешь как боровов, вишь, какие рожи у них?

— Хлеба-соли нам не жалко, — возражал на это Иван. — А покормишь человека — он лучше и работает, а отощалому и метлы не поднять.

— А сколько ты с них высчитываешь за обеды эти, завтраки и ужины?

Матвей только пожал плечами.

— Глупость все это, — сказал он. — У меня они получали по семи гривен на своих харчах, а у тебя эвона как: разносолы разные для них, чаи и кофеи выдумал. Ты только одно сочти, во что это тебе вскочило за месяц-то?

— У нас хватит, — усмехнулся Иван. — Больше ста Рублев чистоганчиком. Один барин сверх жалованья красненькую прибавил. Да ты сам посуди, проиграл ли я в том, что их на своих харчах держу и жалованья не убавляю? Наоборот, они сделались усердны в деле!..

— Ну да шут с тобой, делай как знаешь, — сказал сердито Матвей, уходя в свою контору.

Он теперь чувствовал, что все его планы относительно ограбления хозяина с помощью своего брата постепенно разбивались о несокрушимую честность брата.

В течение месяца он не раз в виде шутки заговаривал с ним о возможности хорошенько погреть руки около хозяина, но Иван не допускал в этом отношении даже шуток.

— Да если бы нашлась подобная сволочь, — говорил он, сжимая свой огромный кулак, — то я бы ему все рыло разбил.

При этом Матвей заметил, что все симпатии хозяев и жильцов перешли на сторону Ивана, который держал себя скромно и с достоинством, ни перед кем не юлил и не заискивал, по возможности никого ни в чем не стеснял. Извозчики спокойно стояли на своих местах, а когда кто-нибудь из них по заведенному Матвеем обычаю протягивал ему пятак пошлины за право стоянки, то Иван в недоумении спрашивал:

— Это за что?

— Да так, может, вам на табачок понадобится.

— На табак и коли понадобится — сами купим, а тебе на стаканчик нужней будет.

Старик-швейцар Савельич был от Ивана в положительном восторге.

Савельич был любитель политики и потому каждый день не пропускал ни одной газеты. Получив утром от почтальона газеты, которые он должен раздавать по квартирам, он непременно покупал от себя «Голос», «Новое время» или другие, серьезного содержания.

Ему очень хотелось поделиться с кем-нибудь своими впечатлениями, но кроме соседнего швейцара, положительно, не с кем было.

Вечно занятый своими расчетами, Матвей решительно ничем не интересовался, и с ним говорить было не о чем. Иван, наоборот, был страстный любитель чтения и интересовался всем, что делалось на свете. Разговаривая с Савельичем, он обнаружил здравые понятия, и потому свободное время они проводили в рассуждениях и спорах.

Чрезвычайно красивая, особенно когда ее научили одеваться прилично, Марьюшка очаровала всех своей приветливостью и душевной простотой. Бедные жильцы дома, с которыми Матвей обходился крайне неприветливо (он только ласков был с богатыми), видели в ней свою заступницу.

— Ах, Марья Васильевна! — кланялась ей такая жилица. — К вам я пришла, будьте такая добренька!..

— Опять за квартиру? — догадывалась Марья.

— Уж простите, надоедаю вам, не откажите ради Христа! Управляющий непременно требует, чтобы заплатили мы завтра, а муж получает жалованье двадцатого, а сегодня только первое.

— И он не может подождать до двадцатого?

— Ни за что! Дня три даст сроку, да и то ругается: «Голь! — кричит, бывало, — шантрапа такая!», на всякие манеры облает.

— Да, это нехорошо. Вы двадцатого отдадите?

— Да что вы, Господи Боже мой! Неужто мы с мужем станем злоупотреблять вашею добротою?

— Хорошо, я вам дам, но только не говорите никому.

И действительно, занятые таким образом деньги с благодарностью возвращались обратно, к величайшему неудовольствию Матвея, который не любил, чтобы баловали всякую бедноту, к которой он относился презрительно.

Чем дальше шло время, тем больше чувствовал Матвей, что планы его постепенно разрушаются. Не этого ждал он, вызывая из деревни брата. Он хорошо знал про честность Ивана, но все-таки думал, что он не устоит против искушения сделаться богачом. Но после сделанных опытов в виде, как было говорено выше, осторожных подходцев, он увидал, что брат, будучи очень доволен и тем, что у него есть, не решится ни на какую подлость.

А тут еще и быстро растущая популярность Ивана и его жены поставила сперва его в тупик, а потом возбудила в нем серьезные опасения: вышло так, что Иван как бы заслонял собой старшего брата, о котором все теперь забыли и думать. И Матвей не на шутку задумался. Первою его мыслью было выжить Ивана из дому, но как это было сделать? К чему привязаться? И он, наконец, решил испробовать почву.

ВСКОРЕ ПРЕДСТАВИЛСЯ ТОМУ подходящий случай.

С чердака пропало чье-то белье. Владелица этого белья была прачка, которая, разумеется, подняла крик.

— На что это похоже?! — жаловалась она управляющему. — В доме целых три дворника, а с чердаков воруют!

— Этого еще не хватало! — воскликнул Матвей, в душе сильно довольный этим случаем. — Позови Ивана, я с ним поговорю.

Такая вещь, как кража белья с чердаков, случается нередко во многих домах любого большого города, и все дело тем и ограничивается, что составить протокол, потом начнут искать вора, который в большинстве случаев оказывается тут же, дома, а что касается до дворников или других лиц, которым вверено наблюдение за домом, то они за это не отвечают.

Но Матвей, в последнее время сильно возненавидевший брата, решил воспользоваться этим случаем, чтобы сжить его с места. В контору явился Иван в сопровождении плачущей прачки.

— Это что у тебя происходит, а?! — набросился на него управляющий.

— Вот сейчас узнал, что у нее белье украли, — сказал Иван и по привычке хотел сесть на стул, но брат остановил его.

— Раз я перед тобою управляющий, а ты дворник, то ты должен стоять вон там, у порога, и отвечать на то, что у тебя спрашиваю! — оборвал его Матвей.

Иван, недоумевая, взглянул на него, но потом вдруг рассердился:

— Это что еще за генерал такой! — воскликнул он. — С какой я радости должен стоять перед тобой?

— С той, что во время службы нет братьев, и каждый перед начальством должен помнить свою обязанность!

— Только не перед тобой, а перед хозяином! А для меня ты вот что, и больше ничего.

Иван плюнул на пол и растер сапогом и затем, обратясь к прачке, сказал:

— Идем со мною, сейчас мы разберемся.

— Нет, стой! — крикнул взбешенный Матвей. — Ты должен мне сказать, почему в нашем доме произошла кража, и чего вы втроем глядели?

— Ответ на это я дам хозяину, а не вашему превосходительству, — отвечал Иван и затем, надев фуражку, сделал под козырек и вышел из конторы.

— Хорошо! — крикнул ему вслед Матвей. — Я тебя, голубчик, доконаю, будешь ты у меня знать!

И, быстро собрав какие-то бумаги и счета, управляющий побежал к домовладельцу, который в это время был дома.

Павел Михайлович пил утренний кофе, когда горничная доложила ему, что его на кухне ждет управляющий.

— Позови его сюда, — сказал хозяин.

Вошел Матвей и, поклонившись, почтительно стал у двери.

— Что нового? — спросил Павел Михайлович.

— В вашем доме кража случилась.

— Кража? Где?

— На чердаке во втором флигеле белье пропало у прачки Матрены Федотовой из 136-го номера.

Сидевшая тут же за столом жена Бухтоярова, Екатерина Семеновна, только руками всплеснула.

— Ну скажите пожалуйста, — воскликнула она. — Пропасть из запертого чердака белью, как это могло случиться?

— Я об этом спрашивал старшего дворника Ивана, — ответил Матвей. — Но он мне столько дерзостей наговорил, что я не знал, что и делать, норовил даже ударить.

— Да что ты! — воскликнул Павел Михайлович.

— Так точно, словно он взбеленился, а на что, не могу знать.

— Наверно, ты чем-нибудь его оскорбил, — сказала Екатерина Семеновна. — Иначе человек зря не набросится.

— Хорошо, иди в контору и позови туда Ивана и эту прачку, — сказал хозяин. — Я сейчас приду.

Матвей ушел.

— Я уже давно замечала, что этот Матвей косится на брата, — сказала Екатерина Семеновна. — А третьего дня я застала Марью в слезах.

— С чего же это?

— Я спрашивала, да она не хотела говорить. Отговаривается только тем, что будто по деревне скучает. Но я не верю этому.

— Очень просто, что и скучает, — согласился муж.

— А со стороны я потом узнала, что не тоска по родине, а просто-напросто что Матвей очень недоволен ими обоими, ну и привязывается.

— И с чего бы это так?

— Я и сама не знаю, как это объяснить, но вижу, что между братьями давно уже пробежала черная кошка! После этого мне думается, что и эта кража белья не проделка ли самого Матвея?

— Подобный случай у нас еще в первый раз, — сказал Павел Михайлович, вставая из-за стола.

— И это имей в виду, Павел! С тех пор, как поступил к нам этот Иван, бдительность дворников усилилась, и даже он сам по ночам дежурит, и потому никак не могу понять, как воры могут, особенно ночью, пронести краденое.

— А вот мы посмотрим, — сказал Павел Михайлович и, накинув на себя пальто, пошел в контору.

Там были кроме Матвея и Ивана еще две женщины, и между ними происходил громкий спор.

Увидав входившего хозяина, все замолчали.

— Что тут у вас такое случилось? — обратился к Ивану домовладелец.

Иван хотел что-то сказать, но прачка, выступив вперед, заговорила:

— Батюшка, Пал Михалыч! У меня с чердака белье пропало, четыре простыни, шесть наволочек, сорочки и носки.

— Когда ты их повесила?

— Вчера вечером, а наутро не оказалось.

— Кроме твоего было ли еще белье?

— На том чердаке было, — отозвались две женщины, — но оно не тронуто…

— Странно, — сказал хозяин и искоса взглянул на Матвея. — Странно, говорю, что вору, который действовал впотьмах, понадобилось именно твое белье. Ведь вот он мог бы захватить и ихнее, но этого не случилось… После того как ты вешала, ты заперла на замок чердак, разумеется?

— Да, заперла.

— У кого был ключ?

— Вон у них… — указала прачка на Матвея.

— Значит, у тебя был ключ? — обратился хозяин к Матвею.

— Так точно, но я передал его старшему дворнику.

И он кивнул головою на Ивана.

— Ключ и посейчас у меня, — сказал Иван, — и только я одному дивлюсь, почему, ходивши на чердак, у меня его не спросили?

И, вынув из кармана ключ, он показал его хозяину и продолжал:

— Вчера вечером я ходил на чердак и видел, что замок висит. Выходит, значит, замок сломан!

— Да-да, был сломан, — отозвалась прачка.

— Тогда пойдемте на чердак! — сказал хозяин.

Глава VI

«Союзник»

— ВОТ ЧТО, МАТРЕНА, — обратился Иван к прачке. — При хозяине я тебя спрашиваю: когда ты входила на чердак, замка не было?

— Не было.

— В таком случае ты не должна была входить туда, а заявить мне или вот этому… управляющему. Почему ты не заявила?

— Да где ж тут заявлять, когда увидела, что белья нет. Я так испужалась, что страсти.

В эту минуту одна из женщин, сердито взглянув на Матрену, сказала:

— А позволь тебя спросить, какая была метка на том белье?

— А тебе какое дело? — огрызнулась Матрена.

— А, не хочешь говорить! — воскликнула женщина. — А я знаю: две буквы — А и К с вензелем под княжеской короной! Вот, батюшка-барин Павел Михайлович, мы и пришли затем, чтобы вывести все на чистую воду. — И она бросила взгляд на управляющего, который густо покраснел.

— Ну говори! — сказал хозяин, предчувствуя что-то особенное. — А вы молчите, — прибавил он, видя, что Матвей и прачка хотят что-то сказать.

— Мой муж и я давно знаем, что господин управляющий недолюбливает своего брата, — начала женщина. — И прямо скажу, подчас и следила за ним. Да что тут долго говорить, под дядю Ивана подвох подведен.

— Ах ты кошелка этакая, как ты смеешь так говорить! — не утерпела Матрена.

— Так и смею, потому, значит, следует позвать городового и отправить вас обоих в часть!.. Пойдем, барин, только не на чердак, а в дровяной сарай, в который и положено белье с такими буквами. В том сарае и вещи Марии Васильевны стоят.

— А это интересно, — сказал Павел Михайлович. — Пойдемте.

Дело оказалось довольно грязненьким.

Вышло так, что Матрена по наущению управляющего и даже с его помощью взломала замок на чердаке, после чего все Матренино белье было перенесено в вышеупомянутый сарай, где хранились вещи Ивана и его жены. Поступая таким образом, Матвей думал уличить брата в краже, за что и был бы он отказан от места.

Но эта комбинация им не удалась, так как за ними неусыпно следили.

Понятно, тут произошла целая история. Оскорбленный Иван прямо отказался от места, Марья сильно плакала.

— Чего такого, а этого я не ожидал от тебя! — говорил бледный от гнева хозяин, обращаясь к Матвею. — Потрудись сдать мне все, что следует, и можешь отправляться, куда тебе угодно.

А тут еще при проверке приходно-расходных книг оказалось немало неточностей и путаницы и много не хватало полученных за квартиры денег.

Одним словом, начатая было Матвеем система расхищения хозяйского добра была предотвращена вовремя.

На другой день Матвей, не простившись даже с братом и его женой, куда-то уехал.

В это же утро Иван явился к хозяину.

На кухне его встретила Екатерина Семеновна.

— Что тебе, Иван? — спросила она.

— В деревню надо бы ехать, — сказал он, кланяясь.

— В деревню? — воскликнула барыня. — Да в уме ты, что ли? Без дворника ты нас хочешь оставить?

— Кто это? Иван? — откликнулся из внутренних комнат Павел Михайлович.

— Так точно!

— Он пришел просить расчета, — сказала Екатерина Семеновна входившему на кухню мужу.

— Зачем тебе расчет, разве гонят? — набросился он на Ивана.

— Премного вам благодарен, Павел Михайлович, за всю вашу к нам доброту, но опосля всего того, что случилось, я оставаться у вас не могу.

— Почему?

— После того как вы изволили уволить моего брата, некоторые начали говорить, будто я нарочно сжил его, чтобы поступить на его место. Видит Бог, что у меня и в мыслях подобного не было. Обидно, знаете, мне стало, я и решил домой ехать. Да и то сказать, Павел Михайлович, недолго меня тянуло в Питер, потому что хозяйство у нас хорошее, жили не бедно, а тут брат в соблазн, приезжай, мол, ты мне очень нужен.

— И нам ты очень нужен, — сказал Бухтояров. — Доживи до весны, а там, пожалуй, и в деревню отпущу на лето, погостишь там, и опять ко мне.

— Благодарим покорно.

— Ну вот, становись на место управляющего.

Иван отступил даже назад.

— Увольте, — взмолился он, — оставьте меня тем же дворником.

— Ну да полно! Жалованье положу хорошее, доволен будешь.

— Простите, не могу, что хотите делайте со мною! А насчет жалованья я и не спрашиваю, пускай будет как прежде.

— Ну ладно, — согласился хозяин. — Останемся пока без управляющего, но смотри, тебе же трудно будет.

— Коли будет трудно, то я еще помощника достану и справимся.

И Иван Демьяныч с женой остались.

О, если бы они знали, что ожидало их впереди, то они бы уехали в свое спокойное Подозерье, а Бухтояровы не стали бы их отговаривать.

Дело в том, что в квартире № 36 произошла значительная перемена. Проживающий там одинокий жилец, Григорий Михайлович Ковалев, оказался вдруг не одиноким.

Давно уже было всем известно, что к Григорию Михайловичу едет из провинции его брат с женой, которая, в свою очередь, везет своего брата.

Для придания квартире настоящего семейного вида Ковалев вздумал устроить в ней капитальную переделку.

Для этого понадобились столяры, обойщики, маляры и другие мастера такого дела.

Ковалев разошелся вовсю, и тут только обитатели дома Бухтояровых заметили, насколько этот господин оказался с крупными средствами, чем невольно возбудил к себе уважение.

Все эти мастера приходили в квартиру Ковалева, стучали там, гремели, мазали, красили и опять уходили, так что никто и не заметил, как между ними проскользнул известный читателю Ланцов.

Переделка эта тянулась недели с три, и не прошло по окончании ее двух-трех дней, как Ковалев поехал на Николаевский вокзал встречать своих дорогих родственников.

Это происходило еще задолго до падения могущественного и грозного в то время управляющего Матвея Дементьева.

К полудню приехал и Ковалев с новоприбывшими.

Это были два изящных господина и полная красивая дама средних лет. Они имели такую располагающую к себе наружность, что Иван и его подручные вертелись перед ними, перетаскивая их чемоданы, саквояжи и другой багаж.

Когда на другой день после их приезда младший дворник Фома понес в участок их паспорта, то приезжие оказались следующими лицами: рыбинский купец Тимофей Михайлович Ковалев с женой Олимпиадой Павловной и купеческий сын Иринарх Павлович Телегин.

Последний, то есть Телегин, был изящный молодой человек, тип настоящего хлыща из тех, которые покоряют сердца модисток, белошвеек, камеристок и вообще тому подобные сорта глупой бабьей породы.

Прежде мертвая квартира Ковалева вдруг оживилась. Начали появляться гости, затем всевозможные справления именин одного, дня рождения другого, так что званые пиры у них происходили чуть ли не каждый день, с немногими исключениями.

После несчастной попытки ошельмовать своего брата Матвей не поехал к себе в деревню, а решил остаться на неопределенное время в Петербурге. Теперь он дышал злобой на родного брата, собственно говоря, сам не зная за что, которого и решил извести во что бы то ни стало.

Чувство благодарности совершенно было чуждо Матвею, что мы и видели из поступка его с Никоновым. В настоящую же минуту, как мы сейчас видим, его душила злоба на самого себя, собственно, из-за затеянной им истории с бельем.

«Оно бы собственно и удалось, если бы не вмешались эти проклятые бабы», — думал он.

С такими мыслями мы застанем его в одном из трактиров около Галерной улицы, где он пил чай.

Уйдя от Бухтояровых, Матвей все-таки унес от них небольшой капиталец, с которым можно было жить, ничего покуда не делая, и потому, поселившись у одного из земляков, он повел вполне праздную жизнь, посещая все трактиры и портерные, заводя новые знакомства.

Вот и теперь, сидя за чаем, он поджидал нового знакомца, тем для него интересного, что тот жил в доме Бухтояровых. Где же люди так быстро и знакомятся, как не в поездах железных дорог и в трактирах!

— Здесь господин Дементьев? — спросил, влетая в комнату, молодой франт.

— Пожалуйте в залу, — почтительно указал буфетчик, — они давно ожидают вас.

— Мерси!

Франт снял с себя пальто и, отдав человеку, стоявшему у вешалки, пошел в залу.

— А! Оченно приятно! — приветствовал его Дементьев. — Вот уже два часа как мы вас поджидаем.

— Вы? Кто еще с вами?

— Я один-с…

— А, хорошо. Эй, чалаэк! — Подлетел слуга. — Полбутылки финь-шампань[2], а там сам знаешь, что.

— Слушаю-с.

Перекинув салфетку с одной руки на другую, слуга бросился исполнять приказание.

Матвей поморщился.

Он был страшно скуп и не любил больших расходов, а тут отлично знал, что этот изящный молодой человек имеет неприятную привычку забывать дома свой бумажник, и потому приходилось платить ему самому.

Но делать было нечего. После нескольких свиданий Дементьев понял, какую он может извлечь пользу от Телегина, и потому покорился своей участи.

— Ну-с, что у вас новенького, Иринарх Павлович? — спросил он.

— Да ничего покуда нет особенного, — ответил Телегин.

— Управляющего там еще не нашли?

— Пока нет еще, ваш братец…

— Не брат он мне теперича! — махнул рукой Матвей.

— Ну, Иван Дементьевич, хотя и состоит в звании дворника, но все дела на него возложены, и он пользуется полным доверием хозяина.

Дементьев залпом выпил стакан холодного чая, чтобы успокоить душившую его злобу.

— Дивлюсь только одному, как он управляющим не сделался, — сказал Телегин. — Ему и предлагали это место, но он отказался наотрез.

— Честность свою соблюдает, — ехидно сказал Матвей.

— Да, человек он, как я вижу, осторожный, — сказал Телегин, в котором читатель узнает Ланцова.

Это был действительно он.

В то время, когда Ковалев отделывал свою квартиру, долго скрываемый им Ланцов незаметно ушел вместе с рабочими и затем, как мы видели, вернулся вместе с поддельным братом Ковалева, под фамилией Телегина, понятно, как и все они, с поддельным паспортом. Таким образом в квартире Ковалева образовалась целая воровская банда.

Слуга принес полбутылки коньяку, финь-шампань с фруктами на закуску.

— Ведь я к вам по серьезному делу, — сказал Дементьев, прекрасно зная, о чем пойдет разговор.

— Если все у нас пойдет на лад, то за успех я смело ручаюсь, тем более, участников в этом деле очень немного.

— А в чем дело-то?

— Сперва давайте выпьем, а потом поговорим, как следует.

Ланцов протянул свою рюмку Дементьеву. Оба чокнулись и выпили.

— Разве еще повторим?

— Можно!

Оба повторили.

— Скажите, пожалуйста, — начал Ланцов, — вы теперь, оставив место управляющего, ничего не имеете общего с этим домом, с хозяевами и вашим братом? Имейте в виду, что вы должны будете действовать против родного брата!

— Так что ж с этого?

— Нет, извините, это много значит. Тут уже надо будет действовать кровь на кровь, и появись только у вас чувство жалости — и все дело будет проиграно.

— Ну уж насчет этого не извольте беспокоиться, — сверкнул глазами Матвей. — Тут теперича не только супротив него жалости не надо иметь, а попадись он мне на глаза — задушу собственными руками.

— Должно быть, он сделал вам немало зла?

— Еще какого! Не выпиши я его из деревни, какие бы тыщи были у меня в кармане.

— Зачем же вы его выписывали?

— А вот зачем!

Дементьев подвинулся ближе к Ланцову и начал ему тихо рассказывать. Когда он кончил, Телегин протянул ему руку и сказал:

— Отлично! Теперь мы союзники.

— Навек, — ответил Матвей.

Глава VII

Осада неприступной крепости

МАТВЕЙ ДЕМЕНТЬЕВ, НЕ оставлявший мысли ограбить бывшее у Бухтояровых миллионное состояние, волей-неволей принужден был сойтись с мошеннической шайкой с Ковалевым и Ланцовым во главе.

Живя в столичном городе и видя кругом себя богатых людей, у которых, как говорится, денег куры не клюют, он только и думал о том, как нажить несметное богатство не только в тысячах, а даже в миллионах.

Он, понятно, как настоящий православный христианин очень хорошо понимал, что обкрадывать кого-либо — страшный грех, но вместе с тем Господь и разбойника простил за искреннее покаяние, а здесь за приобретенные чужие тысячи можно где-нибудь на иконостас пожертвовать или колокол отлить, глядишь, и человек свят.

Но о том, что богатых людей можно превратить в нищих и подвергнуть много людей бедствиям, он даже и не думал.

Так как в доме Бухтояровых ему бывать было нельзя, то он порешил нанять помещение, куда могли сходиться все лица, имевшие с ним дело. Но чтобы занимать квартиру, нужно быть не одиноким, потому что как бы ни был хорош мужчина, но следить за собой, будучи одиноким, не в состоянии, особенно за квартирой, и для этого нужна, понятно, была женщина.

Но где ее взять?

Иван Дементьев в этом отношении был счастливее своего холостого брата, потому что у него была красавица-жена и хозяйственная, так что в его квартиру любо было войти, так в ней было все хорошо и приветливо.

Впрочем, Матвею Дементьеву долго хлопотать не пришлось. Сообразив, сколько у него было влюбленных девиц и вдовушек, он, не колеблясь, выбрал из них, по его мнению, самую подходящую и написал к ней следующее письмо:

Дорогая наша Авдотья Микифоровна!

Ушедчи от господ Бухтояровых, я в настоящее время нахожусь в великой скорби и печали, так как я понапрасну обижен моим братом Иваном Дементьевым совсем безвинно и теперича покудова нахожусь без делов. Оченно хорошо зная про вашу любовь и ласковость, я порешил обзавестись своим хозяйством, нанял большую фатеру, а одному без хозяйки жить мне не сподручно, потому что при моих капиталах находится много и делов. До свиданья. Авдотья Микифоровна, надеюсь, что не оставите меня в сиротстве моем и одиночестве, любящий вас,

Матвей Дементьев Адрес…

Матвей хорошо знал пышную и красивую молодую вдову Авдотью Гущину, плутоватую девку, способную на все руки.

Та не заставила себя долго просить и переехала со всем своим скарбом к Дементьеву. Квартира Матвея находилась неподалеку от дома Бухтояровых.

Несчастному Ивану и не думалось, что неподалеку от него поселился хотя единокровный брат, вместе с тем страшный и беспощадный враг, а в доме, где он служил, организовалась опасная шайка подлых мошенников, уже избравшая себе жертвы.

Недаром у Ивана щемило сердце от какого-то странного предчувствия. Недаром плакали втайне оба с женой, тоскуя по родному селу.

— Страшно мне здесь, Ваня, — говорила Марья. — Тяжко болит мое сердце.

— Ладно, не тужи, — уговаривал ее муж. — Пройдут незаметно праздники, потом Масленица, а затем весна, Пасху проведем, а потом и в деревню.

Там опять пошли дни за днями в труде и беспрерывной работе.

Иван то бегал в участок с паспортами, то проводил время за домовыми книгами, проверяя полученные за квартиры деньги, то, за отсутствием хозяина, вел переговоры с поставщиками и подрядчиками. Марьюшка проводила время у хозяйки то за стиркой и глажением белья, то за приготовлением кушаний. У того и другой дела было вдоволь, скучать было некогда.

Работая не покладая рук, Мария невольно стала замечать, что молодой родственник Ковалевых, Иринарх Телегин, начал частенько заглядываться на нее и такими страстными, влюбленными глазами, что молодая женщина невольно краснела.

«Что ему нужно от меня? — думала она. — Чего бельма на меня свои таращит? Аль для него девок или баб других нету, что ли?»

Был воскресный день. Екатерина Семеновна в то время, когда шла обедня, на этот раз не пошла в церковь и, будучи на кухне, сама руководила стряпней, ввиду того что к обеду ожидали гостей и потому она хотела отличиться на славу.

Ей помогали, кроме кухарки, Секлитея и дворничиха Марья, месившая тесто к пирогу.

Дело кипело. Все три женщины, сильно раскрасневшись от жаркой плиты, бегали то туда, то сюда, не зная устали.

Висевшие на кухне часы гулко пробили одиннадцать.

— Ах ты, Господи! — в ужасе воскликнула Катерина Семеновна. — Одиннадцать часов, а у нас и тесто к пирогу не готово.

— Готово, сударыня, теперь остается раскатать и положить начинку, — отозвалась Марья.

— А все-таки ставить рано, — сказала кухарка, заглядывая в духовую печь. — Индейка у нас что-то не того…

— Пережарилась?

— Нет, барыня, сыро еще мясо, и картофья еще жестка.

— Так прикрой крышкой, скорей упреет.

В передней раздался звонок.

— Кто бы это мог быть? — соображала хозяйка. — Ступай, Маша, отвори.

Марья быстро вытерла руки, спустила засученные рукава и побежала в переднюю.

Через минуту оттуда послышалось восклицание:

— А, это ты, Марьюшка, — говорил женский голос. — Какая же ты хорошенькая сегодня.

— Ах, полноте вам…

— Барыня-то дома?

— Она тут, на куфне. Пожалуйте…

— Да куда ты, глупая, их зовешь? — откликнулась хозяйка. — Проси в гостиную.

— Нет-нет, Екатерина Семеновна, я к вам на минуту. Только на два слова. Здравствуйте…

В кухню вошла высокая и красивая дама и протянула руку хозяйке.

— Представьте себе, сколько эти праздники нам приносят хлопот, ужас.

— Что же делать, Олимпиада Павловна, это веками уже положенный обычай!

— Знаете, зачем я к вам сейчас зашла? — спросила Ковалева.

— Пока нет.

— Хочу отнять у вас Машу.

— Отнять у меня? — засмеялась Екатерина Семеновна. — Нет, на этот раз я не могу уступить вам ее, потому что она заменяет сегодня горничную, которую я отпустила со двора. У нас ведь будут гости.

— Ах, как жаль! — воскликнула Ковалева. — Ну что ж делать, можно будет рассчитывать на нее завтра?

— А это уже будет зависеть от нее, — кивнула хозяйка на Машу. — Она вполне свободна располагать собою.

— А как я могу быть вам полезной? — спросила дворничиха.

— Куча дела, миленькая, ты уж помоги, пожалуйста. Понятно, я заплачу. Так придешь?

— Не знаю, как барыня.

— Ну, вы, я вижу, начали сваливать друг на друга, — улыбнулась Ковалева.

— Хорошо-с, я пойду, — согласилась Марья.

Ковалева распростилась и ушла.

Она вернулась в свою квартиру, где вся ее «семья» была в сборе.

Там были, кроме самого хозяина, Григория Михайловича Ковалева, и «рыбинский купец» Тимофей Ковалев, и «Иринарх Телегин» или Ланцов, который еще недавно перед этим скрывался здесь как беглый арестант.

Все сидели за столом непраздно, потому что весь стол был заставлен всевозможными выпивками и закусками, и сидевшие были значительно в праздничном настроении.

— Ну что, какова твоя миссия? — спросил Ланцов, когда Олимпиада вошла в столовую.

— Завтра придет твоя краля, — ответила она, сбрасывая с себя платок. — Ну, наливайте мне вашей шампани, ну хоть из этого графинчика!

— Мы все по очереди будем ухаживать за нею… — сказал Тимофей, наливая своей «супруге» чайный стакан очищенной.

Олимпиада выпила залпом и даже не поморщилась. Ткнув вилкой в кусочек селедки и отправив его в рот, она сказала:

— Ухаживать за нею! Это легко только подумать, а не сказать: подобные женщины, как эта деревенщина, совсем не понимают той пользы, которую они могли бы извлечь из своей здоровой красоты, которою одарила их природа. Рабская покорность своим мужьям и собачья верность, вот их и правила! Покорная под мужниным кулаком или, еще чаще, под его сапогом, она гордится своей верностью. Нет, господа, правду я вам скажу, это не петербургская какая-нибудь шлюха, а победить ее вашими пошлыми ухаживаниями прямо невозможно.

— Знаю, но попробую совладать с этой… И совладаю!

— Посмотрим! С завтрашнего дня я ее захоровожу на целую неделю, и на плату денег не жалей. Надо удивить ее нашей щедростью.

— Ввиду предстоящих миллионов, не надо жалеть покуда грошей, — отозвался Григорий.

— Я все еще не могу понять, какую вы цель преследуете? — спросил Тимофей.

— А вот какую, — сказал Ланцов. — Главная наша цель — выжить из дома этого Ивана, который служит для нашего дела помехой. Для этого необходимо поселить между ним и его женой вражду и ревность.

— С риском получить себе от ревнивого мужа удар топором по башке.

— Ну, до этого у нас, пожалуй, и не дойдет. У меня есть на это свои комбинации. Подобные женщины, как эта красивая дворничиха, действительно очень неподатливы, для этого, чтобы овладеть ими, нужно большое искусство и масса терпения. Но зато, когда удастся завладеть ею, она почувствует всю вину перед мужем, будет избегать его и затем, чтобы заглушить перед ним свою совесть, начнет развратничать, пьянствовать, одним словом, превратится в настоящую свинью. Что касается до ее супруга, тут и говорить нечего! Тот тоже бросится в пьянство, и если его еще никто не сумеет поддержать вовремя, он погибнет совсем.

— И об этом заботится родной брат Ивана? — спросила Олимпиада.

— Да, — ответил Ланцов.

И ей вдруг стало искренне жаль бедную Марию и Ивана, для которых ожидалась такая страшная участь. Эта женщина, около трех лет прожившая среди этих извергов, не знавших, что такое сожаление к ближнему, ради своего кармана не имеющих ни к кому пощады, не была еще испорчена до мозга костей. В свое время, будучи замечательной красавицей, она вышла замуж за одного штаб-офицера, который вскоре и умер, оставив приличное состояние. Понятно, за молодой красавицей-вдовушкой явились и ухаживатели, понятно, что среди них были прекрасные люди, но были и такие, которые обращали внимание не столько на ее наружность и душевные качества, сколько на карман.

Один из последних сумел понравиться легкомысленной вдовушке. Ловкий, красивый, он успел покорить ее сердце вкрадчивыми речами, и она в него безумно влюбилась.

Но роман их длился недолго. Красавчик скоро обобрал свою возлюбленную до последней нитки, бросил ее и исчез неизвестно куда.

Олимпиада осталась совершенно без ничего, и впереди предстоял голод. Единственным достоянием ее осталась только красота, которою она и поспешила воспользоваться. А раз нашелся подобный ресурс, то больше и говорить нечего, потому что судьба у всех этих красавиц всегда одинакова, по одному шаблону.

Сперва блестящие выезды и маскарады, театры, кафешантаны, в обществе многочисленных поклонников, затем кутежи, попойки в разных вертепах, а после…

Да что после! Среди всех этих попоек стала быстро вянуть красота, поклонников стало все меньше, и затем совсем их не стало, в ворота Олимпиады Кравцовой постучалась ничем не покрытая бедность.

И вдруг жутко стало молодой женщине. Ей сразу стали донельзя противны все эти ночные оргии, когда ночи превращались в дни, а дни — в ночи, и вся эта окружающая пошлость и нравственная грязь.

Она вспомнила своего покойного мужа, с которым жилось ей хотя недолго, но зато так хорошо. В трезвые минуты она чувствовала в себе гнетущую тоску, которую она и заглушала в усиленном пьянстве…

Наконец, после того, когда и последние поклонники покинули увядшую красавицу, на нее обратил внимание некто Илья Ильич Кубарев, прокутившийся коммерсант, хотя не настолько, чтобы прогореть совсем, и потому решившийся снова поправиться. Но так как он был повсюду должен и другого кредита не имел, то поправить дела ему было невозможно, но он все-таки не унывал. Кубарев часто виделся во время своих кутежей с Кравцовой, которая в свою очередь мало обращала внимания на этого господина. Но пришло время, когда и любовные дела Олимпиады пошатнулись, и ей пришлось уже доедать все то, что она получала от мужчин за оказанное ею им внимание, чувствуя приближение ненастных дней.

Похоронив недавно свою жену (как говорили соседи и знакомые, он вогнал ее в гроб), Илья Ильич решился если не жениться, то, во всяком случае, пренебрегая браком, обзавестись какой-нибудь особой, ближе подходящей к его характеру, то есть чтобы это была бойкая и красивая женщина, умеющая завлечь кого угодно и особенно пригодная в его аферах.

И вот, глядя на Кравцову, Кубарев видел, что не место ей в этих вертепах, замечая, что ее смех не совсем был естественный и она таила в себе какое-то горе, что заставляло ее много пить.

Случалось ему бывать у нее на квартире, так сказать, будто бы по какому-нибудь делу. И тут он уже видел не вчерашнюю беспечно хохочущую кокетку, а совершенно другую — степенную даму, солидную, хотя и с поблекшим, но все еще красивым лицом.

Она хотя и принимала его, но довольно холодно, говорила с ним и обращалась, как требовала вежливость, так что Илья Ильич уходил от нее довольно обескураженный. После нее он посещал других полуночниц, как он выражался, и видел в них совсем уже другое. Те же ухватки, то же требование угощения и золотого на память.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, а в конце концов все-таки вышло так, что Кравцова предпочла иметь лучше одного любовника, чем многих, и сошлась с Кубаревым. Сверх ожидания новая жизнь ей понравилась. Она очутилась полной хозяйкой еще не совсем расстроенного хозяйства, за которое и принялась, позабыв все на свете.

Потекла тихая и спокойная жизнь Олимпиады почти в полном уединении, так как Илья Ильич куда-то исчезал по своим делам по целым дням или на несколько суток. Чем он занимался, что он делал, Олимпиада этим вовсе не интересовалась, в чем впоследствии, как мы увидим, ей пришлось горько раскаяться. Что касается до самого Кубарева, то он был очень рад своему приобретению, потому что, возвращаясь домой, он замечал во всем такой порядок и чистоту, каких не бывало даже у покойной его жены. Окружающие были очень довольны ее ласковым обращением, и были еще такие случаи, что к ней являлись ее прежние ухажеры, но Кравцова так их турнула, что они и носа потом показывать не осмеливались.

Но, как ни доволен ею был Кубарев, все-таки по своей натуре дикой, конечно, счел однажды долгом показать над нею свою власть, что он, бывало, и проделывал со своей женой, которая и умерла потом в чахотке.

— Без ефтово нельзя, — говаривал он. — Распусти вожжи, и она сядет на тебя и поедет.

— Какой тут прах, сядет и поедет, — говорили про покойную посторонние люди. — Она и так еле жива, совсем заколотил.

— Не наше дело!

Но не таковой оказалась Кравцова.

Однажды Илья после долгого отсутствия явился домой, что называется, на втором взводе.

Это было спустя три месяца, как он сошелся с нею.

Несмотря на то что Олимпиада была вполне безупречна во всех отношениях и заслуживала полного уважения, но грубому мужику показалось странным: как же это так? Сколько времени она состоит при нем вроде жены, а кулака его еще не пробовала. Но так как к подобной экзекуции в первый раз было приступить как бы неловко, то он решился для куражу выпить.

— Дома сама? — спросил он, вваливаясь на кухню, отворившую ему дверь кухарку.

— Барыня? Оне дома.

— Ишь ты, барыня, — с иронизировал Илья. — Кажинная шлюха — да барыня… Где она?

— Знамо, у себя, — сердито ответила кухарка, отлично знающая характер своего хозяина.

Сдвинув шапку на затылок и, как был, в шубе, Кубарев ввалился в комнату, где Олимпиада сидела за чаем и читала какую-то книгу.

— Однако хорош, — сказала она, кладя книгу на стол.

— А позвольте перво-наперво мне сказать, что вы тут делаете? — спросил, напуская на себя свирепость, Илья.

— Это еще что значит? — спросила, подымаясь с места, Кравцова.

И при этом она посмотрела на Илью таким взглядом, что тот невольно осекся.

— И притом, про какую вы там, на кухне, шлюху изволили напоминать?

Тут вспомнил Ильич, что покойная жена подобных вопросов ему не задавала, а эта… Эта какая-то была особенная.

— Так что же вы молчите? — топнула ногою Кравцова. — Я отлично знаю, что такие слова относились ко мне… не отговариваться, молчать!.. С этой минуты я не имею с вами ничего общего и завтра утром прошу нанять мне извозчика, я уезжаю.

И, сказав это, Кравцова ушла в спальню и заперлась на ключ. Такого афронта Ильич совсем не ожидал. Он долго стоял на месте, до тех пор, пока кухарка, подойдя к нему, не начала снимать с него шубу.

— Чай будете пить? — спросила она.

Он бросил на пол шубу, снял с головы меховую шапку, тоже бросил и, сев на диван, все еще продолжал смотреть на дверь спальни.

— Чай будете пить? — снова спросила кухарка.

— Брысь! — воскликнул Кубарев и, поднявшись с места, подошел к спальне.

Кухарка так и застыла на месте. Ей страшно было жаль эту добрую барыню, и она сильно боялась, как бы, обозлившись, хозяин ее не изувечил.

— Отворяй! — грозно произнес Кубарев, сильно стукнув в дверь.

Дверь быстро отворилась, и на пороге появилась Кравцова. Илья Ильич в ужасе отшатнулся. Перед ним стояла вся бледная, но страшно грозная Олимпиада и наводила на него револьвер.

— Если ты, подлец, пошевельнешься, то я раздроблю твою глупую башку! — сказала она решительно.

— Не надо! Не надо! — замахал руками Ильич, отступая назад. — Брось… Я ведь пошутил.

Дверь спальни вновь захлопнулась и не отворялась уже до следующего утра.

— Вот что, так баба, — пробормотал он, вновь садясь на диван. — Это не прежняя Анютка, того и гляди, на тот свет отправит… Ах ты, Господи! Леворвером так в морду и тычет.

Свидетельница всей этой сцены, кухарка, была в восторге.

— Ну что, идол, нарвался? — бормотала она. — И барыня хорошая, а пальца ей в рот не клади.

Ильич прилег на диван и предался размышлению, но мозг его плохо работал, и он вскоре захрапел богатырским храпом.

НА ДРУГОЙ ДЕНЬ он проснулся в восемь часов утра.

В квартире шла возня, кухарка бегала из кухни в спальню и обратно, утирая кулаком красные глаза.

— Илья Ильич, вставайте, — сказала она. — Барыня укладываются и собираются уезжать.

— Олимпиада Павловна? — спросил Ильич, вскакивая.

— А то кто же больше?

Кубарев подошел к затворенной двери спальни, но, вспомнив про вчерашний револьвер, остановился и тихо постучал. Сердце его трепетало.

— Можно войти? — спросил он робко.

— Войдите! — послышался ответ.

Олимпиада укладывала в большую корзину свои вещи и не подняла даже головы, когда он вошел.

— Проверьте, пожалуйста, эти вещи, чтобы вы не подумали, что беру вашу собственность.

— Ой, что ты, Олимпиадушка! — воскликнул Илья. — Прости меня за вчерашнюю дурость. Уж больно я был пьян.

— Оправдание, нечего сказать! И благодаря этому пьянству я должна переносить ваши дикие выходки?

В продолжение последнего времени, благодаря воздержанной жизни, она очень похорошела, и Ильич чувствовал себя еще больше влюбленным.

И он упал перед нею на колени и воскликнул:

— Олимпиада Павловна, простите!

Часть вторая

Каин и Авель

Глава I

Первый штурм

И НА ЭТОТ раз Кубарев подучил прощение, к величайшей радости кухарки Ариньи и других, кто имел какие-либо дела с Олимпиадой Павловной.

С тех пор жизнь их пошла как по маслу. Хотя Кравцова и чувствовала, что имеет огромное влияние на своего сожителя, но этим пользоваться не хотела, предпочитая спокойную жизнь всевозможным ссорам и пререканиям.

Так прошло немало времени, как вдруг совершенно неожиданно благополучие это было нарушено.

В один из праздничных дней у них появились нежданные гости, то были Григорий Михайлович Ковалев и Ланцов.

Кубарев давно имел с ними какие-то дела, про которые Олимпиада, конечно, ничего не знала, точно так же, как и про этих господ. Пока она возилась на кухне, приготовляя угощение, гости таинственно совещались между собой.

— Выгода как для вас, так и для нас будет громадная, но сам посуди, я совершенно один! — говорил Ковалев. — Самое малое — это тысяч до двадцати пяти останется на брата, не считая расхода, который, понятно, будет разделен между нами.

— Что же нужно будет сделать с моей стороны? — спросил Кубарев.

— Да почти ничего! Просто называться моим братом, женатым, конечно, а тот господин, — и Григорий указал на Ланцова, — будет в качестве ее брата. О дальнейшем не извольте беспокоиться: соответствующие для вас паспорта или другие документы могут быть готовы хоть завтра. Согласны?

Кубарев задумался.

— Пожалуй, что нет, — сказал он после недолгого молчания. — Дело тут опасное…

— Да кто тут говорит, что не опасное! — вмешался Ланцов. — Тут зато верный и прямой и, главное, скорый путь к богатству, а без риску разве можно разбогатеть, сами посудите? Да и обязанности ваши будут не великие, разве только кое-где дать свою доверенность или подпись, — вымышленной фамилией, конечно. Понятно, переселившись к нам, вы будете жить безвыездно, так как вас могут узнать.

— Да, собственно говоря, в чем будет состоять это дело?

— А вот в чем…

И Ковалев начал излагать своему собеседнику давно задуманный план ограбления Бухтоярова с помощью управляющего его домом.

Прокутившийся купчик слушал внимательно. Ему так сильно хотелось поправить свои пошатнувшиеся дела, что он был не прочь получить несколько тысяч рублей, чтобы поднять свою упавшую торговлю.

А по словам Ковалева, все это выходило так просто и удобно, что просто протяни руки и клади в карманы чужие деньги без всякого риска подвергнуться какой-либо опасности. И он согласился. Только его тревожил один вопрос — как на это взглянет сама Кравцова.

Трудно было думать, чтобы эта женщина могла согласиться на какую-либо мошенническую сделку, но Ковалев обещался уладить и это дело.

Когда ей рассказали, в чем дело, то она настолько возмутилась, что едва не полезла в карман за револьвером и собралась куда-то, но Ковалев и Ланцов все-таки сумели убедить ее.

— Тем более, — говорил Ковалев, — вы давно живете с Ильей Ильичом, сами даже и не знаете, чем он по-настоящему и занимается.

— А мне какое до этого дело!

— Как, какое дело? Наоборот, вы и должны знать, что он делает, потому что, живя с ним, вы должны делить и его будущую судьбу.

— Но, во всяком случае, я ему не жена.

— Это ничего еще не обозначает. В случае, если он попадется в каком-нибудь противозаконном деле…

— А разве он занимается противозаконными делами?

— А чем же вы прикажете заняться порядочному человеку в наше время? Благочестием? Но на нем далеко не уедешь…

Трудиться и работать? Но тут опять вопрос, будет ли от этого польза?

Сколько тут ни бейся, а потерянного капитала не вернешь. Вот и приходится придумывать другие способы как можно скорее вернуть свое благополучие, но в наших законах существует только один способ приобретения — заработай и получи! Но скажите, пожалуйста, где вы можете найти такую работу, чтобы в один какой-нибудь месяц приобрести более двадцати тысяч рублей?

— Вот уж не знаю. Ясно, что это невозможно, но зато есть и способ, хотя и не одобряемый законом. Зато самый верный, это — афера.

— Да-с! Разве не аферист был тот негодяй, который бессовестно ограбил вас после смерти вашего супруга, который прекрасно живет на ваши деньги и в ус себе не дует?

— Молчите и не смейте мне говорить об этом! — вся покраснев, воскликнула Олимпиада.

— Простите меня, что я невольно вам напомнил об этом, — сказал Ковалев. — Но нельзя забыть и то, какие страшные последствия были для вас.

— Да, это верно.

— Точно таким же образом поступили все эти господа. Бухтояров и другие господа, нажившие себе громадный дом и капитал. Неужели, по-вашему, щадить и их?

— Но почему вы думаете, что Бухтояров нажил себе состояние такою подлостью?

— Я знаю всю его биографию как свои пять пальцев, — соврал Ковалев. — И потому не считаю нисколько преступным, если часть его капиталов перейдет в наши руки. Слушайте, Олимпиада Павловна, бросьте все ваши устаревшие убеждения о какой-то честности, необходимой только для нищих людишек и побирух. Вам надо жить и по-прежнему блистать и блистать. Раз вы были сами жертвою других, то пусть будут жертвы у вас.

Разбередив старые раны в сердце молодой женщины, хитрый Ковалев был убежден в том, что Кравцова пожелает выместить происшедшее с нею горе, доведшее ее до положения падшей женщины, еще на ком-нибудь. Он продолжал ей рассказывать выдуманную им самим историю прошлой жизни Бухтоярова, который, будучи якобы блестящим гвардейским офицером, соблазнил какую-то вдовушку, бросил ее, забрав все ее капиталы, и так далее в этом роде.

В унисон ему пели Илья Кубарев и Ланцов, так что, окруженная одними только негодяями, молодая женщина не слышала ничего лучшего и невольно должна была согласиться на все их предложения.

И вот мы видели уже их въезжающими торжественно в дом Бухтояровых с измененными физиономиями и фамилиями, потому что Илья Ильич Кубарев вдруг превратился в рыбинского купца Тимофея Михайловича Ковалева, Олимпиада — в госпожу Ковалеву, а Ланцов — в ее родного брата Иринарха Телегина. Причем у всех документы были в такой исправности, что только один управляющий домом Матвей Дементьев мог знать, что это за люди.

Чем больше жила Олимпиада в доме Бухтояровых, тем больше убеждалась, что все это были прекрасные люди, совсем не похожие на тех, среди которых она вращалась. Ей положительно все нравились: солидный и вместе с тем чрезвычайно добродушный Павел Михайлович Бухтояров, его жена Екатерина Семеновна, которою не могла нахвалиться жившая у нее прислуга, наконец, дворник Иван с его миловидной Марьюшкой.

Теперь после этого долгого отступления будем продолжать прерванный рассказ.

Олимпиада с болью в сердце выслушивала рассуждение Ланцова, так тонко наметившего гибель совсем ни в чем не повинных Ивана и Марьи ради их общей хищнической цели. Но она молчала в тайной надежде, что все ухаживания молодого, но зато опытного мошенника за Марией будут бесплодны.

«Баба она, пожалуй, не из тех, которые легко поддадутся, — думала Олимпиада. — Попрыгаешь около нее, попрыгаешь, а потом и отстанешь, если не нарвешься на кулак ее мужа».

На другой день в квартире Ковалевых появилась Марья.

У них был обычай такой.

Живя уединенно в своей квартире, господа Ковалевы вели пьяную и беспутную жизнь. По временам мужчины куда-то уходили на долгое или короткое время и потом возвращались, нагруженные закусками. Но если появлялось какое-нибудь постороннее лицо, будь то хоть дворник, то картина сразу менялась. Все тут казалось степенно и ладно, и выпивка куда-то исчезала, более пьяные прятались в спальне, только Олимпиада встречала пришедшего со своей обычной приветливой улыбкой на помятом, но все еще красивом лице.

При входе Марии водворился тот же порядок: все было чисто убрано, подметено, вымыто, и только из дальней комнаты слышался мужской разговор.

— А я думала, что тебя барыня не отпустит! — приветствовала Олимпиада дворничиху.

— Я заходила к ним, а оне меня сюда прогнали, — улыбнулась Марья.

— Ну, зайди, зайди. Глаженья у меня сегодня страсть! Одной не справиться.

Обе вошли в чисто убранную кухню, в которой топилась плита, но никаких признаков предстоящего глаженья какого-то белья не было. Зато на плите что-то кипело, шипело, и жарилось, и бурлило.

— Дров-то не маловато у вас? — спросила Марья.

— Хватит. Присядь-ка к столу, сейчас будем кофе пить. Сливки у меня чудные. Не хочешь ли вишневочки рюмочку, хочешь?

— Ой, что вы, барыня, я вовсе ничего не пью.

— Так-таки ничего?

— Мы деревенские и этим баловством не занимаемся.

— Неужели у вас в деревне все так невинны от рождения? — засмеялась Олимпиада.

— Мужики у нас пьют, это правда, а бабы этим не занимаются, — сказала Марья.

Хозяйка принесла две большие чайные чашки, сахар и сдобных булок и затем, взяв с плиты медный кофейник, начала наливать кофе.

— Какая ты счастливая, — сказала внезапно Олимпиада, взглянув на пышущее здоровьем лицо красавицы-дворничихи.

— Чем же-с?

— Да всем, у тебя прекрасный муж, который тебя любит. В деревне хозяйство, и правда, зачем ты сюда приехала? Здесь столько всевозможного соблазна и всякой мерзости, а у вас там благодать, такая тишина и покой.

Обе женщины вздохнули сразу. Одна потому, что с ранней молодости лишилась любимого мужа и навсегда испортила свою жизнь, другая — вспомнив свое родное село, Подозерье, бабушку Иринью и даже собаку Михрютку.

— Ах, как не хотела я ехать в этот Питер, — сказала Марья, — но Иван меня насильно потащил.

Послышались твердые мужские шаги, и на пороге показался Ланцов. Он был одет в приличный пиджачный костюм, пенсне на носу придавало ему франтоватый вид.

— Вот куда перешла пить кофе, а о нас и забыла, — сказал он Олимпиаде, делая вид, что не замечает Марьи.

— Что же там никто ничего не скажет? Делать тебе нечего, волоки сюда стаканы, и налью всем.

Иринарх повернулся на одном каблуке и вернулся в комнаты.

ПРОШЛО ЧЕТЫРЕ ДНЯ, а работа для Марьи не убавлялась, а скорее прибавлялась. Кроме глажения или стирки приходилось варить кушанья, мыть полы, чистить посуду и прочее. Уходя домой, она получала по рублю за проведенный день, что Ивану крайне не понравилось.

— Небось в поденщицы нанялась у них, — сказал он резко. — Ишь ты, по целковому получаешь за каждый день, какие ты делаешь у них дела?

— Знамо какие, бабьи, — отвечала Мария. — Али жаль тебе ихних денег?

— Оно не жалко, а то досадно, что нам приходится каждый день жрать всухомятку, особенно подручным, и это после такой египетской работы. Да и что тебе за рублями гоняться, когда нас доходами и без того Бог не обидел?

И Марья осталась стряпать обед своему мужу, сама того не замечая, что какая-то таинственная сила влекла ее в квартиру Ковалевых, и, конечно, не рубли, получаемые ею, до которых она была вовсе не жадна.

За эти четыре дня она много наслушалась от Ланцова того, чего не знала прежде. Сидя на кухне, молодой франт смеялся над ее деревенской неловкостью.

— С такой красотой, как у вас, разве можно жить с таким человеком, как ваш муженек? — говорил он. — Вечно гнет спину над тяжелой работой и очень рад, когда получает несколькими грошами больше других.

— На то есть закон, — возражала Марья, — не знаю, как по-вашему, но у нас все делается по-православному. Это даже в Писании сказано, и сама я слышала, когда венчалась: «Жена да боится своего мужа!»

— Старо! — махнул рукою Ланцов. — В наше время на это и внимания не обращают. Свободная любовь — вот оно что!

Захочу — полюблю,

Захочу — разлюблю…—

продекламировал он и бросил на Марью такой взгляд, что молодая женщина густо покраснела.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ лекция Ланцова о свободной любви повторилась опять, и на этот раз он говорил так ярко и красиво, что Марья невольно загляделась на красивое одушевленное лицо молодого человека и сравнила его с мужем.

И вот этот дюжий человек богатырского склада, ровный и спокойный, медлительный и молчаливый, вечно думающий об одной только работе, теперь только показался ей сравнительно серым мужиком.

И чем больше распевал Ланцов про ее красоту, тем противнее становилась ей эта дворницкая, казавшаяся раньше такой уютной. Все чаще и чаще подходила она к зеркалу, в котором отражалось красивое румяное лицо скорее молодой девушки, чем женщины, пробывшей три года замужем.

Жить вечно в этой тесноте, работать как ломовая лошадь из-за каких-то грошей, между тем как это лицо может дать все то, что составляет полное счастье в земной и особенно в питерской жизни: экипажи, шляпки, богатые ротонды[3], роскошные квартиры, и все что хочешь, того просишь.

Марья стряпала обед для дворников, ставила самовар для них, Иван со своими подручными приходил обедать или пить чай и, сильно озабоченный делами по дому, вовсе не замечал почти своей жены и думать не мог о том, что творится в ее сердце и в бабьем уме.

По нескольку дней она иногда не видала Иринарха Павловича Телегина (под этим именем проживал Ланцов), который куда-то исчезал, и, чувствуя поэтому, что ей будто кого-то не хватает, долго просиживала у окна своей квартирки, выходящего на двор, выжидая, когда появится знакомая щеголеватая фигура.

Один раз у домовой хозяйки случилась большая стирка, в которой принимала деятельное участие и сама Мария. Вымытое и выполосканное белье нужно было развесить на чердаке.

С помощью подручного Фомы Марья потащила туда большую корзину с бельем, и когда младший дворник ушел, она, оставшись совершенно одна, занялась развешиванием. В громадном пространстве чердака большого дома было пусто и царила тишина, невольно наводившая на размышление.

Задумалась Марья, но не прежние были эти думы! На этот раз родная деревня, вместе с дядей Елизаром, бабушкой Ириньей и с мохнатым Михрюткой отошли куда-то на задний план и заволоклись будто туманом, а вместо этого витала стройная фигура Телегина, с черными красивыми усиками и жгучим страстным взглядом.

— Господи, да что же это такое?! — воскликнула она. — Просто наваждение какое-то!

Она подняла руку, чтобы перекреститься, как услышала позади себя голос:

— Чего вы испугались, Марья Васильевна?

Марья вздрогнула и оглянулась.

Перед ней стоял Ланцов. Она схватилась за веревку, чтобы не упасть, и едва проговорила:

— Господин Телегин, зачем вы здесь?

— Неужели я так страшен? — сказал Ланцов-Телегин, подходя к ней. — Маша! Я пришел сказать тебе один раз и последний. Я люблю тебя! Люблю так, что без тебя…

— Что вы! — в ужасе воскликнула Марья. — Вы не знаете сами, что говорите. Не забывайте, что я мужняя жена и таких глупостев слушать не согласна. Уйдите!

И она сделала такой жест рукою и так сверкнула глазами, что Ланцов невольно отступил назад. Но этот человек был не из таких, каких можно было бы чем-нибудь обескуражить. Он остановился, скрестил по-наполеоновски на груди руки, склонил голову и принял грустный вид.

— Да… — проговорил он трагически. — Это правда… Я ищу невозможного! Действительно, мыслимо ли отбить честную жену от мужа? Но что же делать, без тебя у меня жизнь не в жизнь. Без тебя тоска в разлуке.

Последние две фразы он позаимствовал из какого-то романа и с убитым видом взглянул на открытое слуховое окно чердака.

— Прости меня! — произнес он. — Я не должен так делать, но кто может устоять против невольного движения любящего сердца? Прощай, Маша! Этот дом имеет шесть этажей, и посмотри, что станет с моим телом, когда я брошусь с этого окна! Не поминай лихом любящего тебя Иринарха…

И он с решительным видом твердыми шагами направился к окну. Марья, побледнев, провожала его глазами. Вот он взглянул на нее в последний раз и занес ногу за окно. Марья вскрикнула и, бросившись к нему, схватила за полы пальто.

— Что ты делаешь, глупый!

Он опять стоял перед ней со страстно горевшими глазами.

Не успела она опомниться, как Ланцов обхватил ее, начал осыпать горячими поцелуями ее лицо и открытую шею.

Ланцов ушел, торжествуя свою победу. Марья, прислонившись к печной трубе и закрыв руками лицо, горько плакала. Она не устояла против этого человека и отдалась ему. Уходя, он поцеловал ее последний раз и сказал:

— Теперь ты моя навсегда! Попробуй только попытку, хоть малую, отделаться от меня — и тогда… понимаешь?

Он взглянул на нее такими глазами, что она невольно вздрогнула.

— Сегодня, в четвертом часу вечера, заходи к нам, я буду один.

И правда, в назначенное время она была у Ланцова и проводила с ним время в полном уединении.

С этого времени она почувствовала, что не принадлежит больше мужу.

Глава II

Началось

ИВАН, ПОНЯТНО, И не подозревал об измене своей жены.

Только как ни занят он был своими делами, а все-таки не мог не заметить в ней странной перемены.

Говоря с ним, Мария, как бы боясь направленного на нее взгляда мужа, смотрела в сторону, кроме того, она заметно побледнела и осунулась. Когда после первого своего преступления с Аанцовым она должна была лечь с мужем спать, то вдруг почувствовала сильный приступ лихорадки. Она дрожала как осиновый лист, смотря на Ивана, который снимал с ног сапоги.

— Что с тобой, Марьюшка? — спросил он, взглянув на ее побледневшее лицо.

— Ох! Больна я совсем… — простонала Марья, стараясь не глядеть ему в лицо. — Лихорадка меня так и треплет… Сама не знаю с чего.

— Оно известно отчего, — сказал Иван. — Прачешная холодная, а она стоит в ней в воде чуть не по колена и в башмаках на босу ногу.

— Знамо, простудилась, — ответила жена, кутаясь с головою в одеяло.

— А ты бы дернула рюмочку перцовки, вот оно и лучше будет: жар появится, ну и заснешь крепче.

— Ну, давай…

Никогда ничего не пила Марья, но тут она положительно не могла взглянуть на него от страшного стыда. Когда Ланцов сказал о своей победе Кравцовой, то Олимпиада Павловна не на шутку перепугалась за участь бедной Марии.

— Ах ты, негодяй, что ты наделал! — вырвалось у нее.

— Особенно ничего, — усмехнулся Ланцов. — Я только еще раз доказал, что ни одна женщина, какая бы то ни была, против меня не устоит. Вот и ты тоже не устояла.

— Замолчи! Мне очень жаль этого Ивана, который вдруг узнает об этом. Что будет с ним, трудно и понять.

— Случится то, что входит в наши планы.

— Ах, как жаль! Какие это были честные труженики, и вдруг их честная и спокойная жизнь должна перевернуться вверх ногами.

— Брось свою сентиментальность!

— Ничего не сентиментальность, а просто не знаю, как хватает у людей жестокости губить один другого.

— А ты читала Дарвина о борьбе за существование? — спросил Ланцов.

— Провались ты со своим Дарвиным.

— В этом сочинении он говорит, что в нашем мире все так устроено, что животные, населяющие его, поглощают и уничтожают друг друга, чтобы поддержать свое существование. Волк, или там медведь, или шакал, чтобы не умереть с голоду, пожирают других животных, не справляясь о том, добродетельны они или не добродетельны. Так же поступают рыбы, птицы и даже едва заметные через микроскоп инфузории. Что касается до человека, то он перещеголял в своем, что называется, хищничестве всех животных, вместе взятых. Но поверь, это не хищничество, а закон природы! Повинуясь этому закону, мы должны заботиться только сами о себе. Желая жить в довольстве, лучше других пользоваться всеми удобствами жизни, мы и должны заботиться об этом, устраняя все препятствия, которые встречаются нам на пути к обогащению. Попались теперь на этом пути Иван и Марья, долой их! Если мы будем все разбирать да всех щадить, правых и невинных, то при чем мы сами-то останемся?

— Ноу нас есть еще другие законы, которые говорят совсем иначе! По этим законам…

— Знаю, знаю! — замахал руками Ланцов. — Ничего я не признаю, кроме закона природы, который самый что ни на есть естественный.

Но Кравцова более не слушала и ушла к себе на кухню. Она чуть не плакала от сожаления, что не могла вовремя предупредить Марью, рассчитывая на ее стойкость.

Между тем Ланцов отправился к Матвею Дементьеву.

Как сказано выше, он поселился неподалеку от дома Бухтояровых и, не будучи сам замечен, следил за всем, что там делается.

Поселившись вместе со своей недавней сожительницей Авдотьей Гущиной в новой квартире, Дементьев больше всего позаботился о наружном блеске.

В ПЕТЕРБУРГЕ И других больших городах все так и делается.

Живет человек впроголодь, проживая на кусочках хлебных обрезков стоимостью по копейке за фунт с кваском и не имея на плечах рубашки, но все-таки надевает на голую грудь белую манишку, подвязывает галстук и надевает хоть крайне поношенный, но все-таки хоть немного приличный костюм. В таком виде (тут нужна непременно шляпа!) он может зайти и в любой ресторан, найти какого-нибудь знакомого и занять сколько-нибудь для поддержания себя до следующего дня, а там что Бог даст.

Такие и многие семейные люди, хотя и не обремененные ребятишками, посмотришь, перебиваются с хлеба на квас, едят какой-нибудь жиденький супец, откуда даже и мясом не пахнет, а войдите к нему, попробуйте!

Встречает вас хозяйка или хозяин, сохраняющие на своих лицах самодовольство и важность, и понятно, очутившись в прилично обставленной комнате, вам и в голову не придет, что здесь тоже царят прикрытая нищета и голод.

Зато небогатому трудящемуся человеку, не живущему напоказ, а так, как нужно по трудам своим, бывает плохо. Его не пустят не только в ресторан, но даже в мало-мальски порядочный трактир, хотя у него и новенькая фуражка, а не манишка, надетая на голое тело, и не шляпа, купленная у татарина или тряпичника за гривенник, и хотя он бы пришел с несколькими рублями денег.

Таков дикий взгляд, господствующий у нас и повсюду, отчего многие труженики этим много теряют, потому что они ходят туда не ради пьянства, а для дела.

Придет такой человек, закажет себе чаю, почитает газеты, а тут, смотришь, и недаром он затратил двугривенный или гривенник: явится какой-нибудь знакомый и даст ему заказ.

Таков был и Матвей Дементьев.

Хотя он и порядочно пограбил Бухтоярова, но все-таки не настолько, чтобы шикарно обставить свою квартиру, и ограничился только тем, что устроил что-то вроде гостиной, обставленной мебелью, покрытой чехлами (непременно чехлами, потому что так принято у господ!), картинами и всем, что требует петербургская убогая роскошь, а сам со своей сожительницей, Авдотьей Никифоровной Гущиной, жил в грязной, наполненной разным хламом каморке, куда посторонним лицам входить строго воспрещалось.

Дементьев сидел в своей гостиной, читая по складам какую-то газету, как вбежал Ланцов.

Он был весел, и по лицу его было видно, что он совершил великое дело.

— Началось! — воскликнул он.

Матвей бросил на стол газету и встал с кресла.

— Что, началось? — спросил он.

В это время вошла Гущина. Это была полная особа, хотя не слишком красивая лицом, но сложенная на купеческий вкус, или, как иные говорят, в русском стиле.

— Здравствуйте, Авдотья Никифоровна! — подскочил к ней Ланцов.

— Здрасьте! — произнесла церемонно Авдотья и сделала книксен.

Поздоровавшись, Ланцов бросился в кресло и начал рассказывать про известную нам сцену на чердаке.

Глава III

Гость из деревни

ЛЮБЕЗНОМУ НАШЕМУ ПЛЕМЯННИКУ, Матвею Дементьевичу, и любезному другому племяннику, Ивану Дементьевичу, с супругою вашей, Марьей Васильевной, от дяди вашего, Елизара Михеева, посылаю нижайший поклон и желаю вам всякого здоровил и благополучия. Я, слава Богу, жиф и здоров, чиво и вам желаем, что матушка твоя посылает тебе родительское свое благословение вовеки нерушимое, по гроб твоей жисти, сама оченно больна опосля тово, как получила из Питера письмо, в котором было сказано, что будто супруга твоя пред Богом венчаная, оченно согрешила супротив тебя, ейного законного супруга и вожжается с кем-то, ведет себя не так, как подобает…

— Фу, черт возьми, что же это такое! — воскликнул Иван, сжав в руке письмо, которое он читал.

Он был не один. Перед ним сидел мужик с седенькой бородкой, одетый в серый кафтан и большие неуклюжие сапоги. Мужик этот был тоже из села Подозерье, приехавший на заработки и по пути привезший это письмо с деревенскими гостинцами. На столе для гостя были приготовлены водка и закуска. В эту минуту Марии здесь не было.

— Кто это писал? — крикнул Иван, весь бледный от гнева.

Мужик не выдержал этого взгляда и этого окрика и съежился на своем стуле.

— Сказывал я, что дядя Елизар! — проговорил он робко.

— Елизар прислал это письмо, но кто ему писал-то?

— Твой брат Матвей.

— А! Вот оно что! Матвей. Вот собака этакая, какую он мораль напустил на мою жену! И матушка наша от этого заболела и, пожалуй, помрет. Ведь братец-то мой, чай, и позабыл, что он тоже сын ее родной, как и я, и старуху до того доводит, что та хоть в гроб ложись.

Он нервно схватил бутылку с водкой и наполнил ею два чайных стакана.

— Многонько будет, Иван Дементьич, — потряс головой мужик.

— Все равно, пей!

Мужик выпил полстакана и, сильно поморщившись, отплюнулся и потянулся за куском говядины, накрошенной на тарелку, между тем как Иван выпил сразу до дна и ничем не закусил.

— Ну и поговорю же я с тобою, Митюха! — проговорил он, злобно сжимая кулак, и стукнул им об стол так, что стоявшая на нем посуда ходуном заходила.

— Ишь ты, — проговорил мужик, сочувственно покачав головою. — Какую мораль напустил, а?

— И это родной брат! Спрашивается, на кой черт он выписал меня из села, где мне и без того хорошо жилось? Приезжай, говорит, благодать тебе в Питере будет, просто разлюли-малина, и денег лопатой огребать будешь… Ну, положим, насчет денег тут и говорить нечего, я очень даже доволен, хоша и не огребаем лопатой, но зато хозяева у меня хорошие и меня не обижают. Но ведь все-таки не задарма они мне даются, горб-то свой гнем больше, чем у себя дома. Оно все ничего было бы, да тут вот вдруг словно леший обошел братца моего.

Незнамо за что вдруг окрысился на меня и на жену, начальство из себя изображать стал, а потом я узнал от Савельича, швейцар это у нас, что он выжить меня из дому задумал. Ну, надо так сказать, в этом доме меня все любят, а хозяева в особенности, потому что я со всеми потрафить могу, и жилец у меня, будь он богатый или бедный, в обиде не бывает; для всех я одинаков: богатым не кланяюсь, перед бедными не горжусь. Что же ты чай не пьешь?

— Благодарим покорно, стакашек еще выпью, — сказал земляк, принимаясь за остывший чай. — А что ты сейчас сказал, то это правильно. Вот и посейчас наш батюшка, о тебе вспоминаючи, всем в пример ставит. Вы, мол, мужички-то такие-сякие, пьянствуете и в пьянстве не токмо что безобразия разные делаете да баб своих колотите задарма, но и хозяйство свое запущаете и разоряете. А Иван, хотя и выпивает грешным делом, но хозяйство ведет строго. Вот оно что!

На эти слова Иван горько усмехнулся:

— Да, батюшка меня всем в пример ставит, а вот братец-то мой единоутробный в воры меня поставить хотел, да Господь не допускал и самого покарал.

— Как это — в воры? — спросил с удивлением гость.

— Видно, шибко надоел я этому честному человеку, — продолжал Иван, — и он задумал вот какую штуку. Подучил здешнюю прачку, и даже сороковку ей дал, чтобы она сняла с чердака белье и обвинила меня в краже, так и устроила. На беду, наш сарайчик, небольшой такой, в котором лежали мои вещи, был отворен. Она положила туда свое белье, а потом подняла крик, что будто ее обокрали.

— Ах, она стерва! — возмутился мужик.

— Ну, понятно, братец за нее. Перво-наперво, позвал меня в контору, я в те поры с подручными сгребал снег со двора, сильно уставши, пришел в контору и, как было это прежде, хотел было сесть на стул, а он как крикнет: «Ах ты, такой-сякой, какую ты имеешь полную праву садиться перед господином управляющим! Ты должен у порога стоять!»

— Ишь ты, — произнес мужик.

— Ну, я его, понятно, обрезал, он так обозлился, что не говоря худого слова побежал прямо к барину с заявлением, что я, мол, как дворник, ничего не соблюдая, избаловал своих подручных и довел до того дела, что с чердака белье стали воровать. И тут же и совет дал, что меня давно пора уволить. Но барин у нас не дурак. Тут же начал производить следствие и так строго, что Матвей не на шутку перепугался. А тут вышло еще хуже для него: прибежали две жилицы и заявили барину, что брат нарочно уговаривал Матрену, прачку то есть, чтобы она проделала со мною эту штуку. Ну, потом дело и открылось. Барин опосля этого сильно обозлился на Матвея, всячески ругал его, а потом начал проверять домовые книги, которыми он заведовал. И что же оказалось?

Иван умолк и начал слегка дрожащей рукой наливать в стаканы водку. Мужик вопросительно уставился на него.

— Давай выпьем, — сказал Иван сурово.

— Благодарю, Иван Дементьич, уж больно много…

— Потчевать можно, неволить грех, а я вот пожар в груди моей думаю вином залить.

— О, не заливай! — искренно взмолился гость. — Право, не заливай, хуже еще разгорится пожар этот самый; сам я испытал это, по себе знаю!

Но Иван не слушал. Это воспоминание о поступке брата и заявление о неверности его жены сильно его обижали, и, думая успокоиться, он пил водку большими дозами.

— Ну, слушай дальше, — сказал он, ставя на стол допитый стакан. — Начал хозяин проверять эти книги, и оказалось, что много чего там не хватает, счетов нету, проверил кассу, где деньги хранятся, а там трех тысяч рублей как не бывало. Ну, понятно, хозяин человек богатый, не хотел отдать Матвея под суд и только прогнал его вон.

— Вот что значит Господь! — воскликнул мужик, крестясь на образ. — Хотел погубить тебя, а сам и влопался…

Он немного подумал и сказал:

— Теперь я все понял!

— Что ты понял?

— А то, что жена твоя ни в чем не повинна. Это просто-напросто Матвей по злобе на тебя напустил мораль на твою Марьюшку. Мы ведь, слава Богу, все знаем ее, что не такого она характера, чтобы закону изменять, и мы бы все не поверили, коли бы не Матвей.

Услышав эти слова, Иван сразу оживился.

— Ты так думаешь? — спросил он.

— А то как же? Всему, что он, Матвей то ись, написал, можно было бы поверить, потому, что никто не знал о том, что промеж вас произошло. А теперь, когда ты сейчас рассказал мне обо всем, я и догадался.

— Да, это верно! Жаль, что не знаю, где теперь этот Юда Скариотский живет, а то поговорил бы с ним. А впрочем, много искать тут нечего, завтра же пошлю Фомку в адресный стол.

Весь этот разговор происходил спустя три недели после посещения Ланцовым Матвея Дементьева. Тот был очень обрадован падением Марии и немедленно отписал об этом в Подозерье, к дяде Елизару. Понятно, все там были страшно возмущены поступком Марьи и искренно соболезновали горю Ивана.

Послав это письмо, Матвей очень верно рассчитывал, что брат от такого горя, как измена его жены, запьянствует, быть может, и совершит сгоряча какое-нибудь преступление, почему, послав письмо в село, он рассчитывал, что доля Ивана перейдет к нему, а главное — ему нужно было втоптать в грязь его репутацию.

За эти две недели Авдотья Гущина тоже не зевала. Она повсюду шушукалась с другими бабами, распространяя слухи об измене мужу Марьи, но она, кажется, забыла, что Питер — не деревня и такими новостями тут никого не удивишь, потому что вполне безупречных женщин и даже девиц в столице почти не существует, и что если в захолустье где-нибудь считают подобные поступки за порок, то в столицах это чуть ли не добродетель.

В это время Марья находилась то у хозяев, то у Ковалевых, стараясь как можно реже попадаться на глаза мужу, и приходила к себе только тогда, когда он, усталый от дневного труда, крепко спал.

Часто Иван сердился на жену и выговаривал ей:

— Куда это ты все время шляешься? Видно, придется, чтобы обед варить, куфарку нанимать или самому приниматься.

При этом он стал замечать, что свежий и здоровый цвет лица его жены стал пропадать, что он приписывал ее нездоровью и советовал ей бросить работу, которая ее утомляет, и отдохнуть хоть неделю. А между тем, совершенно отдавшись Ланцову, она окончательно подпала под его влияние так, что он делал над нею что хотел, и из страха перед мужем ей волей-неволей приходилось покоряться. Но когда начала распространяться пущенная Авдотьей сплетня, то несчастная женщина положительно пришла в ужас.

— Что теперь мне делать? — плакалась она пред Кравцовой. — Люди поговаривать уже начали, узнает муж — убьет.

Олимпиада искренно полюбила Марью и давно уже вникла в ее положение, обдумывая, как помочь ее горю. Она отлично понимала, что не обойдется без страшной катастрофы, когда Иван узнает истину, и гибель его жены казалась неизбежной. О Ланцове она не думала и, мало того, не могла дождаться того времени, когда этот человек, наделавший немало зла на своем недолгом веку, потерпит заслуженную кару.

— Да, теперь тебе нет спасения, — говорила она Марье. — Знаешь пословицу: шила в мешке не утаишь, — рано или поздно, а муж все-таки узнает.

— Ах, милая! — говорила, рыдая, Марья, — теперь остается только одно: руки наложить на себя!

— Молчи и не говори глупостей! — строго сказала Кравцова. — И не такие дела обходятся благополучно. Успокойся и не падай духом. Я со своей стороны сделаю все возможное, чтобы спасти тебя… А пока вот мой совет: будь любезнее с мужем и не отворачивайся от него.

Глава IV

Ни тому, ни другому

ВЫПИТОЕ В ОГРОМНОМ количестве вино мало подействовало на Ивана. Теперь он был твердо убежден, что жена его оклеветана Матвеем, и твердо порешил расправиться с коварным братом как следует. Когда пришла жена, он прочитал ей письмо и пытливо взглянул на нее.

— Что ты скажешь на это? — спросил он.

Она не отвечала. Бледная как скатерть она смотрела на мужа расширенными глазами и потом, тихо вскрикнув, тяжело грохнулась на пол. Страшно перепуганные Иван и его гость начали приводить в чувство лежавшую в глубоком обмороке женщину, спрыскивая ее лицо и открытую грудь водой и вливая в рот водку. Марья открыла глаза и теми же расширенными зрачками смотрела на мужа, которому стало даже страшно. С помощью гостя он уложил ее в постель и заботливо прикрыл одеялом.

— Поспи немного, вот оно и пройдет, — сказал он и снова сел к столу. — Наделал же делов этот Матвей, — проговорил он сердито.

— Еще бы, кому это приятно! — сказал земляк. — Клевету напущает на неповинного человека. На нашего брата это туда-сюда, а вот бабе беда. Кажинный будет в нее пальцем тыкать, ты, мол, такая да сякая, вот оно что!

Вошел Фома.

— Аль что случилось с Марьей Васильевной? — спросил он, взглянув на кровать.

— Да, есть такая пословица: спишь и то беду наживешь, — сказал Иван. — Погляди-ко, какую шутку проделал наш бывший господин управляющий. На-ко, почитай.

Фома взял поданное ему письмо, прочитал его и покрутил головой.

— Дела, — произнес он. — Уж ты не пришиб ли ее грехом?

— Что я, дурак, что ли, чтобы верить всякой клевете? Я только прочел ей, что из деревни пишут, и этим письмом словно обухом по башке саданул.

— Как услыхала, так и грохнулась наземь, — добавил гость.

— Вот тут-то я понял теперь, — воскликнул Фома, схватившись за голову.

— Чего понял? — спросил Иван.

— Это ты только, Иван Дементьевич, ходишь как глухой или слепой и не видишь, что кругом тебя делается. Про Марью Васильевну все бабы языки истрепали, говоря про нее, что будто она с кем-то снюхалась, окромя своего мужа. Понятно, на чужой роток не накинешь платок, и я не хотел говорить тебе об этом, потому что сам этому не верю и тебя зря сердить не хотел, а теперь и вижу, откуда это пошло! Ладно, как попадется мне эта Гущина, накостыляю я ей затылок.

— Какая это Гущина?

— Аль забыл? Это та самая, которая жила в номере 154, что в среднем флигеле.

— Эта такая толстая и высокая баба?

— Она самая и есть. Все ходит в наш дом и смутьянство заводит… А живет она, сказывают, с братом твоим.

— С Матвеем? — вскочил с места Иван.

— Сказывают, а я сам хорошо не знаю. А теперь, как Матвей отписал в деревню, я понял, кем эта музыка заведена.

— Завтра надо будет сходить в адресный стол, — сказал Иван, наливая в стакан водку. — Там, кстати, тебе справляться нужно и узнать, где Матвей проживает. На-ка, выпей да закуси хорошенько.

Марья все слышала и дрожала как в лихорадке. Было ясно, что муж пока ничего не знает, но все-таки придет время, и он узнает всю правду. Пробило одиннадцать часов вечера, Иван, положив гостя спать, начал надевать тулуп.

— Дежурить ведь моя очередь, — сказал Фома.

— Ладно, знаю. Ты отдохни пока, согрей самовар, попей чаю и отдохни. Ужина на сегодня нету, ешь то, что тут на столе, а под столом еще не початая сороковка, можешь выпить, отдохнешь, а потом часу во втором меня сменишь.

Целую ночь Марья не могла сомкнуть глаз. Она теперь от всей души ненавидела Ланцова, так нагло нарушившего ее душевный покой.

«Приколдовал он меня! — думала она. — Словно сила нечистая влечет меня к нему, так влечет, что я и сама не знаю, что делаю».

Действительно, этот разбойник, как ни странно кажется, имел демоническую власть над женщинами, которые имели несчастье увлечься его пылкими речами. Выходило так, что сперва они отдавались ему с безумною страстью, в то же время ненавидя его за глаза.

Глядя на мужа, который перед уходом на ночное дежурство заботливо прикрыл ее одеялом и перекрестил, она чувствовала, что сердце ее разрывается на части, и у нее был даже порыв соскочить с постели и, упав к его ногам, сознаться в своей вине, но вовремя одумалась. Она знала отлично горячий нрав этого добродушного человека, и сознайся она, он моментально ее убьет.

Она лежала и смотрела на сидевшего за столом Фому, который, предварительно выпив, аппетитно закусывал.

«Вот что значит чистая совесть, — думала она. — Ест себе и знать ничего не хочет… А мне и кусок в горло нейдет, а подойдешь к зеркалу, посмотреть на себя страшно».

Видя, что хозяйка его лежит с открытыми глазами, на которых блестели слезы, Фома заботливо спросил:

— Марья Васильевна, не хочешь ли попить чайку? Сейчас самовар ставить буду.

— Спасибо, я не хочу, пей сам.

— Ах, проклятые бабы, — возмущался Фома. — Супротив кого они такую мораль напущают? Супротив людей, от которых, окромя добра, никто ничего не видел! Хорошо, что из деревни прислали, и все объяснилось, кто этому причиной, а то бы, долго ли до греха, поверил и скандал бы затеял… Эх, народ!

Только под утро забылась Марья тяжелым сном и проснулась в десять часов утра.

В дворницкой никого не было, потому что Фома ушел в адресный стол, а Иван — в участок, второй же подручный был отказан за ненадобностью.

Наскоро одевшись и умывшись, не причесав даже головы, Марья пошла к Кравцовой.

Как нарочно, Олимпиада была одна, потому что все ее сожители, в том числе и Ланцов, разошлись кто куда по своим темным делишкам.

— Кто там? — крикнула она, не выходя из комнат.

— Это я, — отозвалась Марья, запирая за собою дверь.

— Иди сюда!

Дементьева вошла в небольшой кабинет, где за письменным столом сидела Кравцова и что-то писала.

— Садись, пока моих чертогонов здесь нет, я хочу серьезно поговорить с тобой. Да что это? Ты страшно бледна!

— Ах, Олимпиада Павловна, вы бы знали, что вчера случилось! — сказала Дементьева и горько заплакала.

— Опять слезы! — воскликнула Кравцова, сердито швыряя в сторону перо, которое воткнулось острием в пол.

Марья поспешила поднять его и, кладя на стол, проговорила сквозь слезы:

— Простите, но вы бы знали…

— Главное, не реви. От слез красота лица портится и муж любить не станет. Ну, говори, что у тебя там стряслось?

Выслушав рассказ Марьи про письмо и про распространяемые про нее сплетни, Кравцова покачала головой и сказала:

— Это и должно было случиться. Но может быть и хуже. Ты говоришь, что Иван послал Фому в адресный стол?

— Да, послал.

— Значит, встреча между братьями будет неминуема и Иван узнает всю правду.

— Разве Матвей все знает?

— Да как же ему, подлецу этакому, и не знать, когда все они вместе с моими одна шайка? Ты только одно пойми: этого только и нужно, чтобы возбудить в твоем муже ревность, чтобы он, Иван, в безумном гневе совершил что-нибудь такое, от чего он мог бы пропасть. Вот как нынче поступают родные братья!

— Господи! Что же мы с мужем против него сделали?

— Очень многое! Во-первых, твой Иван со своею честностью помешал Матвею обокрасть Бухтоярова. Разве это с его стороны не преступление? Вообще мне это страстно опротивело и омерзело. Я не могу равнодушно видеть окружающих меня зверей в образе человеческом, с которыми меня свело мое горе и мое собственное безумие.

Она судорожно схватила руку Дементьевой и продолжала:

— Я сама — несчастная, обманутая женщина! Обманутая моим первым любовником и им ограбленная, я осталась ни с чем, кроме красоты, которую и выставила на продажу всем, кому угодно. Я потеряла голову, не зная, что делать, я по уши погрязла в разврате… Я отдавалась тем, которые были для меня отвратительны, как любая гадина! Я думала, что этим я поправлю свои материальные обстоятельства для того, чтобы жить одиноко и в покое, но это мне не удалось, потому что у меня не хватило силы воли лазать бывшим со мной мужчинам в карманы за бумажником, что делают другие женщины. Наконец, мне это все страшно опротивело, тем более я начала уже дурнеть. Я бросила все и стала жить одна, но некоторые мужчины все еще продолжали преследовать меня своею любовью, и вот с одним из них я и сошлась.

— С Тимофеем Михайловичем?

— Какой он, к черту, Тимофей Михайлович! Когда я перебралась к нему, он был просто Илья Ильич Кубарев, я думала, что это настоящий купец, хотя разорившийся, который бросит кутежи, вновь примется за хозяйство и остепенится, так он и уверял меня, я поверила ему и согласилась, но потом оказалось, что он настоящий мошенник!

— Неужели?

— Иначе зачем ему нужно было переезжать сюда под вымышленным именем и называться братом этого Ковалева?

— Зачем это он так сделал?

— Зачем? Впрочем, пока этого я тебе объяснять не буду, потому что в этих делах ты глупа и ничего не смыслишь. А теперь я скажу только то, что, поселившись в этом доме, я поняла, что не перевелись еще хорошие люди, но и тех хотят погубить.

— Кто это хочет? — с испугом спросила Дементьева.

— Ах, оставь с этими вопросами! — крикнула Кравцова и топнула ногой. — Ничего я не скажу тебе до поры до времени, а скажу только одно, что нам с тобой надо бежать отсюда, да как можно скорей.

— Бежать?

— Ну да, что же остается иначе делать, особенно тебе?.. Прежде всего, ты мне скажи правду без всякой утайки, любишь ты этого Ланцова, то бишь, что это я… Этого Телегина?

— Право, не знаю… — сказала, покраснев, Дементьева. — Я и сама не знаю, что со мною делается. Вот как не вижу я его, то чувствую, как он мне опостылел, хуже ворога лютого, а как увижу, тянет меня к нему, просто удержу нет, и так тогда кажется мне, что век бы не отошла от него.

— Да, это правда, я и сама испытала на себе… В этом человеке есть что-то такое, против чего не может устоять ни одна женщина, как бы она ни была добродетельна. Одни его поцелуи чего стоят…

Олимпиада при этих словах густо покраснела и махнула рукою, как бы желая отогнать от себя какое-то видение.

— Но теперь я чувствую то же самое, что и ты, я ненавижу его, как пса смердящего, и хотела бы как можно поскорей избавиться от него.

— Должно быть, он слово такое знает, — сказала Марья.

— Ну, одним словом, плакать не будешь, когда с ним расстанешься?

— О, скорей бы избавил от него Господь! Грех тут только один.

— Значит, у нас с тобой желания одинаковы. Отлично! А насчет мужа и беспокоиться тебе будет нечего. Я все обдумала как следует; сперва он, понятно, взбесится, подумает, что ты сбежала с любовником, а тем временем я и сама зевать не буду. После того как мы устроимся как следует, я первым долгом напишу письмо Екатерине Семеновне, в котором будет объяснено, что ты перед мужем невинна как голубица, и что всю эту историю придумали Матвей, Телегин и компания, потом и к самому Ивану пошлем письмо, чтобы он ни о чем не беспокоился, объясним, в чем дело, и даже пригласим его к себе. Поняла?

Лицо Марьи просветлело.

— И тогда мы опять будем вместе?

— Понятно! И даже вне всяких подозрений.

— А куда же мы убежим?

— У меня все это устроено. Сначала мы отправимся на богомолье в какой-нибудь женский монастырь, так что нас нелегко будет найти. Этим мы сделаем два добрых дела: во-первых, грехи свои отмолим, а во-вторых, спасем от лихой беды Бухтояровых.

— Батюшки-светы, да неужто им грозит беда? — не на шутку перепугалась Марья.

— Да еще какая! Ну, Бог помилует, свинья не съест. Так ты согласна?

Дементьева сообразила, что это был единственный исход в ее положении, потому что не сегодня, так завтра может состояться встреча двух враждующих братьев, причем Матвей, понятно, докажет перед Иваном всю виновность его жены.

— Да, я согласна! — воскликнула Марья и бросилась целовать руки Кравцовой. — Благодетельница вы моя!

Но та привлекла ее к себе и, целуя в лоб, сказала:

— Несчастье соединило нас вместе, и кто знает, может быть, счастье разъединит нас и мы пойдем по разному пути. А теперь, Маша, ты с этой минуты не принадлежишь ни мужу, ни разбойнику, и вообще никому. Иди теперь, пока не вернулся Фома, как ни в чем не бывало, свари для них обед, а потом попросись у мужа в Гостиный двор, и там я буду тебя ожидать. Не бери с собою ничего!

Глава V

Сюрприз за сюрпризом

— СКАЖИ НА МИЛОСТЬ, двенадцатый час, люди говорят, а она незнамо где путается. Не задарма и сплетни разные распространяются супротив тебя, когда ты вечно дома не бываешь!

Так Иван приветствовал свою жену, которая, выйдя от Кравцовой, перебегала через двор в свою квартиру.

— А дрова ты принес?

— Принес. У плиты лежат. Да гляди, земляк там наш сидит, дядя Федор, напой его чаем. Давеча он рано ушел не пивши, не евши, и только что вернулся.

Проговорив эти слова, Иван плюнул на руки и, взяв лопату, энергично принялся сгребать выпавший накануне снег.

С сильно бьющимся сердцем вошла Марья в дворницкую, где на корточках перед плитою сидел дядя Федор и, натужась, что есть сил раздувал огонь.

— А, здравствуй, Марьюшка! — приветствовал он дворничиху. — Полегче тебе стало опосля вчерашнего?

— Спасибо, дядя Федор, прошло, только голова болит что-то.

Мужик поднялся на ноги и сел на стул около окна.

— Да и угостил же ты нас письмецом-то, — продолжала она. — Просто так ошарашил, что мое почтение!

Федор как-то виновато взглянул на молодую женщину и сказал:

— Господи! Да коли бы я знал да ведал, что это проклятое письмо столько наделает неприятностей, то я бы в первую бы канаву бросил, вот оно что.

— Да какие неприятности-то! Вот дернула, прости Господи, Елизара нелегкая писать-то. Ведь он небось и не знает, что два родные брата теперь враги лютые и друг друга без ножа зарезать норовят.

— Да, про это у нас никто не знает.

— И маменька наша небось ничего не знает. А знай, что тут творится, умерла бы с горя, не токмо что заболела. Недаром, когда я ехала в этот поганый Питер, у меня так болело сердце! Чуяло оно бедное беду неминучую. А теперь, погляди-ка, что будет, сегодня или завтра Иван мой с Матвеем повстречаются. Матвей-то на язык востер, мужик хитрый-прехитрый, муженька моего кругом пальца своего окрутит, наговорит он на мою бедную головушку, и будет бить меня Иван смертным боем.

Марья вытерла слезы и стала мыть говядину. Дядя Федор участливо взглянул на молодуху и почувствовал, что и у него на глазах выступают слезы.

— Вижу теперь я, Марьюшка, все вижу, — проговорил он. — Ишь как извелась ты в Питере, а в деревне-то была что солнышко ясное. А теперь попробуй-ка приехать туда, то все, Матюшкину письму поверивши, пальцем тыкать начнут, вот она, мол, какая — напитерилась, мол. Нет, завтра же отпишу в село, пусть знают все, что туточка творится. Скажу я, что ты ни в чем не повинная и только зря из-за вражды братниной муки на себя принимаешь.

— Спасибо тебе, дядя Федор, за твое доброе слово, а не видать больше моего милого Подозерья, не видать мне больше света белого и не стерпеть мне страма лютого, руки наложу на себя. Не допущу, чтобы задарма бил меня муж!

— Да что ты, Машутка! — в ужасе воскликнул Федор. — Да нетто можно говорить такие слова, руки наложить на себя. Ах, Господи, силы небесные!

— А что же, разве легче мне будет, когда по злому навету Матюхиному муж ноги и руки у меня повыдергает, по липу да телу моему грешному ногами топтать начнет, кожу со спины драть начнет?

Мужик печально поник головой. Он теперь ясно понимал безвыходное положение несчастной женщины и не знал, как этому помочь.

Между тем мысль о том, что она наложит на себя руки, так неожиданно для самой себя выраженная, понравилась Марьюшке. Теперь побег будет объяснен Федором тем, что она действительно лишила себя жизни, и потому муж ее искать не будет.

«Пусть тогда поищет меня да побегает!» — подумала она. И злорадное чувство шевельнулось в ее сердце.

Наступило время обеда.

К этому времени вернулся Фомка и сообщил Ивану, что Матвей живет тут же на Большой Морской улице, номер дома такой-то.

— Это неподалеку от нас, а мы этого даже и не знали, — сказал Иван, злобно сверкнув глазами. — Ладно, вот опосля обеда мы с ним рассчитаемся, и я тогда покажу ему, где раки зимуют.

— Я был и в том доме, — сказал Фома.

— Был?

— Да. Я заходил к тамошнему дворнику, он меня даже знает немного, понятно, расспросил про Матвея, как он живет и когда можно будет повидать его по делу. Оказалось, что он живет с этой Гущиной в любви и согласии, только неизвестно, чем они занимаются, а живут при средствиях и довольно хорошо, а на дверях у них даже надпись есть такая, как у господ порядочных: «Можно видеть от девяти часов утра до одиннадцати», вот оно как.

— Что он, доктор, что ли? — усмехнулся Иван.

— Что-то такое из себя изображает, — ответил Фома и затем прибавил: — Эх, хозяин, водочки бы опосля этакого походу!

— Это можно. Держи целковый и беги за полуштофом[4].

Пока Фомка бегал за водкой, Марья начала подавать на стол вкусные жирные щи.

Дядя Федор был мрачен. Смотря на молодую женщину, он с горечью думал, что видит ее последний раз в жизни, так как не нынче, так завтра здесь должна разыграться страшная драма, жертвой которой должна пасть эта добрая и красивая Марьюшка.

Все стали садиться за стол, прибежал и Фома с бутылкой в руке. Только Федор не двигался с места.

— Да что же ты, дядя Федор, подвигайся, — обратился к нему Иван.

— Спасибо, неохота.

— Это что еще за новости, отказываться от хлеба-соли, это не резон! Вот присаживайся, стаканчик водочки выпьешь, глядишь, и повеселеешь, а то, как я вижу, ты что-то приуныл.

— Как же не приуныть тут, — ответил он, подвигаясь к столу. — Письмо это меня очинно беспокоит, и прямо я тебе скажу, Иван Дементьевич, гони меня взашей от этого стола, больно боюсь за Марьюшку.

— Э, полно, плюнь ты на все это, да и разотри! Я верю моей жене больше, чем самому себе, а кто про нее скажет что-нибудь, так ему во!

И Иван, сжав свой огромный кулак, потряс им в воздухе.

— А коли Матвей будет свое твердить? — не унимался Федор.

— А нетто я ему в зубы глядеть стану, что он мне брат родной?! Дудки. По-моему, нужно так: коли хочешь братом быть, так в моей семье смутьянства не заводи, а будь по-братски, чтобы все было по-хорошему, а нет — так и на тот свет к чертям на рога спроважу! А ты, Марьюшка, тоже не унывай! Опротивела нам с тобой эта канитель питерская, возьму у хозяина расчет, заместо себя Фому поставлю, благо он мастер бутылки откупоривать, да поедем домой в наше Подозерье!

— Это после такого сраму? — отозвалась Марьюшка.

— А кто тебя там осмелится срамить, когда с тобою муж? — гордо подбоченился Иван. — Кто осмелится на тебя пальцем указывать? Жив тот не будет, вот что я тебе скажу! А вот братца я там осрамлю. Все его мошеннические дела и как он подговаривал меня хозяина обокрасть, все как на ладонь выложу, и так сделаю, что его как собаку паршивую в околицу не пустят! Наливай, Фомушка, твоя рука владыка.

На эту речь Ивана дядя Федор только одобрительно кивал головой.

— Да-да, это верно, следует, следует, — говорил он. — А пока ты соберешься домой ехать, я сам туда отпишу обо всем, что здесь творится.

Кончился обед, и Марья принялась мыть посуду. Не будь она виновата перед мужем в сношении с Ланцовым, то она с радостью схватилась бы уехать в деревню, но теперь она считала это невозможным, потому что Ланцов вновь стал бы ее преследовать и там, и поэтому надо было бежать, и как можно скорей. Она взглянула на часы, стрелка на которых приближалась к трем. Это был назначенный час, в который она должна была расстаться с мужем — на какое время, на долгое ли, короткое или навсегда?

Иван лежал на постели и курил папиросу. Глаза его слипались, и ему хотелось заснуть.

— Знаешь, Ваня, что я придумала? — обратилась к нему жена.

— Говори что, а то я спать хочу.

Они были вдвоем, и стесняться было некого.

— Отпусти меня в Гостиный двор.

— В Гостиный? Это еще что выдумала?

Марья обтерла руки, подошла к Ивану и, обхватив его шею руками, приблизила свое красивое лицо к его лицу:

— Дядя Федор давеча как сказал, что от себя написать письмо в село хочет, то этим и мне намек дал: не послать ли и нам письмо Елизару о том, что никаких глупостев у меня ни с кем не было и что все Матвей писал облыжно, а маменьку нашу Иринью тоже успокоить надо и подарок ей послать как можно поскорей, хотя бы и завтра.

— А какой подарок ты придумала? — спросил Иван, крепче прижимая к себе жену.

Та крепко поцеловала его в губы и сказала:

— Темной шерстяной материи с цветочками на платье, потом платок большой головной такой же.

— Ну что ж, посылай. И то надо сказать, понапрасну только крик подняли на все село. Скажи, пожалуйста, добродетель у них у всех какая, так все в святые и метят! А поглядеть если на всех их, то почти всякая из них как была шлюхой, шлюхой и осталась. Ну да ладно, сколько капиталу требуется, чтобы успокоить маменьку?

— Рублей шесть потребуется.

— Надо тоже ублаготворить и дядю Елизара. Купи ему трубку, серебром отделанную, с такой же крышечкой, шелковый пояс с молитвой, это он любит, ну, рубаху бамазейную, что потеплее… Словом, бери из сундука красненькую. Пока я буду отдыхать, ты успеешь вернуться и самовар поставить.

Марья поцеловала мужа в последний раз (именно последний, потому что ей пришлось увидеться с ним через два года с лишним) и при этом, склонив голову на его груди, глухо зарыдала.

— Господи! Что это с тобой сегодня? — воскликнул в испуге Дементьев.

— Милый мой! Не могу перенести того, как меня обнесли. четвертый год я обвенчана с тобой, все верной женой была, а тут вдруг…

— Да полно тебе, успокойся, ничему я этому не верю.

— А завтра поверишь! Как пойдешь к Матвею, так и поверишь… Вот про это самое давеча мне Олимпиада Павловна и упреждала. Несдобровать тебе, говорит, у них, говорит, с Телегиным и Ковалевым одна шайка мазуриков! Им, видишь, тебя выжить из дому охота, вот и подымают такой скандал. Матвеич очень хорошо знает твой характер и так подстроил дело, что комар носу не подточит. Я тебе вот что говорю, если Бог даст, все обойдется благополучно, то первым долгом гони из дома этих Ковалева и Телегина. Чтобы ихним духом не пахло!.. Олимпиада Павловна тоже уйти от них норовит, не может она перенести ихних воровских делов, я, говорит, из-за их, подлецов, в тюрьме сидеть не намерена. А кому знать ихние дела, как не ей. С ними же вместе и живет.

— По правде сказать, и я тут замечаю что-то неладное, — сказал Иван, закуривая новую папироску. — Все жильцы в доме живут обыкновенно, люди как люди, а эти — как мыслете… Те уходят на службу или по делам утром, а эти утром только еще возвращаются. Попробуй спроси их, откуда они, где путаются по ночам, сейчас в амбицию. Какое тебе дело и все такое. А раз Олимпиада Павловна так про них говорит, что это одна мошенническая шайка, да еще сама хочет уйти от них, то это надо иметь в виду. Сегодня же сделаю заявление в участок, что у нас живут подозрительные жильцы. А ты тем временем упреди эту барыню.

— Хорошо!

Пока Иван говорил все это, Марья вынула из сундука деньги, пересчитала их и положила в кошелек. Затем она стала надевать на себя платок и шубку.

— Тебе самому ничего не нужно покупать? — спросила она, стараясь говорить спокойно.

— Да почти что ничего… А, впрочем, захвати полфунта табаку «шапшал» и тысячу гильз в коробочке.

— Больше ничего? — спросила она, взявшись за ручку двери и смотря на мужа.

— Больше ничего.

— Ну, прощай!

Она издалека перекрестила его и, отворив дверь, быстро вышла.

Это показалось Ивану странным.

И прежде его жена уходила иной раз на целый день, и ничего подобного не было. Сердце Ивана как-то защемило, и он вскочил с кровати, быстро надел валяные сапоги, полушубок и, схватив шапку, чуть не бегом бросился к воротам.

— Жена проходила тут? — спросил он стоявшего тут Фому.

— Вот сию минуту наняла извозчика и поехала. Вон она!..

И он указал на виднеющуюся уже вдали ехавшую темную фигуру.

— Эх, досада, — махнул рукою Иван. — Я хотел ей сказать, чтобы она еще купила… Ну наплевать!..

И он медленно отправился обратно.

Не доходя своей квартиры, он встретился с Кравцовой, которая несла с собою большой, туго набитый саквояж.

— Здравствуйте, Дементьич! — приветливо кивнула она головой. — Жена ваша дома?

— Сейчас отправилась в Гостиный двор за покупками.

— Ах, какая досада! Когда она вернется, скажите ей, чтобы она зашла ко мне вечером.

— Хорошо-с.

Кравцова вышла из ворот на улицу и, наняв извозчика, тоже помчалась в Гостиный двор.

Иван пошел к себе, разделся, лег и проспал до самого вечера.

Проснувшись, он увидел сидевшего у стола Федора.

— А где жена? — спросил он.

— Не знаю, не видал. А пришедши я давно… — ответил Федор.

— А который теперь час?

— Шесть, седьмой.

Иван вскочил с постели:

— Да что же это такое, седьмой час, а ее еще нет! Что же это такое?!

— Это не к добру, — сказал Федор.

— Как это не к добру?

— А так… Давеча без тебя, когда она обед варила и очень сильно плакала, — начал Федор, — так убивалась, бедная, что у меня самого сердце упало и слеза прошибла. Я, говорит, сколько годов с мужем законным прожила и греха на уме не держала супротив его и держать не намерена, а теперь срамоту такую возвели, а если Иван, говорит, пойдет к Матвею, то я руки на себя наложу.

— Так и сказала?

— Понятно, я испугался, и говорю ей: что ты, Господь с тобою, грех тебе говорить так, а она свое ладит и говорит Лимияду какую-то поминаючи, что будто Матвей так повернул ловко дело, что, как ни кинь, все она будет виновата.

— Это самое она и мне говорила, — произнес Иван, мрачно смотря на дверь.

— Оно так и вышло, значит, — продолжал Федор. — А как ты за обедом порешил видеться с этим Матвеем… Злодей он тебе, а не брат родной! — раздражительно произнес он. — Как порешил, так она, никто и того не заметил, окромя меня, побелела вся, что твое полотенце, и чуть было тарелку не уронила, которую держала в руках. А сама улыбается и таково весело так отвечает. Ну, думаю, теперь дело табак!

— Да, значит, не задарма она, уходивши, меня благословила, — тихо произнес Иван, и вдруг, в приливе страшного бешенства, он вскочил из-за стола и с такой силой ударил по нему, что одна доска разлетелась надвое и вся посуда, подпрыгнув кверху, очутилась на полу.

— Вот как я завтра благословлю всю эту шайку! — крикнул он дико, сверкнув глазами.

Федор съежился, прижался спиной к стене и со страхом смотрел на Ивана. Но это был только момент, старик вдруг ободрился, встал с места и твердыми шагами подошел к Дементьеву.

— Не дело ты хочешь делать, — произнес он почти властно. — Это только будет тебе во вред и на радость твоим врагам.

Он взял ковш, наполнил его водою и поднес Ивану, который весь трясся от страшной злобы.

— Ha-ко, попей немного да успокойся! А потом поговорим.

Иван выпил залпом ковш холодной воды и, немного успокоившись, сел на стул.

— Вот этак, — произнес старик, вешая ковш на прежнее место. — При таких делах горячка не у места, а нужен только разум, такой же холодный, как эта вода.

Он взял стул, подвинул его и сел рядом с Иваном.

— Мы часто думаем так, а выходит иначе, и потому мы часто ошибаемся. Вот хотя бы насчет Марьюшки: думаем мы с тобою, что она и впрямь руки на себя наложила, а она, может быть, сидит где-нибудь да время пережидает, пока гроза эта не пройдет и невинность ее наверх всплывет. Деньги у ней есть?

— Как же! Я сам ей дал красненькую.

— А знакомые у вас в городе есть?

— Есть, две кумы, у которых она ребят крестила, потом Емельян Жеребцов. Ты знаешь его?

— Знаю, его жена приходится Марьюшке двоюродной сестрой.

— Верно. У них на Васильевском острове своя фруктовая торговля.

— Твоя бывает у них?

— Почти каждый праздник.

— Ну, значит, оно и выходит так, как и говорил сейчас. Она знала хорошо, что и как придумано Матвеем.

— Об этом ей сказала жилица из номера тридцать шестого.

— Ну, значит, оно так и выходит, она у кого-нибудь из знакомых пережидает время. Так попроситься у тебя, ты не пустишь ее, придется, значит, хитрить. А ты за это не серчай.

— Была бы только она жива, а там что серчать, и без моих сердцев измучили ее, бедную… Чай, я не зверь и сам хорошо понимаю.

— Вот и ладно! — похлопал Ивана по плечу старик. — Это лучше, чем столы ломать. Ну а к Матвею пойдешь завтра?

— Непременно.

— Иди, иди, но только не один. В таких делах без свидетелев быть никак невозможно, а то наплетут на тебя того, чего и во сне не грезилось.

— А где же возьму свидетелей?

— Ну, первым буду я, благо родственником вам обоим прихожусь и из деревни приехал, значит, надо и поклоны передать.

Выходит, значит, что я даже и обязан прийти. А второго кого-нибудь из жильцов здешних приспособь, который пограмотнее и законы хоть немного знает. Да будешь говорить с ним, горячку не пори, а было бы лучше, чтобы он в горячку вошел, вот оно что. Будет он при свидетелях жену твою порочить да вины ее доказывать, а тут свидетели! Пожалуйте, Матвей Дементьич, к мировому. А за клевету сам знаешь, что бывает. А то здравствуйте, наплел бы, как сейчас, хрясь, хрясь, глядишь, и доброго молодца свяжут да в часть попросят.

— Да, это верно, дядя Федор! — согласился Иван. — Завтра так и поступим. К этому времени я постараюсь даже трезвым быть.

Не то происходило в квартире господина Ковалева. Все трое, Ковалев, Кубарев и Ланцов, явились в радужном настроении духа. На этот раз им удалось совершить довольно сложную мошенническую проделку, и потому они возвращались домой обремененные деньгами, фруктами, закусками и винами разных сортов. Они начали звониться в свою квартиру, но отклика не было и двери не отворялись.

— Фу, черт возьми, что это такое и куда девалась Олимпиада! — возмущался Ковалев.

Все опять начали звонить, каждый по очереди, но результат вышел тот же самый. В это время отворилась дверь в соседней квартире, и оттуда вышла кухарка с ключом в руке.

— Барыня, когда уходили, оставили ключ у нас и велели сказать, чтобы ее не ждали и что они больше сюда не придут, потому, значит, что они уехамши в город Киев.

Все три мошенника остолбенели и молча смотрели друг на друга, каждый разинул рот.

— Вот это так сюрприз! — воскликнул Ланцов.

— Должно быть, не один! — сказал Ковалев, отворяя двери. — Тут нужно ждать теперь не одного, а нескольких. Наверно, она не с пустыми руками отправилась помолиться киевским чудотворцам.

— Ах, она анафема! — злился Илья Ильич. — Перед тем как проделать такую штуку, она и виду не показала.

— И даже была очень любезна, — сказал Ланцов.

— В особенности с тобой, пряничное рыло… — проворчал Кубарев, особенно ненавидевший Ланцова.

— Знаю, слыхали! — ответил Ланцов. — Достаточно мне владеть одной хоть прелестной дворничихой, мне и этого довольно.

Все с зажженными спичками в руках вошли в кабинет. Ковалев зажег лампу, и тут только всем в глаза бросилось лежавшее на видном месте письмо.

— Ага, поглядим, чем она мотивирует свой внезапный отъезд, — сказал Ковалев, взяв письмо.

— Читай нам всем вслух! — закричали остальные двое.

— А вот слушайте!

Ковалев развернул мелко исписанный лист бумаги и начал читать.

Подлецы, негодяи, мошенники!..

— Ого! Начало недурно! — воскликнул Ланцов.

— Ах она, гадина! — возмутился Кубарев.

— А ты еще хвалился добродетелями своей Олимпиады.

— Убирайся к черту!

— Да полно вам пикироваться, тут дело серьезное, — взмолился Ковалев.

— Ну-ну, читай, мы слушаем!

…Понятно, что эти титулы для кого оскорбительны, только не для вас, так как воровство и мошенничество — ваша единственная специальность, которою вы занимаетесь, а подобное занятие свойственно только одним подлецам, и потому я не думаю, что я вас оскорбила чем-нибудь…

— Недурно! — сказал Ланцов.

…Особенно милы эти занятия первейшему негодяю, премьер-негодяю, беглому каторжнику и бездушному (его душа давно принадлежит черту) получеловеку и кандидату на виселицу Ланцову…

— Вот титул! — воскликнул Кубарев.

…которого, как застарелого злодея, несмотря на его молодые годы, невозможно заставить идти торной дорогой, по которой идет все человечество, руководимое высшим общечеловеческим законом.

Но, отбросив в сторону эту воплощенную мерзость (Ланцова, конечно), я обращаюсь к вам, Ковалев и Кубарев: бросьте эту несчастную жизнь, которую вы взяли на себя.

Опомнитесь, пока вы не попали в руки правосудия.

Да, я понять не могу, какая же это жизнь без сердца, без ума и без всего того, чем окрашивается и без того невзрачная жизнь.

А ваша жизнь чем окрашивается?

Только пьянством и распутством. Вне ее это уже каторга! И вот на вашем пути попадаются люди, идущие общечеловеческим путем, и вся вина которых в том и заключается, что в противоположность вам они, безусловно, честные и хорошие люди. И за это вы задумали их погубить и уже принялись за это грязное дело.

Да, вы начали, но мне интересно знать, как окончите. Марью Дементьеву я увожу с собою, а насчет ее мужа приняты меры.

Не прикасайтесь своими грязными руками ни до этих добрых домовладельцев, ни до Ивана Дементьева!

Они все под нашей защитой.

Уезжая (тут не ваше дело, куда), я захватила на непредвиденные расходы 18 000 рублей, что, понятно, нельзя назвать ни вашей собственностью, ни моею, так как награбленные деньги считаются только собственностью того, кому принадлежали раньше.

Затем предупреждаю: не принимайте против меня и Марьи Дементьевой никаких мер, если только хотите, чтобы ваши шкуры были целы!

Затем предлагаю ради безопасности г. Бухтояровых оставить этот дом, иначе будут приняты меры.

Искренне ненавидящая вас

Олимпиада Кравцова.

По прочтении этого длинного письма все три мошенника тревожно переглянулись между собой.

Ланцов злобно сжал кулаки. Ему не хотелось расстаться с Марьей, которую он любил, по-своему, всем разбойничьим сердцем.

— Что вы на это скажете? — спросил Ковалев.

— А то, что у нас она слизнула целых восемнадцать тысяч! — воскликнул с горечью Илья.

— Но этого еще мало, она еще хочет держать нас в своих лапах.

— Ну, это уже атанде[5]! — возразил Илья.

— Ничего не атанде, если эта барынька стала изображать из себя честную женщину и познакомилась с полицией…

— Это скверно, — произнес Ковалев.

— Вы заметили, тут есть выражение, особенно подчеркнутое: «Они все под нашей защитой». Это обозначает то, что Кравцова действует не одна, а с целым обществом. И что, имея при этом огромные деньги, она с нами как кошка с мышью.

— И главное тут то, что она знает каждый наш шаг и все наши тайны.

В передней раздался звонок. Все трое вздрогнули, и даже неустрашимый Ланцов и тот растерялся. Ковалев взял лампу и пошел к дверям.

— Кто там? — спросил он.

— Это я, Фома, дворник.

Ковалев отпер дверь и впустил дворника, который, как был, в шапке и в тулупе, ввалился в квартиру.

— Все ли вы здесь? — спросил он, не снимая шапки.

— Все.

— А барыня?

— Она куда-то уехала.

— Из участка приказание вышло, — важно объявил Фома. — Завтра очищайте фатеру.

— Как очищать, за что? — возмутился Ковалев. — Нами заплачено вперед до первого числа, а теперь только пятое!

— Завтра эти деньги вы получите из конторы обратно.

— Но черт возьми! Надо же знать, за что нас гонят отсюда! — горячился Ковалев. — По закону вы должны подать мировому о нашем выселении и объяснить причины, за что!

— Это дело не наше, приказано, и все тут.

Фома повернулся было и двинулся обратно, но вдруг остановился и сказал:

— Вы еще «спасибо» скажите, что вас упреждают! В участке на вас глядят как на подозрительных личностей. Там какого-то Ланцова разыскивают, будь он, анафема, проклят, из-за него, дьявола, нам, дворникам, одно только беспокойство. Так, пожалуйста, завтра извольте выбраться.

Фома закутался в свой тулуп и неуклюже вышел. Ковалев поспешно запер за ним дверь.

— Как я говорил, так и есть, — сказал он. — Сегодня весь вечер сюрпризов, так один за другим и валят.

— Что тут ни говори, а завтра выбираться надо, — мрачно произнес Илья. — Ловко же нас поддела Олимпиада.

— Я говорил, что она будет теперь играть с нами как кошка с мышью. Например, она отлично знает, кто у нас за господин Телегин такой, а покуда помалкивает.

— Значит, я покуда им не нужен, — усмехнулся Ланцов. — Ну, господа, что же мы не пьем, или вас госпожа Кравцова так напугала?

— А это все из-за тебя! — упрекнул его Ковалев.

— Как из-за меня?

— Да так. Молодец ты по всяким делам, но вот что скверно, бабник ты страшный! Возился бы ты с одной, а то сразу с двумя. Вот и наделал теперь беды себе и нам.

— Теперь все наши планы рассеялись как дым! — вздохнул Илья Ильич.

— Интересно, как теперь Матвей Дементьев обойдется без нас?

— Ну, я скажу на это, что не такой он мужик, чтобы отступиться от того, что он задумал.

— Завтра утром надо кому-нибудь из нас побывать у него.

— Хорошо, я пойду! — отозвался Ковалев.

— А мы что будем делать? — спросил Илья.

— Запрете квартиру, а ключ отдадите управляющему. Ты, господин Телегин, вали на Петербургскую, там квартир много, найдешь такую, отдашь вперед деньги, а Илья Ильич похлопочет насчет ломовых.

— А куда я их, к черту, найму?

— Вали на Большой проспект неподалеку от Каменноостровского. В этом районе Телегин и квартиру подыщет.

— Утро вечера мудренее. При деньгах все можно сделать, — сказал Ланцов и наполнил вином стакан.

НА ДРУГОЙ ДЕНЬ рано утром Иван встал часа в четыре, и первым его движением было взглянуть на то место, где спала его жена.

Ее не было. И не будет, по крайней мере, до тех пор, покуда будет длиться эта грязная канитель, затеянная Матвеем и его шайкой, как назвала это Марья.

Иван был один. Фома, за которого по очереди дежурил дворник из соседнего дома, крепко еще спал в отдельной дворницкой. Там же находился и дядя Федор.

«А что, если она сама на себя руки наложила?» — думал Иван.

Все это легко могло и быть, потому что сколько было в ней горя, когда она прощалась с ним вот здесь, сидя на этой кровати. Сколько искренней любви она выказала, и сколько было страшного горя на ее осунувшемся, но все еще прекрасном лице. И все это доказывало, что она верна была ему, иначе она вела бы себя совсем по-другому.

«А как там жилось хорошо, дома-то! Хотя работы было много, зато душа спокойна… Нужды не было никакой, и сам виноват, зачем послушал Матвея? Да чего тут и себя-то винить? Можно ли было думать, что, живучи в Питере, мог он сделаться таким стервецом. Ведь дома когда он жил, казался путным человеком, хотя с ленцой. А что, впрочем, касалось до денег, то все замечали, что он был очень жаден до них, вот эта-то жадность и сделала его неразборчивым ни на какие средства».

Иван встал с постели и посмотрел на стенные часы. Было уже три четверти пятого. Он принялся ставить самовар, сердито думая про мирно спавшего Фому.

«Ишь дрыхнет, не разбуди вовремя, так до десяти часов проспит, как барин, благо сердце у него спокойно, жена у него не сбежала и возни никакой нет!»

Ему почему-то хотелось, чтобы весь мир сочувствовал его горю, а выходило наоборот. Казалось, что все ополчилось на него, с дядей Елизаром во главе.

Не было еще пяти часов, а госпожа Бухтоярова проснулась и при свете лампы, лежа в постели, читала письмо. Она с мужем вернулась домой поздно ночью, причем муж остался спать в своем кабинете, а она, придя в свою спальню, заметила лежащее письмо. Екатерине Семеновне сильно хотелось спать, и потому, положив письмо обратно, где оно лежало, она наскоро разделась и бросилась в постель. Но спала она недолго, потому что ей приснился страшный сон.

Сон этот был настолько реален, что казалось, будто все это совершенно наяву. Она крепко спала, как вдруг почувствовала, что кто-то трясет ее за плечо. В испуге открыв глаза, она увидала, что комната освещена красноватым светом, а посреди нее стоит Матвей Дементьев, бывший управляющий, с ножом в руке. Она вскрикнула и проснулась.

— Господи! — произнесла, крестясь, Екатерина Семеновна. — Видно, это не к добру.

После этого она уж больше не могла сомкнуть глаз. Тут она вспомнила про письмо, взяла его и принялась читать. Ей только странно показалось то, что под этим письмом Олимпиада подписывалась не Ковалевой, как она значилась по домовым книгам, а Кравцовой.

Больше вы меня не увидите, — писала она, — точно так же, как несчастной Маши, которую я увожу с собой, так как бедной, ни в чем не повинной женщине угрожает гибель. Когда все уладится и когда подлая клевета, распространяемая вашим бывшим управляющим Матвеем Дементьевым, обнаружится, то тогда она вернется к мужу чистой, непорочной, какой и была. По возможности, успокойте несчастного Ивана, оказавшего вам услугу, о которой вы и сами пока не подозреваете. Он спас вас от страшного несчастья, подготовляемого вам его братом. Вообще, будьте осторожны, Ковалевых и Телегина вы должны немедленно выселить из вашего дома, Матвея и его любовницу Гущину не допускайте близко и, если возможно, прибегните к помощи полиции. Я искренно люблю и уважаю вас, кланяется вам и несчастная Маша, до свиданья. Обо всем, что может с вами случиться, вы будете предупреждены. Письмо это секретное, и по прочтении прошу его уничтожить, так как я по долгу службы никаких секретов открывать никому не имею права.

Агент тайной полиции

Олимпиада Кравцова.

Приснившийся сон и это письмо положительно изумили Бухтоярову, в этом она видела, что сам Бог предупредил ее, и потому она, одевшись, начала горячо молиться, после чего с письмом в руке пошла в кабинет мужа.

БЫЛО ОКОЛО ДЕСЯТИ часов, когда Матвей Дементьев с Гущиной уселись в своем кабинете пить чай. Тут же сидел Ковалев, который пришел уже давно и долго ожидал, когда эти господа изволят встать.

— Ну, говори, что принес нового? — спросил важно Матвей.

Вообще, в последнее время Матвей стал держать себя очень гордо, а почему, мы увидим после.

— Целый ворох новостей, Матвей Дементьевич! — грустно сказал Ковалев, помешивая ложечкой в стакане с чаем. — Вот, во-первых, наша Олимпиада тю-тю!

И он по порядку рассказал все, что нам уже известно. Слушая это, Матвей чуть не подавился кусочком сахара, а Авдотья Гущина даже вся позеленела.

— Теперь я понимаю, чьи это дела! — воскликнул Матвей.

— А чьи, вы думали? — спросил Ковалев.

— Понятно, Ивана!

— Нет, Иван ни во что не лезет, он даже и не подозревает об измене своей жены. А всему этому главная причина Ланцов.

— Ланцов?

— Да, именно женолюбием и своим легкомыслием. Он, видите ли, одинаково вошел в связь с Олимпиадой и с Марьей. Последствия известны, и потому обе бабы решили за это отомстить ему, а с ним вместе и всей нашей компании.

В передней раздался звонок. Авдотья побежала отворять и вскоре вернулась с выражением испуга на лице.

— Твой брат Иван и с ним еще два человека! — сказала она.

Матвей вздрогнул. Ничего доброго он не предвидел от этих неожиданных гостей, в особенности от брата. Но делать было нечего. Преодолев себя, он с деланной приветливой улыбкой пошел им навстречу.

В передней стоял Иван, а позади него — дядя Федор и чиновник Птицын. Последнего Иван не один раз выручал при трудных обстоятельствах, и потому он с готовностью взялся помочь делу.

— Здравствуй, Ваня! — воскликнул Матвей. — Наконец-то догадался навестить нас. Ах, дядя Федор! Ты здесь? Какими судьбами? Оченно рад, милости просим в комнаты. Авдотья! Подогрей самовар!..

Авдотья, взглянув в глаза Ивана, сразу поняла, что его приход не приведет к добру, настолько выражение его красивого лица было сурово и даже страшно. Она схватила дрожащими руками самовар и почти выбежала на кухню.

— Третьего дня я из деревни приехал, — говорил между тем Федор, здороваясь с Матвеем. — Поклон тебе принес!

— Очень рад. Ну, садитесь. Очень рад…

— Погоди еще радоваться! — грозно заговорил Иван. — Вот дядя Федор окромя поклонов и письмецо ко мне принес. На, читай!

И в лицо Матвея полетел скомканный лист бумаги. Птицын заволновался и начал дергать за рукав Ивана.

— Не так, не так… — шептал он.

— А ты говорить-то говори, а швыряться не моги, — освирепел, в свою очередь, Матвей.

— А ты прежде всего скажи, по какому праву ты нас бесчестишь, что мы тебе с женою худого сделали? Должно быть, завидно тебе, подлецу, стало, что мы у себя дома жили в покое, так в Питер ты звал. Что тебе сделала моя жена, что ты ее бесчестить начал, в худых делах обвинять и о том, что она полюбовников имеет, в село отписал?

— Я отписал правду!

Ивана всего передернуло, такого, по его мнению, нахальства он не ожидал.

— Ты говоришь, правду?! — заревел он как зверь. — Правду? С места меня сжить? Нет, врешь! Я тебя сживу с этого света!

И бросившись неожиданно на брата, он схватил его за горло и начал так сильно душить, что Матвей, хрипя, упал на пол.

Часть третья

Убийство скупого богача. вампир-кровопийца

Глава I

Важная бумага

БАБУШКА ИРИНЬЯ, И без того не здоровая, последнее время совсем развинтилась, именно после того, когда дядя Елизар прочел ей роковое письмо, присланное ему Матвеем из Петербурга, про которое заговорило все село Подозерье.

И посейчас, несмотря на нашу современную цивилизацию, в которой провозглашается равноправие женщин и измена мужу, а также разврат того и другого узаконены, в наших захолустьях существуют такие места, где люди живут еще и посейчас в старине, у которых патриархальная семейная жизнь ставится на первый план. «Жена да повинуется мужу!» — вот все основание семейного счастья. На этом основании Иван и Марья жили вполне счастливо. Муж не злоупотреблял своею властью над женою (в нашей интеллигенции думают, что муж почему-то обязательно должен колотить свою жену: «грубая сила», «жена-рабыня!») и жил, наоборот, глубоко уважая ее. В свою очередь, и Марья была прекрасной женой до тех пор, пока не попала в Питер и не сделалась жертвой злого замысла, подстроенного Матвеем.

Как ни безграмотен был бывший управляющий Бухтояровых, но все-таки так сумел расписать разврат несчастной Марьи, такой вывел роман, что Елизар пришел в ужас, а бабушка Иринья тут же слегла в постель и так разнедужилась, что пришлось посылать за фельдшером.

Понятно, что дядя Елизар пришел в страшное негодование, узнав, что сосед Федор уезжает в Питер, передал ему свое письмо, которое тот и должен был передать в собственные руки Ивана, вместе с нижайшими поклонами, лукошком яиц и горшками масла и сметаны.

Есть на Руси такая пословица: «Худая славушка впереди бежит, добрая на месте лежит». Или, иначе сказать, хорошее всегда забывается, худое вспоминается.

КОГДА МАРЬЮШКА ЖИЛА у себя дома, то все, начиная с сельского батюшки о. Павла и матушки-попадьи, до последнего захудалого мужика, считали ее за образцовую хозяйку, первую по красоте и скромности, хотя и другие мужья не могли пожаловаться на своих жен. Вот почему, прочтя поданное Елизаром письмо, священник сомнительно пожал плечами и спросил:

— Сам-то ты веришь про то, что тут сказано?

И он постучал согнутым пальцем о лежавшее на столе письмо.

— Да как же, батюшка, не верить, коли сам Матвей писал, кому и знать, как не ему.

— Тут и Матвей может легко ошибиться. Может быть, он послушал чьей-нибудь сплетни и написал. Вообще, зная хорошо Марью, я этому не могу и поверить. Ответ ты им послал?

— Послал, батюшка, послал!

— Что же ты написал Ивану?

— То значит, выговор дал ему, чтобы лучше глядел за женою и все прочее.

— Из-за этого «всего прочего» у них могут быть и большие неприятности… Напрасно, напрасно. В таком серьезном деле тебе нужно бы посоветоваться со мною.

Затем, отпустив Елизара домой, священник сказал:

— А все-таки, как ты себе хочешь, я ничему этому не верю. Не такая женщина Марья.

Так и ушел дядя Елизар, огорченный тем, что, прежде чем послать Ивану письмо, не посоветовался предварительно с батюшкой, и еще за свой невоздержанный язык. Дернула его нелегкая, вместо того чтобы держать сообщенное Матвеем известие в секрете от других, он, как нарочно, прочел вслух в присутствии двух баб-соседок и одного мужика.

Понятно, что у всех баб, без исключения, язык с дыркой, почему о преступлении Маши вскоре заговорило все село.

Прошла после этого ровно неделя. Известий от Ивана и Марьи не получалось никаких, и встревоженная этим обстоятельством бабушка Иринья еще хуже расхворалась и даже перестала ходить в церковь, хотя до нее было недалеко, потому ноги у старушки почти отказались повиноваться.

Но тут последовал новый неожиданный удар. В то время, когда старик Елизар возился на своем дворе с какой-то работой, прибежал сторож из волостного правления:

— Дядя Елизар! Беги в волость, писарь требует.

— Зачем?

— Из Питера бумага пришла.

— Бумага?

— Да, вот тебя и требуют!

Сторож покосился на окна избы и спросил, понизив голос:

— Ну, а бабушка-то как? Ей полегче?

— Где тут! С печи не слезет.

— Плохо… А я вот о чем хочу упредить тебя. О том, что узнаешь в волости, ты бабушке ни словечка. Не приведи Господи, коли узнает, сразу помрет.

Елизар со страхом взглянул на сторожа.

— Аль что случилось в Питере? — спросил он.

— Беда, — махнул рукою сторож. — Иван ваш в остроге сидит!

— В остроге?..

Большая деревянная лопата, которою он сгребал снег, выпала из рук старика, и он хватился за голову.

— Иван в остроге… — повторил он.

— Не кричи так громко, — предупредил сторож, снова кинув взгляд на окна избы. — Что ж делать, видно, воля Божия… Волостной, он тоже жалеет, хороший мужик был, и вдруг этакая категория! Так иди поскорее.

Сторож ушел, а дядя Елизар все еще стоял как ошеломленный.

— Господи Боже мой! — проговорил он. — Отец Павел сказал, видно, правду. Может быть, из-за моего письма и пошла у них беда, наверно, он убил Марьюшку.

Он вошел в избу и начал надевать на себя полушубок.

— А где Степанида? — спросила бабушка Иринья про работницу.

— Послал к учительнице с кринкой сметаны.

— И ты куда-то уходить собираешься? — слабым голосом произнесла старуха. — Что же, я одна останусь в избе-то?

— В волость зачем-то меня требуют, должно быть, насчет дорожной повинности, а Степанида сейчас придет.

Проговорив это, он мрачно надвинул на лоб шапку и вышел на улицу. Хотя сельской сходки на этот раз не было, но у волостного правления толпился народ. Это были большей частью явившиеся из соседних деревень старосты, десятские и сотские, а также крестьяне по своим делам.

Дядя Елизар был один из уважаемых стариков во всей волости, и его суждения во время сельских и волостных сходов очень ценились и считались умными. Когда он подымался на крыльцо большого дома, где находилось правление, то все крестьяне кланялись ему с каким-то выражением участия на лицах. По-видимому, все уже знали, для чего его пригласили в волость.

— Вот и Елизар Петрович, — сказал, увидя его, писарь. — Здравствуй.

В углу большой комнаты стоял плотный мужчина в пиджаке и разговаривал с местным лавочником. Это был сам волостной, услыхав имя Елизара, он оглянулся.

— А, вот и ты! Тут, батенька, бумага из Питера пришла насчет твоего племянника.

— Насчет чего же это? — спросил Елизар, едва овладевший собой.

— А вот присядь, сейчас узнаешь.

Старшина подвинул стул к большому столу, покрытому зеленым сукном с золотой бахромой и кистями по углам. В это время писарь нервно перебирал целую кучу всевозможных циркуляров, предписаний, отношений и прочей канцелярской премудрости. Между тем старшина, сев рядом с Елизаром, говорил ему:

— Мы просто диву дались, получив эту бумагу, и глазам своим не верили: шутка ли сказать, он, Иван то есть, обвинен в покушении на убийство своего брата Матвея.

— За убийство! Ах ты, Господи! Вот грех! Убийство?

Старик нервно крестился, и из глаз его потекли слезы.

— Не убийство, а покушение на убийство, — сказал писарь, вынимая нужную бумагу. — Это большая разница. Вот запрос от судебного следователя петербургского окружного суда: какого Иван был поведения до своего приезда в Петербург, чем занимался и все такое. Вот мы и должны на это ответ дать.

— Какой же ответ дадите? — волновался Елизар. — Сами знаете, художествами он никакими не занимался, жил как подобает хозяину, как все.

— На этот счет тебе и беспокоиться нечего, — сказал старшина. — Мы все его здесь уважали, так и отношение туда напишем. Отец Павел тоже огорчен этой бумагой и сам в суд отпишет.

— Спасибо ему, батюшке, пошли ему, Господи, здоровья, — крестился Елизар.

— Дело, должно быть, было так, — соображал писарь. — По-видимому, между братьями произошла из-за чего-нибудь крупная ссора.

— Это верно! — сказал Елизар. — Матвей прислал мне письмо, в котором винил Марью в таком деле, что…

— Это мы знаем. Об этом чуть ли не вся волость говорит. Действительно, Матвей сделал глупо и подло. Навести на бабу этакий позор, быть может, ни за что ни про что.

— Ну, а я сдуру и написал Ивану, чтобы он за женой глядел в оба, потому что она с полюбовником живет, и все такое. Вот за такой ответ я еще от отца Павла выговор получил: ты, говорит, напрасно так написал Ивану, как бы из-за этого между ними неприятности не вышли бы. Вот оно, значит, так и вышло…

— Тут теперь все ясно! — сказал писарь. — Иван, наверно, получив твое письмо, пошел к Матвею за объяснением, понятно, наверно перед этим выпил, и вспыльчивость его нам уже всем известна. Он, что твой порох, вспыхнет, и тут же жди от него беды.

— Как же мы будем отписываться? — спросил старшина.

— Так и напишем, что мужик он был хороший, хозяйственный и все такое, а причина его преступления, по нашему мнению, — полученное им письмо от Елизара Петровича и Матвея. Понятно, изобразим его как отличного человека, а это много повлияет на облегчение его участи.

Глава II

Житейская драма

КАК МЫ ВИДЕЛИ, Ковалев, после того как получил приглашение оставить со своей компанией навсегда дом Бухтояровых, поручил Ланцову отыскать квартиру на Большом проспекте Петербургской стороны, близ Каменноостровского проспекта, и дал ему на расходы значительную сумму денег.

Положив деньги в карман, молодой мошенник отправился не туда, куда следовало, а прямо на Сенную.

— Пускай ищут сами, если это им угодно! — сказал он сам себе. — А я им больше не слуга, вот им хомут и дуга! Когда меня преследуют по пятам, то после этого вряд ли можно оставаться в этой компании, господа-члены которой, с Ковалевым во главе, не сегодня так завтра попадутся в каменный мешок. Ах, эта Олимпиада, наделала же она беды…

И тут он вспомнил про Марью.

Какое-то тяжелое чувство сжало сердце закоренелого злодея, совершенно бессердечного в своих делах и не знавшего, что такое жалость к кому бы то ни было. А тут явилось в нем нечто похожее на любовь.

Он имел дело с множеством женщин разного сорта и калибра, но не испытывал к ним такого чувства привязанности, как к Марье. Что-то особенное влекло его к ней, и, узнав о ее бегстве с Кравцовой, он почувствовал тоску.

— Где теперь ее найдешь? — подумал он вслух, и тут же столкнулся с шедшим ему навстречу человеком.

— Иринарху Павловичу почет! — воскликнул прохожий, останавливаясь.

— Лукаш! — воскликнул, в свою очередь, Ланцов.

Тот, которого звали Лукашом, был человек среднего роста, одетый в пальто с воротником из поддельного барашка, довольно полинявшего, и в такой же шапке. Ему на вид было не больше тридцати пяти лет. Его черные глаза, казалось, так и пронизывали душу того, на кого он глядел.

— Кого же ты ищешь и не можешь найти? — спросил он, пожимая руку Ланцова.

— Ну, хотя бы и тебя…

— По правде сказать, и я тебя давно искал, более двух месяцев. Ну, думаю, пропал наш сокол ясный, пропал и в руки полицейских крючков попал. Куда ты теперь стремишься?

— Сам не знаю куда.

— А! Если так, то зайдем в трактир «Беседа друзей», вон, напротив. Только у меня насчет министерства финансов слабо.

И Лукаш стукнул рукой по карману, в котором что-то брякнуло.

— Восемь гривен медными! — объявил он.

— А у меня восемьдесят рублей, — похвастался Ланцов. — Идем, расходы на мой счет.

Они перешли дорогу Садовой улицы и вошли в трактир. Там было много народа, так как время было обеденное, и потому все столы были заняты торговцами, рыночниками и просто разным людом. С большим трудом приятели нашли себе стоящий в укромном углу стол, только что перед этим освободившийся.

— Свободен? — спросил Ланцов слугу, который смахивал салфеткой со стола крошки прямо на пол.

Тот окинул с ног до головы взглядом посетителей, как бы оценивая кредитоспособность, и затем спросил:

— Что прикажете?

— Сперва подай чаю на двоих, потом полбутылки нежинской рябины.

— А ну тебя с рябиной, — протестовал Лукаш. — Тащи полбутылки очищенной первого сорта.

— А рябину все-таки подай!

— Слушаю-с… Закусить чего прикажете?

— Приготовь обед получше, так, рублишка на два, пока с водкой подашь чего-нибудь, знаешь… пикантнее.

Слуга сразу из сурового сделался чрезвычайно любезным. Улыбаясь во всю ширину рта и перегнувшись, он сказал «слушаю-с», моментально бросился к стоящему у стены шкафу, вынул чистую скатерть, постелил ее на стол вместо грязной и затем побежал исполнять заказ.

— Ну, рассказывай теперь, где ты пропадал в последнее время? — спросил Лукаш после того, как оба уселись за стол. — Тут, брат, столько о тебе разговоров после того, как ты так ловко удрал из предварительного. Ну что, теперь вполне пользуешься свободой?

— Да, пользовался, насколько было возможно до вчерашнего дня, и дельце хорошенькое начали было обделывать, после которого я придумывал удрать за границу, в Америку хотя, но тут черт подсунул нам бабу, и дело наше не выгорело.

И тут Ланцов начал рассказывать о своем пребывании у Ковалева до того момента, когда дворник Фома попросил всех о выходе.

— Вот теперь, — дополнил Ланцов, — послал меня этот Ковалев искать квартиру, но теперь плевать я на него хотел, благо что ушел благополучно, безо всякого спроса и разговора.

— Куда же ты думаешь теперь деваться?

— Этого я еще не сообразил, — сказал Ланцов. — Но теперь рассчитываю на тебя.

Слуга принес чай и две полбутылки: одну с рябиновой настойкой, а другую «чистую», с закуской. Все это он аккуратно поставил на стол, аккуратно положил ножик и вилки, а затем было начал тщательно вытирать рюмки, как Ланцов крикнул на него:

— А ну тебя! Эка, разусердовался. Воображает, что мы дадим ему на чай.

— Хорошим господам мы всегда служить рады, — холопски осклабился слуга.

— Здравствуйте, — засмеялся Ланцов. — В первый раз на свете людей видит, и вдруг…

— Извините-с! — опять улыбнулся слуга. — Наоборот, отлично вас знаю, господин Телегин.

Сказав это, он поставил рюмки на стол и быстро удалился. Мошенники переглянулись между собой.

— Впрочем, это немудрено, — сказал Лукаш. — Этот слуга живет здесь недавно, и легко может быть, он видел тебя в других трактирах, где ты щедро, по своей привычке, бросал деньгами направо и налево.

— Да, я люблю бросать пыль в глаза.

— Это даже необходимо, но, к сожалению, не всегда, потому что этот презренный металл не всегда бывает у нас в изобилии.

Лукаш налил себе водки прямо в чайный стакан, выпил и с аппетитом, как голодный волк, принялся закусывать. То же сделал и Ланцов. Приятели ели молча до тех пор, пока обе бутылки не были опорожнены и вся закуска не уничтожена.

— Значит, у тебя дело насчет Бухтояровых швах? — спросил Лукаш, отирая губы салфеткой.

— Теперь да. Но все-таки подобного куска из рук выпускать, по-моему, не следует.

— По-моему тоже. А теперь у меня намечено другое дельце, побольше, выгодное, но один тут в поле не воин.

— Как один? Ведь мастера насчет очищения чужих карманов у тебя всегда находились. Неужели среди них у тебя не найдется достойных помощников?

— Сколько угодно. Но они все страшные болваны и на серьезное дело не годятся. А дело действительно сложное, требующее ума и находчивости.

— А я бы мог пригодиться для такого дела? — спросил Ланцов.

— Вот о тебе-то я и думал!

— Ну так говори, в чем дело. Я весь твой.

— Изволь.

Лукаш замолчал и, что-то думая, начал разливать чай. Любопытство Ланцова было сильно возбуждено, но он спокойно ждал, что скажет его товарищ по ремеслу.

— На Петербургской стороне, ближе к Колтовским, живет совершенно один старичонка, принадлежащий к породе благодетелей рода человеческого и к нищим домовладельцам.

— Ага!

— Понятно, тут и говорить нечего, что он ужасно скуп, имеет миллионные капиталы.

— Кусок жирный!

— Но зато сам сухой как щепка, потому что живет впроголодь и сосет человеческую кровь.

— Вампир?

— Самый что ни на есть настоящий кровопийца, о чем могут засвидетельствовать местные жители, которых он превратил в нищих.

— А интересно, можно превратить его самого в нищего? — сказал Ланцов.

— Это можно, но осторожно. Старик живет один-одинешенек, и его особу охраняет только дворник. А впрочем, он выходит из дому даже часто и посещает…

— Церковь?

— Нет. Камеру мирового судьи. Он весь свой век тем только и живет, что с кого-нибудь взыскивает. Кроме того, имей в виду, что у него страсть, которой мы можем все пользоваться: он любит грошики.

— Что такое?

— Монету грош[6]! Вот тут и есть главный источник его богатства.

— Ну?

— Верно говорю. Он скупает, особенно у нищих, монету грош за бесценок! За рубль грошей он дает всего тридцать и сорок копеек. Чего ты глаза вытаращил, я правду тебе говорю. Нарочно обходит все места, где живут нищие, и покупает у них грошей: пятнадцать штук — пятачок, за двадцать — семь копеек.

— И есть такие дураки, что отдают?

— Сколько угодно, хотя небольшой убыток и потерпят, но все-таки получают чистыми пятачки и гривенники, ведь не всякий же им лавочник будет разменивать крупные на мелкие. Кроме того, он сам одевается нищим и просит милостыни.

— Все из-за тех же грошиков?

— Разумеется! Известно, что во всех лавках и лабазах подают обязательно грошиками. Вот этой-то монеты у него скапливаются целые мешки.

— И, понятно, все эти мешки тащит потом в банк для размена?

— Обязательно!

— Откуда ты узнал все это?

— От его сына.

— Как, у него есть сын?

— С которым я познакомлю. Он живет в Вязьме…

— Как он туда попал?

— Как обыкновенно попадают туда люди, не умеющие жить на свете. Отец его выгнал из дому и даже предал анафеме только за то, что он осмелился принести домой сороковку водки и полфунта ветчины.

— На отцовские деньги?

— В том-то и горе, что на свои собственные, личным трудом заработанные. Полфунта ветчины показались неслыханной роскошью.

— А сам-то что жрет?

— Да всякую всячину. Пойдет, например, в мелочную лавку и купит там на пятачок хлебных обрезков фунтов шесть, которых ему и хватает на неделю. Пьет чай, конечно, купленной осьмушки ему хватает на месяц. Кажется, все, если не считать того, что люди, которые имеют несчастие занимать у него деньги под бешеные проценты, сведут его в трактир, попоят чайком, ну выпивкой и закусочкой угостят.

— Это бывает часто?

— Очень даже часто! Его обыкновенно ловят в камере мирового, просят переговорить по делу. Это для него настоящий праздник. Опытные люди знают его слабость, потчуют котлеткой или телячьей грудинкой, в которой обязательно находятся косточки.

— Ну? — заинтересовался Ланцов.

— Эти косточки он не обгладывает, чтобы оставить на них сколько-нибудь мяса. Соберет в носовой платок, принесет домой и потом варит из них суп.

— Какой же из них может быть суп?

— Самый великолепный, лучше которого нельзя и придумать. К тому супу не требуется луку, картошки и всего того, что стоит денег, а просто берутся хлебные обрезки, кладутся в чугун, и вот является суп-пюре. Потом, когда пожрет, эти переваренные кости он прячет.

— Потом из них опять суп?

— Затем он прячет их в укромное местечко, где копит и продает тряпичнику.

— А сына он чем кормил, когда тот жил у него?

— Что за глупости — кормить своего сына? Наоборот, сын должен кормить своего отца. Впрочем, он прожил у отца всего три дня, пока старик не прогнал.

— А где же он теперь?

Разговор их прервал слуга, который принес обед.

— Еще прикажете подать? — кивнул он на пустые бутылки.

— Тащи сюда полбутылки водки Поповой[7].

— Слушаю-с!

После того как принесена была водка Поповой, прерванный разговор продолжался.

— А где же он находился до этого времени, сын-то? — спросил Ланцов, наливая себе суп.

— Кто знает об этом, я его спрашивал, да тот ничего не говорит. Да, впрочем, это не интересно, а вот в чем беда!

— В чем?

— Больно уж честен, что нам не на руку. Ни на какие дела его не направишь.

— А пьет?

— Этим только и занимается. Но что в этом толку?

— Скверно. Ну, авось мы его как-нибудь и подведем.

— Под чего?

— Дурак, не знает, чего спрашивает! — возмутился Ланцов.

— Знаю, пробовали. Он никогда против отца и пальцем не шевельнет.

— Посмотрим.

— И смотреть тут нечего, опыты уже у нас были. А! Вот легок на помине. Тот, про которого я говорю сейчас…

И он указал глазами на появившегося среди множества гостей молодого человека. С виду он совсем не напоминал типичного обитателя Вяземской лавры. Одетый в теплое, немного потертое пальто и в сапоги с заплатками, он походил на ученика старшего класса какой-нибудь школы. Лицо его, еще юное и довольно красивое, начинало уже носить признаки алкоголизма. Большие черные глаза грустно смотрели исподлобья.

— Позови его сюда, — шепнул Ланцов приятелю.

— Володя, иди сюда! — крикнул Лукаш.

Тот взглянул, улыбнулся и подошел к Лукашу как к давно знакомому.

— Лука Лукич, — сказал он, искоса взглянув на Ланцова.

Лукаш тоже пожал руку молодого человека и сказал:

— Если вы не знакомы с моим старинным другом, то будьте и знакомы. Купеческий сын Иринарх Павлович Телегин.

— Я Владимир Корнев.

— Как по отчеству?

— Антонович.

— Очень приятно… Прошу присесть. Эй, человек, рюмку и стакан под чай.

Владимир сел.

— Прекрасный молодой человек, с образованием! — заговорил Лукаш, но тут же осекся.

— Простите, — сказал Корнев, подымаясь с места. — Я вообще не могу выносить, когда меня начинают жалеть, как заблудившуюся собачку. Ах, она бедная, такая хорошенькая и умная и без хозяев.

— Да полноте вам, не сердитесь, — успокаивал его Ланцов.

— Простите, но к чему тут сожаления! Раз я волею судьбы принужден таскаться по разным домам, то тут для сожаления нет места, — сказал Владимир и опять сел.

— Ну, скажите! — сказал Лукаш. — Как же так, не жалеть нужно только тех людей, которые привыкли к такой жизни, как в Вязьме, например, их на хороший путь уже не воротишь. А наше дело иное: вы вот сильно пьете! Но что вы мне скажете, кто же, попав в такое положение, не станет пить? Вы, например, молодой человек, жили и вращались среди обыкновенных хороших людей, всюду вокруг вас все было хорошо и в порядке. Худых слов вы не слыхали, а все была вежливость, хорошая обстановка, и вдруг, трах! Грязные нары, пьяные люди, везде грязь и мразь, крики и ругань, и нет людей, а все какое-то зверье!.. Эх, молодой человек! Никому не в осуждение ваше питье, потому что трезвому человеку того не вынести, а пьяному с полугоря. Напьется, ничего не видит вокруг себя, ткнулся носом куда ни попало, забылся, заснул. Верно я говорю, Владимир Антонович?

Тот грустно кивнул головой.

— Ну, бросим говорить об этом, а лучше выпейте и закусите!

— А вы?

— У нас было дело, мы уже подкрепились, — сказал Ланцов и подвинул к нему кушанье и налил все три рюмки.

Бедный Владимир! Судя по радушию двух этих отпетых, но не похороненных негодяев, он, жертва своего отца, воображал, что сидит среди добрых и сочувствующих ему людей, и чем он больше пил, тем становился откровенней. Рассказывая про своего отца, он объяснял его странную скаредность тем, что это не что иное, как психическая болезнь, и обвинять его ни в чем было нельзя. Все это слушали мошенники и мотали себе на ус.

Глава III

Вампир-кровосос

В ОДНОЙ ИЗ ГЛУХИХ в то время улиц Петербургской стороны находился деревянный трехэтажный дом отставного сенатского чиновника Антона Федоровича Корнева.

То, что здесь рассказывается, было двадцать восемь лет тому назад, когда жить было проще и не так много спрашивалось, как в настоящее время, когда усовершенствовалось.

Пошли новые порядки и новые требования, о которых тогда и во сне не снилось. В настоящее время этих местностей и не узнать. Там, где были еще огороды и пустыри, появились новые улицы и на них — огромные каменные дома с затейливой архитектурой, в числе которых красуется театр Неметти.

Дом Корнева, давно уже исчезнувший бесследно, имел около пятнадцати квартир, заселенных жильцами. Сам же домовладелец жил где-то в заднем флигеле, занимая крошечную квартиру из двух комнат и кухни.

Скупость Корнева была известна всему околотку, и все знали, что не всегда он был таким. Быть может, давно существовал в его сердце этот порок, заглушенный влиянием его покойной жены, в противоположность мужу — очень доброй и хорошей женщины. Но после ее смерти Антон Федорович резко и сразу изменился. Прежде сдерживаемая скаредность сразу вырвалась наружу. Первым долгом он прекратил плату в гимназию за своего сына, который собирался было переходить в старший класс.

— Нечего ему дальше там быть, — говорил он своему брату Александру Федоровичу, который, узнав о таком намерении брата, нарочно приехал и уговаривал его. — Не по нашим временам ученость-то эта. Глядишь, и в нигилисты попадет… Зря только денег трата!

— Но ты только то пойми, что без окончания полного курса гимназии ни на какую службу не примут! — пробовал уверять брат.

— Глупости. Я сам поступил в сенат только из-за того, что у меня был почерк хороший, и никакого образования, сам ты знаешь, и не получал.

— Но ведь это было полсотни лет тому назад. Теперь все другое.

— Брось! Пускай Володька кончает, и больше никаких. Шутка ли сказать, платить такую уйму денег. Нам это не по карману. И сам Володька того не стоит.

Александр Федорович отлично знал, что у брата припрятано скопленных правдами и неправдами денег около шестнадцати тысяч рублей, и крайне скорбел об обуявшей того скупости. Он с тоской смотрел на такую прежде чистенькую, уютную квартиру, а теперь превратившуюся в какую-то грязную и вонючую клоаку. Куда девалась вся эта недорогая, но удобная мебель, картины, зеркала и другие украшения квартиры, не было даже прежней мягкой постели с пуховыми подушками. Не стало кухонной посуды, а стояли на холодной плите пара чугунов и кастрюля. Все это было превращено в деньги. Антон Федорович намеревался продать даже письменный стол, но одумался, потому что не на чем было бы писать и не в чем хранить нужные бумаги.

— Ну хорошо, — сказал Александр Федорович. — Владимир из-за невзноса денег должен будет покинуть гимназию. Где же он жить будет?

— Как где, тут места хватит, квартира велика, — развел руками Антон Федорович.

— Но ведь тут неуютно и грязно, мебели нет. Где же он спать будет?

— На полу. Взял веничек, подмел и лег.

— На голом полу?

— Зачем на голом? Там у меня где-то старый тюфяк есть. Хотел я продать его, да дешево дают за него. Подлецы и грабители. Норовят все даром.

— Да на кой черт тебе все это продавать? Какая нужда?

— Потому что все это излишняя роскошь. Ни к чему она не ведет. Вот Володька когда-то читал мне, что есть на свете государство. Не помню, какое. Ах да, спартанское.

— Но оно уже полторы тысячи лет не существует.

— Но все-таки существовало! Так там жители были избавлены от всяких нежностей. Не смели даже иметь деньги.

— Знаю, знаю. И ты тоже хочешь подражать спартанскому житию?

— Обязательно!

— Ну не совсем. Вот ты говоришь, что спартанцы не имели права иметь у себя денег, а ты копишь.

Услышав эти слова, Антон Федорович даже испугался.

— У меня есть деньги? — засуетился он. — Я коплю деньги? Да ты, никак, братец, с ума спятил! Имел бы ты сам дом, какой у меня, тогда узнал бы, сколько над ним хлопот и затрат. Нужно вносить в Кредитное общество, повсюду пошлины, ремонт и все такое, денег выходит уйма, а где их взять? Домишко-то ни гроша походу не приносит.

— Нет, кому угодно пой эту песню, а не мне. При покойной Марье Григорьевне дом приносил столько же доходов, что и теперь, да пенсию еще получаешь немаленькую вдобавок, и жили по-человечески и за ребенка еще платили, на все хватало. А теперь мальчика из гимназии вытащил и хочешь, чтобы он еще на полу валялся, как собачонка, без подушек, простынь и одеяла. Ах ты, скаред чертов, подавишься своими деньгами. Плюшкина гоголевского даже перещеголял!

— А ты, пожалуйста, здесь не ругайся, — рассердился в свою очередь Антон Федорович.

— Не только буду ругать, морду твою плюшкинскую всю разбил бы, да марать рук своих не желаю.

— Да ты что же это, а? — затрясся и затопал даже ногами Антон Федорович. — Я сейчас дворника позову. Полицию!

— Там как тебе угодно, а я о тебе заявлю психиатру. Ты сумасшедший! Ишь, дурь на себя напустил. Делать нечего, не богат я, семейством обременен, но Володю не дам я мучить. Пусть живет у меня, хлеба ему хватит.

Александр Федорович пошел было к дверям, но вернулся.

— У Владимира было белье, пиджак, брюки, жилет, галстухи, куда все это девалось?

— Я продал как ненужный хлам.

— По какому праву?

— По праву отца! Я могу распорядиться, как мне угодно. А Володька может сам себе заработать.

— Тогда ладно!

Александр угрожающе взглянул на брата и ушел, сильно хлопнув дверью.

Он был на четыре года младше Антона, которому было тогда пятьдесят шесть лет. Добрый и живой, несмотря на свою полноту, был веселый в противоположность брату, суровому и неприветливому человеку.

Продолжая служить в одном из департаментов министерства внутренних дел в качестве начальника отделения, он жил открыто и не стеснялся в средствах.

У него было трое детей, и самый старший сын тоже начал оканчивать курс гимназии и готовился вступить в университет. Остальные две дочери воспитывались в Патриотическом институте.

Александр пришел домой крайне сердитый, что окончательно не шло к его лицу, вечно озаренному добродушной улыбкой.

— Что же такое? — спросила его жена. — Ты сегодня злой, каким я тебя еще не видала.

— Не видала, так полюбуйся! Сегодня что у тебя наварено?

— Твой любимый суп с клецками, ростбиф по-английски.

— Марфа!

Прибежала кухарка:

— Что угодно, барин?

— Возьми сейчас кастрюлю, нет, не кастрюлю, а так, горшок какой-нибудь, а то он быстро остынет.

— Кто и чего остынет? — спросила жена.

— Отстань! Так вот, возьми горшок, влей туда суп с клецками, положи хлеба и тащи к брату Антону.

Кухарка и барыня с удивлением взглянули на него.

— Это еще что за новость? — спросила последняя.

— Из опасения, что мой милый братец, имея дом, капитал, пенсию, доходы, собирается околеть с голоду. Я сейчас был у него…

И он подробно рассказал жене вышеописанную сцену.

Та, выслушав, только улыбнулась.

— Тебе что же, смешно? — закричал на нее муж.

— По-моему, тут и возмущаться нечего, — сказала она. — Тем и лучше, пусть копит. Володе больше останется. А в нем самом какой же толк?

— Но каково ему придется жить у отца!

— Зачем? Мы возьмем его к себе. Мальчик он хороший и, когда будет нужно, в чем-нибудь и поможет.

— Я и сам так думал.

— Я же тебе говорила, что у нас мысли с тобой одинаковы.

— Знаю, знаю! Давай обедать.

Как было сказано, так и сделано. Марфа понесла клецки Антону Федоровичу. Тот, евши в то время свои хлебные обрезки, запивая их водой, был очень обрадован вниманием брата. Взяв горшок, он осторожно поставил его на плиту, накрепко запер за кухаркой дверь и начал делить принесенный суп на два блюда — клецки отдельно, бульон отдельно. Бывший там кусочек говядины он аккуратно завернул в бумагу, положил его в укромное местечко, так чтобы крысы не съели. Это до воскресенья.

Хорошо в такой праздничек Господень поесть кусочек говядинки, благо еще даровая, и не беда, если она до того времени немного и протухнет.

Так прошло два года.

Владимир вышел из училища, окончательно поселился у дяди и сделался членом его семейства.

Отец сперва было обрадовался тому, что Бог избавил его от лишнего рта, но потом сообразил следующее: ведь сын должен же, в самом деле, помогать родителю под старость, а тут он живет у дяди и благоденствует, между тем как у отца в доме живет лодырь-дворник, который знает только, что пьянствует и требует себе жалованье. А сын теперь настоящий мужчина, молодой и здоровый, отчего ему не заменить собой дворника? Тогда и жалованья ему платить незачем, а поесть он сам у кого-нибудь из жильцов достанет. Эта мысль так понравилась нашему современному Плюшкину, что Антон Федорович окончательно порешил взять сына к себе.

А тут, как на грех, Александр Федорович заболел и умер. Владимир так любил своего дядю, что чуть не заболел от горя. Семья Александра Федоровича должна была теперь уменьшить свои расходы, а тут еще бывший на его похоронах отец прямо так и сказал сыну:

— А ты, Володя, пожил у них и достаточно, спасибо им за это! Теперь ты должен жить при мне: мало ли у меня дел по дому, вот и дворника я отказать хочу, зря только деньги получает.

— Вы меня дворником у себя поставить хотите? — спросил в испуге Владимир.

— А если бы и так! Ты обязан… Что заставлю делать, все обязан. На то и сын ты мне.

Этот разговор происходил на поминках при гостях.

— Вы что, папашенька, — возмутился один из родственников. — Родного сына в дворники? А сколько вы ему жалования платить будете?

— Он и так обязан.

— Ну а содержание ему нужно же какое-нибудь, обувь, одежда, например.

— В этом я никак не могу ему помочь. Я сам человек бедный, не глядите, что у меня дом.

Все гости переглянулись между собой.

— Да, нелегко достанется ему наследство, — сказал кто-то.

Услышав эти слова, старик злобно сверкнул глазами.

— Это еще вопрос, — сказал он. — Как он еще заслужит.

Как бы то ни было, а сын поселился у отца. Прощаясь с ним, тетка сказала ему:

— Ну что ж делать, тебе нужно повиноваться ему, старик он злой и мало-мальски что — наследства лишит, а говорят, что у него около миллиона. Повинуйся всему, что он прикажет, без ропота и с терпением. В случае нужды, а она, наверно, будет у тебя, приходи к нам.

Старик, как неисправимый психопат, твердо запомнил, что говорили на поминках у его брата, особенно когда упомянули про наследство, после чего он думал: «Вот на что они надеются! Когда мальчишка после моей смерти воспользуется моими деньгами, то, понятно, начнет кутить и пьянствовать, так что все мои сбережения прахом пойдут. Нет, дудки!.. Оставлю тебе двадцать рублей на кутеж после моей смерти, и сыт будешь, а остальное в монастырь, пусть монахи грехи отмаливают».

И началась каторжная жизнь Владимира. Старик почти вовсе не кормил его и только наутро наливал ему стакана два жиденького чая и кусочек черствого хлеба, за что он должен был чистить во дворе снег, подметать панель, носить жильцам воду и дрова, ходить с паспортами в участок и так далее.

Глядя на него, отец только радовался. Не усердию сына, конечно, а тому, что те двенадцать рублей, какие он платил дворнику, оставались у него в кармане, а сын ничего ему не стоил.

И действительно, при такой каторжной работе, за которую он получал вместо платы только одну ругань и попреки за «дармоедство», Владимир умер бы от голода и изнеможения. Но знавшая это тетка постоянно присылала ему с Марфой обед и немного денег.

Все это приносимое Владимир тщательно прятал от жадных взоров отца.

Сначала он хотел жить в дворницкой, но Антон Федорович запротестовал.

— Ты не дворник, ты сын домовладельца и должен спать у меня, — говорил он, при этом сам запер дворницкую на замок, причем ключ оставил у себя.

Главной причиной подобного поступка было опасение, чтобы сын не стащил чего-нибудь и не продал. Поэтому он тщательно осматривал каждый уголок, в сараях, кладовых и на чердаке.

Такая жизнь стала невыносимой для несчастного молодого человека, тем более и днем и ночью он дрожал от холода, потому что старый скряга, найдя где-то ободранный матрас, на котором не стала бы спать собака, бросил его на полу, что и служило для сына постелью. Квартира постоянно была не топлена как следует, потому что для своего чая он грел воду на найденных на дворе или на улице щепках или палочках, очень сырых, и понятно, процедура приготовления кипятка было томительно долгая. И так, дрожа, лежа на полу во время сна, а днем на дворе, Владимир же волей-неволей вынужден был прибегнуть к единственному средству: согревать себя водкой.

Впрочем, Антон Федорович не всегда был дома. Предварительно припрятав каждую вещичку и заперев на замок комнату, предоставив во владение сыну одну только кухню, он, надев старенькую фризовую[8] шинель и фуражку с засаленным красным околышем, уходил по своим делам.

И действительно, дел у него было масса.

Местный мировой судья был положительно завален делами от одного только господина Корнева, кроме прочих. Антон Федорович вечно с кого-нибудь взыскивал, то требуя уплаты по векселям, то выселения из квартиры неисправных жильцов. Пощады от него никому не было: горе было тому, кто занимал у него деньги под безбожные проценты и не отдал в назначенный срок, или жильцу, не уплатившему за квартиру к назначенному числу. Никакие просьбы и мольбы о том, чтобы он обождал день или другой, не имели на него ни малейшего влияния. Антон Федорович был известен повсюду под именем Вампира.

Глава IV

Изгнание блудного сына

— СКОРЕЕ БЫ ОКОЛЕЛ околел проклятый старик, воздух бы чище стал!

Так говорили про Антона Федоровича жильцы его дома и те люди, которые имели несчастие иметь с ним дело, и с глубоким сочувствием глядели на Владимира, злополучного наследника дома и громадного капитала, скопленного этим скрягой.

Но старик, кажется, и не думал умирать, о чем свидетельствовало его красное, цветущее здоровьем лицо и крепкое сложение. Да как же ему было и не быть здоровым?

Поев утром хлебных обрезков и напившись жиденького чаю, Антон Федорович, забрав нужные бумаги и облекшись в свою фризовую шинель, уходил в ближайший трактир, в котором он был завсегдатаем в продолжение чуть ли не тридцати лет. Понятно, все хорошо его знали, но хотя за глаза все относились почтительно, видя в нем ходячую ссудную кассу.

Кто только у него не занимал, не исключая и самого трактирщика. И всех он беспрекословно ссужал деньгами, кому только угодно, и брал при этом такие большие проценты, что страшно было и выговорить. Но все-таки находились люди, которым до зарезу нужны были деньги, а взять было негде. Проиграется какой-нибудь субъект в пух и прах на бильярде, бежит к этому благодетелю:

— Антон Федорович, дорогой мой, дело до вас есть!

— Сколько? — лаконически спрашивает Корнев.

— Рублей десять всего, будьте настолько добры.

— А когда отдадите?

— Двадцатого.

— Гм… двадцатого… Значит, вы чиновник?

— Чайку не хотите ли?

— Это можно.

— Подать чаю, полбутылки водки и закуску!

Антон Федорович блаженно улыбается. Но это еще не значит, что от него можно ожидать пощады. Подадут того и другого, и вот начинается допрос.

— Где изволите служить? — спрашивает Антон Федорович.

— В министерстве финансов.

— Так-так… Сколько изволите жалованья получать?

— Пятьдесят пять рублей в месяц.

— Ваш адрес?

Вынув записную книжку, Корнев аккуратно записывает адрес кредитора, день, число и даже час, в который он выдает деньги.

— Так вам десять рублей?

— Десять.

— С удовольствием. Пишите расписку в двадцать рублей.

— Да что вы, никак с ума спятили?

— Нисколько. Вы просите одолжить вам денег, извольте. Но мне позвольте и заработать за это. Ведь не всякий же вам одолжит, попробуйте достать. Нигде не достанете в нужную минуту, да-с! А я всегда могу выручить кого угодно из затруднения.

— Ну в таком случае уступите хоть немного, я плательщик аккуратный. Двадцать много, вы в тот же час за этим же столом получите мой долг.

— Ну хорошо. Пишите пятнадцать.

— Ну уж ладно!

Так как в трактире писать чернилами даже простой адрес, как и теперь, запрещалось, то уходили куда-нибудь в укромное местечко, например в кабинет, требовали чернила и перо, писалась расписка, после чего Антон Федорович тут же вручал кредитору требуемую сумму.

Бывали такие случаи, что кредитор давал вымышленный адрес и затем куда-то улетучивался, и тогда горю несчастного скряги не было конца. Он рвал и метал, плакал как ребенок, бил себя в грудь, драл на себе волосы и в конце концов уменьшал себе и без того скудную порцию обеда и вместо чая пил один кипяток.

Так проводил он целые дни в трактире, затем возвращался домой с полным бумажником векселей и расписок и затем, переодевшись в полный костюм нищего, ходил по мелочным лавкам, лабазам и прочим торговым заведениям, выпрашивая или скупая у других нищих грошики. Этой мало ходячей монеты у него скоплялись целые мешки. Владимир, понятно, был очень доволен отсутствием своего отца, по крайней мере, он на время избавлялся от надзора над каждым его шагом и движением и вечного ворчания.

— Господи, да когда же будет конец этой невыносимой жизни в грязи, в холоде? — говорил Владимир, который никогда даже бани не видал, потому что отец называл это телячьими нежностями и переводом денег, поэтому все тело старика, не переменявшего белья, так и кишело насекомыми.

Так длилась жизнь молодого человека, подававшего лучшие надежды в будущем. Но теперь, в силу печальных обстоятельств, начинавшего постепенно становиться алкоголиком. Но вскоре и эта жизнь привела к неожиданной катастрофе.

Это было рано утром, около семи часов, когда Владимир, выпив с отцом стакана два чая (сахару, как излишней роскоши, не полагалось) и втайне подкрепившись водочкой, энергично сгребал с панели выпавший за ночь снег, между тем как старик начал собираться по своим делам.

А дел на этот раз предстояло немало. Во-первых, нужно было сегодня с помощью судебного пристава выселить из квартиры жильца, не заплатившего в срок. То был бедный отставной чиновник, у которого была чахоточная жена, вечно кашляющая, и трое маленьких ребятишек.

Напрасно он клялся перед Антоном Федоровичем всеми святыми, что отдаст немедленно после получения от кого-то пособия, но ни эти уверения, ни жалкий вид больной женщины, ни ребятишки, ничто не могло возбудить похожего на жалость в этом черством сердце. А сегодня надо получить исполнительный лист, затем нужно подать взыскание по векселям и распискам.

Забрав все эти документы, надев шинель и фуражку и заперев свою квартиру, старик направился к квартире неисправного жильца. В эту минуту жилец колол на дворе дрова.

— Здравствуйте, дрова колете? — обратился к нему Антон Федорович.

— Как видите, — ответил тот.

— Дрова хорошие, березовые…

— Да, березовые.

— Вот видите, я, хоть и домовладелец, не в состоянии отапливать себя березовыми дровами, а вы можете.

— Дрова эти у меня не покупные.

— Неужели вам дают их даром?

— Сколько угодно. Не поленитесь взять саночки и пойти к лесному двору. Там, если дадите гривенник сторожу…

— Гривенник?

— Куда! Разве дается что-нибудь на свете даром? Наберете за гривенник полные сани, вот на неделю и хватит.

— Ну, это дорого. Сегодня, во всяком случае, ожидайте судебного пристава.

— Пристава? Да помилуйте, у меня еще квартиры нет, куда я денусь с больной женою и ребятишками?

— Это до меня не касается, — сухо отвечает Антон Федорович.

— Слушайте, неужели вы не можете подождать трех дней?

— Не могу!

— У меня вчера получена повестка на получение пособия.

— Ничего не знаю.

— Фу ты, черт возьми! Да подождите же немного.

— У меня правило! Аккуратность прежде всего-с.

Антон Федорович мрачно уходит. Жилец злобно смотрит на него.

— Вампир чертов! — кричит он ему вслед.

Антон Федорович делает вид, что не слышит, и ускоряет шаги. Выйдя за ворота, он видит Владимира, который стоит, опершись на лопату.

— Надо дело делать, а не стоять, — замечает ему отец. — Я и то работаю.

— Устал и отдыхаю, — отвечает тот.

— Лентяй! Я в твои года такую панель в десять минут очищал.

— Это верно. Вам, наверно, чем-нибудь платили?

— Ах ты, негодяй! Ты еще дерзости отцу будешь говорить!

— Никакой тут дерзости нет, а с ваших обрезков хлебных ног не потащишь.

— От чего же я…

Владимир только злобно отмахивается и с ожесточением вновь принимается за работу. Старик, что-то ворча под нос, удаляется. По уходе отца Владимир, наскоро покончив с панелью, уходит в свою кухню.

В девятом часу появляется Марфа с судком с кушаньем.

— Здравствуй, Марфушка! — радостно встречает ее Владимир. — Как здорова тетя?

— Слава богу! Ну, а как этот идол?

— День ото дня хуже. Должно быть, перед смертью.

— Скорей прибрал бы его Господь, а то и не живет и людям мешает жить!

— Что же делать, видно такая судьба.

— Измучился небось?

— Да, попробуй-ка один вычистить весь двор да воду по всему дому разнести.

— Ох, не говори. И без всякой пищи.

— Спасибо тетушке, она поддерживает, а то прямо хоть беги.

— Барыня вот прислала тебе пять целковых. Говорила я ей, что у тебя сапожонки плохие.

Марфа вынула из кармана пятирублевую бумажку и отдала Владимиру. В приливе благодарности он чуть не заплакал.

— Беда, если увидит отец такие деньги, отымет.

— А ты припрячь подальше.

— И то, припрячу…

Марфа ушла, сопровождаемая благодарностями.

Рассчитав, что отец придет не скоро, Владимир поставил закуску на кухонный стол и, раскрыв судки, он с наслаждением вдыхал в себя запах вкусных, только что подогретых вчерашних щей, в которые был положен кусок говядины, а во втором судке вкусное жаркое и, кроме того, половина пирога.

— Да, перед такой закуской не грех и выпить, — решил Владимир и побежал в ближайший кабак за водкой.

Вот тут-то и случилось трагическое происшествие.

Расположившись за столом, Владимир, влив в себя стакан водки, с аппетитом принялся за еду и так увлекся этим делом, что не заметил, как на пороге появился отец. Перед таким невиданным зрелищем, как стоявший на столе полуштоф и около него превосходный обед, до того изумился старик, что попятился назад к дверям.

— Это что такое! — воскликнул он, опомнившись и злобно сверкая своими зеленоватыми глазами. — А теперь я вижу. Все вижу. Пока я хожу, меня грабят?! На мои деньги обеды заказывают, водку пьют.

— Папа! Это мне принесла от…

— Ага! Значит, и сообщники у него завелись. И это родной сын. Что же я должен ожидать от других!

Старик весь дрожал, и губы его тряслись.

— Папа! Не сердись, мне принесли, — пробовал уверять его сын.

— Знаю, что принесли. За мои деньги все принесут… все…

Он бросился к сыну и начал шарить у него по карманам, где действительно нашлась принесенная Марфой пятирублевка, кроме мелких денег, принесенных ею же накануне.

— Так и есть! Вор… Подлец! Обокрал своего отца!

— Прочь! — крикнул в негодовании Владимир и так сильно оттолкнул от себя старика, что тот бы упал, если бы не удержался рукой за стену. — Я не вор и не буду таким. Опомнись и выслушай: эти деньги прислала мне…

— Вон! Вон отсюда! Будь ты, сатана, проклят! Вон с глаз моих… Проклят! Проклят!

Последние слова взбесившийся старик провизжал каким-то диким визгом, после чего упал на пол без чувств, разбросав вокруг себя деньги.

Владимир отлично знал, что подобные пароксизмы случались с ним не раз и кончались всегда благополучно, и потому, собрав все разбросанные деньги и положив себе в карман, перекрестил отца и затем вышел из его дома навсегда.

Выходя, он как бы чувствовал над своей головой проклятие старого безумца, заплакал, но потом, встряхнувшись и сдвинув шапку набекрень, молодцевато направился прочь.

Глава V

Нужен дворник

МЫ ОСТАВИЛИ ИВАНА в ту минуту, когда он, стиснув гордо Матвею, бросил его на пол. Понятно, произошла страшная суматоха, и пока дядя Федор и Птицын старались оттащить обозленного Ивана от брата, Авдотья Гущина успела позвать дворника.

Их явилось трое здоровенных рязанских мужиков. Несмотря на большую силу Ивана, его скрутили веревками и отправили в часть. Самого же Матвея едва привели в чувство.

После этого было возбуждено дело о покушении Ивана Дементьева на братоубийство в присутствии свидетелей таких-то и таких-то. По поводу такого страшного преступления много писали почти во всех газетах Петербурга. В некоторых из них возмущались диким поступком крестьянина против родного брага и в слезных статьях писали о падении нравственности русского крестьянина, прежде добродушного и религиозного, а теперь развращенного до мозга костей.

Иван томился в доме предварительного заключения, пока шло следствие, а в это время дядя Федор отписал в деревню со всеми подробностями этого события, во всем обвиняя Матвея.

«А Матюшка-то, — писал он между прочим, — сам полюбовницу имеет и с мазурьем разным знаица и из себя изображаит, а Марьюшка, так без весточки пропавши, и перед этим говорила мне, что такой обиды не стерпит и руки на себя наложит, и мне ее оченно жалко было».

Посылая это письмо, дядя Федор и не думал, что перед этим Елизар получил роскошную посылку для бабушки Ириньи и для себя, и в той посылке было материи для платья, ковровый платок, а для него — роскошная обитая серебром трубка, о какой он давно мечтал, и материя на рубаху и порты, а в приложенной посылке было письмо от Олимпиады от имени Марьюшки, в котором описываются все деяния Матвея.

«Ясно, — писала Кравцова, — что на моей обязанности было спасти несчастную, ни в чем не повинную женщину от подлой клеветы и от ревности ожесточенного мужа».

Вообще, сам Матвей, силившийся во что бы то ни стало погубить Ивана, чувствовал, что шансы его час от часу слабеют. На имя прокурора пошли отовсюду заявления о благонадежности и честности подсудимого Ивана Дементьева. Кроме собственного заявления, волостное правление прислало письма Олимпиады Кравцовой и Федора.

В свою очередь и священник о. Павел отписал к следователю, прося о смягчении участи подсудимого, заверяя, что такой человек, как Иван Дементьев, ни в каком случае, по доброму своему характеру и глубокой честности, не может быть братоубийцей.

Но особенно хлопотал о своем бывшем дворнике Павел Михайлович Бухтояров. Он сам лично ездил к судебному следователю и прокурору, желая изъять Ивана на поруки.

— Тут и беспокоиться вам нечего, — сказал ему следователь. — Все данные тут за подсудимого, отвергающие факт преступления. Бывши в сильном раздражении и запальчивости, он напал на брата без намерений убить его, а просто в этом можно видеть драку, сильно преувеличенную Матвеем Дементьевым и его сожительницей Гущиной. Принимая во внимание все полученные об Иване отзывы в очень благоприятном для него смысле, очень ясно, что он будет оправдан.

Уходя от следователя, Павел Михайлович столкнулся лицом к лицу с Матвеем.

— Ну что, заел родного брата, затем, должно быть, и из деревни его потребовал? — обратился к нему Бухтояров.

Тот теребил в руках шапку и не знал, что сказать, и только переминался с ноги на ногу.

— Посмотрим, много ли ты тут выиграешь, — сказал Бухтояров и вышел. Замыслы Матвея все разлетались в прах.

Наступило время суда.

Иван, весь бледный, приведен был двумя жандармами с обнаженными саблями. Среди присутствующей публики были Бухтояров с женой и Олимпиада Кравцова, но только одна. Защищал подсудимого один из известных адвокатов.

Скажем короче! Иван был оправдан.

— Вы свободны! — объявил ему председатель.

Иван поклонился судьям и набожно перекрестился на икону.

— Проскочил, — прошипел сквозь зубы Матвей.

Жандармы вложили сабли в ножны и отошли от Ивана, который нетвердыми шагами направился к выходу. В коридоре суда его встретил Бухтояров.

— Поздравляю тебя, — произнес он.

— Благодарим покорно, Павел Михайлович, — ответил тот.

— Теперь иди прямо ко мне. Место для тебя у меня готово.

— Позвольте спросить вас, не слыхали ли вы что-нибудь о моей жене?

— К сожалению, я в настоящую минуту о ней не слыхал ничего. Но накануне твоего столкновения с братом бывшая у меня в доме Кравцова сообщила мне письмом, что Марья находится пока у нее.

Иван печально опустил голову.

— У тебя ведь теперь денег нет, — сказал Павел Михайлович, вынимая из бокового кармана бумажник. — Возьми пока тридцать рублей. Это твои заработанные, жалованье ты ведь не получал от меня за последних два месяца.

Иван взглянул на своего бывшего хозяина и вдруг, зарыдав, упал в ноги.

— Павел Михайлович, — заговорил он, рыдая. — Теперь я, в тюрьме сидевший, прямо и к вам? Нет, благодарю вас, дорогой мой благодетель! Не место быть мне, арестанту, у вас.

— Да полно тебе. Все будет по-хорошему, и никто не считает тебя дурным человеком. Так придешь?

Иван встал на ноги и ничего не отвечал. Около них начала собираться любопытствующая публика. Чувствуя, что становится неловко, Бухтояров, сунув ему деньги, быстро вышел.

Мысли Ивана путались. Хозяин, так великодушно звавший его к себе, деньги, полученные от него. Он больше всего боялся встречи с Матвеем, погубившим его жизнь. Он вышел на Литейный, все еще держа шапку в руке. Пройдя несколько шагов, он услышал окрик извозчика:

— Аль не опохмелился еще? Садись, довезу до первого трактира!

Чистый воздух, которым он дышал после выхода из душной тюрьмы, пережитые впечатления во время разбора дела и эта встреча с хозяином, все это так затуманило его мозги, что он, надев шапку, сел в пролетку и только сказал:

— Вези!

Извозчик повез его, считая седока пьяным, в какое-то захолустье.

— Тут малинник, — сообщил он, остановившись около какого-то подозрительного вида заведения.

— Малинник?..

Иван сразу пришел в себя, слез с пролетки, рассчитался с извозчиком и пошел по Сенному рынку.

Ему страшно хотелось есть. Он зашел в первый попавшийся трактир и потребовал чаю и булок. Водки ему не хотелось. Посидев час, он почувствовал себя свежим и нормальным и предался размышлению.

Куда он теперь денется? Идти к этому доброму барину, который так трогательно о нем заботился и ждет к себе? А жена? По словам Павла Михайловича, она находится у Кравцовой, но где эта Кравцова? На это мог только ответить адресный стол, который был, кстати, не слишком далеко.

Большие стенные часы пробили два, и Иван поднялся с места, нужно было идти поскорей, чтобы не опоздать. Расплатившись за чай, он вышел из трактира и быстро зашагал по Садовой по направлению к виднеющейся каланче Спасской части, в которой помещался адресный стол. Навел он там справку о купеческой жене Олимпиаде Павловне Ковалевой (под этой фамилией она жила в доме Бухтоярова), но таковой на жительстве в городе С.-Петербурге не оказалось. Странно. Находясь в зале окружного суда, он, кажется, ясно узнал среди публики Олимпиаду, которая бросала на него взгляды сочувствия.

«Как же это так! — думал он, выходя на улицу со справочным листком в руке. — Неужто она живет в Питере без прописки?»

Проходя опять мимо Сенного рынка, Иван почувствовал голод и опять зашел в трактир, чтобы закусить кое-чего. Зайдя в буфетную комнату, он сел за стол и заказал себе порцию московской солянки. Это был единственный свободный стол, который он и занял. Народу было много. В воздухе носился табачный дым и какой-то противный затхлый запах от кушаний местного приготовления.

Но Иван, выпив предварительно стакан водки, принялся с аппетитом закусывать, предполагая после идти к Бухтоярову. Но тут вспомнился ему Матвей, которого он, после перенесенных из-за него страданий и унижений и тем более опечаленный потерей жены, так горячо им любимой, возненавидел от всей души настолько, что их встреча была бы роковой для обоих.

«Нет, не стоит, — подумал он. — Этот Матюшка почитай рядом живет, и как бы греха опять не случилось. Павла Михайловича мне жалко, потому что из-за меня неприятности могут быть».

— Можно присесть? — послышался вежливый вопрос.

Перед ним стоял Владимир. Иван подвинул ближе к себе посуду и освободил часть стола, сказав:

— Садитесь.

Молодой человек сел. Иван смотрел на его интеллигентное, слегка одутловатое лицо и довольно потертое пальто. Особенно он обратил внимание на его глаза, глядевшие с выражением глубокого горя и тоски.

— Здравствуй, Володя! — крикнул пробегавший мимо слуга, кивнув ему головой.

— Принеси стаканчик очищенной и рубца на закуску, — сказал Владимир.

— Разве богат сегодня?

— Есть немножко.

— Постой, — сказал Иван слуге. — Принеси-ка полбутылочки, а вам, молодой человек, и тратиться нечего, я побогаче вас.

— Благодарю вас, — ответил Владимир, — мы ведь не знакомы.

— На то и трактир — место общественное, где все знакомятся. Быть может, чайку не хотите ли?

Действительно, голодный и порядочно промерзший Корнев сильно хотел горячего чая, но у него в кармане был только гривенник, который он предпочитал истратить на водку. Потому он не знал, как и благодарить так кстати попавшего ему доброго человека.

Понятно, произошел разговор и взаимные расспросы, кто и откуда и так далее. Иван сказал про себя, что он недавно приехал из деревни и ищет себе место в дворники, и затем выслушал откровенный рассказ Владимира об его отце, у которого он влачил жалкое существование в качестве дворника, и обо всем, что нам уже известно. Иван слушал все это с глубоким сочувствием, покачивая головой и удивляясь крайней жестокости родного отца, безжалостно терзавшего своего сына.

— Значит, у вашего папаши и посейчас нет дворника?

— И посейчас, отец даже вывесил объявление, что нужен дворник, а такого покуда не находится.

— Вы сейчас где в настоящее время живете? — спросил Иван.

Владимир покраснел, немного замялся, но все-таки ответил:

— В доме Вяземского.

— Да, это плохо! А знаете, что мне сейчас пришло в голову?

— А что?

— Поступить к вашему отцу в дворники.

— Это можно, но вам у него не ужиться!

— Уживусь. С голоду помирать, пожалуй, не буду, потому что у меня у самого есть деньги, а кое-что для вас тут сумел бы сделать.

— Для меня? Но знайте, что моего отца трудно в чем-нибудь разуверить, а тем более что он твердо убежден, что я обокрал его. Представьте себе, что тетушка к нему ездила по этому поводу и ничего не могла сделать, тот только замахал руками и закричал: «Ты, мол, зря заступаешься за мазурика и зря его балуешь».

— Это ничего не значит, — сказал Иван. — Я с ним и разговаривать о вас не стану и буду так держать себя, что будто вас не знаю, есть ли вы на свете.

— Тогда что же вы намерены делать?

— Да ничего! У него есть отдельная дворницкая?

— Есть.

— Вот и хорошо! А коли будет дворницкая, то хозяин над нею буду я. А вы, вместо того чтобы по вяземским лаврам путаться, у меня будете ночевать, и хлеба-соли хватит для вас.

— Да это невозможно! — воскликнул Владимир.

— Ну, это посмотрим, меня тоже на мякине не проведешь. Так вот что, Владимир Иванович…

— Антонович.

— Владимир Антонович. Вы меня проводите до Петербургской и покажете, где этот дом?

— С удовольствием. Но только мне самому показаться страшно.

— И не нужно. Благо повешено там объявление, что нужен дворник, а там мы все устроим. А вы, в то время, когда буду торговаться с вашим папашей, подождете меня в ближайшем трактире. А на расходы возьмите пока рублик.

— Слушайте… мне так совестно…

— В нужде нет совести, она должна быть забыта, стыдно только воровать. Ну-с, берите целковый, рассчитаемся здесь и поедем. Как вы думаете, когда ваш папаша будет дома?

Владимир взглянул на стенные часы и сказал:

— К половине пятого, если на извозчике, мы будем там.

— Тогда наймем извозчика.

Через несколько минут они на извозчичьих санях мчались на Петербургскую. Они ехали по той улице, где находился дом Антона Федоровича Корнева.

— Глядите, что это там за народ? — сказал Иван, пристально вглядываясь вперед.

Действительно, далеко впереди около какого-то дома стояла толпа народа. Туда же спешили бегом люди. По-видимому, там случилось какое-то происшествие.

— Господи, да это около нашего дома! — воскликнул Владимир.

— Никак пожар?

— Нет, дыму не видать. Извозчик, ради Бога, поскорей!

Молодому Корневу пришла мысль, не случилось ли чего-нибудь с его отцом.

— Что там случилось? — спросил Иван у встречного прохожего.

— Антона Федоровича зарезали!

Владимир страшно побледнел и чуть не упал с саней, если бы его не поддержал Дементьев.

Вскоре они подъехали к воротам этого дома. Около них стояли городовые и дворники и не пускали никого во двор. Многие из толпы узнали Владимира и стали кричать:

— Вот сын его приехал! Пропустите!

Народ посторонился. Некоторые, видя в нем наследника богача, каким считался Антон Федорович, снимали шапки и кланялись. Городовые тоже все знали его. В калитке показался околоточный надзиратель.

— Что случилось с папашей? — крикнул ему Владимир.

— Он убит, по-видимому, сегодня ночью. Ждем следователя. Пройдите в дом. А вы кто такой? — взглянул он на Ивана.

— Он со мною. Пропустите, пожалуйста, и его, — сказал Корнев, вылезая из саней.

— Проходи!

На дворе толпились жильцы дома и опять полицейские. У входа во флигель, где жил старик, стояли пристав и его помощник и о чем-то горячо спорили. Они оба знали Владимира.

— Ага, и вы здесь! — воскликнул пристав. — Где вы были?

— Я не был здесь около месяца и жил у тетки.

— Вы, кажется, прежде жили у покойного?

— Да, жил. Но он прогнал меня.

— За что?

— Он заподозрил меня в краже у него денег.

— В краже?

— Да. Но, понятно, я и не думал поступать так. В тот день, когда папаша был в отсутствии, моя тетушка, то есть жена моего дяди, а я все называю ее тетушкой, прислала мне пять рублей денег и кушанье. В то время когда я садился обедать, пришел папаша и начал меня обыскивать, нашел в кармане тетушкины деньги, проклял меня и выгнал на улицу.

— Покойник вообще отличался подозрительностью, — сказал околоточный. — Он то и дело являлся к нам в участок со всевозможными заявлениями, что его хотят обокрасть или убить. Мы его успокаивали.

В это время появилась Анна Ивановна Корнева, одетая в глубокий траур.

— Здравствуй, Володя, — обратилась она к племяннику. — Что тебя так долго не было видно?

Приставы переглянулись между собою. Они поздоровались с нею, и главный пристав, отведя ее в сторону, что-то начал говорить с нею, по временам поглядывая на Владимира. Затем все вошли в комнату, где находился покойник. Он лежал на полу в одном белье, с горлом, перерезанным настолько сильно, что голова его была на одном позвонке.

— Ах, какой ужас! — воскликнула Анна Ивановна и закрыла платком свои глаза.

Владимир, наклонясь над трупом отца, плакал.

— Он меня проклял и не простил! — говорил он сквозь рыдания.

— Ну, этакие подобные проклятия, по-моему, сущие пустяки, — сказал кто-то из окружающих. — Раз оно было сказано в припадке умственного исступления.

По-видимому, воры перелезли через забор в сад, примыкавший к флигелю, и проникли через окно, рамы которого были выбиты. Благодаря тому что это был одноэтажный особняк, в котором находились квартира хозяина и прачечная, и отсутствию дежурного дворника, воры действовали свободно. Повсюду было полное разгромление. Ящики у столов, шкафы и все то, где могли храниться деньги или какие-либо вещи, все было взломано или открыто.

— Он что же, все деньги держал у себя дома? — спросил пристав Владимира.

— Он часто возил их в государственный банк.

Ждали судебного следователя, который вскоре явился в сопровождении врача и других лиц. Следствие тянулось томительно долго. Рассматривалась подробно каждая вещичка, по-видимому никуда не нужная, и вписывалась в общий список. Скопленная монета в виде грошей во множестве валялась на полу и находилась в мешках. Воры, по-видимому, ею не интересовались, а искали крупных денег.

— Мой отец оставался здесь один, не пуская сюда меня, — отвечал Владимир на вопрос судебного пристава. — Уходя, он все аккуратно запирал, так что я не имею ни малейшего понятия о том, что у него находилось.

— И он вам ничего не говорил про какие бы то ни было денежные бумаги?

— Ровно ничего. Вообще, он относился ко мне очень сухо, постоянно бранил и вел себя недоверчиво.

— Но все-таки, вы не знаете, носил он с собою деньги?

— И довольно крупные, я в этом уверен, потому что он давал взаймы многим лицам, хотя при мне на квартиру к себе никого не приглашал.

— Где же он совершал свои денежные операции?

— Преимущественно в ближайших трактирах.

— Ваше благородие, — сказал Иван, поднимая с полу блестящий предмет. — Вот, извольте поглядеть, этот портсигар мне известен…

— Ага! Вы разве здешний?

— Никак нет, я со стороны. Извольте взглянуть на надпись на крышке.

Следователь внимательно взглянул. Действительно, на крышке красовался вензель: Ир. Т.

— Иринарх Телегин, — сообщил Иван. — Это я знаю потому, что он был жильцом в том доме, где я служил дворником. Большая Морская, двадцать, дом Бухтояровых.

— Так этот портсигар был у Телегина?

— Так точно. Он из него меня папиросками угощал и говорил, что его поднесли ему какие-то господа в подарок и имя его выгравировали.

— А кто был этот Телегин?

— Личность крайне подозрительная.

И Иван рассказал все подробности об Ковалевых и Телегине, которых он по приказанию своего барина выселил из дома.

— А вас как зовут?

— Иван Дементьев.

— По-видимому, этот портсигар был заложен покойному, — сообразил следователь.

Владимир вспомнил прилично одетого человека, с которым он познакомился в трактире «Свидание друзей» и который тоже потчевал его из этого же портсигара. Он тоже называл себя Иринархом Телегиным.

Но Владимир молчал. Ему не хотелось сознаться перед всеми, в особенности перед теткой, в том, что он скитался по разным трущобам среди воров и бродяг, и особенно про Лукаша, который советовал ему расправиться с отцом как следует и завладеть наследством, от чего Владимир с негодованием отказывался. Следствие кончилось, в результате чего оказалось: несколько процентных бумаг на сумму 12 000 рублей и другие документы. Все наличные деньги, тоже должные быть на порядочную сумму, были обобраны, несмотря на то что на дне сундука и в комоде, в тайниках, куда не мог проникнуть воровской глаз, находилось немало золота и серебра в дорогих вещах вроде часов, браслет, цепочек и брошек и наличных денег, исключая грошей, которых было такое множество, что сосчитать их требовалось очень много времени, и потому их свалили пока в один мешок. После чего следователем были приложены повсюду печати, труп злосчастного богача уложен был в гроб и увезен в покойницкую Петербургской части, затем опечатана и сама квартира, откуда так неожиданно выбыл Антон Федорович, и все разошлись.

Теперь жалкая и плохо одетая фигура Владимира сразу возвысилась в глазах жильцов этого дома, который стал его полною собственностью.

— Куда теперь ты пойдешь? — спросила его тетка.

— Право, не знаю, тетя!

— Как не знаешь, разве у тебя квартиры нет?

— Говоря откровенно, нет. Вот спасибо этому человеку, который одолжил мне рубль, а то с утра был с одним только гривенником, с которым я не знал, что делать: проесть или оставить на ночлег.

— Ах ты, глупый! И ты не мог мне об этом ничего сказать?

— Мне было неловко. Я и так вам много обязан!

— Обязан! Как это глупо. Отец тебя морил, так неужели же я стала бы делать то же самое?

При этом госпожа Корнева взглянула на стоявшего в стороне Ивана.

— Этот человек приехал только что из деревни и пока не имеет места. Я встретился с ним в трактире на Сенной, где мы, сидя за одним столом, разговорились. Он был настолько добр, что накормил обедом меня и чаем попотчевал. Тут я вспомнил, что папаша вывесил объявление на воротах, что нужен дворник, я и сказал ему об этом. Он согласился, приехали сюда, а тут вдруг этакое несчастие.

Все это Владимир говорил так тихо, что Иван не мог слышать.

— Ну, какое тут несчастие, — махнула рукой Анна Ивановна. — Я не люблю кривить душою, а прямо скажу, что смерть его послужила тебе спасением. Шутка ли сказать, из-за этой несчастной скаредности бросить родного сына на произвол судьбы. Ну, за это потерпел он Божие наказание. Ну, перестанем говорить об этом.

И с ласковой улыбкой она обратилась к Ивану:

— Слушайте, вот сейчас мой племянник, то есть сын моего брата, говорил, что вы ищете себе место дворника.

— Так точно.

Честное, красивое лицо Ивана располагало к нему всякого, так что Корнева невольно почувствовала к нему доверие.

— Да, дворник необходим в особенности теперь. Володя, ты тут лучше все знаешь, как ему устроиться?

— Право, не знаю, тетя. Дворницкая заперта, а ключи постоянно находились у отца. Вот разве нет ли где свободной квартиры?

— Есть, господин хозяин. Только не квартира, а комнатка свободная, — подскочил из стоявших поблизости жильцов. — У нас. Я в восьмом номере… Комната хорошая, и покеда все устроится, оне пущай поживут у нас.

— Отлично. Так вот, Иван Дементьевич, оставайтесь, — сказала Анна Ивановна, слышавшая уже это имя во время следствия.

— Благодарим покорно!

— Нет, вас благодарить нужно, — с чувством сказал Владимир.

— Ну, пусть устроится! — сказала тетка. — Понятно, ты, Володя, поедешь к нам.

Тетка и племянник уехали. К Ивану подошел жилец, предложивший свою комнату. Это был рабочий из ситцевой фабрики братьев Леонтьевых по имени Михей Терентьев, принадлежавший, кстати сказать, к той категории рабочего люда, которые получают недурные заработки, умеют сберечь деньгу и жить как следует, по-человечески.

Квартира его небольшая, состоящая из двух комнат и кухни, была хотя и бедно обставлена, но уютна. Не было тут обычной у других грязи и скверного запаха. Тут были даже на окнах занавеси и горшки с геранью, а на стенах картины, перед иконами приветливо теплились лампадки. При входе на кухню им навстречу вышла хозяйка, женщина лет тридцати.

— Вот и моя супружница, — отрекомендовал ее Михей. — Принимай гостя, Орина, жилец он у нас будет покеда, потому что они дворником будут у нас.

Орина молча поклонилась.

— А вот вам и комната. Кровать и стол — все готово. Тут никто вам не помешает, я с женою только двое. Орина, ставь самовар, кстати, чай пора пить.

— Тут надобно мне постелить что-нибудь, а завтра я принесу мои вещи, — сказал Иван.

— Это можно с удовольствием.

— Спасибо. Вы водку пьете? Тогда нельзя ли нам бутылочку, а супружнице вашей вишневочки?

Михей очень этому обрадовался, хотя ради приличия начал отказываться, но быстро уступил, взял у Ивана рубль и побежал в погреб. Потом, сидя за самоваром, Михей рассказывал положительные ужасы про скрягу-домовладельца.

— Прямо я вам скажу, — говорил он. — Это был настоящий идол! Сына родного морил и хуже собаки держал, вот какой он был, и Царствия Небесного ему нельзя даже пожелать, вот оно что.

Посидев до позднего вечера, Иван, подавленный впечатлениями этого дня и под влиянием выпитой водки и плотной закуски, на которую не поскупилась хозяйка, крепко заснул.

Часть четвертая

Братоубийца. кровь за кровь

Глава I

Напрасные поиски

— МАНЯ, ПОЗДРАВЛЯЮ: ИВАНА оправдали и выпустили на свободу!

Так воскликнула Олимпиада Кравцова, обнимая и целуя хорошенькую женщину. Кто бы теперь мог узнать в этой изящной, со вкусом одетой даме, скорей похожей на барышню из купеческой семьи, ту самую деревенскую Марьюшку, жену старшего дворника Марью Дементьеву?

Почти год без малого прошел с той поры, когда она покинула своего мужа. И за это сравнительно недавнее время она изменилась положительно до неузнаваемости. Прежде чем продолжать наше повествование, мы вернемся к тому моменту, когда Марья простилась с ничего не подозревавшим о ее намерениях мужем.

Поспешно выйдя из ворот, у которых стоял Фома, она наняла извозчика в Гостиный двор. Хотя расстояние от Большой Морской туда было не совсем далеко и можно было бы пройти пешком, но Марья, опасаясь, что Иван может спохватиться и пойти за нею, решилась ехать. Тем более она чувствовала такое сильное волнение и так билось ее сердце, подкашивались ноги, что ей казалось, вот-вот упадет она на эту скользкую панель, по которой шла. Извозчик заломил несуразную цену, но она не обратила внимания на это и села в сани.

— Остановишься у Перинной линии, — сказала она, вспомнив наставление Олимпиады.

Почти вслед за нею ехала Кравцова, так что обе одновременно очутились в условленном месте.

— Ну вот и отлично! — воскликнула Кравцова. — Ну, слезай и расплачивайся, садись со мной и прямо на Николаевский вокзал.

— Неужто на машину?

— А что же, тянуть канитель будем, что ли?

Расплатившись с извозчиком, Мария села в сани рядом с Олимпиадой. Последняя не только была спокойна, но и весела, она, улыбаясь, посмотрела неузнаваемости на побледневшее лицо своей спутницы и на покрасневшие от слез глаза и наставительно сказала:

— Если ты так вечно будешь плакать, то никакого не будет от тебя толку. Во-первых, ты можешь подурнеть, а это нехорошо.

— Куда мы теперь поедем?

— За Москву куда-нибудь, а там увидим, средств у нас хватит!

И она выразительно похлопала рукой по своему узлу.

Прошло после этого три месяца. Кравцовой так опротивела жизнь, полная разгула и разврата среди подонков общества, что она решила радикальным образом изменить ее. Понятно, что забрать у этих господ Ковалевых и прочих из своей компании несколько тысяч рублей она не считала даже преступлением.

— Так и надо им! — говорила она Марьюшке. — Ты знаешь, что из всех животных самый подлый человек. Лютый зверь, например лев или тигр, делаются кроткими, если они сыты. Больше того, что у них есть, они не требуют. То ли дело человек, вот хотя про Ковалева сказать, Ланцова и им подобных, включая в это число и меня. Награбили мы около ста тысяч капиталу, и чего, казалось бы, лучше. На эти деньги весь век можно было бы жить припеваючи, ан нет, этого мало, давай еще да еще. Недаром наш баснописец Крылов сказал: «Вору дай хоть миллион, а он все воровать будет». Теперь мы с тобою будем жить иначе. Денег я захватила у этих негодяев настолько достаточно, что если разделить всю эту сумму на две половины, то на одну из них мы вполне будем жить безбедно, вторую мы употребим на добрые дела.

— Иван-то как? — вспомнила Марья про мужа.

— Ты о нем не беспокойся. Пусть живет на этом месте, пока я не расправлюсь с Ланцовым и остальными. Их необходимо устранить с нашей дороги, а то жить иначе не дадут. А потом, знаешь, что я придумала?

Дементьева вопросительно взглянула на свою приятельницу.

— Ты не понимаешь, — засмеялась Кравцова. — Ну так слушай: когда все у нас уладится, я придумала вот какую комбинацию…

— А что значит комбинация?

— Молчи, деревня неотесанная! Вот Бог даст, весной я приеду в ваше село и в его окрестностях или в нем самом куплю место, построим дом и заведем школу.

— У нас есть приходская школа.

— Есть, а сама ты безграмотна, и мне приходится тебя учить. Ну, впрочем, это все равно, не школу, а что-нибудь другое, что-нибудь полезное, а потом вызовем Ивана, и мы все заживем на славу!

Дементьева ничего не сказала и горячо обняла Олимпиаду.

Обе молодые женщины, чтобы замести, как говорится, свои следы от могущих, по всему вероятию, их преследовать мошенников, разошлись по-цыгански по разным местам, то в Москве, то под Москвой, и по ее окрестностям, преимущественно посещая монастыри многих из них, они проживали по неделе и по месяцу, но не больше, так как Олимпиаде нужно было быть в Петербурге.

— А потом мы совсем покинем этот омут, навсегда, — говорила она Марье.

Посещение святых обителей и проживание в них долгое или короткое время сильно повлияло на впечатлительную душу Кравцовой, которая была от природы доброй женщиной, но силой печальных обстоятельств принужденной вращаться во всевозможных столичных кабаках и притонах.

Теперь она не могла успокоиться до тех пор, пока Кубарев, Ковалев и особенно Ланцов не будут преданы в руки правосудия, почему, прежде чем бежать от них, явилась в охранную полицию, где попросила себе место агента для свободного разыскания и преследования шайки мошенников, на что получила полное согласие.

Вот почему Екатерина Семеновна Бухтоярова и получила письмо с удивившею ее подписью «агент сыскной полиции Олимпиада Павловна Кравцова». В свою очередь не дремала и шайка негодяев с Ковалевым во главе. Они с истинно лучшей энергией принялись не хуже сыщиков разыскивать так ловко их обобравшую и скрывшуюся бесследно Кравцову.

Особенно энергично действовал Ланцов. Если бы пропала одна только Олимпиада, то это было бы с полгоря и он стал бы только сожалеть о потерянных деньгах, но она увлекла с собой Марью.

Должно быть, этот злодей видел что-нибудь особенное в этой простой бесхитростной женщине, он заметил в ней большую разницу между другими многочисленными женщинами, с которыми ему приходилось сходиться. Как бы то ни было, чем дольше он не виделся с Марьей, тем больше думал о ней и терял душевное спокойствие.

«Видно, это недаром! — думал он. — Мало ли кого у меня не было, а она особенная. Ласковость у нее такая, или черт знает что, разобрать не могу, одним словом, чувствую, что жить без нее не могу… Но нет, найду я ее во что бы то ни стало, хоть на сто сажень под землей!»

И он энергично принялся за дело. Но, как мы уже знаем, Кравцова так хорошо пообчистила кошельки этой компании, что лучше и требовать было нельзя. Положим, у них оставалась все же такая порядочная сумма, что честным людям и этого было бы достаточно, чтобы сделать дело, но для воров — мало, они действовали по правилам дележа «дувана» и вообще аккуратности исполнения всех условий, которые совершались между ними, в противном случае бывало, что с самими главарями поступали и не имея никакой жалости: «голову на рукомойник», да и все тут.

Значит, денег не хватало, и надо было раздобыть их всевозможными способами и как можно скорей. И потому знакомство Ланцова с Владимиром произошло как нельзя более кстати. Выгнанный отцом на улицу, несчастный молодой человек чувствовал тогда себя окончательно погибшим.

В нашем обществе существует странный взгляд на людей, бедно одетых. Как бы скромно он ни держал себя, хотя бы совсем не употреблял вина, первая ему оценка: «Это, наверно, пьяница!» И нет ему никакой пощады.

Сколько погибает талантливых и хороших людей благодаря подобному взгляду. Пусть представит себе уважаемый читатель такого рода случай: трудится человек дни и ночи за грошовую плату, которой ему едва хватает на ежедневное содержание и для оплаты занимаемого им угла. Как бы то ни было, дела у него все-таки идут, и труженик как-нибудь сыт, обут и одет, и для него, кажется, чего же больше и нужно, по-своему, он очень даже доволен. Но вот вдруг совершенно неожиданно над ним разражается страшная гроза.

Дело в том, что в Петербурге (в Москве и других городах пока этого обычая не существует) принято как за углы, так и за квартиры брать деньги непременно вперед.

Заплативший спокоен, но вот хозяина или хозяйку, у которых он живет, выселяют из квартиры с любезностью судебного пристава. Затем идет известная процедура, вещи ни в чем не повинных комнатных и угловых жильцов при этом выкидывают куда попало, и квартира запирается. Жилец в отчаянии ищет себе другое помещение, но повсюду получает одинаковый отпор: деньги, пожалуйста, вперед! А за работу платят после, а вперед ничего не дают… Деньги нужны, и потому идут в продажу последняя одежонка, кое-какие вещи, последняя жестяная лампа. Но это продается за такую ничтожную сумму, что и за угол отдать нечего. Бежит несчастный к людям, с кем имеет дело и которые его могли бы выручить рублем-другим, но повсюду слышится почти одно и то же:

— Что же не принесли работу?

Тот объясняет причину, но у нас правило для всех одинаково:

— Несите и получайте что следует. Впрочем, если на хлеб нужно, то возьмите полтинник, больше, право, не могу…

А время летит, дело не делается. Приходится обращаться за помощью к посторонним, а тут скептический взгляд и затем обычный ответ:

— Надо бы меньше пить, тогда бы и хватило на все.

Это тяжелое «пить» как кошмар тяготеет над каждым погибающим без помощи человеком, благодаря только тому, что он не может прилично быть одетым.

Таково было и с Владимиром. Выгнанный совершенно неожиданно и сам не зная за что полоумным стариком, он так растерялся, что положительно не знал, что делать. Чтобы успокоить возбужденные нервы, он, как мы видели, зашел в кабак, что вышло еще хуже. Он выпил две косушки, порядочно охмелел и не заметил, как у него выудили из кармана последние деньги, остались какие-то ничтожные мелочи.

Что было делать? К отцу вернуться ему было немыслимо, то же самое и к тетке, которая бы ужаснулась, когда бы он предстал перед нею в таком безобразно пьяном виде.

Куда же деваться? И вот наши трущобы Петербурга приняли в свои недра нового несчастного.

Мы уже видели его встречу с Ланцовым и Лукашом. Еще не знакомый с трущобным бытом, Владимир не мог хорошенько отличить людей дурных от хороших и потому в чисто одетом господине, каковым казался Телегин (Ланцов), он видел порядочного человека. А тут его ласковые речи, приправленные щедрым угощением, совсем размягчили сердце молодого человека, сделали его откровенным, и он не мог не излить перед этими двумя негодяями столько накопившегося в его сердце страшного горя!

Но зато, расставшись с этим крайне любезным и подарившим ему рубль господином, он и не подозревал, что, рассказывая о своем отце и его страшной скупости при богатстве, он готовил старику верную смерть. И действительно, спустя после этого немного времени несчастный старик был варварски убит, после чего убийцы Ланцов и Лукаш, как опытные в таком искусстве, ловко скрылись, похитив всего только около трех тысяч рублей.

Теперь вернемся к нашему рассказу.

Глава II

Гончие по свежему следу

КРАВЦОВА ВЕРНУЛАСЬ ИЗ окружного суда домой на Пантелеймоновскую улицу и, чтобы обрадовать Марью, мчалась на извозчичьих санях как вихрь. Желтоглазый ванька, поощряемый щедрыми наградами, в свою очередь поощрял свою ретивую кобылу щедрыми ударами кнута.

Когда извозчик подкатил к дому, где жила Кравцова, и остановился у подъезда, молодая женщина быстро выскочила из саней, быстро сунула в его руку пятирублевку и моментально скрылась в подъезде.

Увидя данную сумму, извозчик снял шапку и перекрестился на видневшуюся невдалеке церковь Св. Пантелеймона, полюбовался бумажкой, словно он ее отродясь не видал, и затем рассудил по своему, чисто извозчичьему, умозаключению:

— Вот так барыня, дай ей Бог здоровья, заместо сорока копеек ряженых пятишницу отсыпала, а все-таки по всему видно, что деньги у ней шальные. Да для такой красоты иной и сотенной не пожалеет!

Квартира Кравцовой хотя небольшая, но была убрана с чисто женским вкусом и казалась даже роскошной.

Марья полулежала и читала какую-то книгу. В короткое время, как мы уже говорили в начале первой главы, Олимпиада преобразовала эту простую деревенскую бабенку в прелестную куколку, которой нельзя было не залюбоваться. Прежняя простая прическа исчезла бесследно, и вместо нее были уже роскошные, слегка взбитые каштанового цвета волосы, обрамлявшие свежее розовое личико, с сочными, как спелая вишня, губами. Вся стройная, немного полная фигура с развитой грудью была облечена в темное шерстяное платье. Белоснежный воротничок и такие же рукавчики дополняли этот скромный наряд.

Бросив свою шубку на руки горничной, Кравцова, не снимая с головы меховой шапочки, бросилась целовать Дементьеву.

— Маня, поздравляю, Ивана оправдали и выпустили на свободу! — воскликнула она.

Книга упала из рук Дементьевой на пол.

— Ваню ослобонили?

— Ах, Господи, когда она бросит этот варварский жаргон… Не ослобонили, а освободили, поняла?

— Слава Тебе, Господи! — перекрестилась Дементьева, не обращая внимания на педагогический выговор своей подруги. — Так как, выпустили, али он сидит еще покедова?

Кравцова в отчаянии плюхнулась в кресло и всплеснула руками.

— Да что же это! Только что я упомянула об Иване, как вдруг она сразу превратилась в прежнюю дворничиху. «Покедова»… Да?

— Ну, ладно, бросьте, я от радости забыла, чему училась. Ну, слава Богу… А Матвей-то как, видали вы его?

— Еще бы! Сидит, как зверь… Я просто не знаю, за что он так окрысился на родного брата. Чернил его как хотел, и когда Ивана оправдали и судья сказал ему: «Можете идти, вы свободны», то он так сверкнул глазами, что я даже сама испугалась.

— Как бы он чего-нибудь не сделал над Ваней.

— Очень легко может быть. Когда все потом вышли в коридор, то к нему подошел Бухтояров и начал говорить с ним. Мне же было неудобно там находиться с Матвеем или с кем-нибудь из моей бывшей компании, поспешила уехать.

— Ах, какой добрый этот Павел Михайлович, он, должно быть, возьмет Ваню к себе.

— Не иначе, а то куда же ему деваться. Я только опасаюсь, как бы у него опять не произошла стычка с Матвеем.

— А разве его нельзя взять к нам?

— К сожалению, ни под каким предлогом. Паша, обед готов?

— Готов, барыня, — послышался ответ из кухни.

— Так собирай поскорей, я сильно проголодалась!

Несмотря на обладание значительным богатством, Кравцова жила довольно скромно, однако не стесняя себя ни в чем. Она с Дементьевой довольствовалась небольшой квартирой из трех комнат и кухни, и как мы говорили, со вкусом обставленной. Они жили очень скромно, почти уединенно, и никто не видал, чтобы к ним заходил хоть один мужчина, так что в отношении их двоих не было повода ни к каким сплетням.

— Надеюсь, Маня, — говорила Кравцова, когда обе они сели за стол, — что все наши скитания вскоре кончатся, нужно только устранить с нашей дороги всю эту мерзость вроде Ковалевых и прочих. Ах, без ужаса не могу вспомнить, как я могла жить среди них. А теперь смотри, какая у нас благодать, не правда ли?

— Господь тебя благословляет за твою доброту.

— И благодарение Ему! Только очень жалко, что твой муж должен оставаться до поры до времени в неведении, где ты находишься.

— А как бы мне оповестить Ваню, что я жива и здорова, чтобы он не беспокоился? — спросила Дементьева.

— Очень просто, завтра мы поедем с тобою к Бухтояровым, и ты с ним увидишься.

На другой день к подъезду дома Бухтояровых подкатил экипаж, из которого вышли две изящно одетые дамы, на их лицах были опущенные густые вуали, сквозь которые были видны красивые черты.

Швейцар Савельич, увидя их, быстро соскочил со своего стула, бросил на столик газету, которую он только что перед этим читал, и распахнул перед ними дверь подъезда.

— Госпожу Бухтоярову можно видеть, дома она? — спросила одна из них.

— Дома, пожалуйте во второй этаж, двери направо, — произнес Савельич и указал по тому направлению снятой с головы фуражкой с золотым околышем.

Обе барыни поднялись по устланной ковром каменной лестнице и позвонили у дверей квартиры, которую обе они и без того давно уже знали. Дверь отворил лакей, пропустив мимо себя гостей, он бросился снимать с них одинаковые ротонды из темно-малинового бархата на бобровом меху.

— Доложите: Кравцова, — сказала Олимпиада, подавая свою визитную карточку.

Лакей, пригласив их в гостиную, ушел с карточкой.

— Слушай, Маня, на кого ты становишься похожа! — воскликнула Олимпиада, взглянув на Дементьеву. — Ты совсем бледна.

— Да как же не побледнеть? Увидят, что я так вырядилась, невесть что обо мне будут думать.

— Брось эти пустяки, я вчера им послала письмо и обо всем предупредила, не такая дура, в самом деле.

Они обе стояли против большого трюмо, поправляя свои прически, как вдруг в нем отразилась фигура входившей Екатерины Семеновны. Обе гостьи сразу обернулись к ней.

Лицо Бухтояровой выражало изумление.

— Здравствуйте, Олимпиада Павловна, — произнесла она. — Право, не напипти вы мне вчера, я бы не могла узнать прежнюю Машу!

Поцеловав обеих женщин, она отступила от Дементьевой и с восхищением окинула ее взглядом с ног до головы.

— Ну, Олимпиада Павловна, вашему искусству нужно честь воздать, — сказала она. — Вы сделали из нее прелесть что такое. Павел, иди сюда!

Вошел Павел Михайлович.

Он раскланялся перед Кравцовой, пожал ей руку, смотря на Машу и совершенно не узнавая ее.

— Позволь тебе представить — Мария Васильевна Дементьева! — отрекомендовала ее жена. — Прошу любить и жаловать.

Бухтояров был положительно восхищен изящной фигурой высокой и стройной красавицы, которая, краснея, смущенно пожимала протянутую ей руку.

— Да уж, знаете, и помучилась я над нею, — сказала Кравцова. — И, думается, не без успеха. Вы бы видели, какая у нее еще прекрасная душа.

— Ну, прошу попросту, без всяких церемоний! — весело воскликнула Екатерина Семеновна, увлекая за собою Машу. — Я боюсь, что мой муженек в тебя втюрится. На следующий раз являйся к нам поскромней, без всяких нарядов, и вместе будем печь блины. Этакие большие, пышные, деревенские.

И она вновь поцеловала ее.

— Ты не обижаешься, что я так говорю?

— Ой, что вы, бар…

— Ты разве забыла, как меня зовут по имени?

— Екатерина Семеновна, костюм, по-моему, ничего тут не обозначает, а признаться, даже и стесняет. Словно в цепи сковали. Сядешь, встанешь, пойдешь, все не так… И прямо признаюсь, если Бог даст, буду жить в селе, то первым долгом сброшу с себя всю эту обузу.

— Особенно она терпеть не может корсета, — сказала Кравцова.

Несмотря на то что Бухтояров занимал видный пост и был известный городской деятель, он держал себя чрезвычайно просто, особенно в отношении к низшим. К своим слугам он относился участливо, вникая в их личные нужды и первый приходя им на помощь. Поэтому он был уважаем и любим всеми.

— Не знаю, как другие, а я понимаю так, что человек должен быть всегда человеком, в каком бы ранге он ни стоял, или будь он беден или богат. А то, изволите ли видеть: если у одного есть грош, начинает важничать над тем, кто его не имеет, чувствует перед ним, что будто он создан из другого материала, и всех оскорбляет своею важностью. Справедливо ли это?

Сели пить кофе, причем подававшая на стол горничная с недоумением смотрела на Дементьеву, которая спросила ее:

— Разве ты не узнала меня, Даша?

— Как же-с, узнала-с, — отвечает конфузливо девушка.

Маня встала со стула и, не обращая никакого внимания, поцеловала ее.

— Ну, здравствуй! Я, слава Богу, поправилась, желаю этого и тебе.

— Да только не так, как поправляются другие женщины, — прибавила от себя Олимпиада. — Посредством всякой гадости и баловства. На это есть другие пути.

Прошло много времени в разговорах, и Маша была удивлена тем, что хозяева ничего не решаются говорить про Ивана. Это было на третий день после известного нам убийства старика Антона Федоровича Корнева. Это даже заметила и Кравцова.

— А что вы не упоминаете об Иване, разве он у вас не служит больше? — спросила она.

— Вот в том-то и горе, что нет, — ответил Павел Михайлович. — Я его встретил в коридоре, после того как все вышли из зала окружного суда, и просил его служить у меня и дал ему на расходы тридцать рублей. Нужно же было купить кое-что человеку после такой долгой высидки. Приехав домой, я ждал его с минуты на минуту, но его нет до сих пор. Не знаю, что с ним такое сделалось.

— Это очень просто, — соображала Олимпиада. — Он, понятно, встревожен отсутствием жены и решил найти ее во что бы то ни стало.

— Пожалуй, что это так.

— Да затем у него горячий характер, вспыльчивый, — прибавила от себя Маша. — Он без меня, наверно, раздражен и нервен и за свои поступки ручаться не может, и потому поступить к вам пока не решился.

— Понятно, из уважения к вам, — добавила Кравцова.

В эту минуту горничная принесла газету.

— Что это за безобразие! — воскликнул Павел Михайлович. — Савельич просто неисправим. Присылает газету после того, как сам соблаговолит прочесть. Нет, это просто из рук вон… Кажется, дождется, что я его уволю.

Он, не читая, отложил газету в сторону и вступил в разговор с Кравцовой, слегка упрекнув ее в том, что она напрасно превратила Дементьеву в барыню и что это скорее ей ко вреду, чем в пользу. Кравцова объяснила ему свои намерения и планы насчет будущего.

— У меня денег много, и я совершенно одинока. Вернуться к той жизни, какую я вела до этого времени, — Боже сохрани и помилуй. Довольно с меня… И вот, в конце концов, я решила пожить подальше от города в полном уединении, устроить какой-нибудь приют, что ли, или школу. Для этого нужно найти честных и полезных помощников, которые могли бы быть бескорыстно полезными. Во все время я была окружена подлыми людишками, которые меня только обманывали и обкрадывали… Что было тут делать, я потеряла веру в людей и думала, что честность уже умерла и ее давно похоронили. Но, поселившись в вашем доме, я поняла, что честные люди еще существуют. Появился цветок «Иван-да-Марья». Да, Маня, ты еще не знаешь, что я приблизила тебя к себе не без испытаний.

Не слушая этих разговоров, Дементьева взяла газету и начала читать. При обращении к ней Олимпиады она подняла на нее свои большие красивые глаза.

— О каких испытаниях ты говоришь? — спросила она.

— О таких, о которых ты с мужем и посейчас не подозреваешь. Вы представить себе не можете, какие я над ними шутки проделывала! — обратилась она к хозяину. — Такие, на которые человек идеальной честности мог бы соблазниться. И вот, после всего того, что я над ними проделала, я решилась оказать им полное доверие и приблизить их к себе.

— Постойте, что это такое, посмотрите, — прервала ее Маша. — Кровавое преступление… Убийство скупого богача.

— Это у нас сплошь и рядом, — махнул рукою Павел Михайлович. — Я даже давно перестал читать об этом.

— Но, позвольте, тут попадаются фамилии моего мужа и Телегина!..

— Неужели? — воскликнули все хором и потянулись к газете.

— Вот, посмотрите!

И Марья указала дрожащей рукой на то место, где были упомянуты эти фамилии.

— Позвольте, я прочту, — предложил Павел Михайлович.

В газете описывались подробности убийства злополучного Корнева. Между прочим, там было напечатано следующее:

Во время следствия и составления протокола бывший там крестьянин Иван Дементьев поднял с полу блестящий предмет. Это был массивный серебряный портсигар с вензелевым изображением букв Ир. Т.

— Я знаю, это имя, отчество и фамилия Телегина. Я тоже хорошо знаю этот портсигар! — воскликнула Кравцова.

— Так оно и есть, — подхватила Маня.

— Так уж нет никакого сомнения, что это наш Иван, — сказал Павел Михайлович. — Вот тут даже сказано: «…при этом Дементьев заявил, что, состоя дворником на Большой Морской в доме Бухтоярова, он видел этот портсигар у некоего проживавшего в этом доме Телегина, который потчевал его папиросами. После этого он заявил, что должен был выселить этого Телегина и других живущих с ним сожителей ввиду подозрительного их поведения».

— Теперь нечего и сомневаться, что убийца — сам Телегин, — сказала Кравцова. — Потому что, как мне известно, он носил этот портсигар в наружном боковом кармане, и вполне ясно, что когда он совершал свое гнусное злодеяние, тот вывалился.

— Но тут не объяснено, как очутился там Иван, да еще и то удивительно, что не только был там, но далее присутствовал на следствии, куда, как нам известно, посторонние люди не допускаются.

— Это правда удивительно, — пожала плечами Кравцова. — Как бы то ни было, это меня, как полицейского агента, больше интересует, и я, пожалуй, с сегодняшнего же дня приму участие в поисках этих убийц.

— А мне можно принять участие в этом деле? — спросила Маша.

— Пожалуй, и ты тут будешь необходима. Теперь мы, как гончие собаки, напали на след, и они от нас не вывернутся!

Глава III

Милый братец!

КРАСИВАЯ КАРТИНА! БОЛЬШАЯ комната с когда-то белыми, но в данное время сильно прокопченными потолком и стенами. Она освещена двумя висящими у потолка керосиновыми лампами. Третья стоит на выручке содержателя чайного заведения без крепких напитков.

Несмотря на это объявление на вывеске, что крепких напитков в этой чайной не существует, и несмотря на то, что был воскресный день, когда по обыкновению все трактиры, торгующие водкой, и кабаки запирались также, что было еще рано — около семи часов утра, все посетители этого симпатичного заведения были почти поголовно пьяны! Все посетители трактира состояли из такого сорта людей, которых называют подонками или отребьями человеческого общества, живущего собственною жизнью. Большая часть их состояла из людей, дошедших до подобного состояния с течениями неблагоприятных обстоятельств, слабовольных, павших в борьбе под натиском злого рока. Они и в настоящее время не брезгуют таким средством добывать себе на пропитание, как воровство, и предпочитают жить милостыней. Там были и мелкие воришки, и крупные воры, предпочитавшие это опасное ремесло обыкновенному честному труду, и недалеко от них ушедшие люди, погибшие благодаря только клочку бумаги, называемому паспортом. Стоит только потерять этот клочок, и несчастный труженик, не успевший вовремя заменить эту бумажку другой, гибнет. Его арестуют, содержат в частях или тюрьмах среди настоящих бродяг, воров и беглых каторжников и затем судят и отправляют в ссылку, в места не столь отдаленные.

Легче убить или ограбить человека, чем потерять эту злосчастную бумажку. При первом случае его судят правильным судом, с присяжными и защитниками, и человек может быть оправдан, потому что тут разбирается вся подноготная его прошлой жизни и взвешивается каждый его поступок. А в последнем — просто пожалуйте! Без всякого суда, не разбирая, хороший ли он человек или худой, это безразлично, он уже погиб.

А чего было бы проще: потерял он этот важный документ и при бедности не может в скором времени приобрести другой, дать ему новый и затем высчитать с него что следует, хоть понемногу. Были еще такие несчастные, которые не принадлежали ни к ворам, ни к бродягам и не просили милостыни. Это просто страдающие от лихой болезни, которая называется «хроническая безработица». Мучается человек без работы, ищет ее и не находит, проходят так недели, месяцы, приходится распродать свои пожитки, чтобы поддержать свое существование, затем лишается всего: угла, одежды, и в конце концов оседает на дно нашей общественной жизни.

Но тут были и люди домовитые, со средствами, пришедшие сюда из-за того, что негде достать было водки, а у содержателя этого грязного притона Митрия Митрича Праведного было этого добра сколько угодно, понятно, только не для всякого.

Впрочем, у «самого» в редких случаях можно было выпросить косушечку[9] даже за тройную цену. Он только отмахивается рукою или выругается трехэтажными словами. Только для хороших знакомых он был всегда на этот счет услужлив, а остальные, как он называл, «шалыганы» (тогда еще об нынешних хулиганах не слыхивали) пользовались непосредственно от слуг, которым секретно и было поручено это дело.

Трактир до двенадцати часов был полон. Митрий Митрич суетился как угорелый, не знающий устали, огребая доходы своими праведными трудами. Бедняга был, надо сказать, замечательный труженик и неустанный работник, о чем можно судить по его красным воспаленным глазам.

Ночи ему приходилось не спать, считая спрятанные далеко от полицейского ока запасы водки. В это же время, вплоть до утра, драгоценный напиток отпускался всем желающим. В шесть часов он будил заспавшихся, утомленных дневным и ночным трудом слуг и открывал свое заведение.

Это происходило в седьмом часу утра. В трактир вошли два новых посетителя, на которых вертевшийся как белка в колесе за своей выручкой Митрич невольно обратил внимание, настолько они резко отличались от остальных гостей. Это были, по-видимому, торговые люди, прекрасно одетые по-купечески, из достаточных.

— Фу, как табачищем разит! — сморщился первый, в котором мы сразу узнаем Матвея Дементьева. — Неужели в другом месте, где почище, нельзя?

— К сожалению, нельзя, — ответил его спутник пониже ростом и, как говорится, пожиже сложением, с рыжей растительностью на голове и подбородке. — Мы должны обязательно ждать его здесь.

— Да, скверно, — пробурчал изнеженный хорошей жизнью Матвей. — Ну, делать нечего, хоть бы кабинетишко какой-нибудь…

Митрий Митрич как бомба вылетел из-за выручки и подбежал к ним:

— Вам кабинет-с? Пожалуйте. Степан, проводи!..

Он взмахнул рукою куда-то в неопределенное пространство, поклонился гостям и опять очутился за выручкой. То было в верхнем этаже, где находилась чистая половина и кабинеты. Один из них занял Матвей со своим рыжим спутником. Заказав, что нужно, последний обратился к слуге со следующими словами:

— Придет человек и будет спрашивать господина Жихарева. Помни, Жихарева.

— Слушаю-с.

— В какой бы он одежде ни был, в худой или хорошей, проводи его сюда.

— Хорошо-с.

— Ну иди, — махнул рукой рыжий.

Когда они, заперев предварительно дверь, остались вдвоем, то Матвей долго пристально смотрел на собеседника и затем проговорил:

— Ну, Ланцов, теперь тебя не только паук, но даже сам черт не узнает!

Ланцов самодовольно улыбнулся. Он теперь был совершенно не похож на того молодого и красивого покорителя женских сердец. Вместо него был мужчина лет сорока, с рыжими курчавыми волосами, сквозь которые виднелась лысина. Красные щеки были опушены рыжей бородкой и жиденькими усиками. На его носу были синие очки.

— Тут уж, братец ты мой, волей-неволей приходится себя перекрашивать, — сказал он. — Да ты прими во внимание, что вы имеете честь собеседовать не с Ланцовым, а с Жихаревым. И вообще, позабудь ты первое имя, оно навеки похоронено.

— Как бы не воскресло оно где-нибудь там…

— Не беспокойся, у нас ушки на макушке. Такую птицу, как наш брат, ни в каких клетках не удержишь.

При слове «брат» Матвей вспомнил про Ивана и нахмурился.

— А братец-то мой Иванушка хорошо пристроился у новоиспеченного богатея, — сказал он.

— Ничего, тепло ему и не дует! После тюрьмы счастье ему опять привалило, — сказал Ланцов.

Оба замолчали, потому что явился слуга с чаем.

Ставя прибор на стол, он почтительно склонился над Матвеем и таинственно произнес:

— Если водочки прикажете, то к вашим услугам-с. У нас есть, сколько вам потребуется.

— А, есть? Тогда давай… Да, кстати, закуску принеси. Небось у вас все дрянь и нечего поесть.

— Сколько угодно-с, самая лучшая, для господ первостепеннейших покупателей бережем.

— Ладно, тащи, что у вас лучшего, да смотри, дрянь принесешь — хозяину вашему в морду швырну. Что она там будет стоить, нам все единственно, за деньгами не постоим.

Проговорив эту тираду, Матвей важно махнул рукой, давая этим знать, чтобы слуга ушел.

— А вот интересно, куда эти лахудры подевались, Лимпиадка эта самая и Машка, Иванова жена? — обратился он к Ланцову.

— Вот Олимпиадка и есть для нас помеха, которую нам нужно устранить, — сказал Ланцов. — Знаешь, какую новость я узнал о ней?

— Ну?

— Она в сыщики записалась.

— Да неужто? Ихнего брата, бабья этого, мало ли там… Надоест путаться с хахалями, ну и пойдет туда. А она баба красивая и ловкая, кого угодно проведет-выведет. Сами мы на своей шее испытали, за примером далеко ходить не надо.

Матвей смутился.

— В том-то и дело, что она для нас страшней всех пауков (сыщиков), вместе взятых, тем, что она жила среди нас, знает каждую подноготную, и стоит ей только двинуть пальцем, и мы все, как корюшка, прямо очутимся в бадейке.

— Да, это скверно, — покрутил головой Матвей.

— Вот эту-то скверность и надо отдалить поскорей, а то будет нам настоящий кранкени[10]. Я только тому удивляюсь, чего она тянет. Баба, я знаю, не из тех, которые зевают.

— Значит, у ней есть какой-нибудь расчет.

— Должно быть, так. А я знаешь, что придумал?

— Пока не знаю.

Ланцов подвинулся ближе к Матвею и тихо спросил:

— Сколько у нас теперь чистого капиталу находится?

Матвей числился казначеем в воровской шайке, величающей себя артелью. У него были деньги в большом сундуке, а в голове замыслы — как бы присвоить их себе! Он вынул из кармана записную книжку, поглядел на нее и сказал:

— Двенадцать тыщ триста семьдесят рублев восемьдесят шесть копеек у нас аккуратно.

— Маловато.

— Как маловато? Тут хватит на столько, что можно будет бросить всю эту канитель, которая становится для нас опасной, — того и гляди, попадешь в каменный мешок, долго ли до греха.

— Я и сам чувствую, что недолго, но только тут в том дело, что и артель ваша очень велика, каждому дать надо, вот и считай, сколько нам останется.

— Да и немало! Кажись, я на той наделе раздавал дуваненные деньги и знаю хорошо, что даже мелкоте досталось по несколько сотенных. Звона сколько капиталов у каждого, а ходят рвань рванью. А впрочем, до меня это не касается, я отдал что кому следует, а там пусть тратят, как им угодно!

— Это верно, но я об том говорю, нельзя ли приступить нам к дележу этих денег?

— А нетто больше прибылей нам не предвидится? — спросил Матвей, пряча книжку обратно в карман.

— Мало ли что предвидится, делов предстоит у нас много, а вот я говорил, какая у нас предстоит опасность.

Матвей все это знал и без Ланцова, и потому он оттягивал новую дележку в расчете, что всю шайку в один прекрасный день переловят, и он один останется обладателем значительного капитала, после чего, бросив это опасное, хотя выгодное ремесло, может почить на лаврах и зажить, по его мнению, спокойной жизнью. О Божьей каре и даже о самом Боге подобные люди и не думают.

— Понимаю, понимаю! — сказал он. — Да и вам всем советую: бросить эти дела и удирать кто куда знает.

Этот разговор прервал вошедший слуга, который нес на подносе вполне приличную для таких важных особ закуску. Водку он осторожно вынул из внутреннего, довольно вместительного кармана своего пиджака и, поставив ее под стол, сказал:

— Вас человек спрашивает.

— Кого? — спросил Ланцов.

— Господина Жихарева.

— Зови его сюда.

Слуга ушел.

— К самой водке всегда поспевает, словно нюхом ее чует, — усмехнулся Матвей.

— Ну, вряд ли. Ковалев сам трясся, как осиновый лист, когда узнал, что Олимпиада в Петербурге. До того ли ему!

— Это я так говорю, шутя.

Через минуту вошел господин, одетый в меховое пальто и с меховой шапкой в руках. Он был так прекрасно загримирован, что в нем трудно было узнать Григория Михайловича Ковалева. Он был сильно расстроен. Бросив шапку на порожний стол, он подвинул стул и, отдуваясь, сел.

— Судя по твоей роже, я замечаю, что дела неважны, — заметил Ланцов.

— Что это? — сказал Ковалев, окидывая взглядом стол. — Неужели вы проголодались, что потребовали без водки такую закуску?

— Есть, есть и водка, только говори, в чем дело! — торопил Ланцов.

— Прежде налей.

— Фу, какой нетерпеливый!

— А ты проторчи на морозе, на улице почти целую ночь, продрогни хорошенько, тогда узнаешь, где раки зимуют!

— Но ты, надеюсь, собирал сведения не о раках? — сказал Ланцов, наполняя стакан живительной влагой.

Выпив это залпом, Ковалев с удовольствием крякнул и закусил, утер салфеткой усы и, наконец, заговорил:

— Примите к сведению, господа, что Кравцова поселилась на Пантелеймонской улице (адрес у меня записан) и живет там не одна.

— С любовником?

— Тьфу, черт возьми, ему везде мерещится подлость. В том-то и дело, что они живут замечательно скромно, не принимают никого, особенно мужчин. Из дому выезжает почти постоянно одна, а родственница постоянно дома. Я видел и родственницу.

При последнем слове Ковалев поперхнулся и начал как-то неловко тыкать вилкой в закуску.

— Ну и красота же, черт ее возьми, уму непостижимо, сам черт теперь не узнает бывшую дворничиху.

— Как, дворничиху? — воскликнули оба.

— Да нашу Марью, жену Ивана.

— Как же она одета, по-деревенскому? — спросил Матвей.

— Тогда стал бы разве я изумляться? — воскликнул Ковалев. — Слушайте по порядку и не сбивайте. Вчера это было к вечеру, часов около пяти. Подъезжаю, знаете, с шиком к подъезду того дома, где они живут, и спрашиваю у швейцара: «Тут ли живет госпожа Кравцова?» — «Здесь», — и указал мне, куда идти.

Подымаюсь я по лестнице (пальто мое было оставлено у швейцара) и думаю: вот вдруг узнает! Баба, я знаю, проницательная. Ну, думаю, делать нечего, попался так попался. Звонюсь. Отворяет горничная. Спрашиваю, могу ли я видеть госпожу Кравцову, отвечает, что ее нет, но барыня, Марья Васильевна, принять может. Я сунул ей карточку, на которой было означено: «Инженер Иван Петрович Жухранов». Отнесла она карточку и возвращается, «пожалуйте», говорит. Я как следует оправил перед зеркалом парик и гримировку и пошел. Обстановка — роскошь!

— Еще бы, на наши деньги, — процедил сквозь зубы Ланцов.

— Ну, это все равно. Вхожу в гостиную, вижу на диване прелестное существо, не говорю уже о том, как одетое. Я обалдел и стою как пень. Она взглянула на карточку и сказала: «Присядьте, Жухранов». Я сел и смотрю: черты лица и голос нашей Марьи, но движения и манеры самые утонченные. Начал я ей говорить, сам не помню, что такое, сообщил что-то такое, она взяла карандаш и записала. А та, Марья, помните, вовсе была безграмотна. «Хорошо, — говорит. — Я сообщу Олимпиаде, но сама объяснить не могу, потому что несведуща в этих делах». Фу ты, черт возьми, и манера говорить совсем другая. Ну, господа, как тут ни толкуй, что это Марья Дементьева, я не поверю, потому что невозможно же в такое короткое время неотесанную деревенщину превратить в настоящую салонную барыню. Эй, человек! Нет, как хотите, а я после этой встречи посейчас не могу прийти в себя при виде этой обворожительной красоты.

Вошел слуга.

— Неужели кроме водки у вас ничего нет? — обрушился на него Ковалев. Вид его был настолько внушительный, что слуга склонился в три погибели.

— У нас не полагается и этого, но если прикажете, все можно достать.

— Бутылку финь-шампань. О цене не спрашиваю… живо!

— Я доложу хозяину-с.

— Хоть черту, только поскорей!

Слушая рассказ Ковалева, Ланцов дрожал как в лихорадке, он почувствовал к Марье такую страсть, что серьезно был готов пожертвовать жизнью для этой женщины, которая была прекрасна, будучи еще крестьянкой, то что же может она быть теперь, под руководством такой опытной, как Кравцова.

— Да, — сказал, задумываясь, Матвей. — Хороша эта листократия, но не было бы еще лучше, если ее совсем убрать.

Глаза Ланцова сверкнули: кого другого, а Маню он в обиду не даст.

— Всех их надо убрать с вашей дороги, — продолжал слегка захмелевший Матвей. — Чтобы никого не оставалось.

— А с братом как ты поступишь? — спросил Ковалев.

— С братом! Да какой он мне брат? Да и то еще сказать, какая может быть родня во время цивилизации, а? Чем же я виноват, что мы родились от одной матери и, быть может, разных отцов? Нам свои антиресы дороги, а не родня. Я так же в своем антиресе перережу Ваньке глотку, как и всякому другому.

— Да ведь это будет уже кровь на кровь! Нам что, все единственно.

Глава IV

Портфель

ПРОШЛО ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ после убийства Антона Федоровича Корнева.

Помимо своего желания, покойный старик оставил сыну скопленный всеми правдами и неправдами огромный капитал, не считая дома.

Все, знавшие прошлое Владимира, думали, что он, как и все беспутные сынки, получив шальные деньги, распустит удила и начнет кутить напропалую. Но, к величайшему неудовольствию предполагавших быть его будущими собутыльниками, Владимир поступил совершенно иначе. Будучи от природы серьезного пытливого ума, он смотрел на претерпенные при своем несчастном отце невзгоды, как на данный свыше провидением урок, чтобы он, как будущий миллионер, мог заранее знать, что такое настоящая бедность.

Сделавшись богачом, Владимир обратился к тетке с такими словами:

— Предположите, тетя, что я начну кутить и пьянствовать!

— Да что ты! — в испуге всплеснула руками Анна Ивановна. — Володя, да как тебе не стыдно?

— Нисколько, тетенька, — улыбнулся молодой человек, — вы меня сейчас поймете. Предполагаю, на все кутежи, расходы на вины, тройки и другие удовольствия я кладу десять тысяч рублей.

— Десять тысяч!

— И я предполагаю, что этого даже немного. Ну, кладем десять тысяч. Но я от всех этих кутежей отказываюсь, и эта сумма, значит, свободна.

— Да, свободна, — облегченно вздохнула тетушка.

— Вот я и хочу эти деньги, которые я бы мог прокутить, и пожертвовать в пользу тех людей, которым вместо богатства должно выносить только горе и бедность.

— И ты хочешь все это уничтожить?

— Не уничтожить, а сколько-нибудь облегчить.

— Как же это сделаешь, будешь ходить по этим трущобам, раздавать оборванцам деньги, а они за твое здоровие будут пропивать, не правда ли?

— Вы не смейтесь, тетя, потому что я говорю сознательно, я не хочу делать так, как поступают многие благотворители, которые швыряют деньги направо и налево, не принося этим никакой пользы. Я хочу устроить иначе.

— Что же ты намерен делать? — спросила Анна Ивановна, невольно залюбовавшись воодушевленным лицом Владимира.

— Во-первых, я хочу этой весной приступить к перестройке нашего дома, который, кстати сказать, настолько стар, что рано или поздно полиция заставит его ломать.

— Да, это верно.

— Вместо него будем строить каменный трехэтажный или четырехэтажный. Начнутся тогда земляные работы, ломка старого дома, вот вам и заработок для бедняков.

— Старо! Таких людей, строящих новые дома, найдется сколько угодно.

— Позвольте, вы не поняли моей мысли. На всех этих постройках они получают грошовую плату, едва хватающую на дневное пропитание, а об угле или одежде и думать им нечего. Ведь я сам в поденщиках бывал, снег сгребал с конки. Получали мы за каторжный труд, особенно во время метелей, шесть гривен с шести часов утра до позднего вечера, и вот, сами рассудите, что нам от этой платы. Нужно утром попить чаю и закусить — вот уже гривенник. До двенадцати дня, работая на холоде под сильным ветром, является необходимым выпить — опять гривенник. Затем нужно и пообедать. В закусочной подадут бурды, именуемой супом или щами, полпорции — 2 копейки, хлеб — 2 копейки, каша— 4 копейки, всего 8 копеек. Ну, вздумаешь говядины взять— 6 копеек, вот вам 14 копеек, к вечеру опять с холоду чай — 10 копеек, да на ночлег 5 копеек, спички и табак 5 коп. Вот вам, при самом умеренном расчете, рабочий тратит в день 55 копеек, так что из всей поденной платы у него остается пятачок. Выходит, значит, что человеку, попавшему в эту колею, как бы он сдержан ни был, ему уже не вырваться, жизненное болото его засосало окончательно. Брошенный всеми, он невольно теряет человеческий вид, превращается в жалкого, всеми отталкиваемого оборванца, всеми презираемого и гонимого. Правду я вам скажу, тетя, я жил среди них, и за них сердце мое обливалось кровью! Сколько из них есть истинно прекрасных людей, которым если помочь бы как следует, то они немало приносили бы пользы. Но осуждать разве их за то, что несчастный бьется, как утопающий, которого некому спасти, ожесточается сердцем и постепенно превращается уже в неисправимого вора, пьяницу и забулдыгу? Вот именно их-то и надо спасти!

— Тем, что ты будешь нанимать у себя работать за те же шесть гривен? — иронически спросила тетка.

— Нет, не шесть гривен, а по полтора рубля в день, но только на тех условиях, что будут они получать на руки по полтиннику и рубль у них будет оставаться в экономии, таким образом, через месяц он получит целиком тридцать рублей, на которые он может поправиться вполне.

— То, что ты придумал, очень хорошо, — сказала Анна Ивановна. — Я не ожидала, что ты такой умник. Ну, делай, а я тебе помогу.

На том было и решено.

Владимир деятельно занялся предварительной подготовкой к будущей постройке, зашел в городскую управу, заказывал планы архитекторам, и вообще в этих хлопотах время у него проходило незаметно.

Близился день Пасхи, и Владимир, выйдя как-то из городской управы, пошел по направлению к Гостиному двору. Проходя мимо часовни, он вошел в нее, послушал происходивший там молебен и, бросив на блюдо мелкую монету, вышел.

Только что он хотел перейти улицу к галерее Гостиного двора, как принужден был остановиться, так как мимо него поехали извозчичьи сани, в которых сидели две дамы. Извозчик проехал так близко около Владимира, что тот невольно отступил назад, и эту самую минуту к его ногам упал туго набитый кожаный портфель. Он быстро нагнулся, поднял портфель и обернулся назад, но тут, как нарочно, пришлось переждать, так как проезжала целая вереница извозчиков.

Потеряв из виду дам, обронивших портфель, Владимир положительно не знал, что с ним делать, но потом, сообразив, что в нем могут быть важные бумаги, порешил вскрыть его в надежде, что там найдется и адрес потерявших.

Тогда он вернулся обратно, зашел в Думский трактир, потребовал себе небольшой графин водки и закуску, сел в укромное местечко и начал рассматривать свою находку. Портфель был заперт на маленький висячий замочек. Приходилось его взломать, иначе невозможно было узнать, кто был его владелец.

— Слушайте, — сказал он слуге, который подавал на стол требуемое. — Какая досада! Я потерял ключ от моего портфеля и не знаю, как его открыть… А сейчас нужно вынуть важные бумаги.

— Позвольте посмотреть, — наклонился слуга.

— Мне бы нужно сломать весь этот замок.

— Позвольте, я принесу щипчики, вещь тонкая, и можно сломать в один момент.

— Несите щипчики.

Принесенными щипчиками замок был сломан, и портфель вскрыт. Не торопясь выпив рюмку водки и закусив, Владимир начал расследование.

Там было много разных бумаг и писем, квитанции, пачка денег в бумажках разного достоинства. Вот и визитные карточки в коробочках, по-видимому недавно еще отпечатанные, на некоторых было изображено: «Марья Васильевна Дементьева», на других: «Олимпиада Павловна Кравцова», у обеих один и тот же адрес: Пантелеймонская, дом № 10, квартира № 06.

«Странное совпадение! — подумал Владимир. — У нашего дворника Ивана тоже жена была Марья Васильевна Дементьева! Но вряд ли простая женщина будет заказывать себе такие карточки».

Решив, что это и есть хозяева потерянного портфеля, в котором находилось несколько сот рублей, Владимир решился ехать по имеющемуся у него адресу. Расплатившись и дав слуге на чай, Владимир вышел из трактира, нанял извозчика и поехал на Пантелеймонскую улицу.

— Извозчик, стой! — крикнула в испуге Кравцова, когда они порядочно отъехали от Гостиного двора. — Ах ты господи, портфель… Маня, не у тебя ли портфель?

— У меня нет, — ответила Дементьева.

— Ну да, так и есть, потеряла!

— С деньгами небось? — сочувственно спросил извозчик.

— Деньги-то бог с ними, а вот нужные бумаги там были. Вот горе!

— Где теперь найтить ево, барыня, — резонно заметил извозчик. — Народу много, и любую вещь коли оборонить, минутки не пролежит, живо подхватят.

— Ну, делать нечего, поезжай дальше.

Домой вернулись обе молодые женщины в очень дурном расположении духа, потому что бывшие в портфеле бумаги были очень важные, и теперь из-за них предстояло немало хлопот.

— Это я, должно быть, очень заболталась с тобой и не заметила, как он выскользнул, — говорила Олимпиада. — Завтра придется сделать объявление в газетах, может быть, кто-нибудь и доставит. Нашедший деньги может оставить у себя, а остальное — доставить.

— Не много ли будет? — возразила Дементьева. — Ведь там было около семисот рублей.

— Это уж будет его счастье. А разве лучше будет, что не вернуть ни денег, ни бумаг?

— Барыни, пожалуйте обедать, — сказала горничная.

— Сейчас. Ну, Маня! С горя я хочу даже выпить.

— Этого еще не хватало!

— Но все-таки я выпью, тогда хоть сердце успокоится, а теперь я сама не своя. Лиза, сбегай в погреб и принеси полбутылки коньяку в рубль. На стол мы сами накроем.

В эту минуту в передней раздался звонок.

— Лиза! — воскликнула Кравцова. — Если это мужчины, то скажи, что нас дома нет. Ну их, надоели, вечно с какими-нибудь пустяками лезут. А я так сегодня расстроена, что наговорю, пожалуй, дерзостей.

Лиза ушла. Послышался звук дверного крюка и затем мужской голос:

— Скажите, пожалуйста, здесь живет госпожа Кравцова?

— Да, здесь, но их дома нет, оне уехавши.

— Очень жаль! Я, видите ли, когда ехали мимо меня на извозчике, портфель… Тогда придется передать его швейцару под расписку.

— Портфель! Вы нашли портфель… Ах, как я вам благодарна! — воскликнула Олимпиада Павловна, выбегая из своей комнаты.

Перед нею стоял красивый, изящно одетый молодой человек, как-то конфузливо держа в руке портфель.

— Вы сами, должно быть, госпожа…

— Да, я Кравцова… Извините, пожалуйста, что велела сказать прислуге, что нас дома нет. Вообще мы не принимаем мужчин во избежание всяких со стороны нареканий. Лиза, сними с них шубу.

— Но извините, мне нужно ехать.

— Нет, уж извините, вы кстати попали к обеду. Мы только что хотели сесть за стол!

Она сама бросилась помогать Лизе снять с Владимира шубу и, взяв его под руку, увлекла в столовую. Владимир смутился, увидя себя в обществе двух действительно хорошеньких женщин. В самом деле, Кравцова в последний год, ведя скромную жизнь, совершенно не знакомясь с мужчинами (в этом она дала торжественную клятву перед иконою Божьей Матери во время говения в одном из монастырей и свято исполняла ее), окончательно потеряла все следы прежней распутной жизни, чем и вернула свою прежнюю обворожительную красоту.

— В ту самую минуту, когда я стоял у часовни Гостиного двора, пережидая, когда проедут извозчики, вы, проезжая мимо меня, выронили портфель к моим ногам. Пока я поднял его, вы уже успели смешаться в общей толпе. Простите в том меня, что, предполагая в нем какие-нибудь важные бумаги, я должен был вскрыть его в надежде найти адрес того, кому он принадлежит. В нем оказались деньги, но я их не тронул… Вообще все цело, извольте получить.

— Ах, как я вам благодарна, — сказала Кравцова, взяв портфель и положив его на этажерку. — Вы избавили меня от таких ужасных неприятностей. С кем имею честь познакомиться?

— Владимир Антонович Корнев.

— Очень приятно. Маня, займи их, я сейчас пойду распоряжусь. Ах, как вы нас обрадовали!

Через несколько минут Владимир чувствовал себя свободным и весело болтал, сидя за столом вместе с ними.

— Ах, я вот что вспомнила, — сказала между прочим Кравцова. — Ваша фамилия будто знакома. Корнев… Ну да… Вы не родственник ли того Корнева, которого злодейски умертвили там где-то, на Петербургской?

— Я его сын.

— Сын? Скажите, пожалуйста…

Дамы пожелали узнать о подробностях убийства. Совершенно не стесняясь, Владимир подробно рассказал о своей жизни до смерти отца, о перенесенных им бедствиях и, наконец, о встрече с Иваном Дементьевым.

— Этот человек принял во мне участие, когда я вошел в тот трактир, где он сидел и закусывал, — говорил Владимир, не замечая волнения Дементьевой. — За неимением свободного места мне пришлось сесть с ним за один стол. Буду говорить короче: он вникнул в мое положение, накормил, напоил меня, а потом вдобавок дал мне рубль. Тут я вспомнил, что отцу моему нужен был дворник, о чем я ему сказал. Тот охотно согласился на это, и мы поехали на извозчике. Приехали же после совершившейся над отцом катастрофы. Теперь он служит у меня. Ну, скажу я вам, это не дворник, а настоящий клад! Только то жаль, что он сильно тоскует о своей пропавшей жене.

— Так и считает ее пропавшей? — спросила Кравцова, бросив взгляд на Машу.

Та еле сдерживала душившее ее рыдание и потому все время почти молчала, глядя в сторону.

— Да пропавшей в нравственном отношении. Откуда-то дошли до него слухи, что она ведет безнравственную жизнь, ездит в экипажах, вообще щедро рассыпает ласки кому угодно и…

Владимир вдруг остановился и с ужасом взглянул на Дементьеву. Она страшно побледнела и, вся дрожа, встала из-за стола, хотела что-то сказать, но пошатнулась и упала на руки подскочившего к ней Владимира.

Она была в обмороке.

— Ах ты, Господи! — воскликнула Кравцова. — Лиза! Лиза! Спирту… Нашатырного спирту, там, на комоде. Помогите, господин Корнев, довести ее до спальной.

Горничная прибежала со спиртом, дала понюхать Маше, которая вскоре открыла глаза.

— Простите, мне нездоровится, — слабо произнесла она и, опираясь на плечо Лизы, ушла к себе.

Владимир стоял, как потерянный.

— Со своей стороны, Владимир Антонович, я вас попрошу уверить вашего Ивана, что его жена совершенно не такая женщина, как осмеливаются некоторые говорить о ней. Я знаю, откуда идет эта нелепая сплетня, и те негодяи, которые распространяют ее, вскоре жестоко поплатятся за то, что испортили жизнь этих людей. Вы сейчас видели жену Ивана Дементьева.

— Как, она…

— Повторяю, это жена вашего дворника, Марья.

Владимир не верил своим глазам. Эта прелестная дама, державшая себя с кротким достоинством, совершенно не похожая на женщин известного пошиба, совершенно не похожая на деревенскую бабенку, каковой он ее воображал, и вдруг — жена Ивана!

— Садитесь, что же вы стоите. И выслушайте то, что я вам расскажу, тогда вы ясно поймете, что меня заставило скрывать ее от мужа.

И она рассказала Владимиру про все интриги Матвея против родного брата, вообще про все то, что известно читателю. Она рассказала ему и о своих будущих планах, почти о тех, о которых мечтал Владимир. Мысли и желания их были настолько сходны, что молодой человек почувствовал к Кравцовой симпатию. Он горячо пожал ее руку и, очарованный, уехал.

— Вот тот, кого я искала, — сказала Олимпиада про себя и почувствовала, как сильно забилось ее сердце.

Глава V

Опять катастрофа

ВЛАДИМИР ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ положительно очарованный.

— Ну что за жена у этого Ивана, просто роскошь! А эта Кравцова! Да обе они симпатичны. Только одно не понимаю, как Марья теперь может сойтись с Иваном, ведь теперь взгляды их противоположны один другому, как два полюса, а это будет новый толчок к разногласию между ними. А это скверно!

Иван стоял на улице и о чем-то разговаривал с постовым городовым. Увидя подъезжающего молодого барина, он отошел от своего собеседника и пошел ему навстречу.

— У тебя есть мелочь? — спросил Владимир Антонович, почти на ходу соскакивая с саней.

— Есть. Сколько прикажете?

— Отдай извозчику семь гривен, а потом зайди ко мне.

— Слушаю-с.

Корнев направился в свою квартиру и прошел через кухню, где Анна Ивановна с кухаркой возилась около плиты.

— Я так и предчувствовала, что ты придешь поздно, потому и не спешила с обедом, — обратилась она к племяннику, — обедал ли ты сегодня?

— Я не понимаю, как человек, имеющий в кармане деньги, может быть голодным, — ответил тот, бросая на руки прислуги шубу и шапку. — И представить себе, тетенька, не можете, у кого я обедал.

— Понятно, не могу, раз ты не скажешь.

— У супруги нашего дворника Ивана.

— Что?

— У супруги нашего Ивана, то есть у Марьи Васильевны, госпожи Дементьевой!

Анна Ивановна покачала головой:

— Видишь, какую честь оказала дворничиха, которую ты так величаешь.

— Да позвольте, чем же она виновата, что муж ее дворник, а не действительный тайный советник? Я знаю только то, что я видел, поймите, не бабу, а даму, приличную, замечательно хорошенькую, живущую скромно, в приличной обстановке. Постойте, кажется, идет Иван, вот я его порадую. Иди сюда! — крикнул из кабинета Владимир Антонович.

Тщательно отерев ноги об лежавший у порога мат, Дементьев вошел в кабинет хозяина, который, стоя у письменного стола, что-то шарил у себя в карманах.

— Фу ты, черт… Куда я девал… Тетя! Нет ли там, в кармане шубы, свертка? Садись, Иван Дементьевич, вот сюда, в кресло… Ах, какая досада, такой был у меня прекрасный дворник, и я должен его лишиться. Да садитесь же! — крикнул он, сразу переходя на «вы».

Иван изумленно таращил глаза, но все-таки, сказав «благодарю покорно», сел в ожидании, что такое будет. Владимир, держа в руке принесенный сверток, вспоминал, что, прощаясь с ним, Кравцова сказала:

— Будьте так добры, передайте это Ивану, пусть облегчит свое положение. Тут шестьсот рублей. По возможности, утешьте его и скажите, что Маня не такая женщина, как о ней говорят подлые люди, которым нужно погубить их обоих. И представьте себе, кто их самый страшный враг, жестоко их преследующий… его старший брат Матвей! От него я оберегаю Машу, как от дьявола, на которого он и похож в самом деле.

И теперь, сев за стол и положив сверток под руку, Владимир взглянул на Ивана, который сидел, выпрямившись, словно аршин проглотил.

— Ничего, если я войду, это не секрет? — спросила Анна Ивановна.

— Какие могут быть от вас секреты, тетя, наоборот, вы тут-то и нужны. Присядьте, я вам расскажу, что сегодня со мной случилось.

При этом Владимир подробно рассказал свое приключение с портфелем. Он до последнего слова умолчал об именах двух этих красавиц и особенно напирал на то, что они хотят делать с весны.

— Как это совпадает с твоими намерениями, — сказала тетушка.

— Затем произошел разговор об убийстве моего отца. Тут я рассказал о своих бедствиях, обе участливо слушали, и потом между ними произошел легкий спор о том, что не лучше ли основать приют для погибающих детей здесь, в Петербурге, другая стояла за деревню. В конце концов они порешили на том, чтобы основать обширную колонию в провинции и несчастных, погибающих детей перевозить туда, там, мол, и воздух лучше, и дурных примеров не будет.

— Ах, какие они славные! — воскликнула Анна Ивановна. — К тому делу я думаю, не мешкая, присоединиться.

— Право, не знаю. В разговоре про себя я, между прочим, упомянул про встречу с тобой в трактире на Сенной и о прочем, но когда я, не зная все еще, с кем говорю, сказал, что у тебя пропала жена и что про нее носятся разные подлые слухи, вдруг младшая из них сильно побледнела, пошатнулась и упала без чувств!.. Я, понятно, был страшно перепуган, но потом все объяснилось. Упавшая в обморок, Иван Дементьевич, была ваша жена!

— Господи! Да неужели это правда! — воскликнул Иван дрогнувшим голосом, и из глаз его хлынули слезы.

— Да, это была она, твоя жена, милая и прекрасная женщина. Выходя, я узнаю, что весь дом, где они живут, благословляет их. «Это, — говорили мне швейцар и дворник, — два ангела, поселившиеся к нам неизвестно откуда». Их благословляют подвальные жильцы, их маленькие дети, к которым во время беды, как с неба, является внезапная помощь. По обыкновению это делается так: утром является дворник и приносит дрова. Пока он их складывает, является твоя жена с записной книжечкой в руках и спрашивает: «Ну, как у вас там… есть еще непоправимые?» Дворник уже знает свое дело, и он начинает докладывать, что в номере таком-то не платят за квартиру такие-то, сильно голодают такие-то, та записывает, а потом выносит запечатанные конвертики. Сами посудите, какая радость этих бедняков, получивших помощь в несколько рублей. Живут они сами уединенно, никого к себе не допускают, особенно мужчин. Швейцар был удивлен, когда узнал, что я ими был принят, да и то благодаря этому портфелю.

— Вот, а клевета делает свое, — с негодованием произнесла тетушка.

— Вот здесь денег шестьсот рублей, — сказал Владимир, подвигая пачку Дементьеву. — Они рассчитывают дожить здесь еще месяца два, пока не покончат своих дел, а потом вы соединитесь с женой в провинции, уже навсегда. На эти деньги вы возьмите себе помещение.

— Да у нас есть, Володя! — сказала Анна Ивановна. — Отдадим ему и отделаем. Быть может, она посетит мужа, а теперь в ее материальном положении прийти в его дворницкую будто неудобно. Вообще, Иван, тебе теперь предстоит завидная будущность, и потому тебе придется изменить свою жизнь. Устроить тебе у нас квартиру мы, понятно, поможем, так что ей будет любо зайти. Так как житья теперь здесь полагается всего два месяца, тебе не стоит обзаводиться мебелью.

У нас есть много лишней. Вообще, мы все устроим, как только ты рекомендуешь хорошего дворника.

Все это Иван слушал, не говоря ни слова. Да он и не мог этого сделать. Вся душа его была переполнена неизъяснимой радостью и признательностью к добрым людям, против которых он сейчас сидел. Он только сделал одно: встав с кресла, он упал на колени и, склонив голову перед теткой и племянником, закрыл лицо руками и глухо зарыдал.

— Да что ты? Бог с тобой, — встревожилась Анна Ивановна. — Успокойся… Встань!

И она сама чуть не заплакала. Но Владимир сделал иначе. Он положил деньги Ивану в карман, поднял его на ноги и весело продекламировал:

Полно-ка, молодец,

Ты ведь не девица.

Пей, тоска пройдет!

— Да что вы, Владимир Антонович, какая тут тоска, тут радость, непомерная радость! — воскликнул Иван, вскочив на ноги. — Уж я так благодарен, что и слов не найдешь!

— Ну, ладно! Тетя, там, в шкафу, графинчик, не грех нам и вспрыснуть, и пропьем его дворницкое звание.

Иван шел, слегка пошатываясь и блаженно улыбаясь. Все теперь горе, вся затаенная печаль исчезли из его сердца. Он нашел теперь жену, хотя и не видал ее. Но, по словам Корнева, он верил, что она теперь такая красавица, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Что она теперь очень богата и не во зло употреблено это богатство, каким бы путем оно ни досталось, а только на одни добрые дела. Эка беда, если бы она и согрешила с кем-нибудь, и это простить можно. За добрые дела и все прощается.

Размышляя, он шел глухим переулком. Этим путем ему нужно было зайти в магазин, чтобы купить себе новый костюм. Такой костюм, что можно было выглядеть настоящим господином из купеческого звания. А затем сейчас же после этого отписать в село Подозерье письмо и посылочку для матери и дяди Елизара — пусть они знают, что Марьюшка не такая, как клевещет на нее брат-злодей, Матюшка.

Наступили сумерки. Кое-где начали зажигаться фонари. В переулке не было прохожих, не видно еще дворников, только ему навстречу шагал высокий человек, который вскоре поравнялся с Иваном.

— Брат Матвей! — воскликнул тот, узнав прохожего.

Оба остановились и окинули друг друга взглядом. Иван был так счастлив, что не чувствовал в сердце никакой злобы. Он протянул руку брату и ласково сказал, с легким страхом взглянув на его свирепое лицо.

— Ну, Матюша, не серчай, пожалуйста, пойдем в трактир и поговорим малость.

Матвей оглянулся. В эту минуту на улице никого не было.

— Поговорить хочешь, изволь!

И не успел Иван рта разинуть, как Матвей взмахнул вынутым из-за голенища ножом и вонзил ему прямо в сердце.

Бедный Иван упал на панель, не издав ни одного звука. Матвей бросил нож и быстро зашагал дальше. Он отомстил брату, но за что — этого он и сам хорошенько не знал.

Глава VI

Чиж в западне

ИЗ КАНЦЕЛЯРИИ СЫСКНОГО отделения выходила нарядно одетая дама с опущенной вуалью, так что трудно было разглядеть черты ее лица.

— Сегодня нужно положить всему этому конец. Вообще, нужно все устроить так, как мы вас просили.

— Да как же, сударыня, в таких делах нужно ловить момент, — сказал сыскной и сделал движение рукой, будто поймал в воздухе.

— Я понимаю вас, до свидания!

Она протянула ему маленькую изящную ручку, которую чиновник пожал с видимым удовольствием.

— Если сегодня совершится все так удачно, как предполагаете, то вы вполне гарантированы, что правительство не оставит вас без солидной награды.

— Я со своей стороны сделала что могла, остальное зависит от вас.

Дама кивнула головой и вышла из подъезда. Подкатила карета, швейцар бросился отворять дверцы, дама тихонько сунула ему бумажку, села, и затем карета, шурша колесами по снегу, поехала.

Марья Васильевна Дементьева сидела одна и, по-видимому сильно скучая, принялась за свое обычное занятие: лежа на кушетке, держала перед собою книгу, почти ее не читая. И странно, она чувствовала, как томит ее сердце, будто предчувствуя что-то неладное. Были в это время сумерки, те самые сумерки, когда ее муж пал от руки родного брата. Она еще и того не знала, понятно, и не могла еще знать, но сердце все-таки билось все тревожней и беспокойней. Она чувствовала, что бледнеет.

— Господи, да что же это такое, — проговорила она и зазвонила в колокольчик.

Вошла Лиза.

— Ради Бога, холодной воды, мне трудно! Я тебе говорила, что нужно постоянно держать графин с холодной водой.

Раздался в передней резкий торопливый звонок.

— Отвори, Лиза. Это барыня, воды не надо.

Горничная побежала отворять.

— Постой, не запирай, — сказала, входя, Кравцова, в которой мы узнаем ту самую даму, которая была в сыскном отделении.

— Маша! Сейчас явится Ланцов. Прими его объяснение в любви. Если нужно, то приласкай подлеца, будь он проклят. Услади его последние минуты, потому что ему недолго ждать виселицы.

— Разве сегодня все будет кончено? — спросила Маня.

— Все… Преодолей свое отвращение хоть на минуту.

Она повернулась и пришла обратно, проговорив горничной:

— Сюда придет мужчина. После него двери не затворяй и, кто появится, пропускай беспрепятственно.

Проходили тяжелые минуты за минутами. Вот уж бьет и пять часов.

Лиза зажигает лампы и одну из них несет в кабинет. Там стоит Марья Васильевна перед зеркалом, распустив свои роскошные волосы.

— Ну что, я так не дурна? — спрашивает она горничную.

Лиза сильно смущена. Сейчас должен прийти кавалер, и барыня собирается его принять в таком виде. Почти в одной ночной кофте.

— Я же тебя спрашиваю, — нетерпеливо повторяет барыня.

— Да, вы хороши… — нехотя отвечает Лиза и убегает к себе на кухню.

Она не видала, как Маня, лежа на софе, принимала самые соблазнительные позы перед большим зеркалом, по временам распахивая кофточку, обнажая упругую грудь или полное плечо.

— Попадешься же ты мне, — злобно шептала красавица.

Она вздрогнула, когда раздался звонок.

— Постой! — крикнула Маня, выбегая в переднюю. — Скажи, что я сплю, а все-таки пропусти.

— Хорошо-с, — сказала презрительно девушка, окидывая взглядом открытые прелести своей барыни.

«Вот чем она вздумала заниматься… Ах, страмница, мужчин принимать в таком виде! Завтра же сойду с места!» Но все-таки она отворила дверь. Вошел молодой человек.

— Дома Марья Васильевна? — спросил он.

— Дома, я сейчас доложу…

Она подошла к двери спальни и заглянула туда.

— Кто там? — громко спросила Маша.

— Это я… Телегин. Позвольте войти.

— Ну, идите.

Ланцов вошел и остановился в удивлении. Перед ним полулежала на софе замечательная красавица.

— Что же ты стоишь, милый, я жду тебя, — услышал он страстный шепот.

Ланцов задрожал как в лихорадке, он подошел к ней и хотел заключить ее в свои объятия, но она тихонько отстранила его рукою и сказала:

— Сядьте, вы слишком торопитесь, еще успеете. Сперва поговорим.

— Говорить? О чем мы будем говорить, когда так дороги минуты счастья.

— Какого счастья?

— Какого? Она еще спрашивает!

— А, понимаю, — воскликнула Маша, вставая с места. — Насладиться ты хочешь мною как животное. Нет, подождешь.

— Но ты сама звала меня.

— Как не позвать такое сокровище! Да, звала, но только затем, чтобы тоже насладиться.

— Чем?

— Твоими муками, которых ты, как негодяй и душегубец, вдвойне и заслужил. Неужели такую мразь, как ты, может полюбить порядочная женщина?

Смотревшая в это время в щелку Лиза видела, как страшно обозлился молодой кавалер и как он сжал кулаки и заскрипел зубами, а молодая барыня подошла к комоду и взяла с него что-то маленькое.

— Левольвер!.. — с испугом шепнула Лиза и вдруг почувствовала, что кто-то положил ей руку на плечо.

Она в страхе оглянулась и увидела необычайное явление. В передней стояли два господина, одетые по-штатски, пристав, колодочный, двое городовых и дворники. Все они вошли так тихо, словно бесплотные духи, так что Лиза их и не слыхала, увлеченная подглядыванием.

— Ага, вот что! — воскликнул разбойник, дико сверкая глазами. — Так ты издеваться надо мною хочешь?

— Отчего же и не так! Ведь ты издеваешься над людьми, почему же и мне нельзя?

— Гадина! — воскликнул злодей в бешенстве. — Если бы ты знала, с кем имеешь дело…

— Господин Телегин, кажется?

— Нет, я не Телегин, а тот самый Ланцов, которого все трепещут. Понимаешь, все, даже полиция!

— Неужели, братец? Много о себе думаешь, — послышался мужской голос, и в комнату вошел господин в штатском.

За его спиной виднелась усатая физиономия полицейского пристава. Ланцов побледнел и бросился было на Дементьеву с ножом, но подскочивший городовой схватил его за руку. Разбойник был моментально связан.

По заранее распределенному плану вся шайка была переловлена, кроме Матвея. Подлый братоубийца, уложив Ивана на месте, быстро прошел на следующую улицу, подошел к городовому и сказал:

— Слушайте! Вон там лежит какой-то человек, он, должно быть, пьян и может замерзнуть. Отправьте его в часть.

Городовой медленно, не торопясь, пошел по данному направлению, а Матвей — своей дорогой. Как ни в чем не бывало, он зашел в трактир, сел за стол и потребовал водки.

— Ну сам ты подумай, за что ты его убил? — послышался голос от соседнего стола.

Матвей вздрогнул и начал прислушиваться. Разговор шел между двумя торговцами, и один упрекал другого за то, что тот убил кота Ваську, который был блуден, но зато мышей ловил хорошо. Но, во всяком случае, слова эти подействовали на него скверно. Он еще выпил стакан водки, бросил на стол деньги и вышел на улицу.

Он быстрыми шагами шел к себе домой на Морскую. Вдруг он почувствовал, что кто-то толкнул его под локоть и сказал:

— Ну, иди же!

Матвей оглянулся, но около него никого не было. Были прохожие, но очень далеко от него.

— Это брат требует, — пробормотал Матвей и почувствовал, как волосы у него под шапкой становятся дыбом.

Он почувствовал, что нужно еще выпить. Как раз перед ним краснела вывеска трактира. Он вошел туда.

Народу там было много, все говорили.

— Что же, живого подняли? — спрашивал один посетитель другого.

— Говорят, что будто дышит еще.

— При нем, сказывают, много денег нашли.

— Известно, проклятый убивец знал наверно, убил, а ограбить не успел.

Повсюду разговор был только об убийстве. Матвей не выдержал, хотел было уйти, но сперва подошел к стойке, потребовал полбутылки, сразу выпил и грохнулся на пол.

Его повезли в часть на вытрезвление. Под утро он проснулся, но не почувствовал себя легче. Страшные угрызения совести мучили его. Он теперь только сознавал, что убил человека честного и великодушного. Посейчас, как гром, гремели в его ушах последние слова покойника: «Ну, Матюша, не серчай, пожалуйста».

Его выпустили из части. Матвей шел, сам не зная куда, все бормоча «зачем?» В одной из улиц мелькнула перед его глазами вывеска.

— Иди, иди! — послышался над его ухом голос, и опять толчок в локоть.

Оглянулся Матвей, опять нет никого.

Он снял шапку, перекрестился и сквозь слезы произнес:

— Прости, Ваня, ты требуешь, я пойду!..

Он вошел в участок, встал на колени и громко произнес:

— Простите, православные, я вчера убил своего родного брата Ивана! Вяжите меня!

Матвея немедленно арестовали.

Эпилог

НО СУДЬБА РЕШИЛА иначе. Иван был тяжело ранен, но не смертельно. Нож злодея не попал прямо в сердце, а прошел мимо, задев легкие. Пролежав в больнице два месяца, он выздоровел. Во время его болезни от его постели не отходила жена.

— Все теперь прошло, мой милый, перевелись теперь наши злые вороги, заживем теперь спокойно.

И он выздоровел, скорей от прилива счастья, чем от болезни. Пока болел Иван, его бывший хозяин Владимир Антонович праздновал пышную свадьбу. Он женился на Олимпиаде Кравцовой. На этой свадьбе был и Бухтояров со своей женой.

В последние годы Иван Дементьев по примеру жены тоже принялся за самообразование под руководством Владимира Антоновича. Старушка Иринья сильно постарела. Дядя Елизар тоже значительно сгорбился, но оба помолодели сразу после следующего неожиданного случая.

К их избе подкатил дорожный экипаж, в котором сидели очень красивая дама и средних лет господин, похожий на именитого купца. Барыня бросилась обнимать бабушку Иринью. Та только крестилась, глядя на незнакомую барыню.

— Милая мамочка, неужели ты не узнала свою Марьюшку?

— Да неужто… Спасибо, барыня милая, жива ли она?

— Да я же сама и есть, а вот твой сынок, гляди!

Плотный Ваня вовсе не походил на прежнего Ивана.

Он солидно здоровался с дядей Елизаром и говорил:

— Все было бы хорошо, да Матвея жалко, погубил он себя!

— Так ему и надо, окаянному! — возмутился дед. — Ишь ты, на родного брата руку с ножом поднял. Мало ему каторги двадцать лет, вообще бы удавить надо.

Потом муж с женою посетили отца Павла, и батюшка был страшно доволен, что так счастливо закончилось дело, и предложил отслужить благодарственный молебен. Он также сожалел об участи Матвея.

Ланцов за совершение неоднократных убийств и множества преступлений приговорен к смертной казни через повешение, остальные приговорены кто к ссылке, кто к каторге.

Олимпиада очень счастливо живет с Владимиром, несмотря на то что она старше его годами, но зато она взяла красотой, умом и честностью.

Уголовные истории[11]

Драма в степи

(Рассказ судебного следователя)

НЕ ЛЕГКОЕ ДЕЛО выпало на мою долю в первые же годы моей судебной практики в одной из южных губерний.

Среди обширных степей N-ской губернии, недалеко друг от друга, находились два больших хутора, принадлежавших — один полковнику артиллерии в отставке Трутовскому, а другой — кавалерийскому полковнику в отставке Труту. Трутовский и Трут воспитывались вместе в Москве, в одном корпусе, и вместе были произведены в офицеры. Связанным узами нераздельной дружбы и товарищества приятелям было очень тяжело расставаться и разъезжаться на службу в разные стороны — одному в Польшу, а другому — на Кавказ, не предполагая, что судьба очень скоро соединит их для одного общего дела, увенчает славою и увековечит для потомства их громкие имена. Настал конец 1853 года. Победоносные российские войска, геройски перейдя Дунай и Балканы и беспощадно громя исконного своего врага, быстро подвигались к Константинополю. Турция, обессиленная и разбитая, готова была уже подписать какие угодно условия, но тут вмешалась Европа, и турецкая кампания закончилась коалицией европейских держав против России. Возгорелась беспримерная в истории Севастопольская война. Трут и Трутовский встретились в 1854 году под стенами Севастополя и, более уже не расставаясь, провели всю кампанию, или так называемую «Севастопольскую оборону», — вместе. Собственно, никаких стен у Севастополя тогда не было, как нет их и теперь, а лишь были со стороны моря, при входе в южную бухту, грозные Николаевские бастионы, два из которых сохранились и теперь, а один, по левой стороне, сорван неприятелем. Трут и Трутовский участвовали в знаменитой переправе наших войск чрез южную бухту, по наведенному мосту, находясь по пояс в воде; видели потопление нами нашего флота, из которого громадный шестиярусный броненосец «Двенадцать апостолов» три дня не поддавался никаким человеческим усилиям и не хотел идти на дно моря; видели, как из красивых зданий Севастополя делаются одни груды развалин. Далее, в то время, как Трут участвовал в страшном погроме на Черной речке и на всю жизнь не мог забыть высоких и красивых белых скал, у подножия которых, против Инкермана, нашли смерть несколько тысяч храбрых русских воинов, Трутовский, рядом с Хрулевым, на Малаховом кургане посылал гостинец за гостинцем в неприятельское редуты и, обсыпаемый пулями, как мухами, предвкушал несказанное удовольствие, мечтая о том, когда, наконец, благодаря нашей мине взлетит на воздух «Камчатка», а с нею вместе и десятки тысяч разноплеменных неприятелей. Удовольствия этого, однако, он не дождался — мина была доведена только до половины расстояния, и за это время он был два раза ранен пулями и один раз контужен ядром, но каждый раз, как только он чувствовал, что в состоянии уже подняться с постели, спешил на свою 4-ю батарею и посылал горячий привет «разноцветному неприятелю».

Но умер император Николай Павлович, и молодой государь пожелал остановить кровопролитие. Севастопольская война закончилась; и приятели, Трутовский и Трут, изрубленные и израненные, но увешанные крестами и награжденные чинами, вышли в отставку. Скоро оба они поженились, купили в Малороссии земли, отстроились рядом и прекрасно зажили, видясь чуть ли не каждый день; сходясь в длинные зимние вечера, они часто вспоминали и перебирали в своей памяти мельчайшие подробности важных моментов «Севастопольской обороны», дивясь мужеству и отваге её героев.

Прошло нисколько лет. У обоих приятелей народились и выросли дети; у Трута два сына, у Трутовского — два сына и дочь. Родители не жалели средств на воспитание и образование своих детей, но не всем из них одинаково оно давалось, несмотря на безусловно хорошие у всех способности. Один сын Трута и один Трутовского учились хорошо, вели себя — тоже, и вышли в конце концов в люди, тогда как два других сына доставляли своим родителям только одно огорчение.

Трутовский между тем умер, и Трут скоро увидел, как сыновья его старого друга и приятеля стали пускать в трубу нажитое отцом их добро. Поэтому, желая при жизни убедиться, как его сыновья будут обходиться с своим имением и деньгами, он разделил все между ними, оставив своей любимой жене, при усадьбе лишь небольшой клочок земли, на котором огородил место для своей и жены могилы.

— Хочу, — говорил старый Трут своей супруге, — чтобы меня здесь похоронили, а не в усадьбе; усадьбу сынки промотают и продадут ее вместе с моей могилой, а ты, язнаю, сохранишь кусок земли и могилу с нею вместе.

Но, увы, один из сыновей Трута оказался хуже, чем об нем думал отец, и через несколько лет, промотав все свое, ловко подъехал к своей чадолюбивой матушке, завладел её землею и через 2–3 месяца продал ее вместе с могилой отца.

Таковы были отцы, и какими оказались их дети!

Ко времени нашего рассказа из когда-то богатого и хорошо устроенного имения Трутовского сохранились только усадьба и 200–300 десятин земли, а от такого же имения Трута не осталось и следа: все было продано, пропито, и последний Трут — Иван, кончил тем, что стал арендовать сто десятин бывшей недавно собственной земли с усадьбой, где и жил.

В это же время в усадьбе Трутовского жил Владимир — старший сын, не постигший мудрости наук сначала в классической гимназии, а затем в юнкерском училище и принявшийся за хозяйство; нетрудно представить себе, как хорошо оно шло, при отсутствии каких бы то ни было знаний, постоянных кутежах и попойках. Единственно, что перешло от отцов к их сыновьям — это дружба, которую, впрочем, последние всегда обильно смачивали вином. Дружба эта не прекращалась между Иваном Трутом и Владимиром Трутовским и тогда, когда последний нежданно-негаданно женился, — женился под пьяную руку, на особе не без прошлого, не дворянке, старше себя и даже некрасивой.

Единственной и хорошей чертой характеров Трута и Трутовского было то, что оба они были страстные охотники; охотились они и с борзыми, и с легавыми, и просто с одним ружьем без собак; они часто исхаживали громадный пространства болот и полей, постреливая перепелов и дупелей. Вот на этой-то почве с ними познакомился и я; правду сказать, оба они были бы славные парни, если бы не водка и хотя бы малейшее желание трудиться, а не постоянно баклушничать. Охотники же они, повторяю, были ярые, завзятые, и при звуке охотничьего рожка или выстреле у них проходил всякий хмель, но, в свою очередь, где-нибудь на привале, в поле или на болоте, они могли напиваться вдрызг.

Как-то раз, под осень, охотясь с ними, я обратил внимание, что Трут страшно спешит выпалить, да еще по какой дичи — по дупелям, которых стрелять всего легче. Присмотревшись к нему, я заметил, что он не пьян, а как-то хмур и рассеян.

— У вас, Иван Петрович, словно заряды без дроби, так вы отчаянно палите; что это, батюшка с вами? — спросил я Трута, когда мы сошлись покурить.

— И сам не знаю, что значит; правда, как будто одним порохом стреляю. Это, должно быть, все проклятый сон наделал.

— Какой сон?

— Да мне третьего дня снился и отчасти уже подтвердился в действительности. Скверный сон, я вам доложу.

— Ну, пустяки; просто, верно, вы выпили изрядно на ночь, ну и приснится, конечно, всякая ерунда.

— Кабы ночью да пьян был, так оно, пожалуй бы, ничего и не приснилось, а то, представьте, днем, перед обедом, у Владимира Ивановича заснул и совершенно был трезв.

— Ну что же такое снилось, расскажите?

— Скверное и страшное, батюшка, снилось. Пришла будто бы ко мне покойница матушка, нежно так на меня посмотрела, а потом взяла за руку да и говорит: «Видишь ли, Ваня, я пришла тебя предупредить, что если ты своей беспутной жизни не бросишь, то с тобой случится страшное несчастье, а какое, тебе может сказать гадалка Химка в Перловом хуторе»; перекрестила меня и исчезла. Я сейчас же проснулся и, верите ли, весь был мокрый от холодного пота; руки, ноги трясутся…

— Ну и только?

— Сна только и было, а продолжение его — уже настоящая действительность. Нужно вам сказать, что я никакой гадалки Химки не знал и о ее существовании ни от кого не слыхал, да и на Перловском хуторе был всего один или два раза, да и то давно. Сон этот так запал мне в голову, так я себя скверно после него чувствовал, что на другой же день, то есть вчера утром, отправился в Перловку проверить, есть ли там действительно гадалка Химка. И что же вы думаете — гадалка Химка действительно оказалась!.. Мне показали её избу и рассказали про нее чудеса. Я прямо так и опешил, но все-таки отправился. В темной низенькой избенке встретила меня очень древняя старуха, совершенно высохшая и седая, олицетворявшая собой скорее гоголевскую ведьму, чем обыкновенную крестьянскую старуху. Я рассказал ей о цели своего визита, и она, не спрашивая меня, кто я такой, где живу и чем занимаюсь, а только долго смотрела мне в глаза, потом взяла руку и тоже внимательно ее рассматривала, а затем уже прямо и выпалила: «Пьешь много, панич, друга имеешь, через него и на тот свет скоро отправишься. В поле, на охоте умрешь». Я сунул ей в руку несколько серебряных монет и как сумасшедший вылетел от неё, и с тех пор вот я покоя не найду, совсем руки опустились от речей проклятой старухи, а вы говорите — палю отчего!..

— Какая ерунда! Это простая случайность, и больше ничего. Не придавайте этому никакого значения, а вот действительно пейте поменьше, это вообще будет полезно, — успокаивал я Трута.

ПРОШЕЛ ГОД, В течение которого, занятый службою и поездкой в Петербург, я не только не охотился с Трутом и Трутовским, но даже не видался с ними и ничего об них не слыхал. Вдруг в нашем городишке, где помешалась моя камера, разнесся слух, что Трут и Трутовский поссорились на охоте и Трутовский уложил Трута на месте. Труп Трута нашли пастухи в степи на другой день, в страшно обезображенном виде; около него собака и ружье.

Я не верил городским слухам и сплетням, но, к несчастью, вечером того же дня я получил официальное об этом сообщение полиции. Усадьба Трутовского была в 15–20 верстах от города, и я на другой же день, утром, полетел туда. По приезде на место, в степь, картина мне представилась следующая: труп лежал на спине, с опаленным лицом и снесенным черепом, из которого вывалилась часть мозгов и лежала тут же на траве вместе с кусками запекшейся крови, руки были раскинуты по сторонам; в нескольких шагах от трупа валялось ружье — двухстволка, а у изголовья трупа — свернувшись в клубок, лежала собака покойного Бекас. Сотский и два десятских находились тут же. Когда я ближе подошел к трупу и окликнул собаку, она, видимо, узнала меня по голосу и, шевеля хвостом, подошла ко мне, подставляя голову, чтобы её поласкать, и, когда я это сделал, она подошла к трупу, жалобно посмотрела на своего мертвого хозяина, потом на меня и, опустив хвост, уныло пошла на свое прежнее место. Мне ужасно было жаль смотреть на это бедное животное, потерявшее своего хозяина. «Вот кто, думал я, знает разгадку происшедшей здесь драмы!..» Пастухи, которые тоже были здесь, как равно и староста — говорили одно, что третьего дня господа здесь охотились и много стреляли, а потом все смолкло, и они думали, что господа ушли домой.

— Ан, видно, ушел-то один домой, а другой-то вот где ночевать остался и долго проспал, коли мы вот уже третьи сутки дожидаемся, — говорили десятские, недовольные тем, что для охраны трупа их оторвали от своих домашних работ, которых в конце августа у всякого мужика довольно.

Я принялся за описание места и осмотр трупа. Место было мне очень хорошо знакомо — оно недалеко от усадьбы Трутовского, и здесь всегда была масса перепелов. Каких-нибудь знаков насилия на трупе не оказалось; в боковом кармане пиджака лежал бумажник, в котором, кроме 30 рублей, не было ничего, в жилете — часы с цепочкой, а в кармане брюк лежал носовой платок с туго затянутыми узлом и с буквами «ИТ».

Ружье оказалось заряженным только на один ствол, в патронташе — несколько пустых и набитых патронов, в ягташе — дичи никакой. Смотря на положение трупа, на лежавшие около него вещи и не найдя в кармане никакой записки, я хотел угадать, что здесь могло произойти: самоубийство, убийство или неосторожность? Не найдя пока на это ответов, я отправился в усадьбу к Трутовскому, куда велел перевезти и труп, впредь до приезда доктора для вскрытия. В усадьбе между тем как будто все вымерло, никого не было видно, никого не было слышно, даже собака не бросилась и не залаяла, когда я подъехал к крыльцу. В доме, когда я вошел, тоже царила полнейшая тишина, и лишь на пороге в залу меня встретил смущенный и как-то растерянный Трутовский.

— Уж вы меня, Владимир Иванович, извините, я к вам без спросу и не один, с собой привез и Ивана Петровича, — сказал я, здороваясь с ним.

Трутовский слабо пожал мне руку и ничего на это не ответил. Я продолжал.

— Будьте любезны, отведите нам по комнатке; покойнику — полежать, пока вот приедет доктор, а мне — заняться делами. К Труту на хутор ехать и далеко, и неудобно. Не стесню я вас?

— Сделайте одолжение — располагайтесь, дом большой.

— Федор, — обратился он к вошедшему лакею, — отведи там около террасы две комнаты в распоряжение господина следователя, прибери их и служи.

Федор ушел, а я спросил Трутовскаго, который уже несколько оправился:

— Ну, как охотитесь, Владимир Иванович?

— Да вот видите, какая тут охота, — какой казус вышел с Иваном Петровичем. Кто мог подумать?..

— То есть, что, собственно? — спросил я Трутовского, глядя на него в упор.

— Да что он так покончил с собой.

— Ах, да, — ответил я, как бы не понимая, в чем дело. Я пока не хотел с Трутовским об этом говорить, а другой разговор у нас не клеился, к тому же мне нужно было распорядиться насчет трупа, где и как его положить, а потому, извинившись, я ушел в отведенное мне помещение. Там я застал Федора, который выносил мебель из комнаты, где предполагалось поместить труп Ивана Петровича.

— Вот и отлично, Федор, послужи уже Ивану Петровичу последний раз.

— Да и то сказать, ваше высокородие, служить приходилось ему немало. Сколько раз пьяного здесь приходилось укладывать, да и домой сколько раз провожать, ну, а в последнее время хуже работа за ним была…

— А что такое?

— Да так, ваше высокородие.

«Федор что-то знает», — подумал я.

— А что, Федор, барыни, видно, нет дома?

— Дома, да только они больны.

— Что же с ней?

— Да так, из тревоги больше, по этому самому случаю.

— Видно, жаль ей очень Ивана Петровича; веселый ведь парень был.

— Как не жалеть, жаль…

В это время в комнату стали вносить труп Трута и положили его на чисто вымытый белый стол. Я приказал открыть окна и в комнате оставил на дежурстве двух десятских. По отрывочным фразам Федора я видел, что он в курсе «степной драмы», но боялся сразу приняться за него, а потому, пообедав, я приказал ему попросить ко мне барина. Вошел Трутовкий.

— Как здоровье Варвары Яковлевны?

— Благодарю вас, она уже несколько оправилась, — спокойно ответил Трутовский.

— Будьте любезны, Владимир Иванович, — сказал я, усаживая его как можно ближе около себя, чтобы удобнее было говорить и наблюдать, — расскажите, как это случилось, когда вы отправились на охоту, что между собой говорили и так далее.

— Это было третьего дня; Трут пришел к нам, как обыкновенно, утром, мы все втроем пообедали, а затем вдвоем отправились на охоту по перепелам, в степь. Погода была чудная; Трут, хотя и был почему-то молчалив, но, во всяком случае, ничто в нем не обнаруживало созревшего ужасного решения. Впрочем, он был давно уже под впечатлением от увиденного им сна и под гнетом какого-то ужасного предчувствия; часто впадал в задумчивость, грустил, был молчалив и очень редко был таким веселым, как прежде. На охоте сначала мы были вместе, а потом разошлись; сначала я слыхал его выстрелы, а потом он замолк. Я думал, что он ушел от меня далеко и, не обращая на это внимания, когда солнце стало садиться, возвратился домой. Я не особенно удивился, когда не нашел его в усадьбе, полагая, что он мог пройти прямо к себе, на хутор, но каков был наш ужас и отчаяние, когда, рано утром, прибежали в усадьбу пастухи и сообщили, что «паныч лежит в степи убитым»?.. С женой сделалось дурно, а я, не медля ни одной минуты, вскочил на дрожки и отправился в степь, где действительно скоро увидал мертвого Ивана Петровича; около него лежал и выл его верный Бекас; несколько поодаль лежало ружье. Я сейчас же дал знать сельским властям, а сам уехал в ужасе и горе в усадьбу.

Ни разу, за все время этого рассказа, Трутовский не посмотрел мне в глаза и когда замолчал, начал усиленно курить. Я тоже молчал, стараясь уловить его взгляд, и в комнате, как и во всем доме, царила какая-то зловещая тишина, которая лишь изредка прерывалась доносившимся со двора воем несчастного Бекаса.

— Бедное животное… как убивается по своем хозяине, — сказал я Трутовскому, когда, наконец, наши взгляды встретились. Трутовский молчал.

— Скажите, Владимир Иванович, за что вы убили своего приятеля?

Трутовский вздрогнул, съежился и ничего не отвечал. Я повторил свой вопрос.

— Я его не убивал.

— Да полноте, кто же больше? Деньги, ружье, платье — все найдено при нем в целости, значить, корыстных видов убийством не преследовалось, между тем как вы охотились только вдвоем, на несколько верст вокруг вас не было ни одной живой души — вы и выбрали этот момент для сведения своих, может быть, старых счетов. Вот послушайте — пастухи и десятские прямо на вас говорят; согласитесь, значит, что ваше запирательство ничем вам не поможет, а наоборот — помогут вам те бесспорно важные мотивы, которые подвинули вас на кровавый расчет. Мотивы эти могут быть настолько сильны, что самый факт преступления побледнеет, и правосудие, чуткое ко всему, всегда отнесется снисходительно, между тем как при наличности улик против вас и упорном вашем запирательстве — пощады не ждите. Тут уже прямой закон: «за убийство с заранее обдуманным намерением — каторжный работы от 8 до 20 лет».

— Все это так, но я не убивал Трута.

— Да кто же, по-вашему? Кому было до него какое-нибудь дело?

— Не знаю. Вернее всего, он сам покончил с собой, или, наконец, просто неосторожность, несчастный случай.

— Ни того, ни другого быть не может, и вот почему. Если бы он сам застрелился, то он проделал бы это дома и оставил бы записку, а при несчастном случае разве может быть такой верный, меткий удар? Затем, почему вы думаете, что Трут мог покончить с собой? Разве он вам что-нибудь говорил?

— Нет, не говорил, но у него в последнее время были дела очень плохи, и потом у него было действительно странное какое-то психическое состояние, в особенности оно резко проявилось после последней его поездки в N-ск, где он хотел устроить какую-то финансовую операцию, и ему, кажется, это не удалось.

— Он вам говорил об этом?

— Нет, в N-ске с ним случайно встретилась жена, — она это мне и передала.

«Вот оно что: на сцену выступает женщина; дело, значит, может и проясниться», — подумал я.

— Скажите, давно он ездил в N-ck?

— Нет, это было только на прошлой неделе.

— Так. Видите ли, господин Трутовский, вы уж меня извините: я вас подвергаю пока домашнему аресту; пока что уж вы никуда не отлучайтесь и… не уезжайте, а затем предупреждаю, если вы не внесете 5000 рублей залогу, вынужден вас буду арестовать. В этом духе вот извольте подписать и мое об этом постановление, — сказал я через несколько времени.

— Ваше право, господин следователь, — и, расписавшись на протоколе, Трутовский молча вышел, а я велел десятскому позвать ко мне Федора.

Федор почему-то долго не являлся, а, наконец, когда пришел, то, покосившись на меня, смутился и, вытянувшись у дверей, спросил:

— Что прикажете, ваше высокородие?

— Как тебя звать, братец?

— Федор Иванов Ремесло, отставной бомбандир.

— Ладно. Видишь, брат, в чем дело: когда ты убирал комнату, я с тобою говорил сегодня как частный человек, а теперь я тебя уже буду спрашивать как следователь, и ты мне по чистой совести должен рассказать все, что знаешь по делу об убийстве Ивана Петровича Трута.

— Слушаю-с, ваше высокородие.

— Кто, по-твоему, убил господина Трута?

— Не могу знать.

— Как же «не могу знать», когда по твоим намёкам, я прекрасно понял, что ты многое об этом знаешь?

— Никак нет!

— Об убийстве господина Трута у вас в усадьбе стало известно рано утром, 20 августа?

— Так точно.

— Что же барыня и барин сильно перепугались, жалели?

— Не могу знать.

— Барыня плакала?

— Так точно.

— Перед отправлением на охоту, 19 августа, не было ли дома между господами какой-нибудь ссоры?

— Не могу знать.

— То есть ты не слыхал?

— Так точно.

— Что «так точно»? Была ссора, но ты не слыхал, хотя и вертелся тут же в комнатах?

— Никак нет.

Увиливание Федора меня взорвало.

— Вот что, бомбардир Ремесло, ты брось давать мне эти короткие военные ответы, ты не на батарее, и я для тебя не командир, а следователь, потому палить в меня такими ответами не годится. Говори просто и откровенно, как говоришь всегда с своими господами, я ведь тебя знаю — ты довольно-таки словоохотливый парень, а теперь только почему-то выпаливаешь ничего не значащими «так точно», «не могу знать» и тому подобное. Это, если ты хочешь знать, означает, что ты все знаешь, но сказать не желаешь, а за недонесение начальству и ложные показания на суде — ты сам знаешь хорошо, — закон не милует. Я вновь тебя спрашиваю, не было ли между г. Трутовским и Трутом какой-нибудь ссоры, крупных разговоров и не обострились ли их отношения после поездки Варвары Яковлевны в N-ck?

— А про поездку эту вашему высокородию Владимир Иванович сказывали? — уже другим тоном заговорил Федор.

— Да, а что?

— Да то, ваше высокородие, что эта самая-то поездка и подлила масла в огонь!..

— Как так? Расскажи.

— А барин разве ничего не говорил вам об этом?

— Говорил, но думаю, что ты подробнее это мне расскажешь.

— Может, и вы, ваше высокородие, заприметили в прошлом году, что покойный Иван Петрович ухаживал за барыней Варварой Яковлевной, и канитель-то эта любовная между ними пошла года с два. Барину это невдомек, а я заприметил, да пока молчал, а потом и сказал барину, как это они целуются и как уходят вдвоем подальше в сад, когда барин после обеда, хорошенько выпивши, ложился отдыхать. Барин, однако, этому не поверил, меня выругал и чуть вон не выгнал. Так дело шло до поездки в город, где все дело-то и обнаружилось.

Барина, как и барыню, во всех поездках сопровождал я и распоряжался в дороге как вещами, так и всякими закупками. Хотя барыня вообще не любила ездить со мной и на этот раз почему-то особенно энергично протестовала против моей поездки, но барин настоял — и мы отправились. Через два-три часа мы были уже в N-ске и остановились по обыкновению у Кулика в гостинице. Не успел я снять вещи, как смотрю, и Иван Петрович выходит из номера напротив занятого барыней. Ну, думаю, ловко сладились!.. После обеда это они гуляли по городу, а потом, в скорости, возвратились домой и принялись за чай. После чаю посидели, поговорили и, часов в одиннадцать, слышу прощаются. Иван Петрович вышел из номера, ключ щелкнул в дверях, и барыня начала раздеваться и укладываться спать. Мне хорошо было это слышно, потому что конура моя помещалась рядом, и дверь не плотно была прикрыта. Я сейчас же заснул, но должно-быть часа в два проснулся и слышу, в номере барыни поцелуи; вот, думаю, какие бессовестные! Дома обманывают барина, да еще сюда приехали. Только под утро ушел Иван Петрович!.. На другой день я уже весь город исходил, какие нужно покупки сделал, а барыня все спит и только около двух часов дня поднялась с постели. Я стал было пенять, что не успеем домой сегодня вернуться. «Вот ужо приедем домой — порасскажу барину», — думал я. Иван Петрович, видно, прочел мои мысли, и вот, зная мою слабость, он накупил всяких водок и вин и давай меня накачивать; и, действительно, накачал скоро вдрызг, а сам, когда уже я был мертвецки пьян, уехал с барыней домой. Проснулся я только на другой день и думаю себе — ловко же они меня обставили, барин теперь, пожалуй, и веры моим словам не даст. Однако нечего делать, с попутным мужичком я кое-как добрался на хутор и прямо к барину. Барин встретил меня и, ни слова не говоря, бьет меня в морду — раз, другой, третий, а потом стал на меня кричать и ругаться. Я все терпел и слушал, а, наконец, и говорю: «Побить-то вы меня побили, выругали, накричали и не знаете за что: скорее всего, за мою вам преданность», да все, как было, по порядку ему и рассказал. Побледнел он, как полотно, когда выслушал про художества своей супруги, да и говорит: «Не врешь?» «Не имею надобности!» — говорю. «Ну, хорошо, ступай служи», а сам, едва передвигая ноги, прошел в кабинет, заперся там и весь вечер не выходил… На другой день, в обед, пришел Иван Петрович с ружьем и собакой, чтобы идти на охоту. Барин встретил его как всегда и только сказал: «Ладно, что ты пришел, — у меня к тебе дело есть». Иван Петрович был в этот день очень мрачный, словно предчувствовал свой конец. Обед прошел скучно. Пили мало, говорили еще меньше, и говорил почти только один барин, а барыня все посматривала на Ивана Петровича да вздыхала. После обеда сейчас же отправились на охоту. Остальное вашему высокородию известно.

— Вот и прекрасно. А то зарубил свое «так точно» да «не могу знать». Теперь скажи мне, что, по-твоему, произошло там, в степи, — Владимир Иванович застрелил Трута?

— Нет, я думаю, что барин только поговорил с ним как следует, а застрелился-то уже он сам.

— Почему же ты так думаешь?

— Да так уж мне сдается, а впрочем, спросите об этом лучше барыню; она должна знать конец, как знает хорошо и начало.

— Ну, хорошо, подпиши вот свои показания, и ты свободен, но сейчас же отправляйся к барыне и попроси ее уделить мне час времени. Я сейчас к ней сам приду.

В это время зазвенел колокольчик, и к дому подкатил доктор, которому я послал повестку, уезжая на следствие. Доктор, Петр Петрович Пинчуковский, наш уездный врач, был очень симпатичный, молодой еще сравнительно человек, но заленившийся в провинции и избегавший обязательной работы, как огня. Всех своих пациентов он лечил свежим воздухом и моционом, и только в очень редких случаях прибегал к лекарствам. Впрочем, хину, в нужных и ненужных случаях, он даже любил давать, причем объяснял, что хина от всякой болезни помогает, а вред от неё только и может быть, что селезенка вспухнет. Обращаясь к нему, некоторые пациенты, посмеиваясь, говорили: «Полечите, доктор, да так, чтобы только немного повредить». Петр Петрович улыбался, прописывал хину, и тем кончалось всякое лечение. Он страстно увлекался винтом, которому и отдавал все свое свободное время, и терпеть не мог, когда его отрывали от столь любимого удовольствия и звали к больному.

— А, друг человечества, добро пожаловать! — сказал я ему, пожимая руку.

— Здравствуйте, батюшка! А что, скажите, вы уже тут, я думаю, все покончили; виновных ждет Сахалин, и мое заключение необходимо вам только с формальной стороны, а то я, видите ли, очень устал и плохо могу работать.

— Устали — отдохните, попейте чайку, или закусите, а только ваше заключение очень и очень важно. Потом я скажу вам — почему. Вот бомбандир Ремесло вам устроит отличную оперативную комнату, даст вам отменное освещение; к услугам вашим два сотских, десятский, — и валяйте, а я пойду к хозяйке делать свое дело.

— А скажите, что тут — то есть, кто кого убил и за что? Правда, что все это из-за ревности?

— Пока еще ничего не могу вам сказать, — поспешно ответил я доктору и вышел.

Расположение дома я знал отлично, так что найти Варвару Яковлевну мне не стоило труда. Она сидела в гостиной, около своей спальни, и держала в руках какое-то шитье, сильно над ним наклонившись. Варвара Яковлевна Трутовская, рожденная Крестовоздви-женская, происходила из бедной, но благородной, как всегда это говорят, семьи, и злые языки утверждают, что Владимир Иванович был единственным прибежищем и якорем спасения в обыденной житейской буре девицы на выданье, и его женили на ней пьяным; шафером был пьяный же приятель Трут, который сразу-то и внимания не обратил на невесту своего друга, а потом уже, присмотревшись хорошенько, нашел её далеко не лишенною некоторых прелестей. Кроме своего романического прошлого, в приданое за собой Варвара Яковлевна принесла Трутовскому роскошные формы своей высокой, статной фигуры; лицом была она некрасива, но в глазах было что-то манящее, чарующее и ласкающее… Хозяйка она была плохая, жена еще хуже, и мало того, что она не сдерживала своего мужа в излишних излияниях Бахусу, а, наоборот, поощряла это своим собственным примером. Общество мужчин она ужасно любила и напропалую кокетничала с ними, а потому и не удивительно, что, за неимением под руками других, она завела роман с таким мухобоем, как Трут. В настоящее время я заметил, что она как будто похудела, осунулась, и глаза были красны.

— Здравствуйте, Варвара Яковлевна, чем занимаетесь? — спросил я, подсаживаясь к ней поближе.

— Ничем особенным — вышиваю.

— А Владимир Иванович?

— Он заперся у себя в кабинете. Не хотите ли чаю?

— Благодарю вас, мне уже приносили. Конечно, вы знаете, зачем я у вас в усадьбе и вот теперь пришел к вам?

Она кивнула головой и еще ниже наклонилась над своим шитьем.

— Будьте любезны, скажите, Варвара Яковлевна, что именно послужило причиной ссоры между вашим супругом и покойным Иваном Петровичем и привело их к такой ужасной развязке?

— Я наверное не знаю, — едва слышно, сказала она.

— А вот Федор, давший уже мне свои показания, довольно подробные и обстоятельные, говорит, что именно вы, Варвара Яковлевна, в курсе всей этой ужасной драмы в степи!..

— Федор ужасный лгун и может сказать что угодно, в особенности про меня, так как я почему-то не пользуюсь его расположением. Как старый камердинер своего барина, он принял на себя обязанности какого-то попечителя надо мной и, в случае надобности, не стесняется выдумывать и докладывать барину всякий вздор, а тот, вместо того чтобы поговорить со мной, дуется и по целым дням молчит.

«Ну, — думаю, — тут пошли семейные дела».

— Видите ли, Варвара Яковлевна, — перебил я расходившуюся барыньку, — я, собственно, не об этом, то есть не о Федоре и ваших отношениях к мужу, а о ваших отношениях к Труту хочу знать.

— Вот же, вот, я и хочу вам сказать, что все это вышло из-за наговоров этого негодяя Федора. Между прочим, я на прошлой неделе ездила в N-ск и там случайно встретилась с покойным Иваном Петровичем; пробыла я там всего одни сутки, а Федор, который, по приказанию барина, везде меня сопровождал, вывел из этого целую историю, со всевозможными любовными приключениями, и преподнес это все мужу. Владимир Иванович и до этого почему-то косо посматривал на частые посещения нас Иваном Петровичем, теперь уже прямо стал меняться в лице при виде его, и вот, не объяснившись со мною, не переговорив хорошенько, приревновал его ко мне. Когда он, в роковой день, уходил на охоту, я видела, по торопливым, нервным движениям мужа, что охота — только предлог, а ему, просто-напросто хотелось скорее увести Ивана Петровича куда-нибудь подальше и наедине с ним разрешить закравшееся в душу сомнение. Ну, вот там, в поле, и вышла развязка.

— То есть, Владимир Иванович застрелил Трута?

— Нет, я думаю, не совсем так, а скорее, что у них из-за этого дурака, Федора, состоялась дуэль — американская, что ли; словом, выпал жребий Труту, и он сам себя застрелил.

— А вы не допускаете, что здесь мог иметь место простой несчастный случай?

— Конечно, допускаю и это, но с другой стороны, и нет, так как, если с ними, с пьяными, никогда не случалось несчастных каких-нибудь случаев на охоте, то как это могло случиться с совершенно трезвыми? Они в этот день оба почти ничего не пили.

— Так. Еще вопрос: когда Владимир Иванович возвратился домой с охоты, вы с ним виделись вечером, говорили?

— Нет, он вообще в последнее время избегал меня почему-то; возвратившись, он прошел прямо к себе, в кабинет, выпил там чаю и лег спать. Его рано разбудил Федор с известием, что пастухи нашли в степи мертвого Ивана Петровича, и он сейчас же туда уехал.

— По приезде он говорил с вами?

— Нет. За обедом только он сказал мне: «Ты слышала, что случилось то, что давно уже должно было случиться. Трут пустил себе в башку заряд. Это слишком тебя огорчает?» Я ему на это ничего не ответила. Замолчал и он, хотя видно было, что он еще что-то хотел мне сказать.

Я записал показания Варвары Яковлевны, дал ей подписать и, пожелав покойной ночи, ушел в комнату покойника, к доктору. Там я застал следующую картину: доктор, без сюртука, с засученными рукавами рубахи и с громадною сигарою в зубах, усиленно хлопотал над трупом несчастного Трута. Он уже покончил с черепом и, вскрыв полость желудка, рылся в требухах покойного, а около него, с инструментами наготове, стоял молоденький фельдшер; сотский и два десятских находились тут же и не особенно одобрительно посматривали на медицинские манипуляции. Воздух в комнате, несмотря на отворенные окна, был ужасный.

— Что, доктор, покойник, несомненно, застрелился, а не зарезался?

— Да, несомненно застрелился, и прекрасно, знаете ли, сделал; все равно ему пришлось бы, может быть, и резаться; покойник был страшный алкоголик и очень скоро должен был сойти с ума.

— Я знаю, он много пил, а вот скажите, доктор, как вы нашли череп и направление выстрела?

— Я нахожу, что выстрел был сделан, во-первых, на очень близком расстоянии, а во-вторых, — снизу вверх. Да, именно, выстрел был сделан почти в упор, так как под черепом и в мозгах я нашел оба пыжа, вот они, — сказал доктор, подавая мне залитые кровью пыжи.

— А нельзя ли мне извлечь несколько дробинок?

— Вот, получите; должно быть, здесь чуть ли не весь заряд. Промойте их только хорошенько, — сказал доктор, обращаясь к фельдшеру.

— Очень вам, доктор, благодарен; теперь мне, в свою очередь, приходится заняться анализом, — сказал я, унося с собой дробь, пыжи, патронташ и ружье покойного.

В патронташе я нашел несколько зарядов совершенно одинаковой дроби, такой же мелкой, как вынутая из черепа, пыжи были тоже совершенно одинаковы. Я разрядил ружье, где оставался один ствол заряжен, и там, как дробь, так и пыжи оказались совершенно сходными с найденными в черепе. Наконец, я позвал Федора и приказал ему принести ружье и патронташ барина. В патронташе Трутовского было только два заряда; и дробь в этих зарядах была несколько покрупнее; ружье было заряжено на оба ствола, и когда я разрядил, то и там дробь была такая же крупная, как и в патронташе. Это обстоятельство, в связи с найденным в кармане покойного платком с затянутым узлом и показанием Варвары Яковлевны, окончательно убедили меня в том, что между приятелями была именно американская дуэль — «или ты, или я». Жребий, в вид узла на собственном платке, вынул Трут, значит, он и должен был сам с собой покончить. И он не заставил себя долго ждать, тем более что находился еще под влиянием сна и предсказания гадалки, которое, по странной и непонятной случайности, сбывалось теперь с такою точностью. Конечно, будь у Трута другая натура и другие чувства к Варваре Яковлевне, он бы протестовал, боролся и нашел бы другой выход из такого положения, но в том-то и дело, что чувства-то тут и не было никакого, а были просто с обеих сторон животные инстинкты; натура же у Трута оказалась мелкая, трусливая…

ПОКА Я ВОЗИЛСЯ со своими исследованиями дроби, пыжей и прочего, доктор закончил свое «потрошение», вымылся и пришел ко мне.

— Ну, что, господин следователь, cherches la femme?

— Конечно, как всегда и во всем.

— И что же нашли? Она красива, интересная?

— Очень. Завтра сами увидите, если хотите.

— Ну, это меня, пожалуй, мало интересует, а вот что, Александр Петрович, я вам скажу: теперь только десять часов, сейчас набросаю вам акт вскрытия — и я свободный гражданин, так не сыграем ли мы с вами хоть в пикет? Карты, как и инструменты, я всегда аккуратно вожу с собой на следствие.

— А, ну вас к богу! Идите лучше прогуляйтесь перед сном — здесь отличный сад, а я приведу тем временем в порядок все то, что наделал за сегодня.

— Вам не надоело? Удивляюсь, право!

— Ну, идите, гуляйте, а поужинаем мы, пожалуй, вместе, если Федор нам что-нибудь приготовит.

Утром, на другой день, доктор укатил в город, а я попросил к себе Трутовского. Вид его, когда он вошел ко мне, был ужасно усталый, измученный, и мне его стало искренно жаль. «Тоже, — думал я, — кандидат на тот же конец, да только с большими осложнениями. Трут хоть холостой был, а этому еще предстоит помучиться; Варвара Яковлевна постарается доставить ему еще не мало страданий. О, эти женщины!..»

— Извините меня, пожалуйста, что я поведу с вами беседу на ту же тему, но еще, может быть, более неприятную и щекотливую для вас. Но что будете делать? Наша обязанность — доискиваться правды.

— Что прикажете? — сухо спросил меня Трутовский.

— Видите ли, я добыл следствием неоспоримые данные, что у вас с Трутом была американская дуэль из-за вашей супруги… Вы не будете теперь отрицать этого?

Трутовский сосредоточенно смотрел в одну точку и молчал.

Я повторил свой вопрос.

— Право же, мне положительно все равно: обвините ли вы меня в убийстве Трута, признаете ли, что у нас с ним была американская дуэль или, наконец, что он сам застрелился! В интересах правосудия вам это необходимо знать, ну, доискивайтесь! Обстоятельства в этом грустном деле сложились так, что вывод можно сделать любой из трех; угодно вам назвать меня убийцей, называйте, судите и отправляйте на каторгу. Это ваше право, господин следователь, и я больше вам ничего не скажу, и, надеюсь, после этого я вам больше не нужен?

— Вы, пожалуйста, успокойтесь, не волнуйтесь, Владимир Иванович; я вовсе не хочу ни судить вас, ни ссылать на каторгу, а только прошу вас помочь мне в этом деле, осветить его мне, насколько возможно.

— Решительно никакой помощи не могу я вам здесь оказать и даже много об этом говорить, слишком близко дело это касается меня, — и от вас зависит придать ему ту или другую окраску. Протестовать и жаловаться на вас я не буду, и на суде скажу не больше того, что сказал вам.

В душе я был совершенно согласен с ним и прекрасно понимал, что прямых указаний того, что между ними была американская дуэль, нет; есть только более или менее основательное предположение по поводу узелка на платке покойного, который тоже, конечно, мог там быть случайно. Наоборот, есть все данные для того, чтобы предполагать здесь несчастный случай. Поэтому допрашивать Трутовского дальше — значит бередить его больную рану и вооружать против себя человека, а потому больше из желания соблюсти формальную сторону я сказал ему:

— Прекрасно, я вас больше беспокоить не буду, но я вынужден просмотреть ваши бумаги, равно как и бумаги покойного. Поэтому разрешите мне немного порыться, при вас, конечна в вашем кабинете.

— Сделайте одолжение, если это вам нужно.

Мы отправились в его комнату, и я добросовестно перерыл там все, все ящики письменного стола, все книги, просмотрел счеты, но никакого даже намека на что-нибудь подходящее к делу не нашел.

Я поехал в усадьбу Трута и там проделал то же самое, но, кроме двух-трех лаконичных записок Варвары Яковлевны о месте и времени свиданий, тоже ничего не нашел. Записки эти найдены частью в неоплаченных счетах покойного, а частью — в старом платье.

Что мне приходилось дальше делать?

Да ровно ничего; дело передать воле божией, а тело Трута — земле. Я снял арест с Трутовского, простился с ним и уехал в город, а на хуторе занялись похоронами Трута.

ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ я представил свое следственное производство об убийстве Трута на рассмотрение своего начальства и скоро совсем о нем забыл.

Прошло два-три месяца после этого, и в N-ске опять волновался прекрасный пол, опять судили и рядили о том, что жена Трутовского, измученная невозможным с нею обращением мужа, сбежала к матери своей в Я-но, где её скоро подцепил один из инженеров, бывших в этой местности на изысканиях железной дороги, и увез с собой в Москву. Скоро также стало известно и то, что Трутовский, выживший из дому Варвару Яковлевну, запил, что называется, мертвую, хозяйство окончательно порушилось, и он сам через два года умер от пьянства. Умирая, он сознался немногим его окружавшим, что у него действительно была американская дуэль с Трутом из-за жены, которая ему изменяла.

— О том, что они меня обманывают, — говорил умиравший Трутовский, — я догадывался давно, возмущался, ненавидел их обоих, но сдерживал себя и вида не показывал; но когда Федор рассказал мне про беспутство их в городе, тут уж всякое мое терпение и сдержанность лопнули, и я решил тогда же с ними обоими покончить. Сначала я принялся за Трута, и девятого августа мы с ним отправились на охоту. Все время, пока мы не вышли далеко в степь, ни я, ни он не проронили ни слова, но как только я увидел, что усадьба далеко осталась позади нас, а кругом степь-могила, я остановился и сказал Труту: «Видишь ли, Иван Петрович, несколько лет я принимал тебя у себя в доме как друга, больше того — как брата родного, поил, кормил, часто выручал тебя из беды, словом, окружал тебя заботами и вниманием. Тебе всего этого, оказывается было мало, и ты начал меня обкрадывать, да, именно, обкрадывать, и в то же время, издеваясь над моей честью, ты хохотал над моей добротой и доверчивостью! Ты, мерзавец, сделал мою жену своей любовницей, у меня в доме, в том самом, который оказывал тебе такое внимание, такое широкое гостеприимство. Этим ты хотел заплатить за все мое добро? Так знай же, что зло всегда наказывается, и суд над тобой будет мой: не жди от него для себя пощады!» Я хотел его тут же, сейчас на месте уложить, как собаку, но потом раздумал и сказал: «Вынимай платок, вяжи узел и тяни!» Можете себе представить, он, подлец, дрожал, как в лихорадке, и, бессмысленно поводя кругом своими выпученными, помутившимися глазами, вертел в руках платок, что-то бормотал и никак не мог завязать узла! Я вырвал у него платок, завязал и, туго затянув на одном конце узел, два конца подал Труту. «Тяни, мерзавец, скорей», — крикнул я ему. Он машинально взялся за один конец платка, а я за другой — и узел оказался в его руках. Уставив на меня свои глупые глаза, он стоял на одном месте и молчал. «Ну, что смотришь? Жребий твой; иди, подлец, подальше от меня и кончай, да смотри, стреляй пометче, чтобы мне не пришлось тебя пристреливать, как собаку. Срок — час». Я пошел в одну сторону, а Трут, немного постояв на месте, — в другую. Я сильно волновался; от страшной боли голова моя трещала и готова была развалиться. Чтобы заглушить свое волнение и сколько-нибудь отвлечь внимание, я стал стрелять по чему попало, лишь бы стрелять, и все прислушивался к выстрелу в стороне Трута. Выстрела, однако, не было, и так как мне показалось, что условный час прошел уже давно, то, чтобы посмотреть, где находится Трут, я взбежал на курган, которых в нашей степи очень много. Курган этот был довольно высокий, и видно с него было далеко. Скоро я заметил движущуюся черную точку: это и был Трут. Около него бегала собака. Я присел на кочку, закурил папироску и начал следить и ждать. Дело склонялось к вечеру, и в степи царила мертвая, глубокая тишина; только без устали трещали кузнечики да дружно и звонко отбивали перепела вечернее «пить-идем»… Но вот черная точка остановилась, через минуту показался над ней небольшой клуб дыма, а затем уже донесся до меня отдаленный и глухой выстрел. Когда дымок рассеялся, черной точки видно не было, и в степи опять стало тихо, как в могиле. Я вздохнул свободно, голова у меня как-то сразу болеть перестала, и я, позвав свою собаку, вернулся домой. Как ни в чем не бывало я завалился спать и спал отлично. Утром рано пастухи известили, что выстрел был меток, и я отправился посмотреть на мертвого негодяя. Мне уж очень пса было жаль, а Трута нисколько; собаке собачья и смерть, думал я, глядя на вывалившиеся на траву мозги, по которым уже ползали муравьи и мухи, делая свое разрушительное дело. Тут-то я и сообразил, что сделал большую ошибку, не заставив негодяя хотя карандашом написать на каком-нибудь клочке бумаги, что он покончил с собой сам. Следователь долго меня изводил, но улик прямых нет, значит, и суда нет. Суд надо мной совершился сам собой. Покончив с живым Трутом, я не мог отделаться от Трута мертвого, и мне пришлось его похоронить у себя в усадьбе. Впрочем, это было мне, в конце концов, и на руку, так как с женой я решил учинить другую расправу. Регулярно каждый день, вечером, я стал водить жену на могилу Трута, где заставлял её становиться на колени и подолгу молиться за своего милого возлюбленного. Сначала она крепилась, лила обильные слезы, но, в конце концов, не выдержала и сбежала к матери, а потом и ещё куда-то — не знаю, да и знать не хочу. Теперь я умираю и, конечно, прощаю их обоих. Если она жива и явится за получением тех жалких крох, которые после меня останутся, передайте ей это, пожалуйста.

Того ли ожидали отцы от своих детей?

«Что сталось с женой Трутовского, Варварой Яковлевной?» — спросит, может-быть, читатель. На это можно было бы безошибочно и так ответить, что она пошла по торной дорожке, как обыкновенно говорят, но буду придерживаться, опять-таки, сведений и слухов, которые циркулировали в нашем богоспасаемом граде N-ске. Инженеру, который привез Варвару Яковлевну в Москву, скоро надоели и её пышные формы, и чудные, чарующие глаза. Заплатив за год за крошечную квартиру — где-то на Полянке, и добавив к этому сотню-другую рублей, он бросил её на произвол судьбы. Собрав крохи, она открыла не то мастерскую, не то лавочку и принялась жить самостоятельно. Недолго, однако, этим ей пришлось наслаждаться. Самостоятельность свою она хотела подкрепить связью с каким-то Альфонсом, которых в Москве, конечно, искать не приходится, и вот через год у нее не стало ни лавочки, ни денег, ни Альфонса. Остались лишь прилавки да большой портрет её коварного друга в рамке, за который старьевщик, в конце концов, дал двугривенный. Не долго после этого боролась Варвара Яковлевна и решила, что «марьяжить» на бульварах не в пример легче и веселей. Размалеванную, пышно нагофрированную и с подведенными бровями, её, говорят, и теперь постоянно можно видеть на Тверском бульваре. Торопливой походкой, с болонкой на длинной голубой ленте, она ежедневно совершает свою вечернюю прогулку. Часто она останавливается, весело болтает и хохочет с уже знакомыми ей мужчинами; нередко ее останавливают совершенно незнакомые, и, пока Варваре Яковлевне только тридцать один год, — она может носить и громадные шляпы с черными высокими султанами, и платить за приличный номер на Тверской…

Барская барыня

(Рассказ судебного следователя)

Я БЫЛ ТОЛЬКО что переведен в Ольгопольский уезд Подольской губернии, как получил от местного станового пристава сообщение, что в местечке Зальков случилось странное происшествие. Зальковский помещик, дворянин Бжодиковский, со всей своей прислугой был связан, избит и совершенно ограблен. Но это все бы ничего, а главное, был похищен живой человек — экономка Бжодиковского, которая находилась у него несколько лет, была ему очень предана, и он страшно ею дорожил. Случилось это в ночь на тринадцатое октября 189… года. Зальков от Песчанки, где находилась моя камера, отстояла в 20–25 верстах, и я на другой же день туда отправился. Грязь была невылазная, моросил мелкий дождик, и ехать было страшно скучно. Возница мой тоже, видимо, скучал и, устав хлестать своих лошадок, которые едва плелись по липкой грязи, почесал затылок и оборотился ко мне:

— Изволите, ваше высокородие, ехать в Зальков, на следствие к бжодиковскому барину?

— Да, а ты почему это знаешь? — спросил я.

— Да в Песчанке все говорят об этом и диву даются, как это можно было живого человека украсть, да еще такую барыню, как пани Августа!..

— А ты разве её знаешь?

— Как же, ваше высокородие, сколько лет на заводе у Бжодиковского работал, так насмотрелся и на нее.

— Ну, что же, красивая женщина? — от нечего делать спрашивал я словоохотливого «почтаря», как называют в этой местности ямщиков земской почты.

— Красавица, писаная красавица, ваше высокородие! Краля такая, что мне и видеть другой такой не приходилось.

— Молодая?

— Да тогда ей было лет немного, должно быть так под двадцать три — двадцать пять лет.

— А помещик Бжодиковский молодой?

— Какое молодой! Ему, ваше высокородие, тогда уже хватило за шестьдесят! А как скуп — и не приведи бог!.. — Тут Пареен, так звали моего собеседника, хлестнул с досадой своих лошадок, и они побежали мелкой рысцой.

Из дальнейшего моего разговора с Парееном я узнал, что Бжодиковский был страшно богат, но скупость его была прямо легендарной и доходила до того, что, имея, например, собственный сахарный рафинадный завод, он и все в доме пили чай с сахарным песком, рабочим и прислуге старался платить жалованье своими фабрикатами — сахаром и вином. Платье и обувь он носил до тех пор, пока они на нем уже совершенно не распадались и не разваливались. Между соседями-помещиками вошло даже в поговорку: «скуп, как Бжодиковский». Всесильная пани Августа ничего не могла поделать с Бжодиковским в отношении его скупости и сама зачастую должна была прибегать ко всевозможным хитростям и обманам, чтобы сшить себе новое платье, шубку и прочее. А рядиться пани Августа любила ужасно!

УСАДЬБА БЖОДИКОВСКОГО БЫЛА на краю местечка, занимала чудную гористую часть его, с крутым скатом к широкой и быстрой реке Зальковке, по берегу которой рядом были расположены сахарный и винокуренный заводы, а около них были построены целые селения разных заводских зданий, жилых домов, служб при них и прочего. Я приказал своему Пареену ехать прямо в усадьбу, и скоро усталые лошадки, с трудом таща на гору телегу, всю облепленную грязью, уныло позвякивая колокольчиками, подвезли меня к крыльцу громадного барского дома. Вероятно, заслышав наш звонок, на крыльцо выскочил какой-то грязный мальчуган, но тотчас опять юркнул в дом, из которого затем вышел старый, благообразный лакей и с низким поклоном начал помогать мне выйти из телеги.

— Дома барин? — просил я.

— Дома, пожалуйте.

Не успел я войти в переднюю и раздеться, как из залы выбежал ко мне худой маленький старичок, который, потрясая мою руку, быстро, тараторя, заговорил по-польски:

— Я ждал и очень рад видеть пана советника. Какое у меня несчастье, какое несчастье… подумайте, пан! Вшистко взяли, и моя бедная Авгухта…

Он взял меня под руку и, таща куда-то, начал жаловаться на свою несчастную, горькую судьбу. Мы прошли несколько громадных зал, гостиных и других комнат и, наконец, очутились в просторном кабинете хозяина, где стояло несколько громадных письменных столов, заваленных книгами, бумагами, всевозможными мешочками, банками, стекляшками и прочим. Меблирована эта комната была в высшей степени странно: рядом с вольтеровским креслом, обитым дорогой французской тисненой кожей, стоял простой крашеный стул и даже без ног; из некоторых старых кресел торчали мочала и пружины; дорогие французские обои в некоторых местах были разорваны и подклеены обыкновенными дешевенькими шпалерами; на громадных окнах висели прекрасные, но выцветшие уже занавеси, которые в некоторых местах были подхвачены обыкновенными веревками; на стенах висело несколько дорогих картин кисти известных иностранных художников, и тут же, рядом с ними, была прибита прямо гвоздиками к стене лубочная картинка, изображавшая охоту какого-то вельможного пана на кабанов.

«Прежде… и теперь», — подумал я, внимательно осматривая самого хозяина и обстановку его кабинета. Прежде — барин, аристократ, любитель роскоши и красоты, теперь — завзятый коммерсант, промышленник и торговец, погрязший в грошовой экономии, занятый счетами и барышами без конца. Наблюдения эти проносились в моей голов в то время, когда этот самый прежний барин суетился, чего-то искал, выходил несколько раз из кабинета, оставляя меня одного и предоставляя мне думать о нем, что угодно, и опять возвращался.

Наконец, порывшись к куче каких-то книг, он вынул оттуда клочок бумаги, мелко исписанный цифрами, с которым и обратился ко мне.

— Я пану советнику повядам, — начал Бжодиковский опять по-польски, но я его остановил, прося объясняться со мною по-русски, так как я по-польски ровно ничего не понимаю.

— Не разуме, пан? — с недоверием переспросил он.

— Нет. Как случилось у вас это происшествие, расскажите мне, будьте добры.

— А, пан, то крайнее несчастье! Моя бедная Августа, мои деньги — все пропало, всё лайдаки украли и меня еще чуть не убили, — хватаясь за голову, проговорил Бжодиковский.

— Когда это случилось?

— Случилось в ночь на тринадцатое число, а как это случилось — я до сих пор не могу прийти в себя и дать отчет.

Прерывая свой рассказ разными восклицаниями, польскими выражениями и ругательствами, Бжодиковский передал мне следующее:

— Вечером на 13 число я, как обыкновенно, лег в постель в 10 часов, прислуга тоже вся легла, Августа ушла в свою комнату раньше обыкновенного, так как у неё в этот день с утра еще страшно болела голова, а потому в доме скоро водворилась полнейшая тишина. Спальня моя рядом с кабинетом, и я дверей никогда не запираю. Часу, должно быть, во втором ночи я проснулся от какого-то странного шороха в кабинете, и вслед за этим ко мне в спальню вошли с фонарями на груди два человека в масках. Я не успел крикнуть, как уже был связан по рукам и ногам; потом злодей, приставив к моей груди дуло револьвера, пригрозил, что, если я буду кричать, то он со мной сейчас же покончит. Под подушкой они нашли ключи и принялись хозяйничать в ящиках моего письменного стола. Я вздумал было позвать на помощь и что есть мочи закричал, но один из злодеев так сильно ударил меня кулаком в грудь, что я, застонав от боли, погрузился в какое-то тупое оцепенение и замолчал. Я видел с кровати моей спальни, как злодеи распоряжались в письменном столе; как они вынули процентные бумаги, наличные деньги, золото, серебро, брильянтовые вещи… Я стонал, плакал, но ничего не мог сделать — злодеи меня крепко связали, у меня болели руки и ноги от веревок. Рылись злодеи в ящиках стола, должно быть, с полчаса, так как они добросовестно пересматривали все содержимое в них, и, наконец, замок щелкнул в дверях моей спальни и кабинета, и они ушли, а я остался в темноте, связанным, под двумя замками и в самом беспомощном состоянии. После их ухода я слышал в доме крики, шум, какую-то возню, но потом все смолкло. Начало рассветать, и я изо всех сил принялся кричать, но на крик мой никто не отзывался и никто не приходил. Я был в самом жалком, беспомощном состоянии; я не мог не только встать с постели, но даже подняться. Я думал, что всех в доме перерезали и моя бедная Августа плавает где-нибудь в луже крови. О, я ужасно страдал!.. Только в восемь часов пришел управляющей, как обыкновенно, с докладом по имению, и, взломав замки, освободил меня от веревок. Вот посмотрите, как злодеи меня хорошо скрутили, до сих пор еще синяки видны! Вот лайдаки, пся крев!.. Когда затем я с управляющим начал обходить дом, но нашел следующую картину: лакей мой Станислав, буфетчик Адольф, горничная Казимира и мальчик Филька лежали связанными по разным комнатам и стонали от причиненных им побоев. Им, несчастным, от злодеев досталось видно больше, чем мне; все в доме было разбросано, везде был страшный беспорядок, хаос. В комнате Августы, куда я поспешил сейчас же по своем освобождении, царил полнейший беспорядок: шкафы и комоды были открыты, все в них переворочено, и самой Августы в комнате не было. Мы бросились искать ее везде: на чердаке, в подвалах, по всем комнатам, но напрасно — ее нигде не было. Я был в отчаянии, я забыл и об украденных деньгах, и о своих страданиях, и обо всем, а думал только, что сталось с Августой, и ее одну хотел найти. Я по-старчески, страшно привык, привязан к этой женщине!..

— Как же злодеи проникли к вам в дом? — спросил я Бжодиковского.

— Они проникли через дверь террасы, которую отперли подобранным ключом или отмычкой. По крайней мере, дверь эту утром нашли не запертой, а только лишь притворенной, а все остальные двери, как с вечера были заперты, так найдены и утром. Значит, в эту дверь они вошли и ушли. От террасы идет главная аллея через весь парк, которая примыкает к лесу; как по террасе, так и по аллее заметны следы до самого лесу, где их, как говорят, ждал фургон и тройка лошадей. Лошадей этих видели накануне в местечке.

— На какую сумму у вас украдено денег, вещей и прочее?

— Вот, пане советнику, выписка: 50 000 рублей наличных денег, на 30 000 рублей процентных бумаг, золота и серебра тысяч на пять, и брильянтов на 40 000 рублей, и всякого разного более чем на 35 000 рублей.

Это и была та бумажка, которую с таким усердием Бжодиковский везде искал раньше.

— Почему же вы такую массу денег держали дома, а не в кассе на заводе или, наконец, в банке?

— Да видите ли, так много наличных денег у меня было случайно: на утро я хотел их сдать на почту для отправки в одесский банк.

— А на кого вы имеете подозрение в совершении этой кражи и насилия над вами?

— О, пане советнику, трудно что-нибудь сказать определенное. Вот мой мальчик Филька утверждает, что один из злодеев был наш подрядчик по подвозке к вокзалам сахара и спирта, — ну, да этого быть не может. Кузьма Гончар почтенный мужик, имеет большое дело, капитал. Разве он пойдет на такое дело? К тому же он кум Августы, и она к нему хорошо всегда относилась… Стал бы он ее мучить, а может быть, и убивать? Нет, этого быть не может. Я думаю, что скорее всего какие-нибудь лайдаки и мошенники из заводских моих рабочих. Там не мало всякого народу, и откуда их там только нет. Некоторые, например, из Кубанской и Уральской областей; вот кто-нибудь из этих, а Гончар не такой человек, не пойдет на такое дело, тем более его и в Залькове не было.

Я принялся за следствие. Со старостою, понятыми и Бжодиковским я обошел все комнаты, причем особое внимание обратил на комнату Августы — этой барской-барыни, которая, по-моему, во всем этом деле играла далеко не ту роль, о которой думал Бжодиковский. Комната Августы, или, скорее, несколько роскошно убранных комнат, в которых жила экономка Бжодиковского, были не похожи ни на его кабинет, ни на его спальню. Здесь были свежие, прекрасные обои, новые дорогие занавески и портьеры, прекрасная мягкая мебель, ковры, цветы и прочее — словом, здесь было так приветливо, так уютно, что сейчас же можно было узнать, что тут жила молодая женщина, интересовавшаяся жизнью и любившая известные удобства. В самой спальне, под прекрасным пологом стояла роскошная дубовая кровать; тут же стоял туалетный и рабочий столик, громадное до потолка трюмо и тому подобное. С кабинетом Бжодиковского и его спальней половина эта сообщалась особым коридором, а ход на террасу был через две комнаты, в которых никто не жил. Все шкафы были битком набиты платьями Августы, а комоды бельем, и все, по заявлению горничной Казимиры, было цело, а Августа, очевидно, в чем была схвачена, в том и увезена. От террасы, действительно, шла громадная прямая аллея, которая и сливалась с лесом. Все окна помещения Августы выходили в сад и на эту аллею. Составив акт осмотра и отпустив понятых, я принялся за допросы. Лакей, буфетчик, горничная и мальчик Филька — все были поляки, давно служили и были преданы своему пану. Все они утверждали, что злодеев было двое, а только один Филька говорил, что их было трое и что все они были в масках, вооружены револьверами и кинжалами, а кто они — не могли ни на кого указать. Между тем Филька, шустрый мальчик лет пятнадцати, уверенно утверждал, что старший между злодеями, который командовал и всем распоряжался, был не кто иной, как Кузьма Гончар, подрядчик с завода.

— Гончар, ваше высокородие, я хорошо знаю; он часто ходил к пану и еще чаще к пани Августе!., которой он привозил всегда материю из Одессы и Киева, куда он часто ездил, и пани Августа всегда давала ему поручения; они вдвоем иногда подолгу просиживали там, на половине барыни. А когда вот он ночью это был, я сразу, хотя и в маске, его все-таки узнал и по голосу, и по походке. Пани Августа ужасно кричала, звала на помощь, но мы были тогда все уже связаны и еле живы от страха.

Показаниям Фильки я придал особенное значение, так как они подтверждали мои подозрения, созревшие еще до начала следствия. Я был убежден, что здесь не без фокусов со стороны Августы и Гончара. Насильно можно увезти молодую, неопытную девушку, которая, действительно, от испуга и страха не может издать ни одного звука, но увезти тридцатилетнюю женщину против её воли и желания — вздор. Она закричала тогда, когда уже знала, что ей никто не может помочь, и молчала на дворе, когда ее усаживали в фургон. Кто, как не Августа, могла знать, сколько у Бжодиковского в данное время наличных денег? Каким образом злодеи вошли в дом через террасу, когда замок в дверях был здесь и ключ висел на стене? «Во всяком преступлении ищи женщину», и я был убежден, что Бжодиковского обделали по предварительному уговору пани Августы и Гончара, который, может быть, даже был с нею близок, так как Бжодиковский представлял уже из себя полную развалину. Когда я свои подозрения высказал Бжодиковскому, он и руками замахал.

— А чи то можно, пане! Моя Августа… — никогда! Положим, что Гончар, действительно, был очень статный и красивый мужчина, хорошо грамотный, бывалый, но все-таки этого не может быть. Пани Августа была так мне предана, так меня любила и мое хозяйство — нет, не статочное это дело…

«Ну, — думал я, — статочное или нестаточное, — а теперь они прекрасно заживут с твоими, пан, деньгами, ищи ветра в поле». Бжодиковский был скупой, ворчливый старик, отказывал себе во всем и учитывал каждую копейку; Августа была молода, здорова, любила одеваться, жить, любить — вот Гончар и подвернулся. Отношения у них установились под видом кумовства, но это их, видимо, не удовлетворяло; Августа желала полной свободы и иной жизни, вдали от надоевшего, противного ей старика Бжодиковского, — жизни беззаботной, приятной, которая, вместе с тем, была бы обставлена удобствами и полным довольством. Для выполнения последнего желания необходимы были, конечно, деньги, а у Бжодиковского их нередко собиралось довольно, вследствие запродажи громадных партий сахара и спирта. Деньги эти бывали у него один-два дня, а затем он их сдавал на почту. Момент выбран был удачный — у Бжодиковского как раз было 50 000 рублей наличных, — на них можно было пожить. Вот самая простая история этого происшествия.

Я допросил управляющая Бжодиковского — Геймана. Это был очень умный и образованный немец, который окончательно укрепил во мне мои выводы и предположения.

— Хотя Станислав Ромуальдович и очень доверял Гончару, но я смотрел на него как на хитрого и сомнительной репутации человека, — сказал мне Гейман. — К нему приезжали всегда какие-то темные, таинственные личности, часто сам он уезжал по ночам неизвестно куда, оставляя такое большое дело — более 500 лошадей на руки приказчика. Положим, что у него обоз всегда был в порядке и денег он зарабатывал не мало, но все-таки он был подозрительный человек, и раз даже полиция нашла у него несколько краденых лошадей.

— А вы не можете сказать, какие, по вашему мнению, были между Гончаром и пани Августой отношения, вы ничего не замечали?

— Да, мне кажется, что там было не без греха… Августа Брониславовна ведь из простой шляхты, и только благодаря своей внешности и редкой привязанности к ней Бжодиковского вырядилась в барыни и забрала в свои руки не только такое огромное хозяйство, но и самого хозяина. Станислав Ромуальдович хотя был страшно скуп, но она умела свое брать вовремя, и, должно быть, капитал сколотила не маленький, а всем рассказывала между тем, что ей приходится выпрашивать у него даже на тряпки. Как это, так и шашни её с Гончаром для меня были очевидны, но разве я мог что-нибудь сказать об этом Бжодиковскому, видя, как он к ней привязан, как его ослепляли!..

— Скажите, а в последнее время вы не замечали за ней каких-нибудь перемен, чего-нибудь ненормального, подозрительного?

— А, господин следователь, не такая пани Августа баба, чтобы дать другим разбираться в её чувствах и что-нибудь обнаружить. Все время перед происшествием она была совершенно спокойна, деятельна, аккуратна и внимательна к Бжодиковскому. Мне, как нарочно, приходилось в последнее время чаще бывать у него, и по чистой совести скажу, ничего не заметил, что предвещало бы скорую развязку.

— А Гончар был, действительно, красивый парень?

— Очень красивый, видный такой: густая черная борода, живые черные глаза, вкрадчивый голос, всегда бережлив и почтителен.

— А давно он подрядчиком у Бжодиковского?

— Да года два-три; в первый же год он и покумился с Августой Брониславовной у сахаровара Пеньковского. Красивая пара!.. Она пышная блондинка, полная жизни и красоты, а он высокий, стройный брюнет. Я, право, тогда ими любовался, и мне кажется, что с кумовства этого у них и пошло…

Записав показания Геймана, я отправился на завод, где с понятыми и старостой произвел повальный обыск. В особенности тщательно я обыскивал помещение и двор, занимаемый Гончаром, но, как в казармах рабочих, так на заводе, а равно и в помещении Гончара, ничего подозрительного не нашли. Сам Гончар, по показанию работников и приказчика, куда-то выехал по делам несколько дней тому назад. Урядник и сотский, между прочим мне заявили, что накануне происшествия они поздно вечером видели тройку вороных лошадей, запряженных в фургон, в котором сидело три-четыре неизвестных человека. Оба они предположили, что это ехали гости в усадьбу к Бжодиковскому или на завод. В какую сторону выехал этот фургон обратно из усадьбы, мне так ни у кого не пришлось узнать, — никто этого не видал. Об этом я поручил уряднику порасспросить в ближайших селах, но у меня была полная уверенность, что тройка направилась к станции железной дороги, и не ближайшей — Попельни, а дальней — Крыжополь. Я сообщил полиции о розыске и поимке Гончара и бежавшей с ним экономки Бжодиковского Августы Банковской и, с подробным описанием примет обоих, послал публикации во все губернские ведомости. Пока я этим ограничился и принялся ждать. Ждать мне пришлось очень долго, целых три года, но еще гораздо раньше выяснилось, что, действительно, утром 13 октября фургон с тройкой вороных лошадей привез на станцию Крыжополь двух пассажиров — мужчину и женщину, которые уехали с киевским поездом. У Бжодиковского я взял фотографическую карточку Августы, с которой снял нескольких десятков экземпляров и разослал их полицейским властям главных центров России. Фотографии Гончара мне не удалось нигде достать, он не снимался.

ВСКОРЕ Я ПОЛУЧИЛ из Ростова-на-Дону от полицеймейстера уведомление, что дама, очень сходная с карточкой, проживает в городе Ростове, где её муж, 1-й гильдии санкт-петербургский купец Изветов недавно открыл торговлю железом и живет довольно широко; у него постоянно собираются играть в карты, льется рекой шампанское. Держит он себя в высшей степени гордо и надменно с властями. При сообщении этом была приложена фотография Изветова. Я немедленно же отправился в Зальков и предъявил эту фотографию Бжодиковскому, уряднику и управляющему Гейману.

Все они признали в Изветове мещанина Гончара, с той только разницей, что, сделавшись, купцом Изветовым, он стал брить бороду и носить короткие волосы. Я телеграфировал ростовскому полицеймейстеру немедленно арестовать купца Изветова и его жену и выслать их этапным порядком в ольгопольский тюремный замок, в мое распоряжение, причем во время содержания под стражей и в пути следования содержать их отдельно.

В таком же духе я написал бумагу начальнику ольго-польской тюрьмы. Полицеймейстер исполнил в точности мою просьбу и прислал еще и фотографическую карточку пани Августы, снятую при аресте. Я показал карточку эту Бжодиковскому и сказал, что она скоро будет в Ольгополе и он может с нею повидаться.

Бжодиковский страшно обрадовался и благодарил меня.

— О, мий пани дрогий, яка-то кобита ладна, и, быть может, она ни в чем не виновна! — лепетал старикашка.

ВСКОРЕ ПРИБЫЛИ В ольгопольский тюремный замок супруги Изветовы, и я вновь принялся за следствие по «Зальковскому погрому». Для этого я отправился в Ольгополь и первой допросил пани Августу. В это время ей на вид можно было дать лет тридцать, не более так она хорошо выглядела и, действительно, была в полном смысле роскошной и красивой женщиной. Благодаря этапному путешествию из Ростова в Ольгополь и всем передрягам, она, видимо, несколько похудела, но это ей шло и делало еще привлекательнее. «Ну, — подумал я про себя, — недаром так за нее горевал и убивался Бжодиковский; действительно, потерять такую красавицу жаль». При ней был мальчик лет трех-четырех.

— А это кто с вами? — спросил я Августу, указывая на ребенка.

— Это мой сын, господин следователь.

— Сколько же ему лет?

— Четвертый.

— Значит… вы были беременны им еще в Залькове? — смущаясь, допрашивал я красавицу.

— Да, — едва слышно ответила она, вся вспыхнув, и глаза её сделались влажными.

Я усадил около себя Августу, приласкал мальчика, и затем, смотря ей прямо в глаза, сказал:

— Видите ли, пани Августа, следствием уже достаточно выяснено все «Зальковское дело», виновники почти уже все найдены и заключены под стражу, а также доказана степень вашего участия в этом преступлении. Поэтому ваше запирательство только затянет дело и увеличит ваше наказание, тогда как чистосердечное признание может смягчить его наполовину, и, как я понимаю, для вас были такие обстоятельства, которые, против воли даже, заставили вас принять косвенное участие в совершенном преступлении. Словом, на вашей стороне много, очень много шансов; и вы сумейте ими воспользоваться, чтобы не идти на каторгу. В ваших интересах поэтому рассказать мне подробно и с полной откровенностью, как было дело и как вы прожили эти три года до дня ареста.

Пани Августа внимательно слушала меня, стараясь не проронить ни одного слова, а из глаз ручьями так и лились горючие слезы. Наконец, она совершенно разрыдалась; мальчик, смотря на нее, тоже начал плакать. Я успокаивал их и ждал, пока это пройдет.

— На каторгу? За что меня на каторгу, господин следователь? Что я особенного сделала? Не я участница, а вот кто, — показывая на ребенка, кричала Августа. — Не будь его, ничего бы этого не сделалось, быть может.

— Вы успокойтесь, расскажите мне все по порядку, чтобы я мог составить себе понятие о деле. Повторяю: это в наших интересах.

— Я только тем виновата, что связалась с ним и убежала от Бжодиковского.

— Ну, конечно, я так и понимаю, в остальном вы ни при чем, — успокаивал я красавицу.

— Расскажите же, как все это случилось?

— К Бжодиковскому я поступила шестнадцати лет от роду, когда у него уже жена умерла; детей у него не было, а был только один племянник, который служил в Варшаве. Через год я была уже его любовницей и стала экономкой. Хозяйство было большое, доверял он мне все, но был скупой и ворчливый старикашка. Меня все уважали, боялись и называли не иначе как барской барыней, но я этим не злоупотребляла и была ко всем одинаково справедлива. Бжодиковский через пару лет стал совершенно стариком, в то время как мне не было двадцати. К нему никто не приезжал, сам он тоже никуда не ездил и меня не пускал. Сами посудите, какая моя была жизнь? Его скупость и скаредность были отвратительны. Я тяготилась этим, но никогда не подавала виду, улыбалась и ужасно мучилась. У меня иногда так разыгрывались ночью головные боли, что я готова была утопиться или повеситься. В это-то время появился в Залькове Гончар. Он часто бывал у Бжодиковского по делам, мы познакомились и скоро сошлись. Потом мы вместе крестились на заводе у Пельковского и стали видеться еще чаще. Летом на свидание с ним я выходила в парк через дверь на террасу, а осенью и зимой он через эту же дверь приходил ко мне. Мы делали это так ловко и осторожно, что другие могли только догадываться, а сказать что-нибудь определенное никто ничего не мог. Все шло прекрасно, как вдруг я почувствовала, что я сделалась матерью. Я растерялась и не знала, что мне делать, как поступить. Сказать Бжодиковскому — не поверит, да и все смеяться станут, найти предлог и уйти от него — не пустит, и вот я решила бежать. Об этом я сообщила Гончару, причем упомянула, что как бы в этом положении мне пригодились те деньги, кучу которых я видела утром в столе Бжодиковского, более шестидесяти тысяч одними наличными!.. Это было в полдень. Гончар одобрил мое решение и сказал, что он ночью за мной придет, чтобы я была готовой и ждала его. Действительно, ночью Гончар пришел, но не один, и не как обыкновенно, а замаскированный, с револьвером и кинжалом на боку. Я спросила, зачем он устроил этот маскарад и кто эти люди, на что он сказал: «Молчи, не волнуйся, мы немного пошарим у пана Бжодиковского и найдем что-нибудь тебе на дорогу и ребенку на зубок». После этого он с своими товарищами удалился, а я, ни жива ни мертва, забилась в подушки и закрылась с головой. Сколько я лежала, не знаю, но когда пришла в себя, я страшно начала кричать и звать на помощь. Через несколько времени ко мне вошел Гончар, начал успокаивать меня и даже пригрозил кинжалом. Я замолчала, и он, показывая на мешок с деньгами и вещами, сказал: «Ну, скорей собирайся, и едем; мы все оставляем здесь в порядке, одни деньги с собой увозим». Я была в одной рубахе, почему он, выслав своих товарищей, принялся сам меня одевать. Скоро я была готова, и мы, захватив с собой скопленные мною тысячу рублей и кое-какие вещички, вышли в сад. Большой аллеей мы пробежали к лесу, где стоял фургон, запряженный тройкой лошадей. Часа через два-три мы были уже на станции Крыжополь, сели в поезд и уехали в Шев, а оттуда в Москву. Не доезжая Крыжополя, Гончар дал денег своим товарищам, и они расстались, причем одному из них, Никитке, подарил тройку и шарабан. В Москве мы пробыли недолго и перебрались в Питер, где скоро и обвенчались, и я сделалась женою, но не мещанина Гончара, а 1-й гильдии купца Изветова. Скоро после этого я родила Ваню. Я была так поглощена заботами о ребенке, что не обращала внимания на мужа, не спрашивала, где он бывает, а уходил он из дому часто… Кто приходил к нему и зачем приходил, я догадывалась, или, скорее, чувствовала, что происходит что-то неладное, и это, в связи с совершенным преступлением, оттолкнуло меня от него. Он тоже, видимо, начал охладевать ко мне, у нас пошли ссоры. Скоро мы переехали в Ростов-на-Дону, и здесь он стал уж совсем дурно со мной обращаться, так что я даже собиралась было его бросить. Один богатый грек страшно добивался моей любви и предлагал мне бежать с ним в Константинополь, и я, наверное бы, ушла, если б не мой бедный мальчик. Между тем муж мой дошел до того, что завел у себя в квартире игорный дом, и к нам начали наезжать бог знает какие люди, вино лилось рекой, а наконец, стали появляться и женщины… Вот до чего уже дошло бесстыдство моего милого муженька! У нас в квартире пошли такие оргии, такая вакханалии и безобразия, что я зачастую уезжала с ребенком ночевать в гостиницу, или к знакомой подруге. Я чувствовала, что это кончится скверно, и желала только, чтобы скорей оно наступило. Желание мое скоро сбылось: нас обоих как-то ночью арестовали, и развязка наступила.

Немного отдохнув, пани Августа продолжала:

— Повторяю вам, господин следователь, что, узнав поближе своего муженька, я более уже не сомневалась, что рано или поздно нас арестуют, и относилась к этому, как и к дальнейшим его деяниям, совершенно безучастно. Поэтому когда в Ростове ночью нагрянула к нам полиция, я знала, зачем она пришла, и совершенно хладнокровно выслушала распоряжение пристава о своем аресте и спокойно отправилась в тюрьму. С этого момента я уже более не разговаривала с мужем и видалась с ним только мельком, на этапах, да вправду сказать, я его и не искала. Через два дня нас назначили на этап. Боже мой, чего-чего только я не испытала за эти 15–16 дней этапного путешествия от Ростова до Ольгополя!.. Вот вам, господин следователь, все. Остальное вам так или иначе уже известно, и виновата я только в том, что увлеклась этим недостойным, порочным человеком, оказавшимся, в довершение всего, еще и хамом.

— Нет, пани Августа, виноваты вы главным образом в том, что не заявили своевременно властям о совершенном Гончаром, впоследствии ставшим вашим мужем, грабеже и насилии над помещиком Бжодиковским.

— Да, господин следователь. В этом меня будут обвинять? Но ведь я прежде всего женщина и не могла ничего сделать этого из страха, так как он мне грозил пистолетом. Затем я же его в то время любила, я носила уже в себе от него ребенка — плод этой любви, и, наконец, я так стремилась освободиться от давившей меня обстановки в доме Бжодиковского. Могла ли я при этих данных доносить на него, тем более не зная даже хорошенько, при каких обстоятельствах совершено мое бегство от Бжодиковского. Я никогда об этом не расспрашивала. Лично я, право, никакого вреда, никакого материального ущерба Станиславу Ромуальдовичу не сделала, и перед ним я только тем виновата, что бежала от него, но, я думаю, он это мне простит. Если он жив, то позвольте мне, господин следователь, ему написать и повидаться с ним.

— Бжодиковсюй жив, и писать вы к нему, конечно, можете, но видеться с ним я пока вам не позволю. Когда окончу следствие, тогда можно будет. Словом, это еще успеется, а вот лучше скажите мне, пожалуйста, — те двое участников в ограблении Бжодиковского были у вас в Питере, или где-нибудь вы с ними виделись после того, как расстались в Крыжополе 13 октября?

— Да, один из них был несколько раз у нас в Питере. Я его узнала по голосу и по тем разговорам, какие он вел с мужем. Его зовут Гвоздь — имени не знаю. Такой высокий и худой, бороду бреет: видно, бывавший во многих мошеннических и грабительских делах. Он меня терпеть не мог, а когда он перепугал моего сына, я возненавидела его. Насколько я поняла из разговоров, он живет то ли в Балте, то в Рашкове, где имеет какие-то конторы, должно быть, тоже какие-нибудь мошеннические. Что же касается Никиты, которого мой супруг так щедро одарил деньгами и тройкою лошадей с фургоном, то опять-таки из их разговоров я могла заключить, что он вскорости после 13 октября где-то утонул с своими подарками. Не пошло ворованное добро и ему в прок!..

Записав показания пани Августы, я прочитал его ей и дал подписать. После этого я ее отпустил, а к себе потребовал Гончара.

Гончар, действительно, был очень красивый мужчина; высокого роста, хорошо сложенный, с смуглым лицом и смелыми, выразительными, черными глазами — он производил впечатление довольно внушительное, но во всей, его фигуре, в манере говорить, держать себя — было что-то отталкивающее, неприятное. При допросе он держал себя нахально, самоуверенно и дерзко. На все мои вопросы он большею частью отвечал «знать не знаю», тогда я ему заявил, что точные и правдивые ответы на предварительном следствии могут быть полезны только для него, а самое следствие и правосудие от этого ничуть не потеряют, так как по делу Бжодиковского добыто уже достаточно данных, из которых явствует безусловная виновность его, Гончара.

— А отрицая все и запираясь, вы только губите ни в чем не повинных людей, в числе которых, между прочим, находится ваша жена и ребенок.

— Дозвольте мне, господин следователь, подумать и дать свои показания завтра, — ответил мне в раздумье Гончар.

Я согласился. Мое обращение, видно, подействовало на него.

На другой день Гончар был сговорчивее и в общем подтвердил то, что уже показала его жена. От одного он только совершенно отрекся, это — что он не знает, кто были его сообщники, где они теперь находятся, и что никакого Гвоздя не знает и в Питере у себя его не принимал.

— Это, господин следователь, жена что-то напутала.

— Конечно, — согласился я. — А скажите, зачем это вы перешли из мещан в купцы и назвались Изветовым?

— Помилуйте, господин следователь, с таким, можно сказать, огромным капиталом и не платить гильдии, совестно как-то было, — нахально отвечал Гончар.

— А где вы добыли себе эти документы для этого?

— В Москве; один благоприятель оборудовал мне все документы за радужный билет. Мастер он своего дела был — хоть в графы мог вырядить кого угодно.

— А вы можете назвать его фамилию, приметы и где он именно живет?

— Нет, господин следователь, я с ним только на Тверском бульваре и встречался, а где живет и как его звать, не знаю.

Пока я оставил обоих супругов Изветовых в покое, а принялся, согласно данным мне пани Августой приметам, энергично разыскивать Гвоздя. Я просил Балтского и Ольгопольского исправников учредить особый полицейский надзор за ним в Балте и Рашкове и принять все меры к скорейшему задержанию его.

Действительно, не больше, как через месяц, Гвоздь, как шило в мешке, нашелся. В Рашкове он имел тайную контору по продаже краденых лошадей и всего краденого, а в трех верстах от Рашкова в Троишах, у него была любовница, у которой он и проводил свои досуги, обставив жилище своей возлюбленной всеми удобствами и вполне по-барски. В этом-то укромном уголке полиция и накрыла Гвоздя. При становой квартире в Песчанке я снял первый допрос с Гвоздя, причем заявил ему, что, благодаря показаниям обоих супругов Гончар, мне очень хорошо известны как степень его участия в ограблении помещика Бжодиковского, так равно и некоторые другие эпизоды из всей преступной его деятельности и жизни. Как внезапный арест, так и мое категорическое заявление, видимо, ошеломили Гвоздя, и он после нескольких моих вопросов откровенно поведал мне сначала о себе, а потом подробно рассказал и об Гончаре.

— Если вам, господин следователь, Гончар уже все рассказал про меня, то что же мне жалеть его. Он вам рассказал, как убил и ограбил купца около Гайсина?

— Нет, этого он мне не говорил.

— А как обделал N-скаго исправника, тоже не сказывал?

— Нет, — отвечал я.

— Вот видите, господин следователь, Гончар вам много рассказал про меня, и мало про себя. Я думаю, что тут полька эта его все орудует.

— При чем же тут она?

— Да как вам сказать, господин следователь, два сапога — пара. Оба они хороши до беды, а вот как попались, то и стали друг на друга показывать. Гончар и меня довел до тюрьмы, а без него, может быть, я там бы и не был.

— Когда же и где вы с ним познакомились?

— Я, господин следователь, сын зажиточных и когда-то даже богатых родителей, из купечества. С детства я, правда, отличался безнравственным поведением, но нельзя сказать, чтобы это привилось ко мне. Обладая характером вообще мягким и добрым, живя в своей семье без занятий и водя компанию с такими же купеческими саврасами, я слишком рано втянулся в разгул, бросил родительский дом и, пока были деньги, пустился кутить. Эти-то купчики и втянули меня в разные мошеннические дела; сперва из-за товарищества и ради удальства, а потом уж от необходимости добывать средства на кутежи и даже существование, так как родители от меня совершенно отказались и не давали мне ни копейки. Случай за случаем, бродячая жизнь, неимение постоянного пристанища сделали из меня негодяя, и вот тут-то я случайно познакомился с Гончаром… Говорят, на ловца и зверь бежит, и Гончар сразу увидел во мне подходящего для себя человека. Он в то время орудовал «большими делами» и формировал шайку. Я получил теплый угол, одежду, белье и даже денег на карманные расходы. Словом, вполне отеческое попечение я встретил у Гончара, и как я за это дорого ему плачу — тюрьмой, и даже, может быть, ссылкой!.. Вот вся моя недолгая история. Делов мы с Гончаром делали немало. Конторы вот по сбыту краденого в Балте и Рашкове учреждены нами и приносили нам изрядный барыш. Так, может быть, и теперь жили бы мы, если бы не эта дура полька, которая на старости лет вскружила голову Гончару, и мы вот влопались. Мало того, друг про друга все рассказываем. Тогда я ему говорил: «Деньги возьмем у Бжодиковского и обделаем это без пани Августы», а он одно твердит: «И ее, бедную, нужно вызволить». Вот и вызволил на свою голову!..

— А сколько вы награбили у господина Бжодиковского денег?

— Гончар говорил, что сто тысяч рублей, да, я думаю, врет; он нас обделил.

— Сколько же пришлось на вашу долю?

— Мне 15 000 рублей он дал, да Никитке, значит, столько же и тройку с фургоном, а остальное сам взял. Много ему осталось.

— Скажите, где же Никита теперь и как его фамилия?

— Никита спьяну да с богатства шук да раков кормит в Мячковском озере. Он вскорости после «дела» в Залькове утонул и, пожалуй, что и лучше сделал, чем вот жить по острогам да каторжных работ ожидать.

— А зачем вы истязали Бжодиковского?

— Никто его, господин следователь, не истязал, а Гончар, правда, дал ему пару, кажется, тумаков, чтобы не орал. Связать — действительно связали веревками, а бить или что-нибудь — нет, никто не бил. Я по чистой совести, как было!

— Когда вы на станции Крыжополь расстались, ночью, 13 октября, и Гончар уехал с пани Августой, вы куда же отправились с Никитою?

— Я сейчас же попрощался с Никитою и вернулся к поезду на Одессу, куда и укатил. В Одессе три дня пьянствовал и с женщинами возился.

— Ваша теперешняя сожительница тоже из Одессы?

— Да, господин следователь, я с нею давно знаком.

— Значит, она вместе с вами заодно конторами управляла? Я ее уже арестовал.

— Напрасно, господин следователь; она, одно слово, была для меня только женщиной, и больше ничего; ни про какие наши дела она не ведала. Не так я глуп, чтобы в них посвящать женщин.

— А что вы знаете про гайсинского купца и про N-ского исправника? Что с ними проделал Гончар?

— Нужно вам сказать, что Гончар — незаконнорожденный сын и с детства научился карманным кражам и прочим художествам. Тем не менее он, когда стал постарше, поступил на службу и несколько лет состоял во всевозможных званиях и должностях у разных господ. Был он и кучером, и лакеем, и простым работником, и целовальником, и приказчиком, но нигде долго, конечно, не уживался, и за его художества то всюду его гнали, пока, наконец, на 18-м году, не стал независимым и вместе самостоятельным лицом. Случилось же это так. Жил Гончар прежде в Умани. По своим мошенническим способностям его потянуло на одну большую ярмарку в Балту, где и удалось ему украсть чью-то добрую лошадь с упряжью и пролеткою. Приехал он на этой лошади в Умань и стал заниматься извозом. Дела пошли хорошо, и если Гончар теперь испытывает на себе правдивость мудрой житейской пословицы, что чужое добро впрок не идет, то тогда он имел полное основание не верить этому, так как украденная лошадь пошла ему в большой прок и он много заработал. Уже на второй или третий месяц Гончар не украл, а купил за наличные деньги еще три лошади и стал работать еще лучше. Кажется, чего бы ему желать, так нет, все мало, вот черт ему и подставил такой случай. Все это он мне сам рассказывал… Одному купцу из проезжих, нужно было перевезти товар из Гайсина в Проскуров. Подрядился на это Гончар. Путь был не близкий, а у купца Гончар заметил не маленькие деньжищи — вот и задумал он сразу разбогатеть и, не долго думая, привел свою мысль в исполнение. Ночью, дорогою, купец вздремнул, а Гончар только этого и ждал и шкворнем, что есть силы, хватил его в лоб. Купец даже звука не издал никакого, и Гончар его принялся обшаривать. Денег нашлось около шести тысяч, часы там и прочее. Товар он дорогою распродал и воротился домой богачом. Случай этот, как он передавал мне сам потом, внушил ему страсть к деньгам и послужил основанием всей мошеннической его карьеры, и, раз пролив человеческую кровь — он уже не перед чем не останавливался. Далее он уже воровал и грабил не один, а целой шайкой, которую сформировал из таких же, как и сам, негодяев. Вот в это время попал к нему и я. Известность его, как опытного и хитрого мошенника, росла не по дням, а по часам. Его все в Уманском уезде боялись, и все дела его оставались безнаказанными, хотя он после убийства купца более не проливал крови, а научился собирать денежки другим, менее варварским способом. Разузнает, например, Гончар, что у такого-то крестьянина, купца или еврея завелась тысяченка-другая, сейчас это подберет товарищей и является на место. Время выберет поудобнее, хозяев перевяжет, коли нужно пригрозит револьвером, оберет, что только можно, и драла. Кони всегда были у него хорошие и хозяина не выдавали. В таких делах я сам несколько раз с ним бывал — очень ловкий и смелый каналья этот Гончар! Наконец вот задался подрядчиком к Бжодиковскому на завод, и как у него дела пошли прекрасно — честную копейку уже стал зарабатывать, да еще и какую, а все-таки своего первоначального дела не бросал, и все бы шло прекрасно, если бы не эта пани Августа. Все дело она нам перевернула!

— А что он проделал с N-ским исправником?

— О, господин следователь, тут сказалась вся его ловкость и знание людей вообще. Дело было так. Прослышал он, что у N-ского исправника водятся немалые деньжонки и что он их в банк или куда-либо не отдает, а держит дома, в среднем ящике письменного стола, в кабинете, и что исправник к купечеству, особенно к богатому, очень благоволит и любит, когда купцы за доброе с ними обхождение его всячески ублажают. Вот Гончар разоделся это по-купечески, как нельзя лучше, — борода у него в рост тоже хорошая, — нанял в городе лучшего извозчика и лихо подкатил на нем к крыльцу исправницкой квартиры. «Доложите, — говорит он человеку, — что вновь приехавший N-ской гильдии купец Афросимов желает видеть его высокоблагородие по торговым делам». Его сейчас же приняли, и в кабинете пошла беседа, причем Гончар заявил, что хочет открыть большую торговлю бакалейным товаром и что первым делом явился узнать, не будет ли каких препятствий со стороны начальства. Ну, а начальству разве такое дело может быть неприятным — одно слово, новая торговля новый доход! Слово к слову, разговорились и началось это угощение. Исправник развернулся вовсю — потому купец N-ской гильдии, и угощение не пропадет никогда, а Гончар только все осматривал и обдумывал. Наконец Гончар поднялся и заявил, что обычай-то он не весь исполнил, и вскоре возвратился с ящиком, в котором было 12 бутылок шампанского. Две бутылочки сейчас же раскупорили и опорожнили, а с остальными из столовой перешли в кабинет и принялись толковать совсем уже по душам. Скоро исправнику понадобилось и стол отпереть… Тут-то Гончар и увидел заветную шкатулочку. Исправник так разблагодушествовался, что стол-то и забыл запереть, а потом ему понадобилось куда-то выйти. Гончар шкатулочку-то и спрятал в картуз, стол запер, ключ себе положил в карман и сидел как ни в чем не бывало. Исправник входит, а Гончар поднимается и благодарит за угощение, обещая завтра зайти за бумагами в канцелярию и оформить разговоры. Исправник, довольный, провожает дорогого гостя до дверей. Гончар уже в сенях, а шапку все не одевает как будто из великого почтения к начальству. Только как заперлись за ним двери, вздохнул он свободнее да и махнул стрелой куда глаза глядят. На другой день только исправник хватился ключа от письменного стола; везде искал — нет, взломал стол — нет и шкатулочки. Пошли сыски да розыски, но все напрасно; Гончар как в воду канул. Вот видите, господин следователь, что такое Гончар, и все, что я вам рассказал, верно, — сам я справлялся, и все подтверждается…

Через несколько дней я сделал очную ставку между Гончаром и Гвоздем. Они долго и презрительно смотрели друг на друга и, наконец, начали один другого укорять. От укоров дошли до рассказов и улик, и они все подтвердили, что мне нужно было, и я быстро закончил следствие.

Скоро я разрешил и свидание пани Августы с Бжодиковским. Старик был ужасно рад и принялся меня благодарить. Что у них было там на свидании — не знаю, знаю только, что Бжодиковский внес мне денежный залог за свою прежнюю экономку и взял ее на поруки и свое попечение до суда. Из найденного при аресте Гончара и Гвоздя имущества поступило в пользу Бжодиковского чистыми деньгами 35 000 рублей; остальное они успели прожить, или, быть может, скрыли.

Когда я передал об этом Бжодиковскому, он только махнул рукой.

— Знаете, пане советнику, я уже, право, об этом забыл; мне только тогда было жаль этих денег, а теперь я уже совсем об них не думаю. Я думаю, мой коханый пани, как бы мне вызволить мою Августу из этого несчастия; ведь она, право же, жалкая женщина, и сынок еще при ней… Бог знает, чей он ещё…

— Чего же вы хотите?

— Научите меня, как сделать, чтобы совершенно освободить ее от суда и ответственности. Ведь она, право же, совсем не виновата.

— Ну, я вам такого совета дать не могу. Возьмите для нея хорошего адвоката и с ним посоветуйтесь.

— Да, пане, я так и сделаю.

Через пять-шесть месяцев после этого состоялся и суд по делу об ограблении помещика Бжодиковского и насилия над ним. На суд в качестве виновных предстали: мещанка Августа Брониславовна Бояковская, мещанин Иван Григорьевич Гончар (он же санкт-петербургский 1-й гильдии купец Изветов) и мещанин Петр Дмищев — Гвоздь. Кроме этого, Гончар и Гвоздь обвинялись по совокупности в разных кражах, грабежах, вооруженных и тайных, и в составлении для этого шайки. Гончар обвинялся еще и в убийстве. Августа Бояковская обвинялась в соучастии в ограблении помещика Бжодиковского, в сокрытии награбленного и недонесении начальству, как об этом, так и о других мошеннических проделках Гончара и Гвоздя, которая, несомненно, были ей известны.

Суд состоялся в Ольгополе. Послушать любопытный и пикантный процесс съехались в этот маленький городишко все окрестные помещики, и здание, где заседала сессия окружного суда, давно не видало в своих стенах столь пышного и избранного общества. Общественный интерес усиливался еще и тем, что Бжодиковский для защиты своей пани Августы выписал из Москвы столичную, даже российскую знаменитость, светило адвокатуры, господина Итако. Гончара и Гвоздя защищали тоже известные одесские адвокаты. Господин Итако взял крупный гонорар — несколько десятков тысяч, и обещал «дело выиграть».

И действительно, пани Августа была совершенно оправдана, а Гончар и Гвоздь, несмотря на все усилия и целые потоки красноречия их адвокатов, были признаны присяжными, виновными, и суд приговорил первого — по совокупности преступлений, в каторжные работы на 12 лет, а второго — на 2 года и 6 месяцев, с поселением обоих в Сибири навсегда.

Гражданский иск в сумме 80 000 рублей был признан судом с обвиняемых в пользу Бжодиковского. Поручительство Бжодиковского за пани Августу было, конечно, снято, и она вступила вновь в права полновластной домоправительницы. Бжодиковский был рад, как ребенок, исходу процесса, а главное, за свое сокровище, пани Августу, о расторжении брака которой он энергично сейчас же принялся хлопотать и скоро этого добился.

Тем все, собственно, и кончилось. Но интересна дальнейшая судьба пани Августы. Этим, хотя оно и не относится к моему рассказу, но как исключительным случаем, как примером благосклонности и особого благоволения фортуны, я не могу не поделиться с читателем.

Через два года после описанных событий Бжодиковский стал сильно хворать и, наконец, умер. Умирая, он сделал завещание, по которому все недвижимое имущество и из числа хранившихся в одесском банке 750 000 рублей наличных денег — 500 000 рублей он оставлял своему племяннику, а хутор и 400 десятин земли около Залькова и 250 000 руб. завещал пани Августе. Кажется, хорошо, а между тем судьба готовила своему баловню еще больший сюрприз.

Племянник Бжодиковского был лихой кавалерийский офицер, который, хотя и терпеть не мог своего скрягу дядюшку, но денежки все-таки от него получал не маленькие. Смерть дядюшки вызвала в племянничке живейшее удовольствие, и он, отслужив по нем панихиду, пустился из Варшавы скорехонько в Зальков, чтобы немедленно принять в руки наследство. Не мало его интересовала и симпатия покойника, пани Августа, которая отхватила у него такой жирный кусок из наследства. Об ней он только имел понятие понаслышке, а сам ее не видал, так как к дядюшке он приезжал, когда еще была жива жена, и с тех пор он с ним не видался, да дядюшка его и не звал никогда.

Дело было в конце февраля. Молодой человек и богатый наследник благополучно доехал по железной дороге до станции Попельни, где его ожидала зимняя карета и лошади. Санный путь еле держался, а через реки было уже опасно переезжать по льду. Кучер предложил барину, ввиду опасности ближайшего пути, сделать верст десять кругу, чтобы избежать переправы по льду, но барин велел ехать ближайшими путями и поскорей.

Не доезжая нескольких верст до Залькова, нужно было переехать реку Днестр, и вот, не достигнув, может быть, 2–3 саженей до другого берега, лошади, карета, кучер и барин — все пошло под лед. Днестр — страшно быстрая река, и только на шестые сутки удалось вытащить несчастных из реки без всяких, конечно, признаков жизни.

Трагическая смерть племянника Бжодиковского, наследника полуторамиллионного имения, поставила пани Августу в исключительное положение. Прямых, законных наследников столь огромного состояния не было никого, и вот она, через два года усиленных хлопот, сделалась обладательницей всего, и заводов, и имения, и капиталов.

В то время пани Августе было около 40 лет, и она вторично вышла замуж за донского казачьего полковника, который, пробираясь на австрийскую границу, делал днёвку с полком в Залькове и познакомился с любезной и гостеприимной помещицей, не утратившей еще не только красоты, но даже живости и изящества, влюбился, сделал предложение и на границу ушел уже не только с полком, но с красивой и богатейшей женой. Сын Августы был усыновлен, отдан в кадетский корпус и тоже поступил в полк.

Такова оказалась судьба бывшей экономки!..

Под гнетом судьбы

(Повесть из судебной хроники)

В ОДНОМ ИЗ скромных домиков города N-ска, на нежном попечении матери воспитывалась молодая, красивая девушка. В больших черных глазах её блистали редкий ум и светлая мысль; густые локоны черных волос, небрежно разбросанных по полным для её лет плечам, резко оттеняли несколько бледное, но свежее, лицо, исполненное энергии и той крепкой жизни, которая развилась в четырнадцатилетней девушке. При всей скромной жизни, которую обнаруживали три небогато, но чисто убранные комнаты, в одной из них, однако, стояла арфа, в другой — рояль, а множество разбросанных книг показывали, что девушка столько же любила чтение, как и музыку. Простое белое платье из кисеи, грациозно подпоясанное голубою ленточкою, составляло весь наряд девушки, которая почти никуда не выходила из своего уютного уголка, разве только для сопровождения своей матери, которой она казалась скорее меньшой сестрой, чем дочерью.

Мать её, вышедшая замуж в ранние годы, очень хорошо сохранилась и была еще в цветущем возрасте, и если бы не сильная грусть, видневшаяся во всех приемах молодой женщины, наложившая на ее физиономию особенный отпечаток уныния и покорности судьбе, всякий бы мог и теперь залюбоваться её правильными, красивыми чертами лица. Это были вдова и дочь капитана Бермамутского, скончавшегося за несколько месяцев до нашего рассказа. Сам прекрасно воспитанный, он лично занимался первоначальным образованием своей горячо любимой дочери и вселил ей особенную любовь к музыке, и именно — игре на арфе, не предполагая, что в будущем любовь эта послужит таким ужасным несчастьем для его дочери.

Преждевременная смерть Бермамутского лишила мать и дочь их главной опоры. Марусе, как звали молодую девушку, в то время было тринадцать лет. Скорбь была неописанная, и когда прошли её первые порывы, то мать и дочь увидали, что денег у них осталось не боле как на нисколько месяцев самой скромной жизни. Они умерили расходы. Маруся умела хорошо вышивать шелками, мать начала заниматься шитьем белья и роскошного приданого для богатых свадеб. Несколько дорогих вещей, оставшихся после покойного, были проданы, прислуга уменьшена, и просторное помещение на одной из лучших улиц заменено уютной квартиркой, в три комнаты, на дальнем Подоле.

Жизнь на Подоле, да еще в переулке, очень скучна, но мать и дочь не скучали вместе. Они находили истинное наслаждение в тихой грусти и в воспоминаниях об их улетевшем друге, могилу которого они часто навещали, убирали цветами, и горячо о нем молились.

Не в силах поддерживать прежний круг знакомств, они ни к кому не ходили и к себе никого не принимали. Родных у них не было. Однообразие такой жизни скрадывалось однако частыми посещениями одного богатого и прекрасно образованного молодого человека, некоего Вавилова, который был учеником Бермамутского в искусстве фехтования. Вавилов часто посещал семейство учителя при жизни и продолжал это делать после его смерти. Неценные подарки, безделушки, не оскорблявшие чести и достоинства молодых дам, были иногда предлагаемы с его стороны самым вежливым и безукоризненным образом. Он беспрестанно твердил, что для него нет большего наслаждения, как угодить такому милому существу, как Маруся.

Несмотря на огромный круг знакомства, который должен был поддерживать Вавилов, не проходило дня, чтобы он не побывал у своих «подольских» друзей. Маруся играла на арфе, пела, а Вавилов аккомпанировал ей на рояли. Иногда они прогуливались вместе. Мать и дочь незаметно привыкали к нему, и он стал как бы их семьянином. Но вот Марусе исполнилось пятнадцать лет. Она сильно развилась и похорошела; мать согласилась, чтобы она носила уже длинное платье, — полная грудь двушки требовала корсета. Маруся вся горела жизнью, а частое присутствие молодого человека как будто способствовало её развитию… заметно было, что она полюбила Вавилова. Мать хотя и догадывалась об этом, но, следуя направлению того воспитания, которое начал отец, не говорила ни слова о её чувствах, не возбуждала в ней несбыточных надежд и вместе с тем не клала никакого запрета на отношения своей дочери с молодым человеком. Вскоре однако всё разъяснилось: Вавилов сделал форменное предложение Марусе и получил её согласие. Матери он сказал откровенно, что его родители помешаны на гербах и дворянстве, и о согласии на их брак теперь нечего даже мечтать, но что время все поборет, все устроит, и так как он и Маруся еще очень молоды, то можно обождать. С течением времени он постепенно приручит своих родителей к мысли о своей женитьбе. Достаточно им увидать Марусю, чтобы полюбить ее как дочь и дать свое согласие на брак с нею. С полною верою в благородство Вавилова госпожа Бермамутская дала свое согласие на его предложение, и он, как жених, уже бывал с Марусею иногда и без матери.

Не более трех раз они показались на N-ских бальных гуляньях, и Маруся убедилась, что она действительно прекрасна. Грациозность её поражала общество. Мать и дочь Бермамутские стали предметом разговоров больших гостиных, тем более что они всегда сопровождались на этих гуляньях кавалером — членом этих гостиных.

Так прошло около года.

Был прекрасный майский вечер. Госпожа Бермамутская вышивала, Маруся играла на арфе и с каким-то особенным воодушевлением пела. Вавилов, уставив на нее свой любящий взор, с немым восторгом слушал её чудную игру и жадно ловил задушевные нотки её симпатичного сопрано. В комнате все носило отпечаток тихого, спокойного счастья и ничто не предвещало скорой бури. Внезапно растворились двери, и в комнату вошел пожилой господин, в платье отставного военного генерала. Это был отец Вавилова. Едва сняв фуражку, едва кивнув головой дамам, он громко сказал, обращаясь к госпоже Бермамутской:

— Я явился к вам, сударыня, затем, чтобы вы перестали завлекать моего сына; он слишком честен для того, чтобы иметь в вашем доме любовницу, а по положению в обществе его отца — он слишком далек, чтобы жениться на вашей дочери. Поэтому я требую, сударыня, у вас, чтобы вход ему в ваш дом был закрыть навсегда, в противном случае я найду и другие для этого меры!..

— Если это ваш сын, милостивый государь, то вам и надлежит дать ему наставление, кого он должен посещать, и от него, конечно, зависит исполнить ваше наставление, — ответила страшно взволнованная госпожа Бермамутская.

— Да, но вы…

— Не смейте перебивать меня, пока я еще вам не все сказала! Ваше высокое положение в обществе не дает вам, сударь, права врываться в квартиру беззащитных женщин и говорить с ними таким презрительным и грубым тоном. Потрудитесь же взять своего сына и оставить нас сейчас же!

— Наталья Петровна, ради Бога, успокойтесь, — тихо сказал ей молодой Вавилов. — Отец мой вспыльчив, но добр, он меня любит и поймет меня.

— Так потрудитесь же ему повиноваться, а я не желаю переносить подобных оскорблений, — с гордостью сказала госпожа Бермамутская.

Оба Вавилова в замешательстве и смущении удалились. Мать и дочь провели остаток вечера в слезах и глубоком горе.

Маруся с нетерпением ожидала Вавилова на другой день, но прошла неделя, а он не являлся. «Неужели это был сон?» — задавала себе по нескольку раз этот вопрос Маруся, и в ответ на это только ручьями лились слезы у бедной девушки.

Через месяц они услыхали, что Вавилов объявлен женихом одной богатой девушки из аристократической семьи. Что было им делать, кто за них мог заступиться, отомстить? У них не было ни отца, ни братьев, ни родных. Они плакали и молчали. Маруся была уже избалована мыслью о счастье, и жизнь в темной и душной комнате стала для неё невыносима. Только любовь к матери подкрепляла бедняжку. Прошло несколько времени. Дела шли все хуже и хуже, работа валилась из рук, в лавках в долг не давали, — и вот пришлось продать рояль и другие вещи. Скоро задолжали за квартиру, и хозяин согнал их, оставив себе за долг последнюю мебель. Они поселились в каком-то угле и скоро заболела мать. Дочери угрожала нищета и совершенное сиротство. Она с жаром молится Богу; нужен доктор, лекарство, еда, а в доме ни копейки!

Был конец сентября, в городе был какой-то большой праздник и объявлено было большое гулянье. Весь N-ck пришел в движение, а Маруся между тем выбивалась из сил. Целую ночь провела она, не смыкая глаз, у постели больной. Радостный звон колоколов, гром пушек из крепости, звуки военной музыки — составляли еще более резкую противоположность в её отчаянном положении.

Погода была чудная; солнце ярко светило, на голубом небе ни облачка, вся природа и все люди, казалось, были счастливы, — одной ей почему-то было в этом отказано. Эти рассуждения молодой девушки вызвали в ней высшую степень энергии, и вот она, оставив больную мать на попечение какой-то старухи, помчалась в центр города, в центр жизни и движения, где беспрестанно встречались люди, легко бросающие деньги на всякие пустяки; они не откажут ей в своей помощи, если она объяснит им свое положение — так ей казалось. И много ли ей нужно? Ровно столько, чтобы облегчить участь больной матери и самой не страдать, если уж не суждено ей быть счастливой. С такими детскими наивными упованиями, она очутилась в самом центре города, где с трудом можно было протиснуться в рядах разряженной толпы и перейти дорогу от сновавших по улицам богатых экипажей.

Все тут были веселы, счастливы, а значит, и добры, следует только решиться просить, но этого-то она никак и не могла сделать, не могла найтись, как начать. Наконец, она преодолела себя и остановила какого-то богатого, толстого купчину.

— Позвольте вас, сударь, просить о помощи; мать моя умирает, денег нет ни гроша, — пролепетала Маруся.

— Проходи, проходи, красотка, не мешай людям! — и купец быстро удалился.

«Ну, у этого старика чувства уже очерствели; вот идет элегантный молодой человек — этот не откажет», — подумала Маруся и обратилась к нему с тем же вопросом.

— Что надо, милая?

— Я ищу помощи.

— Какой помощи?

— Деньги мне нужны, деньги на лекарство матери — она умирает!

— Денег? — переспросил франт, покручивая усы и нахально засматривая Марусе в глаза.

— Да, денег, — краснея, ответила девушка.

— Но ведь, милая, денег даром никто не даст, а ты очень и очень недурна, — ответил франт, беря ее за руку.

Вся кровь вспыхнула у Маруси от негодования, И она, вырвав руку, побежала дальше. Дальше — еще хуже, оскорбления были еще тяжелей, еще больней, и Маруся решила к мужчинам больше не обращаться — «видно у всех у них уж такие черствые сердца, лучше обращусь к женщинам — им скорее доступно сострадание». Тут она заметила, что на этой шумной улице, невдалеке живет бывшая подруга её матери, госпожа Орок, которая имела бюро рекомендаций для гувернанток, бонн, экономок и прочих. Маруся остановилась, подумала, и решила пойти за помощью к ней.

— А, милая, что это с тобой, тебя нельзя узнать? — встретила ее госпожа Орок.

Маруся рассказала ей все.

— Вот оно что, а я было порадовалась за тебя, когда услыхала, что ты невеста богача и аристократа Вавилова. Что же тебе, собственно, от меня нужно?

— Я прошу помощи.

— Глупенькая, если бы ты была поумнее, то давно была бы богата и не терпела с матерью такой нужды. У меня нет теперь денег, чтобы помочь вам, но ты посмотри на себя в зеркало — ведь ты сама деньги, ведь ты красавица! Я же вам ничего не могу сделать.

Маруся вполовину не поняла слов госпожи Орока.

Она только увидела в них отказ и поспешила скорее от неё уйти.

Выйдя на улицу, Маруся была подхвачена разряженной праздничной толпой и вынесена на обширную площадь, где стояло громадное дощатое здание недавно проехавшего в N-ск цирка. Здесь она остановилась, и, после стольких неудачных попыток, кровь начала застывать в сердце несчастной девушки, в отчаянии она хотела броситься под колеса несущихся по улице экипажей, но она вспомнила, что у нее есть мать. Несколько минут она оставалась в раздумье на площади; наконец, её внимание приковала к себе громадная афиша на стене цирка. Она машинально подошла к ней и начала читать. На афише между тем громадными буквами было обозначено, что прибывший на днях из Америки укротитель зверей Джон-Дик-Буль даст публике завтра, в помещении цирка, в клетке с шестью львами, невиданное зрелище. Долго она смотрит и перечитывает афишу. Билеты заблаговременно можно получать в квартире укротителя в С.-Петербургской гостинице, № 24-й. Вдруг какая-то внезапная мысль осветила ее молодое, красивое, но изнеможенное лицо, и она быстро пошла по направлению к гостинице, где жил укротитель зверей.

Вот она уже у дверей знаменитого Джон-Дик-Буля, объездившего всю поверхность земного шара и удивлявшего своей магической силой над самыми дикими зверями и турецкого султана, и китайского богдыхана; трепетно входит она в первую комнату, идет далее и останавливается в большой комнате, где за письменным столом, заставленным всевозможными электрическими машинками, инструментами и пистолетами, сидел крепкого сложения пожилой уже человек. При появлении девушки с растрепанными волосами, в одежде, в которой выражались и крайний беспорядок и крайняя бедность, Джон-Буль встал и, поклонившись, на ломаном русском языке спросил:

— Что вам угодно, сударыня?

— Мне нужно видеть укротителя зверей Джон-Буля, — ответила дрожащим голосом Маруся.

— Вы, сударыня, с ним говорите, — что вам угодно?

— Меня привела к вам, сударь, крайняя нищета; я — сирота, мать моя в сырой квартире умирает от голода и болезни. Я пришла просить вашей помощи.

— Извольте, очень рад, — и Джон-Буль подошел к столу, отодвинул один ящик и достал ей оттуда несколько серебряных монет.

— Нет, сударь, я пришла просить иной помощи, чем та, которую предлагаете вы. Вероятно, вы подвергаете свою жизнь опасностям не ради одного искусства, а и ради необходимости приобретать деньги; люди не дают даром золота, но они охотно и дорого платят за то, чтобы насладиться зрелищем, потрясающим их душу и подстегивающим их жадное любопытство. Я пришла просить вас, умолять, отложить на послезавтра свое представление в клетке со львами, сделать новую публикацию, что в клетке с этими дикими, страшными зверями даст концерт на арфе девица из N-ского общества. Из удовольствия, или скорее из любопытства, но зрителей, я думаю, будет больше.

— Я начинаю вас, сударыня, понимать и поддаюсь вашему плану.

— Позвольте, сударь, — энергично перебила его Маруся. — Если уж отвага на появление в клетке львов так велика в мужчине, что привлекает толпы людей, то, конечно, число их удвоится, когда узнают, что на опасный подвиг пускается неприготовленная к этому молодая девушка, которая к тому же еще будет играть на мелодичном инструменте, окруженная не совсем обычной и сведущей в музыке компанией. За мой риск своей жизнью — вы дадите часть из вашего сбора, и я облегчу этим участь матери и свою.

Благородный тон, которым говорила Маруся, и её гармонический голос сильно подействовали на рассудительного и хладнокровного янки. Он бегло окинул ее своим холодным взглядом, всмотрелся в её прекрасное пылающее лицо, в её полную колеблющуюся грудь, и Маруся представилась ему столько же прекрасною, как женщины его родной страны.

— Садитесь, сударыня, — сказал он ей. — Вы так расстроены, так устали. Знаете ли вы, милый ребенок, на что вы идете? Знаете ли, что деньги, брошенные нам толпой, её аплодисменты, — добываются очень и очень тяжело. Вы, я вижу, горячо любите свою мать и, следовательно, должны беречь себя для неё. Подумайте, что достаточно, может быть, одного вашего неудачного движения в клетке, лопнувшей струны на арфе или вообще какой-нибудь случайности, неожиданности, и от вас не останется клочка… Звери изорвут вас так же легко, как ваши пальцы будут ходить по струнам арфы. Я, может быть, в тысячный раз буду появляться в клетке, но я — другое дело… у меня нет родных, я один на свете, и, конечно, чем я рискую — только своей собственной жизнью, за которую, всякий раз, как я вхожу к этим своим милым друзьям, я не ручаюсь. А вы? Нервы ваши слабы, у вас может закружиться голова, и вы можете умереть от одного лишь страха: вы не понимаете, какой трудный, какой рискованный путь избираете вы, чтобы помочь своей матери?

— Ничего, сударь, но я решилась, и Бог милостив: он поможет мне и даст твердость духа. Умоляю вас, не откажите мне в этом благодеянии!

— Извольте, милое дитя, извольте, — ответил Джон-Буль, видя твердость и решимость девушки. — Сбор мы разделим на две равные части — согласны вы?

— Совершенно согласна, благодарю вас.

— Да, сударыня, сейчас же мы отправимся в цирк, я хоть слегка познакомлю вас с вашими друзьями косматыми и посмотрю, как они вас примут… А сейчас я отдам распоряжение об отмене зрелища до послезавтра и выпушу афиши о вашем участии.

— О, как я вам благодарна!

— Послушайте, сударыня, а хорошо ли вы можете играть на арфе? — деловито уже спросил Джон-Буль.

— Я играю хорошо, но никогда не выступала публично… надеюсь не сробеть.

— Смотрите же, дитя, не робеть, а теперь пойдемте, — и они поспешно отправились в цирк. Здесь он велел не кормить на ночь зверей, а рано утром в день представления хорошенько накормить их, причем утроить им порции мяса, чтобы звери были совершенно сыты и, значит, спокойны. Тут же Джон-Буль распорядился анонсом об отмене на завтра представления и выпуске новой афиши, громадной, в несколько красок, причем имя, отчество и фамилия Маруси были обозначены аршинными первоначальными буквами и звездочками. Потом он велел служителям и своим помощникам выкатить клетку на арену. Сняли щиты, и глазам Маруси представились шесть громадных, страшных африканских львов! Оказавшись на свету, они начали вставать со своих мест, потягиваться и, рыча, подходить к решетке. Кровь застыла в сердце бедной девушки при мысли, что через каких-нибудь 48 часов она должна быть среди этих страшных животных, да еще играть!..

— Вот, сударыня, обратите внимание на этого важного зверя, — сказал Джон-Буль, показывая на громаднейшего старого африканского льва, вплотную подошедшего к решетке клетки. Это самый свирепый, и Боже вас упаси не понравиться ему своим обращением, не наступите ему на ногу или хвост, а сейчас вы можете его погладить и дайте вот кусочек мяса.

Маруся со страхом прикоснулась к громадной гриве зверя-великана, который принял это с подобающим спокойствием и спокойно проглотил поданный ему кусочек мяса. То же самое она проделала и с остальными пятью чудовищами.

— На первый раз довольно. Завтра во время кормления обязательно будьте здесь и по несколько кусков мяса сами дадите вашим новым друзьям, а теперь до свидания! Завтра в два часа будьте здесь.

— До свидания, в назначенный час я явлюсь к вам сюда тайно, конечно, от своей матушки.

Когда Маруся уже вышла из цирка, ее догнал Джон-Буль.

— Я совсем было упустил из виду. Вот будьте любезны, возьмите пока в счет вашего гонорара, — сказал он, подавая девушке двадцатипятирублевый билет.

Маруся было не хотела брать, но Джон-Буль настоял.

— Смотрите же, не робейте и старайтесь прорепетировать две-три вещицы для своего необычайного концерта, — сказал он, пожимая еще раз на прощанье руку молодой девушки.

Маруся вышла на площадь, и снующая, разряженная толпа не нагнала на нее той страшной тоски и грусти, которую навела утром. В будущем она имела надежды, а сейчас она сжимала в руке деньги, на которые многое могла приобрести для своей любимой матушки. Она сейчас же накупила лекарств, вина для больной и быстро пустилась к себе на Подол…

Вереницей несутся мимо неё кареты, коляски, ландо, пыль столбом от экипажей, пешеходы покрывают все тротуары, но Маруся не обращает на это оживление и движение никакого внимания, поспешно удаляясь подальше от всего этого, занятая мыслями о себе и матушке…

Дома Марусю ожидали нерадостные вести. У матушки усилились припадки кашля. Чахоточный румянец предательски разливался по исхудалому лицу больной и предсказывал скорую печальную развязку. Маруся дала ей лекарства, подкрепила силы больной вкусным куском мяса и вином, а затем пригласила доктора, который тут же недалеко и жил. Доктор тщательно осмотрел больную, выслушал и прописал какое-то успокоительное лекарство.

Уходя, он отвел Марусю в сторону и прямо ей объяснил, что опасность очевидна и близка.

Что было делать несчастной девушке?

Ей нужно было и ухаживать за больной матерью, быть готовой к её смерти и хотя что-нибудь приготовить для будущего концерта; кроме того, ей нужно было привести в порядок единственное свое белое платье, в котором она решила выступить пред глазами сотни людей в своей необычайной роли. Тысячи мыслей проходили в голове бедной двушки; думала она и об исходе болезни матушки, о своем полном сиротстве и одиночестве, о концерте в клетке со львами, исход которого трудно было предсказать и, наконец, думала она о Вавилове, который, наверное, будет там в цирк, увидит её и, конечно, узнает…

Ночь она провела без сна у постели матери, которой к утру сделалось несколько лучше. Днем она попросила соседку-старушку посидеть около больной, а сама, захватив арфу — единственную вещь, оставшуюся от когда-то вполне приличной обстановки, ушла к соседям, где и принялась разыгрывать давно забытые вещи, мелодии которых была навеяна первою страстною любовью молодой девушки. Странное дело! Она так давно не бралась за арфу, так давно не играла, но как только пальцы коснулись струн — они запели о том именно, о чем она старалась не думать, чего так боялась. Бедняжка, она и теперь еще любила…

Играла она чрезвычайно грациозно и с большим чувством, и если принять во внимание обстановку концерта, не трудно было предсказать рев и стон восторгов толпы, всегда жадной до подобных исключительных зрелищ. Маруся чрезвычайно была обрадована, что матушке сделалось значительно лучше. Она вновь пригласила доктора и тихонько попеняла за неосновательность его предположения.

Доктор был старик, опытный немец и чахоточных видел в своей практике немало. Он только улыбнулся, покачал головой и сказал Марусе:

— Чудес более на свете нет, а маленькая отсрочка возможна.

Он велел как можно больше давать больной крепкого бульону и вина и сказал, что вечером наведается, так как возможно, что к вечеру будет у больной перемена. Маруся обрадовалась, так как, конечно, предполагала, что перемена будет к лучшему. Оставив около матушки старушку, она под каким-то предлогом вышла из дому и, захватив арфу с собой, помчалась на извозчике в цирк.

Было около двух часов, когда она остановилась у громадных ворот цирка. Джон-Буль был уже там и любезно ее встретил.

— Прекрасно, сударыня. Вы даже захватили с собой и укрощающее орудие! Вот мы сейчас и испытаем его силу. Пойдемте, вы покормите немного зверей, а затем сыграете мне что-нибудь.

В цирке был страшный рев: львы с остервенением бросались на куски мяса и пожирали их чуть ли не с костями. Помощники Джон-Буля с длинными железными прутьями суетились около клетки и унимали особенно рассвирепевших хищников.

— Вот видите, какие они буйные, когда голодны и насыщаются, а насытятся, — те же овцы. Явление это, впрочем, всего лучше проверить на людях; поверьте, люди — те же звери. Пойдемте в мой временный здесь кабинет, вы там мне сыграете что-нибудь, а потом уже явимся к ним с деликатесами в виде чистого мяса, без костей и с кровью… Вы не обратили внимания, сударыня, на аршинные афиши, расклеенные уже по всему городу и возвещающие ваше благосклонное участие в завтрашнем представлении?

— Правду сказать, я так была занята своими мыслями, что даже не смотрела, по сторонам и не видала столбов с объявлениями.

— Напрасно. Ну, а скажите, как здоровье вашей матушки? Простите, я раньше об этом не осведомился.

— Благодарю вас, сегодня ей как будто бы лучше.

— Ну, и прекрасно; значит, это отразится на вашем спокойствии и на успехе. Я очень рад.

Кабинет, куда они вошли, представлял из себя длинную комнату, по стенам которой висели фотографии клеток со львами, афиши с большим портретом самого Джон-Буля, счета и прочее. Убранство комнаты составляли два-три кресла, обтянутые клеенкой, конторка, гардеробный шкаф и потертая, тоже обитая клеенкой софа.

Было сыро и неуютно; два газовых рожка тускло освещали кабинет укротителя.

— Вот смотрите афишу! Публика страшно заинтригована.

Девица из общества М. И. Б*** войдет в первый раз в клетку страшных животных и даст среди них чудный концерт на арфе.

Я назначил цены вдвое дороже, и уже теперь идет бойкая торговля в кассе, Можете быть уверены, что не останется ни одного перепроданного места, и еще придется ставить стулья в проходах. Словом, ваша мысль прекрасна, и вы за нее дорого возьмете! А теперь будьте любезны, сударыня, устройтесь здесь как-нибудь и сыграйте мне намеченные вами вещицы для концерта.

Маруся выдвинула одно кресло на средину кабинета, села и, установив около себя арфу, взяла несколько аккордов. Затем пальцы её забегали по струнам, и, против воли девушки, полились звуки песни о любви, страданиях, глубокой тоске…

Практичный американец застыл на месте от восторга. Он жадно впился своим пронизывающим взглядом в лицо девушки, как будто стараясь не пропустить ни одного ее движения, ни одного звука, вылетавшего из-под её тонких пальцев скользивших по струнам арфы то слишком быстро, то медленно и плавно. Когда Маруся закончила, Джон-Буль быстро вскочил со стула и своими мускулистыми, громадными руками потряс её бледную, маленькую ручку.

— Я поздравляю вас, дитя мое! Великолепно, чудно, восхитительно! Будьте любезны, еще что-нибудь в таком же роде. Это, видно, чисто русский мотив; в нем столько мелодии, столько безотчетной грусти.

— Нет, это скорее малороссийский мотив; это — моя импровизация, а я малороска, — ответила Маруся.

— А скажите, кто вас учил играть на арфе? Какой чудный инструмент!

— Охоту именно к арфе вселил в меня отец, а уроки давали мне лучшее здешние учителя. Когда-то мы имели средства, и отец для моего воспитания ничего не жалел.

— Чудно, прекрасно! Я никогда ничего подобного не воображал себе и, правду сказать вам, смотрел на появление ваше в клетке львов с арфой, как на декорацию, которая известным образом обеспечивает наш сбор, ну а теперь я вижу, что мало того, что вы приведете сюда несметную толпу… вы игрой своей тронете до слез, проймете её за черствое сердце.

— Полноте, господин Джон-Буль, вы просто преувеличиваете мои таланты. Я так давно не играла, что меня собственно за игру могли свистать, если бы игру эту не сопровождала обстановка не совсем обыденная.

— Нет, что вы говорите! Уж поверьте моему опыту; я много видал и слыхал всяких знаменитостей, и даю вам слово, что впечатления от них у меня не было и на половину того, что от вашей чудной игры на арфе. Повторяю, что успех будет колоссальный!

— Может быть и колоссальный, но не от моей игры, а просто от того, что меня растерзают в клочья звери.

— Успокойтесь, этому никогда не бывать; мы примем все меры, и с этой стороны вам не грозит никакой опасности.

— Я совершенно спокойна, уверяю вас.

— Ну, и прекрасно, прекрасно, сударыня!

Маруся еще что-то сыграла и окончательно очаровала Джон-Буля. Он торжествовал, предчувствуя полную удачу завтрашнего своего первого дебюта в N-ске.

Джон-Буль повел Марусю к клетке. Львы уже изрядно позавтракали и успокоились. Она обошла клетку кругом, гладила страшных зверей и каждому просовывала кусок сочного мяса. Львы уже не так жадно бросались на мясо и лениво его проглатывали. Джон-Буль отворил дверку клетки и быстро в нее вошел. Мер не было принято никаких, в руках его не было даже револьвера, и он бесстрашно ходил между зверями, гладил их, разнимал их пасти и клал туда руку, — словом обращался с ними, как с самыми умными дрессированными собаками. Так же быстро он вышел из клетки.

— Теперь попробуем войти с вами, сударыня, вместе, но прежде этого дайте я спрысну вас своими особыми духами, к которым мои звери привыкли.

И Джон-Буль окатил Марусю какой-то беловатой жидкостью, издававшей особый спецефический запах. Затем он отдал какое-то распоряжение своим помощникам и, подав Марусе руку, сказал:

— Теперь, сударыня, войдем: не робейте, будьте спокойны!..

Две-три ступеньки приставленной лестницы, и вот Маруся в клетке страшных африканских львов. Она с Джон-Булем обошла всех их и по очереди погладила. Звери хранили молчание и только косо как-то посматривали на нового посетителя их жилища.

— Осторожно, не наступите на хвост или лапу, — говорил ей укротитель.

— Подайте сюда арфу и табурет! — приказывает из клетки Джон-Буль.

Арфу подали в клетку, и Джон-Буль обратился к Марусе:

— Усаживайтесь, сударыня, и спокойно играйте, — вот здесь, на средине.

Маруся машинально села и что-то заиграла.

Звери, подняв головы со своих передних лап и насторожив уши, вслушивались в странные для них звуки. Вот поднялся с конца клетки самый громадный лев Самсон и, потянувшись, переступая через своих товарищей, подошел прямо к Марусе.

Маруся остановилась и замерла от страха, но Джон-Буль погладил зверя, который, обнюхав их, удалился на место.

— Самсона вы уже покорили, продолжайте же, Далила… Дальше, — командовал укротитель.

Руки Маруси дрожали, но она кое-как продолжала играть.

— Прекрасно, на первый раз вполне достаточно! — радостно воскликнул Джон-Буль, помогая обезумевшей от страха молодой девушке выйти из клетки.

Когда дверка клетки захлопнулась и Маруся очутилась на земле, она несколько пришла в себя и сказала:

— Ну, слава Богу! Я думала, что уже не выйду оттуда живой.

— Как видите, страшного ничего нет; это только по названию львы, а в сущности — овцы. Ну, до свидания, готовьтесь к завтрашнему дню, набирайтесь бодрости духа и не робейте!

Маруся уехала. Дома все было благополучно. Ночь провела у постели больной, спала мало и тревожно. Настал страшный для Маруси день — день публичного её концерта, и при том в клетке со львами.

Афиша Джон-Буля сделала свое дело. Громадное дощатое здание цирка к 8 часам вечера наполнилось самой избранной блестящей публикой и, несмотря на аншлаг в кассе, гласивший еще с 4 часов дня, что все билеты проданы, публика валом валила и требовала мест. Приходилось действительно заставить стульями все проходы, но наконец не хватило и стульев — и многим пришлось стоять. Цирк был ярко освещен, прекрасный оркестр музыки исполнял веселые, музыкальные вальсы. Ровно в 8 часов на арене цирка появилась громадная клетка со львами, а через несколько минут во фраке, в белых перчатках, степенной походкой вышел и сам Джон-Буль. Публика наградила укротителя дружными аплодисментами, и он, раскланявшись, быстро вошел в клетку. Здесь он начал проделывать с африканскими львами то же, что проделывают клоуны с самыми умными дрессированными собаками; они у него прыгали через палочку, прыгали через зажженный обруч, катали бочонок по клетке, прыгали друг через друга и проч. Публика кричала «браво» и сильно аплодировала; но она зааплодировала еще громче, еще дружнее, когда Джон-Буль, взяв за передние лапы Самсона, вытянул его во весь рост и, положив его лапы себе на плечи, выстрелил из револьвера над головой громадного зверя.

Первое отделение закончилось — появление Маруси было объявлено во втором. В антракте публика не могла двигаться по тесным и узким коридорам цирка, а потому многие сидели на своих местах, с нетерпением ожидая второго отделения.

Все ложи и первые ряды кресел были заняты лицами исключительно самого высшего общества; изящные модные туалеты дам, чудные брильянты, красивые прически и сдержанный говор на французском и английском языках служил доказательством этого.

Но вот антракт кончился, затрещали звонки, и публика поспешила занять места. Оркестр заиграл какую-то вещицу в минорном тоне, и два лакея, в ливреях и белых перчатках, вынесли на сцену и поставили недалеко от клетки небольшую, изящную арфу, а вслед за этим появилась перед публикой и Маруся, которую вывел за руку Джон-Буль.

Маруся была в простом белом платье. Бледное, нежное лицо её составляло резкую противоположность со здоровым, скуластым лицом американца. Почтительно кланяясь, Джон-Буль представил Марусю публике.

Маруся также почтительно с полувеселой улыбкой поклонилась зрителям. Она понимала, что не время теперь омрачать своею печалью людей, искавших удовольствий, и в этом её поклоне сказались и признательность публике за посещение, и как бы прощание с нею. Этот скромный и вместе с тем благородный поклон произвел магическое воздействие на зрителей: громы рукоплесканий заглушили окончательно музыку.

— Как она прекрасна! — шептались мужчины.

— Как она мила, очаровательна! — кричали со всех сторон женщины, и даже самые уродливые из них, имеющие привычку хвалить только таких, которых наверное уже никто не похвалит, сходились в общем сочувствии к молодой девушке. Один только молодой человек из всех зрителей ни одним движением не выразил своего сочувствия девушке, а, напротив, в каком-то странном замешательстве старался отклонить свой взор от неё.

Это. был Вавилов. Маруся его заметила, и это придало ей больше твердости и решимости. При несмолкаемом громе аплодисментов она быстро поднялась по ступенькам в клетку… Вот Маруся осторожно обходит и гладит всех чудовищных зверей, вот в клетку подали ей еще стул и арфу. В цирке воцарилась полнейшая тишина…

Маруся уселась, установила арфу и взяла аккорд, другой, и, наконец, полились тихие, мелодичные звуки — звуки спокойного, безмятежного счастья.

Непродолжительно, однако, было это счастье; вот прозвучал торжественный и стройный аккорд, затем сначала одна ноющая нотка, за ней другая, а скоро и все звенящие струны арфы выражали лишь одну тоску, скорбь и горе, горе без конца. Маруся играла чудно, увлекательно, как никогда ей не удавалось… Это она сама чувствовала, и вместе с тем, она сознавала, что ей уже пора окончить свою импровизацию, пора оставить бередить наболевшее свое сердце на глазах тысячи зрителей, но пальцы как будто не слушались её воли, и звуки лились и лились… Между тем тишина в цирке была такая, что слышно было даже жужжание мухи. Львы и те как бы поддались чарующим звукам и лежали тихо, спокойно на своих местах.

Но вот Маруся оборвала свою игру на полутоне и, откинувшись на спинку стула, посмотрела в сторону, где сидел Вавилов, который теперь все время не сводил с неё своего горящего, лихорадочного взора. Она сразу закрыла свое лицо руками и готова была разрыдаться, но буря и гром восторга зрителей вовремя ее отрезвили. Она поднялась и начала кланяться, желая вызвать на своем лице веселую, беззаботную улыбку, но мускулы её не слушались, и лицо осталось грустным, сосредоточенным. Тогда с помощью Джон-Буля она вышла из клетки и вновь поклонилась публике с арены.

Гром и рев зрителей усилился настолько, что, казалось, дощатое здание цирка должно сейчас развалиться. Маруся тихо удалилась в свою уборную, но скоро вынуждена была выйти вновь на арену цирка, так как громовое «браво» не смолкало. Публика неистово требовала её игры, но у Маруси не было ни малейшего желания отправляться вновь в клетку, и вот догадливый Джон-Буль быстро устроил на арене небольшое деревянное возвышение, покрыв его роскошным ковром, и устанавливает там арфу и стул. Маруся уселась и заиграла одну за другой русские и малороссийские романсы. Игра вновь увлекла публику, и вновь раздался её неистовый рев. Маруся поклонилась и ушла.

В её отсутствие произошло следующее: какой-то господин, сидевший в первом ряду кресел и никогда не видавший Марусю, обратился к своим соседям со следующими словами:

— Господа, вероятно, нужда и крайность заставили эту молоденькую, хорошенькую девушку решиться на такой отважный концерт. Несомненно, сему причина ужасная нужда. Я справлялся у Джон-Буля — тот сам не знает, кто она… Сделаем же доброе дело, поможем ей, — и он первый бросил на подмостки и ковер несколько крупных купюр.

— Браво, браво, — закричали другие, и в несколько минут весь ковер был покрыт серебром, золотом и купюрами.

Когда Маруся вновь появилась в сопровождении Джон-Буля, который ей тут же поднес букет из роз, и увидала на ковре кучу денег, она едва сдержала себя и не разрыдалась, однако две слезы скатились все-таки на букет. Тем не менее, поддерживаемая Джон-Булем, она подошла к барьеру и, вынув из букета несколько роз, подала желающим, которых нашлось так много, что через минуту от громадного букета остались только две розы на груди Маруси.

Концерт закончился, цирк мало-помалу стал пустеть, Маруся, глубоко потрясенная, разбитая и усталая, вновь оказалась в кабинете Джон-Буля.

— Ну, дитя мое, поздравляю вас. Вы имели, как я и предсказывал, колоссальный успех. От полноты внешнего успеха — я боялся за целость этого здания, а материальный, как видите, не может даже поместиться в этот большой портфель.

— Это много для меня, — ответила Маруся Джон-Булю.

— Ничего, ничего, дитя, это вам всегда пригодится; весь сбор от продажи билетов 6000 рублей, из которых вы получаете 3000 рублей, а затем 10 000 рублей из собранных на ковре и арене — это составляет уже полную вашу собственность. Таким образом, здесь в портфеле 13 000 руб. Надеюсь, что это поможет вам сколько-нибудь облегчить участь вашей матушки!

Сказав это, Джон-Буль поднялся, передал ей портфель с деньгами и поцеловал ее в лоб.

Маруся обняла его.

— Вы мой благодетель, как я вас могу отблагодарить?

— Какая тут может быть благодарность? Вы добрая дочь, вы так пламенно любите свою мать: в вас должна быть частица американской крови, и видеть это доставило мне большое удовольствие.

Маруся еще раз обняла его, и они простились, как прощаются отец с дочерью.

И эти люди более уже не встречались. Через неделю Джон-Буль уехал с своими львами из N-ска, а через год Маруся прочла в газетах, что во время путешествия по Испании, кажется, в Барселоне, он был на куски растерзан в клетке своими ужасными друзьями. Такова, впрочем, участь в конце концов всех укротителей и укротительниц!

Маруся арфу оставила в цирке, общаясь за ней завтра прислать, и только с драгоценным портфелем под мышкой поспешила домой к своей больной матушке.

К подъезду цирка ей подали извозчика, но к ней подошел Вавилов, уже давно ожидавший её здесь.

— Ради Бога, немного пройдемся. Мне нужно сказать вам два слова. Умоляю вас, не откажите, — прошептал он.

Маруся промолчала: она не сразу могла прийти в себя.

— Видите, я не понимаю вас, что, собственно, вам от меня нужно? Я спешу к умирающей матери, а вам нужно поторопиться к своей любящей жене…

— Неужели так плоха Наталья Петровна? Какое несчастье!

— Да, сударь, она больна с тех пор, как вам угодно было так жестоко над нами посмеяться.

— Я знаю… Я виноват, но заклинаю вас, не будьте ко мне так строги. Выслушайте меня. Перед вами самый несчастный человек. Я женат, правда, но брак этот для света. Он нужен был моим родителям, а я по-прежнему вас безумно люблю. Маруся, милая, простите меня… И поверьте моим словам, — страстно прошептал Вавилов, беря руку Маруси.

Маруся руки не отнимала. Она едва передвигала ноги от охватившего её волнения. Она чувствовала, что любимый ею человек вновь рядом с нею; она слышала его голос, чувствовала его дыхание, наконец, прикосновение руки…

— Пожалуйста, позовите извозчика и усадите меня: я не могу больше идти, я страшно устала.

— Но я вам еще не все сказал, минутку обождите, — умолял Вавилов Марусю.

— Не могу, когда-нибудь в другое время…

— Когда же, скажите?

— Когда хотите, до свидания!

И Маруся быстро ухала. На прощанье Вавилов поцеловал ее дрожавшую руку.

Маруся, запыхавшись, вошла в комнату своей матери, которая сильно беспокоилась в её отсутствие и представляла уже себе, что ее где-нибудь на гулянье раздавила толпа или переехали лошади. Но вот она сама перед больной на коленях; рассказ дочери оживил увядавшие силы матери, и они горячо бросились целовать друг друга. В портфеле — целое состояние, есть у них теперь верный, обеспеченный кусок хлеба, и нет более нужды и нищеты в этом благородном жилище. Но радость, осенившая бедное семейство, была мгновенна; быстрые переходы от скорби к благополучию столько же опасны для слабых организмом, как и переходы от радости к печали. Несмотря на попечение лучших врачей, несмотря на хорошую квартиру со всеми удобствами, через 15 дней после отважного, геройского поступка Маруси, мать скончалась на её руках тихо, без всяких страданий.

Одного Маруся не рассказала умирающей — это о своей встрече с Вавиловым, который после этого несколько раз заезжал справляться о здоровье умиравшей Натальи Петровны.

Итак, Маруся одна осталась в этом мире, одна, без опоры, без советов, без друга, без ласки матери. Она не знала, как ей устроить свою жизнь, и вот она уступила настойчивым визитам Вавилова и в конце концов, приняла его.

— Как я рад, что вы, наконец, раскрыли для меня свои двери, — сказал Вавилов, целуя руку Маруси.

— Я и сама в эти двери редко выхожу, только в церковь, — ответила Маруся.

— Но ведь вы себя же пожалейте хотя немного, посмотрите, как вы, милая Маруся, бледны. Печаль вас прямо снедает: вам необходимо немного развеяться.

— Да, я чувствую, что старею, и довольно быстро, но я об этом ничуть и не жалею: церковь да вот это черное платье — вот мой удел.

— Это в двадцать три года? Нет, милая, ваша жизнь еще в ваших руках, и думать о старости грешно.

— О другой жизни я давно перестала мечтать.

— Напрасно.

— Почему? Кому моя жизнь нужна, кому какое дело, что я побледнела, подурнела?

— Мне ваша жизнь нужна, мне вы, милая Маруся, дороги, — с жаром сказал Вавилов.

— Зачем я вам?

— Затем, что я вас по-прежнему и даже сильнее еще люблю.

— Что же дальше? Ведь вы связанный человек!

— В чувствах своих я совершенно свободен.

Он взял руку девушки — она была холодна и немного дрожала.

— Маруся, милая Маруся, простите меня и давайте восстановим прежние наши добрые отношения, — сказал с жаром Вавилов, целуя руку девушки.

— Мне кажется, что прежнего воротить нельзя.

— Я сам так думал, но когда увидел вас в цирке, в клетке львов, у меня так заныло, так сжалось и заболело сердце, что я сразу понял, что первая любовь никогда, никогда не проходит. Она оставляет глубокую рану, и рану эту залечить можете только вы, милая моя, дорогая Маруся!

Он был на коленях у ее ног и с жаром целовал её руку. Маруся не отнимала руки и тихо плакала. Она не могла побороть в себе тлевшего глубокого чувства к Вавилову и при первом же свидании это обнаружила.

— Маруся, неужели вы меня окончательно разлюбили? Неужели нет ничего на свете, что могло бы искупить мою вину перед вами, или скорее вину моих родителей? — шептал между тем Вавилов.

— Вы ничем не виноваты; виновата я, что вас полюбила, и от этого, кроме несчастья, ничего ждать нельзя.

— Да почему, Маруся? Неужели только от того, что я не могу от живой жены на вас жениться — мы должны унести в могилу свои чувства? Если только потому, то это такая условность, такой, собственно, вздор, что о нем и толковать не стоит. Не брак — счастье, а любовь — счастье. Я не любил бы вас больше, если бы был вашим мужем.

Маруся вытерла слезы и перестала плакать.

— Ну, дай, милая, я тебя поцелую, как прежде, помнишь?

— Как прежде — нет, так уже никогда не будет, — с горечью сказала Маруся.

— А вот увидишь! — и Вавилов обнял Марусю и с жаром начал покрывать все лицо, волосы, шею жаркими, долгими поцелуями.

И долго, долго сидели они обнявшись и воркуя, как нежные голубки…

С ТЕХ ПОР Вавилов начал опять ездить каждый день, и они приятно проводили время вдвоем. Маруся расцвела и похорошела. Они отправлялись вдвоем гулять и часто заходили на кладбище, где рядом были похоронены её родители. Она поставила над могилами прекрасные памятники и обнесла их решетками, в средине которых насадила цветники и тщательно их поддерживала. По вечерам, если Вавилов оставался, он читал вслух, а Маруся вышивала. Так прошли шесть месяцев траура после похорон матушки, и Маруся начала играть на арфе. Она обратила теперь на эту игру особенное внимание и для полного совершенствования в ней пригласила самого лучшего учителя. Успехи её были блестящи, и по вечерам, когда приезжал Вавилов, он приходил прямо в восторг от её игры и окончательно застывал на месте, когда Маруся при этом еще и пела. Очарованный, он говорил ей:

— Знаешь, милая, полнее счастья уже не может быть на земле, и если бы об этом знал весь мир — он позавидовал бы мне!

И он крепко обнимал, прижимал и целовал Марусю, которая, отвечая на его ласки, тоже была бесконечно счастлива.

Да, на долю каждого человека выпадают светлые, радостные деньки — выпали они, наконец, и на долю несчастной Маруси; но непродолжительны были эти дни…

ПРОШЕЛ ГОД. МАРУСЯ и Вавилов прекрасно жили; казалось, счастье свило себе гнездышко в уютной квартирке Маруси, и ни одно облачко за это время ни разу не омрачило их тихой, спокойной жизни, а рождение крошечного мальчика, которого назвали Леонидом, как бы скрепило такую жизнь на долгие годы.

Жена Вавилова, рожденная графиня Брагацкая, не мешая мужу устраивать свою жизнь, как ему угодно, сама постоянно разъезжала по заграничным курортам и жила там своей особой жизнью. Иногда слухи об этой жизни доходили и до Вавилова; он морщился, но не обращал особого внимания и тоже не мешал супруге. Детей у них не было, средства у каждого были свои, а потому Вавиловы редко даже и виделись. Нужно заметить при этом, что госпожа Вавилова лет на пять была старше своего супруга, а свободная заграничная жизнь состарила её, конечно еще больше, тогда как Вавилов, пользуясь своим спокойным счастьем с Марусей и ведя скромную жизнь, выглядел вдвое моложе своей супруги; при чем он еще был плотный, красивый мужчина. Поэтому не удивительно, что, возвратившись как-то из-за границы в N-ск и пресытившись там всеми удовольствиями жизни, госпожа Вавилова загляделась на стройную и красивую фигуру своего супруга, и её страстно потянуло к нему…

Через несколько дней между супругами произошел следующий разговор:

— Послушай, Жан, ты совсем мало удаляешь внимания своей супруге, — ласково начала Вавилова.

Вавилов немало был удивлен и тоном, и началом разговора.

— Вам — внимания? Да разве вы нуждаетесь в нем? — спросил он, удивленно всматриваясь в сильно помятое лицо своей супруги.

— Конечно….

— Да с каких это пор? Я вас не узнаю.

— Очень давно. А не узнаешь лишь потому, что не хочешь. Вот, например, теперь я говорю на «ты», как это я всегда привыкла говорить, а ты на «вы». «Ты» сближает как-то людей, тогда как «вы» их отдаляет.

— С этим, пожалуй, я согласен с вами, но позвольте напомнить вам, что мы никогда не говорили на «ты»; это вы забыли, перепутали, может быть….

— С кем же это я могла перепутать?

— Да там, за границей, с вашими друзьями.

— А ты, значит, с своими N-скими друзьями говоришь на «вы» и потому не сбиваешься? Я, по крайней мере, буду знать.

— Дело не в этом, а будьте любезны, скажите, в чем я должен больше по отношению вас проявлять внимание? Ведь вы, кажется, собственно, с этого начали? Пожалуйста, скажите — я с удовольствием готов исправиться.

— Во-первых, проводите больше времени со мною, чем со своими друзьями на Владимирской улице, а во-вторых, нельзя ли с этими друзьями прекратить и вовсе всякие отношения, так как это, наконец, неприлично — все знают и толкуют в городе…

— Я не понимаю, о чем вы говорите?

— А я думаю, что вы отлично понимаете, но не хотите в этом сознаться.

Госпожа Вавилова вошла в роль и забыла о сближающем «ты».

— Я понимаю только одно, что если в городе и толкуют о нас, то только благодаря вам.

— Почему же это?

— Да потому, что вы своими заграничными похождениями даете пишу для всяких толков и пересудов.

— А вы так не даете пишу для этих толков своими отношениями к Бермамутской?…

— Вы, значит, шпионите за мной? — изменяясь в лице, сказал Вавилов.

— И не думала; но раз вы отказываетесь быть добрым, нежным супругом, я буду шпионить.

— Ну, вам и книги в руки — до свидания! — сказал Вавилов, намереваясь уходить.

— Жан, останьтесь, я вас прошу, мне еще нужно вам сказать…

— Ну, что еще? Говорите.

— Жан, я, право же. могу быть теперь хорошей женой, уверяю вас.

— Я в этом ничуть и не сомневаюсь и не только «теперь», но и раньше, да я-то плохой муж — откровенно вам заявляю.

— Значит, вы отказываетесь зажить супружеской жизнью, как все?..

— Отказываюсь, потому что не понимаю её, и вы меня к ней не приучили.

— Я берусь устроить её, и вы будете довольны: я теперь опытная женщина.

— Вот этой-то вашей опытности я и боюсь!..

— Вы больше ничего не скажете? Уверяю вас, что вы скоро измените свое решение!..

— Нет, до свидания! — и Вавилов поспешно ушел от своей разнежившейся супруги и отправился к Марусе, которой и передал весь свой разговор. Маруся сильно заволновалась.

— Ведь она теперь будет и тебя, и меня преследовать, — заявила Маруся Вавилову.

— Ну и пусть преследует! Что она может нам сделать?

— Да просто какой-нибудь скандал выкинет, на улице, в саду, в театре.

— Ну, этого-то она никогда не сделает, а вот насчет развода… она, действительно, может начать дело.

— Ну, и что же ты тогда?

— А тогда, голубушка моя, видно будет — теперь же бросим, право, об этом толковать.

Маруся видела, что это расстроило Вавилова, принялась рассказывать ему о проказах маленького Леонида, которого принесла к ним дородная кормилица, пышно разряженная и с дорогим кокошником на голове. Крошечное существо судорожно сжимало в своих ручонках гуттаперчевую куклу, покрякивало и удивленно смотрело на свет божий своими маленькими глазенками. Покрываемый поцелуями Маруси и Вавилова, которые ему, очевидно, надоедали, так как он барахтался и пищал, Леонид, наконец, вновь очутился на руках своей кормилицы и, довольный своим освобождением из нежного плена, замахал радостно ручонками и сделал затем движение, доказывающее, что проголодался. Кормилица прижала его к груди и быстро унесла в детскую. Вавилов и Маруся принялись за музыку. Успехи Маруси в игре на арфе с каждым днем все росли, и это доставляло им обоим немало истинного удовольствия. Так проводили они время, а гроза между тем на них надвигалась…

Однажды утром, когда Маруся, напившись кофе, сидела за своим туалетным столиком и убирала свои роскошные волосы, к ней торопливо вошла горничная и, подавая карточку, сказала:

— Барыня! вот эта дама вас спрашивает.

Маруся мельком взглянула на маленькую визитную карточку с золотым обрезом и обомлела: на ней значилось:

Лидия Николаевна Вавилова, рожденная графиня Брагацкая

— Ты что же ей сказала?

— Я сказала только, что вы дома.

— Ну что же тогда делать — проси ее в гостиную, — я сейчас выйду.

«Что ей от меня нужно?» — рассуждала Маруся, поспешно заканчивая свой туалет. Через две — три минуты Маруся была уже в дверях своей уютной гостиной.

— Я теперь ничуть не удивляюсь, сударыня, что муж мой проводит все время в этом чудном гнездышке! Очень мило, очень мило, — так встретила Марусю гостья, не сводя с нее своей перламутровой лорнетки. Маруся первое время не нашлась, что ответить на такое бесцеремонное приветствие своей гостьи, сильно покраснела и какое-то время молчала.

Вавилова между тем продолжала свое обозрение и, заглядывая в залу, где стоял рояль и арфа, воскликнула:

— Да в этой Аркадии поэзея любви приправляется еще и музыкой… даже арфа! Неужели мой муж, сударыня, берет у вас уроки на этом библейском инструменте?

Маруся, наконец, овладела собой.

— Прежде всего, позвольте узнать у вас, мадам, чему я обязана вашим посещением? — спокойно спросила она.

— Очень простому обстоятельству: я хотела лишь увидеть квартиру, в которой проводит время мой муж, и особу, из-за которой растоптано мое личное счастье — достаточно, я думаю?

— Совсем нет! Из-за разбитого счастья вы, мадам, можете считаться с вашим супругом где вам угодно, но только не у меня. Я не имела чести познакомиться с вами, и тем, что вас вижу здесь, я обязана только нерасторопности своей горничной…

— Вот вы как со мной говорите!

— Да, мадам, я хочу сказать вам еще, что врываться в чужую квартиру, бесцеремонно рассматривать ее обстановку, говорить с хозяйкой таким тоном… не пристало вам, женщине высшего круга, а засим я хочу вас просить, чтобы вы меня оставили в покое.

— Я могу все это рассматривать, так как все здесь сделано на деньги моего супруга.

Вся кровь бросилась в лицо несчастной Марусе от нанесенного ей оскорбления, и неизвестно, что бы она ответила на такую мещанскую выходку Вавиловой, но в это время в залу вошла кормилица с маленьким Леонидом на руках.

— Ах, вот и «плод любви несчастной»! — закричала Вавилова, быстро подходя к кормилице, которая, ничего не подозревая, старалась представить в лучшем виде своего питомца нарядной гостье.

— Что же мальчик? Хорошенький какой, и как он похож на отца! Очень мило, очень мило! — трепля ребенка по щекам, говорила Вавилова, а потом, обращаясь к Марусе, добавила: — Считаю сегодняшний день очень удачным; в один визит я увидела все, что мне нужно, а теперь до свидания, сударыня! Мы больше, вероятно, не увидимся с вами, но квиты обязательно будем!..

— Ни в том, ни в другом, мадам, для меня не представляется никакой необходимости.

Вавилова уехала; горничной был отдан строгий приказ никогда больше приезжавшую даму не принимать.

Маруся с нетерпешем ожидала двух часов дня, когда должен был приехать Вавилов, чтобы поскорее передать ему новости о набеге на их скромное уютное гнездышко нежданной гостьи. Но прошел условленный час, а Вавилова не было. Прошли еще два часа, наконец, наступил вечер, а он не призжал. Наутро Маруся, страшно обеспокоенная, послала к нему письмо. Письмо принял лакей и передал, что ответ пришлют, но однако, ни ответа не получилось, ни Вавилов не приезжал, как на другой, так и на следующие дни. Маруся писала, посылала узнавать, но результаты были одни и те же. Одно было верно, что Вавилов был здоров и выезжал из дому. Что могла подумать бедная Маруся? Она днями плакала, и только музыка да маленький Леня облегчали ее горе…

Прошло два месяца, и Марусе стало ясно, что она брошена, что приезжавшая к ней Вавилова — эта ужасная, бесцеремонная женщина, по праву завладела своим мужем; к ней он больше не вернется, и ждать ей более нечего… И вот она опять одна, опять почти без средств, да еще с маленьким сыном! Что она станет с делать, как станет воспитывать? Случилось, однако, еще худшее: кормилица гуляла где-то с Леней на бульваре, простудила его, и ребенок начал хворать. Дни и ночи просиживала бедная молодая мать над крошечной кроваткой, в которой метался и горел в жару маленький страдалец. Доктора ничего не могли сделать, и на четырнадцатый день мучений ребенок скончался. Горе несчастной матери трудно было представить, опасались даже за ее рассудок, но молодой и крепкий организм взял свое. Таким образом не успело улечься одно горе, как на смену ему пришло другое, которое затмило все другие утраты — как сильнейшая боль уничтожает меньшую.

Прошло три-четыре месяца. Пришла зима. Разгар балов и маскарадов, и вот Маруся, не сказав ни слова своей горничной, поехала в лучший костюмерный магазин, взяла там роскошное черное домино и отправилась на маскарад. Громадные залы дворянского собрания залиты огнями, веселый говор, смех женщин, запах всевозможных духов, живые цветы на домино, веселые звуки вальса — ничто не привлекало внимания Маруси. Одна, без проводника, никем не замеченная, она не смотрела на толпу, не прислушивалась к музыкальному вальсу — нет, она искала того, кто ей нужен. Она хотела увидеть его еще один раз в жизни, высказаться, уничтожить его этим, пробудить в нем голос совести, отомстить ему, напомнить обманщику о чести…

И вот она оказалась с ним лицом к лицу. Он только что отошел от маски, с которой долго и горячо о чем-то беседовал. Рассеянно уставился он на черное домино — ее изящные ручки и маленькие ножки обвораживали всех. Вавилов — это был он — приблизился с любопытством, Маруся взяла его под руку; он попытался узнать, кто она, задал какой-то вопрос, но она его не слышала, она собиралась с силами, чтобы сказать что хотела, и не могла.

— Скажите мне, кто вы, милая маска? — спросил он.

Но в ответ на это послышались лишь рыдания. Да, она зарыдала так, что стоны обратили на нее внимание; струи слез горячих полились из глаз несчастной на его руку…. а он?

Он улыбнулся, покрутил ус и поспешно удалился. Маруся остолбенела. Она молчала, бессознательно оглядываясь. Но вот вырвался глухой вопль из ее стесненной груди, еще скатились две-три крупные слезы, и Маруся пришла в себя — это был последний вопль отчаяния и последние слезы любви. Теперь выплакала она все свое горе, она облегчила свою душу, с корнем вырвала страсть из сердца к неблагодарному человеку, и сердце ее очерствело, окаменело — оно уже не могло любить, оно могло только мстить. Не было более для нее ни прошлого, ни будущего, из чего именно и состоит наша жизнь. У нее осталось лишь одно мгновение, одно настоящее! Так прочь же все сомнения о былом — прочь! Она все прощает людям потому, что уже ничего не требует от них, но и они уже ничего от нее пусть не требуют — она будет жить только для себя!.. Как молнии, эти мысли пробежали у нее в голове, и вдруг, схватив за руку какого-то молодого человека, видевшего всю происшедшую сцену и с участием смотревшего на нее, она сказала ему:

— Тебе жаль меня, не правда ли? Ты видел, как я плакала?

— Видел, и жалею вас, маска! — ответил он.

— Так ты позабыл одно, что мы в маскараде, где мистификация разрешается.

— Однако с такими горючими, искренними слезами?

— Да, именно, именно; я одурачила этого господина, разыграв перед ним роль погубленной им жертвы — не правда ли удачно?

— Если так… я рад за вас, но можно ли так удачно притворяться? — ответил молодой человек Марусе.

— Хочешь поужинать со мной? У тебя, кажется, нет дамы?

— С удовольствием.

— Ну и прекрасно, я буду твоей дамой, ты угостишь меня шампанским? Я хочу непременно сегодня пить. Сегодня первый день, как я освободилась от ужасных цепей.

— От каких?

— Будь же весел со мной, я хочу сегодня веселиться вовсю!..

— Очень рад за себя и вас, маска!

— Пригласи также к нам в компанию твоих знакомых мужчин: я ужасно люблю шумное сборище и веселые компании!..

Так развязно говорила Маруся, увлекая совсем незнакомого ей молодого человека в столовую, но гармонический чистый голос ее, ее благородные манеры ясно показали этому молодому человеку, что маска брала на себя роль и наглый тон тех женщин, к разряду которых она совсем не принадлежала. Подстрекаемый сильным любопытством, он поспешил исполнить требование увлекательной, странной маски. Маруся и молодой человек за столом.

— Как вы мне нравитесь, маска, и как было бы досадно, если вы оказались дурны собой, — сказал он, наливая бокал шампанского.

— Я премиленькая… так, по крайней мере, говорят все, и тебе бы многие сегодня позавидовали!

— Тогда приподнимите, хоть чуть-чуть, маску.

— Как ты недоверчив. Имей терпение! Ведь вместе уедем из маскарада? Ведь ты меня проводишь домой и, уверяю тебя, жалеть не будешь!..

И ВОТ МАРУСЯ зажила иной жизнью… Прошло несколько месяцев. Стоит жаркое лето. Оставшиеся в городе обыватели усердно по вечерам посещали бульвары и увеселительные сады. Загородный сад, где в театре шла довольно бойко живая, веселая оперетка, всегда полон посетителями. Цены в этом саду на все очень высокие, а потому он и посещался исключительно денежной публикой, равно как и из «этих дам» бывали там только самые шикарные.

Маруся бывала там ежедневно. Её шикарный костюм, её фигура, цвет лица, манеры — останавливали внимание многих, и в поклонниках у нее недостатка не было. Она постоянно ужинала в шумной компании и веселилась действительно вовсю, но, присмотревшись к ней внимательно, можно было заметить, что на душе у нее далеко не так весело, и что вином она лишь заглушает какое-нибудь ужасное горе. Обстоятельства не замедлили это подтвердить.

Объявлена была старая музыкальная оперетка «Цыганский барон» с участием известного опереточного баритона, приехавшего в N-ск только на два спектакля. Публики в саду собралась масса; театр, несмотря на удвоенные цены, был битком набит. Перед началом третьего акта, когда публика еще не вся ушла на свои места и многие гуляли, в отдаленной аллее сада раздались один за другим два выстрела.

Гулявшие бросились туда, и глазам их представилась такая картина: в аллее, слабо освещенной керосиновыми фонарями, на земле лежал и слабо стонал какой-то красивый, плотный мужчина, из груди которого струей лилась кровь, окрашивая его светлую летнюю пару, а возле него с бессмысленными помутившимися глазами стояла молодая красивая дама. В руке она держала еще дымящийся револьвер, который сейчас же и передала явившемуся на место происшествия полицейскому офицеру. Без всякого протеста, молча, она последовала, по приглашению того же полицейского, в участок, где полицейские приступили к составлению протокола и выяснению личности убийцы.

Через час после этого публике стало известно, что стрелявшая — девица Мария Бермамутская, а убитый ею — Вавилов, и что убийство это, несомненно, на романической почве. Толкам и пересудам не было конца, а нашлось много и таких, которые отлично знали жизнь Вавилова и его увлечение Марусей. Как бы там ни было, но Марусю отправили в участок, где на другой день снял с нее показания судебный следователь и препроводил в тюрьму.

И вот Маруся очутилась в одиночной следственной камере местного острога… Тянутся скучные, однообразные дни; делать нечего, читать нечего, говорить тоже не с кем — и несчастной Марусе ничего не остается, как перебирать в своей памяти всю свою неудавшуюся жизнь и по целым дням плакать.

На кого теперь она стала похожа? Где красивый гибкий стан, где блеск живых черных глаз? Некогда роскошные, длинные волосы, зачесанные в красивую греческую прическу, теперь были распущены и по нескольку дней не чесаны. Она ни о чем никого не просила, ничего не ждала для себя — только суда и каторги. «Хотя бы уже скорей», — проносилось у ней в голове.

Вот по коридору прогремела команда старшего надзирателя:

— Смирно!

Щелкнули по камерам замки — кто-то обходит заключенных.

Вот отворилась дверь и ее камеры, и на пороге показался проворный, щеголеватый прокурор.

— Ваша фамилия Бермамутская?

Маруся ответила кивком.

— Вы по делу об убийстве Вавилова?

— Да.

— Имеете какие-нибудь просьбы, заявления?

— Нет, не имею, — хотела было ответить Маруся, но вспомнила, что она скоро сойдет с ума от скуки, и наивно сказала: — Если мое дело еще не скоро будет разбираться, я бы просила доставить мне сюда из моей квартиры арфу.

Прокурор улыбнулся и, покручивая усы, заметил:

— Вы, сударыня, просите о чем-нибудь таком, что можно было бы исполнить.

— А этого разве нельзя, я ведь никому мешать не буду?

— Здесь, сударыня, тюрьма, а не кафе-шантан! — уже без улыбки сухо отрезал представитель Фемиды и поспешно пошел дальше.

Не выдержали нервы бедной Маруси такой жизни и через месяц тюремного заключения у нее началась нервная горячка. Маруся оказалась в тюремной больнице и в самом безнадежном положении. Она беспрерывно бредила и большею частью бредила тем, кого убила.

Вот она села на своей убогой постели и стала делать грациозные движения, как бы собираясь играть на арфе, перебирая в воздухе пальцами, а губы ее что-то шептали, и наконец, камера огласилась пением.

Но что это была за песня? Больничные сиделки и сестры милосердия привыкли хладнокровно смотреть на всякого рода человеческие страдания, но и у них сжималось сердце от жалости, глядя, как борется молодая жизнь с овладевающей ею смертью, как слабеет и теряется человеческий рассудок! На четырнадцатые сутки молодой организм победил, и Маруся пришла в сознание. Долго смотрела она недоумевающим взглядом на окружающую ее обстановку и, наконец, слабым голосом спросила сидевшую около нее сестру милосердия:

— Скажите мне правду: жив Вавилов?

Сестра милосердия, как и все в больнице, прекрасно знала печальную историю Маруси, знала и то, что Вавилов в тот же день умер, но совершенно не была подготовлена к тому, что больная, придя в сознание, спросит об этом, — и тот, и другой ответ может иметь гибельные последствия.

— Право не могу вам ничего сказать, я не слыхала. Спросите у доктора, он скоро к вам явится. Он у нас такой добрый, такой внимательный; как он только не хлопотал, чтобы спасти вас!

— Напрасно, — едва слышно ответила Маруся.

В это время вошел в комнату и доктор.

Доктор Петров, человек еще довольно молодой, пользовался в больнице и славою опытного врача и чрезвычайно гуманного человека. Он был холост, избегал женщин и весь отдавался больным и науке, за которой следил не только на практике, но и в теории, выписывая массу разных новейших медицинских книг и журналов.

— Ну, сударыня, мы вас прямо-таки из когтей противной старушки вырвали, — обратился он весело к больной.

— Очень жаль, доктор, что не могу вас за это благодарить: мне приятнее было бы умереть, — едва слышно ответила Маруся.

Доктор немного сконфузился.

— Вот тебе и раз! А мы все думали, что вы так будете рады!

— Чему же тут радоваться?

— Как чему? Вы еще так молоды, что жизнь еще будет дарить вас своими улыбками.

— Это на каторге?

— Ну, зачем на каторге? Там вам делать нечего, и вы туда не пойдете.

— Доктор, скажите правду, жив Вавилов?

— Ну, это, сударыня, мы оставим до другого раза: вредно вам много-то говорить. Давайте-ка лучше я вас осмотрю да выслушаю.

— Прекрасно, все в порядке, — проговорил он через несколько минут. — Давать ей крепкий бульон, яйца и вино — пусть поправляется. Температуру все-таки меряйте и записывайте.

Доктор отдал это распоряжение сестре милосердия и ушел…

МАРУСЯ СТАЛА БЫСТРО поправляться, а частые беседы с доктором, который нередко заходил к ней и без дела, значительно ее оживили и придали новое направление ее мыслям. Ей стало несколько иначе рисоваться ее положение, мрачное, сосредоточенное настроение духа несколько изменилось. На ее бледных губах иногда стала появляться улыбка.

— Вот видите, я прав, — объявил как-то доктор, заметив одну из таких улыбок.

— Я бы оживилась и совсем возликовала, если бы вы сказали, умер ли Вавилов?

— На суде узнаете, а суд скоро состоится, как только я решу, что вы в состоянии явиться на заседание.

— Да я явилась бы туда хоть завтра, если бы знала, что он умер. Это меня бы вполне излечило и, конечно, подняло бы мой дух. Скажите, доктор, — допрашивала Маруся.

— Ну, извольте, — он умер в ту же ночь — довольны?

— Очень, доктор. Благодарю вас за хорошее известие. Что же, он умер на руках своей любимой жены?

— Ну, уж этих подробностей я не знаю.

— Наверное! Ха, ха, ха… любимой жены… Она правду сказала — мы теперь действительно «квиты».

— Но вы и жестокая же женщина!

— О, доктор, если бы вы знали, как жестоки были они со мной!..

— Да, я отчасти знаю, а чего не знаю — узнаю на суде; я попал как раз в число присяжных заседателей на эту сессию, и дело ваше меня шибко интересует.

— Как? Значит, вы меня и лечили, вы и судить будете?

— Как видите; сначала жизнь ваша целиком была в моих руках, а теперь участь ваша некоторым образом тоже… Судьба!

— Да, судьба! — задумчиво проговорила Маруся.

— Ну, а покуда до суда… примите-ка этих капелек, это не будет лишним, как успокоительное.

— Я совершенно спокойна, доктор, большое спасибо вам за все.

— Ну, хорошо, хорошо, а все-таки примите, — и доктор ушел.

Через две недели после этого разбиралось дело Маруси.

Громадное здание N-ского окружного суда не могло вместить в себя всех желавших попасть на слушание этого дела, сулившего разоблачить массу пикантных подробностей. Пускали по билетам, число которых было ограничено. Защитником Маруси был по назначению суда молодой адвокат, только начинавший свою карьеру. Ознакомившись, с формальной стороны, с делом в суде, он несколько раз заходил к подсудимой в больницу, где долго и откровенно беседовал с ней, и, благодаря этому, выработал прекрасный план блестящей речи…

В ДЕНЬ СУДА в десять часов утра обширная зала была битком набита любителями криминальных процессов. Заняты были не только скамейки, но и проходы между ними. В зале преобладали дамы. Присяжные заседатели уже все на своих местах.

Прокурор и защитник тоже заняли свои места, причем последний расположился недалеко от решетки, за которой скоро должна появиться подсудимая. Вот судебный пристав громко прокричал свое обычное «суд идет», публика заволновалась, встала, растворились двери, вошли судьи и заняли свои места.

— Введите подсудимую, — обратился председательствующий к приставу.

В ту же почти минуту раздались тяжелые шаги, зазвенели шпоры, и между двух жандармов, с саблями наголо, показалась бледная Маруся. Она ничего перед собой не видела. Секретарь внятно и громко прочитал обвинительный акт, Маруся едва слышала его слова; ее о чем-то спрашивали, она что-то отвечала, ее душили слезы, но она всеми силами сдерживалась.

Робко, но она все-таки решилась посмотреть, что там такое делается, за решеткой, и несколько ободрилась, когда увидела, что тут же около неё расположился ее защитник, а дальше, между присяжными, ее добрый доктор. Ей стало не так страшно, и она решилась посмотреть на публику.

«Боже мой, — подумала Маруся, — сколько их со-собралось посмотреть на меня! Как тогда в цирке. Да, совершенно как в цирке. Там я была в клетке, а здесь за решеткой, там было много публики, и здесь столько же, там — львы, здесь — судьи; жаль только, что нет арфы, может быть, я их бы опять тронула, как там…»

Но арфу Марусе вполне заменил ее молодой талантливый адвокат, который своей блестящей речью тронул сердца и присяжных, и судей. Шаг за шагом он описал всю жизнь несчастной девушки и, беспощадно громя Вавилова, остановился на том, что из подсудимой могла бы выйти и прекрасная мать, и прекрасная жена, но, благодаря несчастно сложившимся обстоятельствам, она сделалась только игрушкой и барской прихотью Вавилова. Закончил он так:

— …время, однако, еще не ушло; подсудимая молода, ей только двадцать три года, задатков порочности в ней нет, и она с успехом может еще занять свое место в семье и обществе. Этого-то она теперь и ждет от вас, господа судьи и господа присяжные заседатели!

Недолго находились в своей комнате присяжные заседатели, куда удалились для совещания. Через несколько минут Марусе был вынесен оправдательный вердикт.

— Вы свободны! — обратился к ней председатель.

«Я свободна, — подумала Маруся, — но я все-таки одна…»

Защитник и доктор подошли к ней и поздравили. Едва сознавая происшедшее с ней и окружающую действительность, Маруся поблагодарила их. Все вышли из суда, и доктор проводил девушку на квартиру.

Совесть замучила

(Рассказ судебного следователя)

НЕСКОЛЬКО ЛЕТ ТОМУ назад я служил в Кубанской области, и моя камера находилась в Кубанской станице, расположенной при небольшой речке Чалмыке, притоке Кубани. Вся Кубанская область, начиная от Ростова до хребта Кавказских гор, представляет из себя низменную равнину, обильно орошаемую реками, хлебородную и богатую густыми душистыми травами. Жизнь в станицах дешевая, привольная, но скучная и однообразная. Кубанская станица ничем не отличалась от других и, конечно, была населена исключительно одними казаками — людьми зажиточными и хорошо грамотными, но интеллигентного люда между ними не было, знакомств, значит, в станице завести не представлялось возможным, а потому скука иногда была такая, что я не знал, как убить время, и был рад-радехонек, когда в участке случалось какое-нибудь сложное, уголовное происшествие, и я весь отдавался службе. Как-то летним утром, сидя на крылечке своей квартиры и прохлаждаясь чайком, я увидел, как к калитке моего садика подскакал на взмыленной лошади верховой; он лихо спрыгнул с седла, прошел быстро садик, подошел ко мне и подал разносную книгу и пакет.

— Откуда? — спросил я, вскрывая конверт.

— Из Урюпинской станицы, ваше высокородие.

— Что там случилось?

— Убийство, ваше высокородие. Анну Ружьеву убили, — отвечал верховой.

Действительно, станичное управление сообщило мне, что на берегу реки Чалмыка, в саду казака Лисунова, нашли Анну Ружьеву — соседку Лисунова, убитой, по-видимому, кинжалом. При этом сообщалось также, что убийца не найден и как муж убитой, так и соседи подозрения ни на кого не могли заявить.

Я приказал письмоводителю расписаться в принятии пакета, написать врачу, чтобы он прибыл для вскрытия трупа, и, отдавая посланному книгу, спросил:

— Кто же это Ружьева?

— Жена нашего станичного казака Родиона Ружьева, который только недавно на ней женился и привез ее в Урюпино из Ростова. Дородная да красивая такая баба была, что краше ее и в станице, не найти.

— Как говорят в станице? Кто убил Ружьеву?

— Кто же его знает — разно болтают, ваше высокородие; все больше бабы между собой догадки разные имеют. Одни говорят, что Лисунов убил, другие — черкес, а третьи — будто муж с Анной порешил, а муж с трудом с печки слезает… ну, вот и верь бабьим сплетням.

— А на Лисунова почему догадки имеют?

— Да тоже, ваше высокородие, зря. Лисунов, правда, был любовником Анны года с два, да зачем бы он стал ее убивать, коли души в ней он не чаял и из-за нее жену бросил?

— А черкес, кто это? — допрашивал я словоохотливого казака.

— Черкес, ваше высокороде, в гости приехал в станицу к казаку Иванову, ну, был знаком с Лисуновым и Анной — вот и на него говорят.

Казак уехал, причем я наказал ему передать в Урюпино. Урюпинская станица находилась от Кубанской верстах в пятнадцати-двадцати, и я через два-три часа уже был там.

Заслышав колокольчик, урядник встретил меня при въезде в станицу и проводил на место происшествия, к усадьбе Лисунова, который с низким поклоном встретил нас у ворот. Лисунову на вид было лет тридцать пять-тридцать восемь; это был высокий плотный и красивый казак, с большой черной окладистой бородой и с живыми черными глазами; одет он был в черкеску, которая красиво обрисовывала его стройную фигуру. Провожая нас к трупу, Лисунов совершенно спокойно и развязно заметил мне:

— Вот какое, ваше высокородие, несчастье стряслось у меня! И не знаю только, за что меня Бог покарал…

Мы вошли в сад, и вот между деревьев показалась кучка людей, почему я предположил, что здесь должен быть и труп. Действительно, когда мы подошли, и толпа любопытных, по преимуществу баб, расступилась и отошла в сторону, нашему взору представилась следующая картина: под старой развесистой липой, на спине, головою к реке, лежал труп молодой женщины. Она была в одной рубахе, поверх которой был накинут тонкого синего сукна казакин; грудь и ноги были совершенно обнажены, роскошные светлые волосы были растрепаны, и две-три пряди их легли на совершенно свежее молодое лицо убитой; глаза были закрыты, на левой груди зияла большая рана, вокруг которой, как и на измятой белой рубахе, виднелась запекшаяся кровь. Видны были также следы запекшейся крови и на казакине. У ног валялись щегольские для простой казачки, расшитые туфли. Трава вокруг была сильно примята. В головах убитой стоял, тяжело опираясь на палку, какой-то дряхлый старик, по морщинистому и высохшему лицу которого текли обильный слезы. Это был муж убитой, Родион Ружьев. Я приказал уряднику удалить из сада всех любопытных, оставив только пару понятых да сотских, и тут же принялся писать карандашом наброски протокола осмотра трупа и места происшествия. Кроме одной раны на лёвой стороне груди, других знаков насилия на теле не оказалось.

Когда это было окончено, я с урядником и понятыми произвел самый тщательный обыск сада. Мы обшарили все кусты, но ничего подозрительного не нашли. Я оставил у трупа двух сотских, а сам с урядником и письмоводителем направился в избу к Лисунову. Дорогою я спросил урядника:

— Правда, что Лисунов находился в связи с Анной Ружьевой?

— Это верно, ваше высокородие, в станице все это знают. В последнее время у них между собою шел разлад из-за черкеса.

— Что же, ревновал Лисунов Анну к черкесу?

— Говорят, что ревновал. Да и было что — сами изволили видеть, какая она красивая баба была.

— Ну, а как же муж смотрел на то, что делает его жена?

— Муж тоже ее сильно любил, во всем верил ей и не знал, что она выделывает с другими. Опять же древний он человек.

Между тем от меня не ускользнуло одно маленькое обстоятельство, которое затем имело большие последствия. Во время набрасывания чернового протокола осмотра трупа я обратил внимание, что Лисунов, который был в числе понятых, когда я несколько раз внимательно рассматривал рану, переворачивал труп с бока на бок и на спину, держал себя как-то странно и все отворачивался, тогда как старик Ружьев бережно нам в этом помогал и тихо плакал. Когда мы расположились в отдельной светелке избы Лисунова, я прежде всего допросил Ружьева — мужа убитой, который, впрочем, нечего существенного по делу сказать не мог и даже не мог высказать никакого подозрения. Затем я велел позвать жену Лисунова. Ко мне вошла низенькая, худая баба, еще не старая, но, видно, больная и какая-то забитая. Из расспросов ее я убедился, что семейная жизнь Лисуновых два года тому назад шла довольно сносно, но с появлением в станице Анны они стали жить сразу скверно; муж стал с нею часто ссориться, поколачивать, а раз даже грозил убить ее кинжалом.

— А разве у него есть кинжал? — спросил я.

— Есть, батюшка, висит у него на полатях.

— Пожалуйста, принесите мне его сюда.

Лисунова вышла, долго не возвращалась и, наконец, возвратившись, смущенно заявила, что кинжала нет.

— Третьего дня я его еще видела — висел на стенке, а теперь нет. Видно, муж куда-нибудь убрал.

— А скажите, кто, по-вашему, убил Анну?

— Кто ж ее знает, ваше высокородие. Сказывают — черкес.

— Ваш муж эту ночь ночевал дома?

— Нет, его не было, он спал в овине, я там его и разбудила, когда, идя к речке по воду, наткнулась на труп Анны.

Я отпустил жену и приказал позвать мужа. Лисунов вошел развязно, без малейшего смущения.

— Скажите, Лисунов, где и как вы провели эту ночь? — строго спросил я, глядя прямо ему в глаза.

Лисунов не сразу ответил на этот вопрос, заморгал глазами и понурил голову. Я повторил свой вопрос.

— В овине спал, ваше высокородие.

— Так, а где ваш кинжал?

— Кинжал у меня висит на полатях, а если нет, то, значит, кто-нибудь взял… Я не знаю. — Затем, помолчав немного, он с напускным нахальством и грубо заявил мне: — Да вы что, ваше высокородие, не меня ли подозреваете в убийстве Анны? Так я вам прямо скажу, что это дело рук черкеса. Он, может быть, и кинжал мой взял для этого.

Я сразу увидал, с кем имею дело, и оставил Лисунова пока в покое, а взяв понятых, произвел в избе его и всех надворных постройках обыск, который, однако, не дал никаких результатов. Кинжала нигде не оказалось. Затем я отправился к усадьбе казака Иванова, у которого жил черкес Шехманидзе, и произвел обыск там. К моему удивлению, в палисаднике Иванова, в траве, недалеко от решетки, был найден окровавленный кинжал, который, по предъявлению супругам Лисуновым, был признан за принадлежавший им. Как черкес, находившийся при обыске, так и Иванов недоумевали; первый чистосердечно и правдиво заявил, что кинжал этот он видит в первый раз и что у него есть свой кинжал, который тут же и предъявил мне. Кинжал черкеса был значительно меньше, новый, и на нем не было заметно ни одной ржавчины. Я тут же допросил Шехманидзе. Оказалось, что он дальний родственник казаку Иванову, приехал к нему на лето помочь в полевых работах и погостить. С Анной Ружьевой он был знаком, и она ему очень нравилась, но знакомство это заметно не нравилось Лисунову. Ночь на 16 июля провел он в избе Иванова и никуда не отлучался, но несколько дней тому назад, действительно, гулял с Анной и возвратился поздно. Как очутился в саду его родственника кинжал Лисунова, он не знает и обяснить не может. Все показанное Шехманидзе подтвердил и Иванов.

Тем не менее я арестовал черкеса. Тут мне пришли сказать, что приехал доктор, и я отправился в усадьбу Лисунова, к трупу. День клонился к вечеру, доктор не хотел откладывать дело до утра и тут же в саду, поближе к речке принялся с фельдшером «потрошить» безвременно погибшую красавицу. Сложена Анна, действительно, была чудно, тело ее было редкой белизны, и по всему было заметно, что Анна знала это и занималась собой. Процедура вскрытия трупа меня очень интересовала; я поставил Лисунова около трупа — прислуживать доктору, а сам принялся наблюдать над ним. Я заметили, как у Лисунова тряслись руки, как его бросало то в жар, то в холод, но все-таки он крепился, пока доктор не заявил:

— Негодяй удовлетворил все свои животные инстинкты и всадил в сердце жертвы кинжал!

Лисунов весь задрожал, побледнел и, заявив мне, что ему дурно, просил отпустить, так как он дольше не может смотреть «на потроха». Отпуская Лисунова, я приказали ему идти за мной в нашу временную камеру, где находился письмоводитель. Лисунов остановился у дверей и затем попросил позволения сесть. Я ему это разрешил, но продолжал внимательно над ним наблюдать. Лисунов был страшно бледен, губы его посинели и дрожали, глаза лихорадочно горели. Царившая в комнате тишина нарушалась только тяжелыми дыханием Лисунова и скрипом пера письмоводителя.

— Послушайте, Лисунов, зачем вы убили Анну? — вдруг спросили я Лисунова.

— Нет, ваше высокородие, не убивал я ее.

— Полноте, Лисунов, все улики против вас, и если вы затрудняетесь ответить мне прямо, я вами подскажу: Анну вы сильно любили, ревновали ее и. когда узнали, что она вами изменила, убили ее и кинжал подбросили Шехманидзе. Так ведь?

— Никак нет, незачем мне было ее убивать и я не убивал.

— Напрасно вы отпираетесь и только мучаете себя. Облегчите свою душу и совесть. Вы знаете, что убить легко, а душе-то каково? Чистосердечное признание принесет вам и покой. Сознайтесь, Лисунов, и расскажите мне, как было дело.

— Нет, ваше высокородие, не убивал я Анну и знать ничего не знаю об этом.

В это время, запыхавшись, вошел ко мне в светелку казак Иванов с каким-то еще другим казаком и, поклонившись, сказал мне:

— Вот, ваше высокородее, Петренко видел, как Лисунов вчера на рассвете проходил мимо моего двора и что-то бросил в палисадник. Значит, мой-то черкес невиновный сидит в кутузке!..

Казак Петренко, действительно, это подтвердил и добавил, что Лисунов, перед тем как что-то бросить в палисадник, долго осматривался по сторонам и вообще имел какой-то растерянный и возбужденный вид. Отпустив Иванова и Петрешка, я вновь обратился к Лисунову, убеждая его сознаться, так как улики против него делаются все гуще, и ему трудно будет выпутаться. Он, однако, стоял на своем и твердил одно: «знать не знаю». Тогда я объявил ему, что я его арестую, и тут же приказал уряднику отправить его с сотскими в арестантскую, приставив надежный караул, а черкеса привести ко мне. Выслушав мое распоряжение, Лисунов как бы очнулся и пришел в себя.

— Ваше высокородие! Я буду жаловаться! Пристрастие ко мне вы имеете и напрасно меня арестовываете. Иванов и Петренко выгораживают черкеса. Он украл у меня кинжал, убил Анну, у него нашли вещественное доказательство — его, значит, нужно арестовать и судить…

Я подивился тому нахальству, с каким Лисунов говорил мне это, и не дал ему закончить.

— Жаловаться на меня ты, конечно, можешь, а что и как делать, предоставь уж мне решать. Отправляйся!

Взамен Лисунова передо мной скоро предстал черкес Шехманидзе.

— Скажите, Шехманидзе, вы говорили мне, что вам очень нравилась Анна Ружьева и вы за ней ухаживали. Что же, вы добились ее полного расположения?

— Нравилась она мне, очень нравилась, а больше ничего не было, — отвечал черкес ломаным русским языком.

— И вы с ней не жили?

— Зачем жить! Жил, может, если б ее не убили, она тогда, может, и меня окончательно полюбил, а так ничего не было.

Из дальнейшего допроса Шехманидзе выяснилось, что Анна ему передавала о том, как Лисунову неприятно ее знакомство с ним, черкесом, и в последнее время запретил ей даже видеться с ним, но все-таки за день или за два до убийства они долго гуляли на лугу за станицей, где и повстречал их Лисунов.

Я освободил Шехманидзе из-под стражи и отпустил его на все четыре стороны. История преступления теперь для меня окончательно уяснилась. Лисунов страстно любил красивую, молодую Анну, которая по врожденной почти всем женщинам ветрености и кокетству была очень благосклонна к мужчинам и любила поиграть в любовь. Завербовав себе Лисунова, она была довольна им до тех пор, пока в станице не появился свежий человек — черкес. Гибкий стан, черные глаза и ловкость полонили сердце ветреной Анны, и она готова была уже броситься в объятия дикого человека, но это заметил Лисунов и просьбами и угрозами запретил ей видеться с черкесом. Анна, однако, подарила черкесу одно свидание, которое подметил Лисунов, и вот произошла драма.

На любовном свидании Лисунов упрекал свою подругу в неверности, и вышел между ними полный разлад, во время которого с языка Анны, может быть, сорвалось неосторожное признание, что она к нему охладела, что их любви пришел конец, что она любит черкеса, и вот Лисунов не вынес всех мук и терзаний отвергнутого любовника и всадил Анне в сердце кинжал, который затем и подкинул черкесу. Он тут мстил обоим разом.

В это время пришел доктор. Он окончил уже свою операцию и под живым впечатлением принялся писать акт вскрытия трупа.

— Одно скажу вам, Александр Иванович, что так красиво сложенной женщины мне никогда еще не приходилось вскрывать. Просто жаль резать было это розовое, упругое тело. При всем этом заметьте, что организм убитой был замечательно здоровый; легкие, сердце, печень, желудок — ну, словом, все было в таком здоровом и цветущем виде, что жить ей хватило бы до ста лет.

— Вот потому-то злодей ее и убил, что она была слишком красива, и он не желал, чтобы другой владел этим богатством, ласкал и любил ее.

— Вы, по крайней мере, уже докопались и нашли хотя следы? Говорят, какой-то черкес убил ее?

Я передал доктору добытые следствием результаты.

— Вот это прекрасно, хвалю: по крайней мере, жертва — за жертву. В кандалы злодея и на Сахалин!

— Ну, не так скоро, — отвечал я, пробегая оконченный доктором медицинский акт. Акт этот ничего нового мне не открыл. Кроме глубокой раны в сердце, от которой, по заключению доктора, последовала мгновенная смерть, других знаков насилия на теле не оказалось. За несколько минут до убийства преступник вполне насладился жизнью и всеми прелестями любви, а затем уже вонзил жертве кинжал. Я приказал сотским перенести тело, положенное уже в гроб, в часовню и написал бумагу священнику, чтобы Анну похоронили по христианскому обряду.

Доктор с фельдшером скоро уехали, а я с письмоводителем остался ночевать в Урюпинской станице, где на другой день покончил все формальности с подписанием протоколов понятыми и, написав постановление об аресте Лисунова, я с надлежащей бумагой отправил его в острог, для дальнейшего содержания.

Анну Ружьеву похоронили. Я передал все следственное производство прокурору и скоро об этом забыл, занятый другими делами. Не скоро после этого мне пришлось быть в Екатеринодаре и по делам службы завернуть в тамошний тюремный замок. Начальником тюрьмы в это время был отставной военный, некто К., которого я давно знал и очень уважал. Уважал я его главным образом за то, что он всегда гуманно относился к заключенным, не воровал казенных дров, муки, крупы, мяса и прочего, а все, что отпускалось казною, арестанты получали полностью. Вот поэтому-то не было примера, чтобы кто-нибудь из заключенных на него жаловался. Я расположился в его кабинете и попросил распорядиться вызвать для допроса арестантов Пшикова и Житного, которые обвинялись в разбое.

— А тут, Александр Иванович, по вас скучает и слезы горя льет Лисунов, казак из Урюпинской станицы, — сказал мне К.

— Ах, да, это по делу об убийстве Анны Ружьевой. Что ж, его дело уже закрыто?

— Закрыто, и его на каторгу осудили, но ведь он тогда не сознался, и его судили лишь по тем уликам, которые собрали вы, а теперь он во всем покаялся и все рассказал, сначала батюшке, а потом и мне.

— Что ж он рассказал, интересно?

— Да не хотите ли, я его вызову; он сам вам расскажет.

— Нет, Бог с ним, — расскажите вы.

— Да вот видите ли, как было дело. Под Светлое Христово Воскресенье все арестанты, за исключением больных, были на заутрене и обедне в нашей тюремной церкви. Был, конечно, и я. Вот, когда в заутренне запели «Христос Воскресе» — слышу, кто-то между арестантами рыдает, да как! Навзрыд. Я прошел в те ряды, откуда слышались рыдания, и увидал на коленях, всего в слезах бледного Лисунова. При виде меня он притих, утер слезы и сказал мне, что это ему так по родине взгрустнулось, но за обедней повторилось то же самое, и еще в большей степени, так что его пришлось увести в камеру. В камере Лисунов истерически рыдал до окончания обедни, и когда священник с крестом и святой водой обходил тюрьму, он бросился батюшке в ноги и на коленях излил перед ним всю душу, все свои терзания и мучения. «Совесть замучила, батюшка, я не могу больше выдержать». Потом он передал и мне все… Вот, приблизительно, его рассказ…

В СТАНИЦЕ СВОЕЙ я считался не бедным человеком, жил хорошо и ни в чем не нуждался. Правда, жена у меня была хворая да худая, и не дал нам Бог детей. Однао же Бога я не гневил и жил себе припеваючи, пока в станице не появилась Анна. И на что только она старому Ружьеву нужна была? Сам он был глухой и почти слепой старик, больной к тому же, а подите, молодую, да еще какую красавицу писаную нашел себе в Ростове!

Для Анны Ружьев был клад, и она знала, на что шла. Он был богат, стар и скоро мог умереть. Значит, она и могла тогда хорошенько пожить. Да она, впрочем, в этом не отказывала себе и при жизни его. Ружьев был моим соседом по усадьбе, и на другой день приезда Анны в станицу, мы как увидали друг друга, так сразу поняли, что соседство наше не будет скучно, и, действительно, через неделю-другую, на Святой, как теперь помню, мы сошлись с ней, и с тех пор я уже не знал сна, не знал покоя.

Как воздух, чтоб дышать, — мне необходимо было ее присутствие, как луч солнца, — мне необходим был ее ясный взгляд! Я часа не мог провести без нее. И, действительно, какая она была красавица! Как она любила себя и как холила свое белое, нежное тело! Мужа заставила баню ей выстроить, где она и мылась каждую субботу, белье ей тонкое купить, которое и меняла по два-три раза в неделю, двух прислуг нанять, которыми командовала как барыня, не берясь сама ни за что. На мужа она не обращала никакого внимания и, пользуясь его глухотой и слепотой, зачастую пускала меня домой ночевать, и мы тут же, подле мужа, только в другой комнате, проводили время до утра, хохотали, разговаривали, целовались…

Иногда свидания наши происходили у меня в светелке, а летом в саду.

Так прошли два года, и вот в станице появился черкес Шехманидзе. Я стал замечать, что Анна, после знакомства с ним, стала «пялить» свои глазищи на этого дикого человека, вздыхать и ко мне стала холодней.

Я начал следить и выследил.

Было у них что-нибудь — не знаю, но только свидание у них было самое любовное. На другой же вечер я пригласил Анну к себе в сад, где после горячих поцелуев и ласк, притворных с ее стороны, как потом оказалось, я спросил ее, может ли она меня когда-нибудь оставить, если не так сильно ее люблю?

— Могу, и очень скоро, ты мне уже порядком надоел.

— Значит, черкес тебе больше меня нравится теперь?

— Конечно, ты угадал, — ответила она совершенно серьезно и хладнокровно.

Вся кровь мне бросилась в голову, помутился рассудок, я выхватил из-за голенища кинжал и, крича:

— Так не доставайся же ты никому! — всадил ей клинок прямо в сердце. Как сумасшедший, затем я бросился бежать к усадьбе Иванова и там бросил в сад моему разлучнику окровавленный кинжал. Потом я опять прибежал к Анне и долго-долго целовал ее остывающее лицо и плакал у ног холодевшего трупа.

Совсем уж рассветало, когда я ушел в овчин спать, но заснуть не мог. Скоро ко мне прибежала перепуганная жена и сообщила о своей страшной находке в нашем саду. Как ни в чем не бывало — на меня нашло какое-то удивительное спокойствие, — я отправился и сообщил об этом Ружьеву, а затем и соседям…

Остальное вам должно быть известно и неинтересно. Следователь сразу догадался, в чем дело. Как же он меня мучил, как терзал и как уговаривал сознаться! И глуп же я был, правда, что не послушал тогда его: и мучения было бы меньше, и каторжных работ, пожалуй, тоже. Теперь вот, в заутрене, когда я вспомнил, как мы с Анной стояли рядом в церкви в своей станице и как переглянулись с ней радостно, когда запели «Христос Воскресе». Это было в первый год, мы первый раз только поцеловались, и истинно тогда воскресла для нас новая жизнь; я бы все отдал на свете, чтобы хоть один час этой жизни возвратить! И вот моя бедная, милая Анна, как живая, стояла передо мной тогда в церкви в заутрене и так на меня смотрела, что я не выдержал и зарыдал. Когда я поговорил с батюшкой и излил ему все, легче как будто мне стало на душе. Опасна, ваше высокородие, такая сильная любовь; не кончается она добром никогда!

— ЧТО ЖЕ, ЕГО жена навещает? — спросил я К., когда он окончил рассказ Лисунова.

— Как же, заявила даже, желает идти с ним в ссылку!

— Вот она, настоящая-то, всепрощающая любовь! — заметил я.

— Да. А скажите, Александр Иванович, что, его не могут судить вновь и сбавить наказание ввиду чистосердечного признания?

— Не думаю. Покаяние после суда. Какое же здесь чистосердечное признание? У него был шанс, и он им не воспользовался…

Я провел допрос, арестантов и уехал из тюрьмы. На другой меня меня перевели из Кубанской области, и больше я не слышал о Лисунове.

Страшная месть

(Рассказ судебного следователя)

В НЕСКОЛЬКИХ ВЕРСТАХ от станции Попелюхи юго-западной железной дороги, в Ольгопольском уезде Подольской губернии, находится роскошное имение Кош, принадлежавшее когда-то известному вельможному пану-маршалу Зваровскому, после смерти которого оно перешло во владение к единственному его сыну Сигизмунду. Имение было громадное и богатое. Помещичья усадьба, с двухэтажным домом, боковыми флигелями, оранжереями и прочим была живописно расположена на берегу реки Днестра, в обширной котловине высоких гор, пролегающей тут карпатской холмистой гряды. Горы были покрыты густым строевым лесом, а местами на склонах были разбиты прекрасные виноградники.

Благодаря гористой местности, реке Днестр и жаркому климату, разведение виноградных лоз и виноделие в Ольгопольском уезде развито не только в больших помещичьих имениях, но и среди крестьян. Тут разводятся и прекрасно созревают самые лучшие, нежные сорта вина, в особенности в селах Рыкове, Троинцах, Гавдыкше и Каменке, где дело это у помещиков поставлено на прочную и даже широкую ногу. В Каменке, имении князя Витгенштейна, мне, например, приходилось пить такой рислинг, что лучше всяких заграничных! Жаль только, что все количество добываемого в этом имении вина всегда отправлялось в погреба владельца в Вену, и ни одной бутылки в продажу не поступало.

По роду своей службы мне часто приходилось проезжать чрез имение Зваровского, и я всегда любовался как роскошной боярской усадьбой, так и чрезвычайно живописной местностью. Рассказ мой относится к 1880 году, когда в имении Кош жил сам владелец, человек молодой, недавно овдовевший, безалаберный и большой кутила. Лично я его не знал, но о его образе жизни и легендарных кутежах мне приходилось не раз слышать.

Молва приписывала Зваровскому, что еще при жизни жены он находился в связи с ее горничной, после же смерти связь эта значительно окрепла, и красавица Казимира сделалась полновластной хозяйкой не только сердца Зваровского, но и главным управляющим имения. Пикники на вольном воздухе в лесу и пьяные оргии в огромном барском дом — были обыденным явлением в имении Кош, молодежь из окрестных помещиков оттуда зачастую не выезжала по целым неделям. Душою этого кружка называли Казимиру, которая составляла программы увеселений и всех удовольствий и воодушевляла собой гостей Сигизмунда. Позже говорили, что Казимира впала в немилость и сослана была, на птичий двор.

Ольгопольское общество, в особенности барыни, ужасно интересовались жизнью вдовца-кутилы и на все лады обсуждали ее интимную сторону. Доставалось при этом бедной Казимире!.. Но интерес общества удвоился, когда сначала разнесся слух, что Зваровский неизвестно куда исчез, а затм недели через две я получил сообщение полиции, что он найден убитым в колодце около лесного домика в своем имении. Догадкам и предположениям барынь не было конца!

Дело было летом, и я на другой же день после получения уведомления об этом прибыл в имение, остановился в барском доме и, в сопровождении старосты и понятых, пешком отправился к месту происшествия. Идти пришлось недолго; сейчас же за роскошнейшим, но заброшенным парком тянулся густой лес, в начале которого и находился небольшой лесной домик в швейцарском стиле, а около него, немного в стороне, высохший глубокий колодезь, в котором головою вниз, а ногами — кверху лежал труп владельца имения.

Труп был немедленно вынут из колодца, и осмотр его ясно доказал мне, что Зваровский был убит кинжалом или ножом сзади, так как на спине имелись две широкие раны. Это подтвердил и доктор, находившийся вместе со мною при осмотре трупа, добавив при этом, что по гнилости трупа следует заключить, что убийство было совершено около трех недель назад.

Труп я передал в распоряжение полиции, а сам принялся за дальнейшие расследования. Из опроса понятых и сельчан выяснилось, что лесной домик служил Зваровскому исключительно для любовных свиданий, и в нем была принесена не одна жертва сладострастия Зваровского.

— Собакой жил, собакой и век свой кончил, — говорили понятые.

— В чем же он был собака?

— Да, ваше высокородие, подлее и бессовестнее человека в округе не было. Сколько он наших жен с пути свел, сколько девушек опакостил. Одно слово, гнусная была душа, — отвечали мне крестьяне.

Я отправился осмотреть швейцарский домик.

Ключа не нашли — пришлось взломать замок. Домик был небольшой и состоял всего из двух комнат и передней; все комнаты были роскошно обставлены, но на дорогих коврах была грязь: лежали окурки сигар и папирос, валялась разбитая посуда, бутылки, видно было, что тут не жили, а только безобразничали, и действительно, в домике этом никто не жил, никто за ним не смотрел, и ключ всегда находился у Зваровскаго.

Это безобразное место и чистили только раз в год. При покойной барыне, да и при Казимире здесь было хорошо.

— Правду сказать, следили они обе за этим… Ну, а этой собаке только мясо нужно было, а где оно валяется — все равно! — ядовито заметили мне, когда я окончил осмотр домика.

Я отправился в дом и осмотрел его весь с понятыми. Здесь, благодаря достаточному количеству прислуги, были чистота и постоянный порядок.

Я произвел самый тщательный обыск кабинета покойного Зваровского, перерыл в столе все бумаги, нашел много денег в процентных бумагах, просмотрел всю переписку, но ничего существенного для дела не нашел. Я отпустил понятых в другую комнату, а в кабинете, где я заперся, оставил лишь управляющего Гвоздевского, который, как оказалось, служил у Зваровского более десяти лет, хорошо знал характер, привычки и образ жизни убитого. Он же и отыскал труп убитого в колодце. По его мнению, убийство совершено было, когда Зваровский шел на свидание в лесной домик, то есть вечером, то есть около десяти часов.

— Кто же мог его убить, по-вашему? — спросил я Гвоздевского.

— Трудно было что-нибудь на это сказать. Грабежа здесь быть не могло, мести со стороны крестьян или помещиков — тоже. Вот разве из баб кто, но опять же он их, я слыхал, хорошо награждал, да, наконец, может ли баба пойти на такое дело?

— А кто такая у вас была Казимира?

— Как бы вам сказать… Раньше Казимира была барская барыня, но вот уже больше года она живет на птичьем дворе и с барином никаких дел не имеет.

— А почему Зваровский прогнал Казимиру?

— Этого я доподлинно не знаю; знаю только, что с тех пор Сигизмунд Станиславович стал пить и развратничать больше прежнего.

— Кого же взял Зваровский на место Казимиры?

— Да никого. То он в Юрьев или Одессу уезжал, то здесь с сельскими бабами шуры-муры заводил, так вот и прожил год.

— А Казимира не искала случая вновь сойтись с Зваровским?

— Нет, не такая она барыня. А вот за день или за два до этого случая ее зачем-то Сигизмунд Станиславович звал к себе, и она вышла от него вся в слезах, красная, как мне сказывали.

— Что же у них было, вы не знаете, не спрашивали Казимиру?

— Она все равно не сказала бы, а в доме прислуга ничего не знает, так как в жилую половину Зваровского никто без зова не смел входить, — такой был порядок, а она все время была в кабинете, двери были затворены, и никто ничего не слыхал и не знает.

— А сколько лет Зваровский находился в связи с Казимирой?

— Да лет шесть-восемь.

— Хорошо он с нею обращался?

— Да разве он мог с кем-нибудь хорошо обращаться, тем более, будучи постоянно пьяным? И с ней обращался, нужно полагать, скверно, но она баба была скрытная и никогда никому не жаловалась. Поколачивал он ее — это верно, а часто, говорят, нарочно в карты ее проигрывал соседям, молодым людям, и они здесь же предъявляли на нее свои права. Человек был… Одно слово — озорник!

— Почему же она его не бросала, не уходила?

— Кто их там знает? Должно быть, любовь все-таки к нему была: ведь столько лет все-таки прожила с ним!

Из прислуги Зваровского, которую я всю допросил, один только Бочковский, камердинер его, знал то же, что уже рассказал мне Гвоздевский.

Я приказал сотскому позвать Казимиру. Через несколько времени ко мне в кабинет вошла чрезвычайно симпатичная молодая женщина-блондинка с громадной русой косой и черными живыми глазами. Одета она была скромно, но чрезвычайно опрятно в черное кашемировое платье. В руках были зонтик и небольшой ридикюльчик, из которого она часто вынимала кружевной платочек. Я предложил ей сесть и осторожно повел с нею беседу.

— Вам, Казимира, — сказал я, — более чем кому-нибудь известна жизнь покойного Зваровского — не можете ли вы дать мне каких-нибудь объяснений или указаний относительно случившегося происшествия, то есть кто мог, по вашему мнению, убить Зваровского?

Не выразив ни в лице, ни в голосе ни малейшего смущения, она совершенно спокойно сказала:

— Я, господин следователь, более года, как и в доме этом не бывала, и ничуть не интересовалась тем, что там делается, а потому, что я могу сказать вам по поводу убийства? Известно — пьянствовал, чужих жен заманивал в швейцарский домик — вот кто-нибудь и укокошил его за это.

— А вы с ним жили хорошо?

— Как ни жили, а прожила я с ним довольно, и царство ему небесное…

— А зачем Зваровский звал вас к себе за день или за два до убийства?

Казимира несколько смутилась, усиленно начала обмахиваться платком и не сразу ответила.

— Дело было… Ключ спрашивал от гардероба, — проговорила она потом поспешно.

— И только из-за этого вы вышли от него заплаканная, расстроенная?

— Нет, он просил меня возвратиться к нему вновь.

— Значит, он вас все так же любил?

— Любил?! Не спрашивайте меня, господин следователь, об этом, — сквозь слезы ответила Казимира.

Дальнейшие мои расспросы Казимиры ни к чему не привели, и она в конце концов разрыдалась. Я объяснил это весьма естественной привязанностью к покойному, жалостью к его судьбе и отпустил ее с миром.

Допросы крестьян и ближайших помещиков, хорошо знавших Зваровского и неоднократно принимавших участие в его кутежах, тоже не дали никаких указаний на это таинственное убийство, и дело, может быть, кануло бы в вечность, если бы не одно обстоятельство, вновь взволновавшее общество. Ровно через месяц после убийства Зваровского я получил сообщение от местного станового пристава о том, что проживающая в имении Кош девица Казимира Янковская, покушаясь на самоубийство, повесилась в своей квартире, но была замечена соседями и своевременно освобождена из петли. Как вещественное доказательство, к сообщению была приложена тонкая пеньковая веревка, на которой были заметны следы крови. На первый взгляд я не придал этому обстоятельству особого значения, но затем, припомнив все слухи, предшествовавшие убийству Зваровского, странное поведение Казимиры при моем допросе и, наконец, это ничем не объяснимое покушение на лишение себя жизни, я сообразил, что между убийством Зваровского и покушением на самоубийство Казимиры, несомненно, есть связь. Я отправился в Кош с твердым намрением добиться по обоим обстоятельствам необходимых результатов. Казимира Янковская, как покушавшаяся на самоубийство, по распоряжению полиции содержалась под стражей, и ко мне, в барский дом, привел ее сотский.

Она немного осунулась, побледнела, но все же казалась очень интересной. Шея ее кругом была обмотана белым полотенцем, и она, видимо, страдала от раны, которую причинила ей веревка. Я выслал сотского из кабинета, а Казимиру близко усадил около себя и с участием спросил ее:

— Скажите, Казимира, что побудило вас в такие цветущие годы решиться на самоубийство?

Казимира низко опустила голову и тихо плакала. Я не настаивал на ответе и ждал.

— Так, господин следователь, жизнь надоела — вот и решила с собой покончить, — тихо проговорила она через несколько времени.

— Полноте, при вашей молодости, здоровье и красоте разве может надоесть или быть в тягость жизнь?

— Кому моя молодость и красота нужны?

— Как так? Разве у вас нет сердечных привязанностей, нет жизненных интересов?

— Были когда-то — ну, и жить тогда хотелось, а теперь все прошло.

— У вас с Зваровским только в последнее время шли нелады, или и раньше были ссоры? Я слыхал, что очень скверно он с вами обращался.

— Э, что старое поминать, господин следователь!..

— Однако?..

— Сначала мы прекрасно жили, а потом, когда он стал пить, он сделался такой тиран, такой развратник, что один Бог знает, сколько я вытерпела позора, оскорбления и унижения. Он убил во мне всякий стыд и совесть; вот теперь я решила покончить с собой, мне помешали, и мне решительно все равно — будут ли надо мной смеяться, показывать пальцем или, наконец, сошлют меня в каторгу.

— И это в такие молодые годы? Вам двадцать шесть лет только. А дети у вас были?

— Если бы были дети — совсем другое дело!..

— Я вижу, что жизнь ваша у Зваровского была куда как не сладка, а между тем мне говорили, что вы были полной хозяйкой в доме и во всем имении. Все вам подчинялось, вы были царицей всех пиров и кутежей Зваровского. Правда это?

— Сначала, года два, может быть, и так было, а потом никто не знает, что я переносила от этого изверга. Люди видели только одно хорошее и из зависти еще это преувеличивали.

— Расскажите же мне откровенно, какую вы вели жизнь и в чем, собственно, заключалось дурное с вами обращение Зваровского?

— Я уже вам сказала. Что дальше говорить про прошлое? Все равно не вернешь… Не мучьте меня, господин следователь! Право же, мне и так тяжело! Я все равно уже пропала и ничего вам не скажу!.. — При этом Казимира разразилась истерическими рыданиями и повалилась на кресло. Я видел психическое состояние Казимиры, знал, что наступает очень важный для следователя момент, которым необходимо воспользоваться, и, не зная, как приступить к дальнейшему допросу, медленно обдумывал, с чего бы начать.

Наконец, когда Казимира немного успокоилась, я обратился к ней с такою речью:

— Послушайте, Казимира, по ходу следствия я дошел до полного убеждения, что над вами тяготеет какой-то тяжкий грех, из-за которого вы и решились на самоубийство. Я имею полное основание считать вас виновницею смерти Зваровского. Никто, кроме вас, не имел причин убивать его, и убили его, конечно, вы. Он с вами дурно обращался, вы между тем все-таки имели к нему теплое чувство, которым он пренебрегал и, наконец, совершенно прогнал вас и тут же, на ваших глазах, имел любовные интрижки с другими женщинами, распутничал с ними и прочее. Последнего вы ему уже никак не могли простить и убили. Затем вам стало тяжело, и вот вы решились покончить с собой. Не оправдывайтесь, потому что запирательство ваше только увеличит ваши нравственные страдания и муки, тогда как чистосердечное признание успокоит вашу встревоженную совесть и смягчит вину, которая достаточно уже искупается вашей несчастной жизнью.

При первых же словах моей речи Казимира окончательно перестала плакать, откинулась на спинку кресла и, широко открыв глаза, бледная, внимательно слушала меня, видимо стараясь не проронить ни одного моего слова. Я окончательно убедился в силе своих слов и новым потоком увещеваний вызвал ее, наконец, на полное признание.

Повторился новый припадок истерических рыданий, после которого Казимира, несколько успокоившись, заявила мне следующее:

— Виновата, господин следователь, — я убила Зваровского. Что теперь таить? Вы в моей душе все читаете, и пусть хоть совести моей будет легче. Да, я убила Зваровского, я его, каналью, собаку, убила! — проговорила она с каким-то ожесточением. — Чтобы он издох, анафема, без покаяния, проклятый…. Ох, судите меня, господин следователь!

Я успокаивал Казимиру, приказал подать ей воды и через несколько времени просил рассказать с полной последовательностью все события своей жизни. Опуская из ее показаний некоторые совсем не интересные подробности — вот в чем заключался ее рассказ.

ПОСЛЕ СМЕРТИ ЗВАРОВСКОГО в имение Кош приехал женатый сын его, Сигизмунд, который с первых же дней обратил на меня свое внимание и начал за мной ухаживать. Я была горничной у барыни. Сигизмунд с барыней жил нехорошо, детей у них не было, и барыня скоро сошлась с паном Залявским, а Сигизмунд сошелся со мной, и мы зажили, друг другу не мешая. Сначала все шло прекрасно, Сигизмунд был сильно ко мне привязан и хорошо со мною обращался, но скоро барыня простудилась на свидании с Залявским и умерла. Сигизмунд начал гулять. Дальше — больше, соседи стали наезжать, все больше молодежь из помещиков, и многие из них тоже за мною ухаживали. Жизнь пошла веселая. Сегодня пикник в лесу, завтра в швейцарском домике, а там бесконечная оргия в доме. Сигизмунд стал напиваться, часто забывался и конфузил меня при гостях, но когда приходил в себя, извинялся, и я его прощала. Так прошел год-другой. Я всячески старалась удерживать его от большого пьянства, но он подобрал себе такую команду, что я ничего поделать не могла. Между тем он охладел ко мне и стал со мной дурно обращаться; ругался при гостях и, наконец, стал меня бить. Я сносила это, думая, что все это от пьянства; проспится, другим будет, но дальше больше, и он, видимо, уже искал случая, и именно при других, меня оскорблять и унижать. Раз как-то после страшного пьянства у них затеялась игра в карты. Играли по большой, на столе лежали горы бумажек и золота. Сигизмунд проигрался сильно, и когда я зачем-то вошла в комнату, он крикнул банкомету Гонтовскому:

— Вот ее ставлю, выиграешь — твоя. Черт с нею, надоела она мне.

Гонтовский выиграл, схватил меня на руки, начал целовать, а после ужина предъявил на меня и все остальные права. Я сопротивлялась, кричала, но Сигизмунд меня ударил по щеке и велел идти с Гонтовским, иначе он меня убьет.

Гонтовский был, правда, очень недурен собою приятный молодой человек, а сообразив, что негодяй Сигизмунд сам же меня толкает на такое дело, и в конце концов я покорилась свой участи…

С тех пор проигрыши меня в карты повторялись чаще, и как-то так всегда случалось, что меня выигрывал один Гонтовский. С этим я еще мирилась, но вот выиграл меня противный толстый старикашка Герт, и я положительно воспротивилась этому случайному обладателю, обругала Сигизмунда и ушла в свою комнату, где и заперлась. Как ко мне ни стучался Сигизмунд, как ни ломился в дверь, как ни ругался, я все-таки не отперла и не отвечала.

Утром, когда я встала и вышла в залу, чтобы разлить чай, компания все еще сидела вокруг стола и играла в карты. Сигизмунд быстро поднялся с своего места, подбежал ко мне и, сильно ударив меня по лицу, закричал:

— Немедленно убирайся отсюда вон. Ты не даешь мне сдерживать своего шляхетного слова! Вон на птичий двор!

Что мне было делать? Родных у меня никого не было, знакомых тоже, — пришлось покориться своей участи, и я в тот же день кое-как устроилась в одной комнатке на птичьем дворе. Я была так глупа, что не только не запасла на черный день от Сигизмунда денег, а запасти их могла сколько хотела, в особенности в первые года, но даже оставила в доме самые ценные его подарки: брошки брильянтовые, браслеты, серьги, ожерелье. Одно ожерелье стоило более шести тысяч рублей, и я все ему оставила, все бросила, а захватила с собой лишь самое необходимое платье и белье.

Кое-как устроившись в своей маленькой, сырой конурке, я принялась усердно за свое новое дело с пернатым царством. Я все-таки думала и не теряла надежды, что Сигизмунд образумится, придет в себя и раскается в своих поступках, но не тут-то было; он стал пить, как говорится, мертвую, и управляющий зачастую не мог с ним видеться и говорить о делах по имению по три-четыре дня!

Одновременно с пьянством он стал развратничать с сельскими бабами и таскать их в швейцарский домик, который из уютного, прекрасного уголка превратился в кабак. Я все это видела, слышала, но молчала и ждала. Прошел год, настала опять весна, май месяц. Сигизмунд за это время несколько раз уезжал то в Киев, то в Одессу, откуда, впрочем, скоро возвращался и предавался своим любимым занятиям: пьянству и разврату. В конце мая, кажется, 28 или 29 числа, я получила приказание явиться к «барину». Перед этим слышно было, что он собирается ехать за границу, я думала, что, должно быть, он хочет со мною помириться, обеспечить меня и расстаться друзьями. Я оделась и пошла к нему прямо в кабинет. Он был один, не особенно пьян, и с места начал меня обнимать и целовать. Мне сделалось это противно, и я вырвалась из его объятий, а он кинулся к двери, запер на ключ и снова схватил меня в охапку. Я стала кричать, но на мой крик никто не отозвался. Как он был противен мне в эту минуту, я вам и сказать не могу; в душе я проклинала себя, зачем к нему пришла! Между нами несколько минут шла борьба, и я начала уже ослабевать, но, собрав все силы, я с отчаянием и криком рванулась вновь из его объятий… Он зажимал мне рукой рот, его рука как-то попала мне в зубы, и я сильно его укусила. Он крикнул от боли, кинулся от меня в сторону, а потом как зверь бросился опять на меня и ударил по лицу так сильно, что я упала. Не довольствуясь этим и приходя все более и более в ярость, он отворил в следующую комнату дверь и, подняв меня с полу, вытолкал вон из комнаты, крича мне вслед всякие ругательства и проклятия.

Я выбежала в следующую комнату, кое-как поправила свой измятый костюм и прическу, накрылась платком и быстро убежала в свою конуру. Чувство злобы, ненависти, величайшего презрения, ревности и оскорбленного самолюбия — все разом поднялось во мне и заговорило о мщении, и я тогда же решилась убить этого гнусного, подлого человека. Я знала, что по вечерам он отправляется через парк в швейцарский домик для свидания с какой-нибудь грязной, замаранной деревенской бабой, и решила этим воспользоваться. Орудием мести я выбрала кинжал, которой он же мне купил в Одессе и подарил, а местом — узенькую тропинку, идущую к домику, где стоял огромный толстый дуб. На другой или третий день я незаметно пробралась к назначенному месту около десяти часов, когда уже почти стемнело, и, так как я прямо не могла нанести сильного и решительного удара, то от дуба, за которым я устроила засаду, до другого дерева протянула через тропинку веревку и закрепила ее так, что он, не заметив ее, непременно должен был упасть. Проделав все это, я спряталась за дубом с кинжалом в руках и принялась ждать своего врага…

КАЗИМИРА НА ЭТОМ месте прервала рассказ. От сильного душевного волнения она некоторое время как бы находилась в обморочном состоянии и не могла произнести ни слова. Слезы душили ее, сжимая горло.

Через несколько времени она оправилась и продолжала…

НЕДОЛГО МНЕ ПРИШЛОСЬ ждать в засаде. Вдруг слышу, кто-то идет по тропинке, шаги все ближе и ближе, выглянула — он. Страх меня взял, руки начали дрожать.

«Нет, — думаю, — Бог с ним, пусть живет, не буду убивать… Ан нет, убей, — словно кто подсказывает. — Он тебя загубил, убей и его, негодяя!»

Я крепко зажала в руке кинжал и как бы замерла в ожидании. Вот, слышу, он уже близко… Вот он поровнялся с дубом, споткнулся и упал, неистово ругаясь. Как услыхала я этот ненавистный голос, эту ругань, так где и сила взялась. В миг я уже была около него и, что есть мочи, ударила его кинжалом в спину, потом другой, и сама села на него верхом, как бы опасаясь, чтобы он не поднялся. Сначала он бился по земле, потом хрипел и, наконец, совершенно затих.

А я смотрю на него, и так мне сделалось весело.

«Околевай, думаю, как собака, настал твой час».

Сколько я сидела на нем, сколько наслаждалась, глядя на холодеющий труп своего мучителя, своего тирана, я не помню! Но скоро, однако, я очнулась, пришла в себя и начала соображать, что мне дальше делать, и сделала следующее: за ноги стащив труп к швейцарскому домику, около которого находится высохший колодец, туда я и бросила его вниз головой, кинжал вытерла об траву, травой же стерла кровь на тропинке и засыпала землей, убрала веревку, а затем спокойно, как ни в чем не бывало отправилась домой и легла спать.

— ЧТО ЖЕ, В ту ночь вы могли спать спокойно? — спросил я Казимиру.

— Я спокойно спала. Я рада была, что он погиб от моей руки. Этим я себя сначала утешала, но потом уже просветлел рассудок, и я сообразила, какой грех на душу взяла. Я ничего не могла делать, нигде не находила места, его призрак преследовал меня днем и ночью, и вот я решила покончить и с собой… Вот, господин следователь, большая я грешница. Я и убила, и на себя хотела руки наложить; судите меня, на все я готова!.. — так закончила свой печальный рассказ Казимира и залилась горькими слезами.

Мне искренно было жаль эту бедную, несчастную женщину. Её откровенная речь дышала не цинизмом, не рисовалась она своим преступлением, а наоборот, в каждом ее слове, манере и интонации выражался как бы протест против той несчастной жизни, которая выпала на ее долю; в своем преступлении она видела естественное и последовательное явление, необходимое звено в бесконечной цепи ее жизненных бедствий, тревог и мучений.

Следствие это я закончил быстро и к нему, в качестве вещественного доказательства, приложил дорогой, английской стали кинжал, который передала мне Казимира. На нем сохранились и следы крови, и даже осталась в нескольких местах примятая и засохшая трава, о которую Казимира вытирала ее от крови Зваровского.

Недолго прожила Казимира после ареста и отправления в острог. У нее быстро развилась скоротечная чахотка, и она, не дождавшись приговора суда, умерла в тюремном лазарете.

Роковое наследство

(Рассказ конвойного офицера)

АРЕСТАНТСКИЕ ПАРТИИ ИЗ Варшавы в Москву отправлялись вечером, по воскресеньям. В воскресенье, под Рождество, мне выпала отвратительная командировка отправляться с партией и проводить праздник не в кругу своих близких и знакомых, а в дороге, в тесном и отвратительном купе арестантского вагона.

Из тюрьмы партия выходила вечером, и я прибыл туда за полчаса до ее отхода, когда унтер-офицер, по моему поручению, оканчивал уже приемку от дежурного по тюрьме помощника. Унтер-офицер отрапортовал мне о количестве назначенных для сопровождение арестантов конвойных и, вытянувшись, ждал моих приказаний.

— Сколько всего арестантов? — спросил я

— Сто тридцать два человека, ваше благородие.

— Документы на всех в порядке?

— Так точно.

— Каторжных сколько?

— Тринадцать, ваше благородие.

— Бесова дюжина, значит… Кончай скорей приемку, и пора выходить, — приказал я и отошел в сторону, где заковывали каторжников.

Помещение, где происходила приемка партии, находилось в нижнем этаже тюрьмы и представляло из себя мрачную огромную залу, с низкими сводами, каменными полами и едва заметными маленькими окнами, вследствие чего оно и днем, и ночью освещалось тусклыми, закоптелыми керосиновыми лампами и от этого становилось еще мрачнее, еще неприветливее. Бледные лица арестантов, в их неприглядном костюме, стук молотка, бряцанье кандалов, сдержанный гул голосов, однообразное выкрики конвойного:

— Обыскать и осмотреть кандалы.

Наконец вся эта тюремная обстановка как-то особенно скверно на меня действовали. В тюрьму я приехал с большого вечера у моих знакомых, где было очень весело — оживленные лица разодетых дам, светская болтовня, ухаживание, музыка, танцы, а здесь — все эти люди уже свели с жизнью расчеты и за свои увлечения несут каждый свое наказание.

— Ваше благородие, вот дворянин кормовые требует, — доложил унтер-офицер, подводя ко мне молодого, еще и довольно симпатичного арестанта.

— Как фамилия? — спросил я арестанта.

— Руджицкий, ваше благородие.

— Какой категории?

— Каторжник.

— Каких же тебе, братец, кормовых?

— Я до осуждения принадлежал к привилегированному сословию.

— Все равно, раз ты лишен всех прав, в тюрьме продовольствие с общего котла, а в пути — пища в сухом виде, денег никаких не полагается, — строго заметил я.

Арестант по-военному повернулся, показал мне яркого «бубнового туза» на спине своего серого халата и, побрякивая кандалами, уныло побрел на свое место, к партии.

«Это, верно, и есть тринадцатый, — думал я. — Тоже, может быть, вращался в хорошем обществе и весело жил, а теперь вот в какую обстановку попал и хлопочет о двугривенном!»

Скоро партия вышла из тюрьмы, прибыла на вокзал, ее рассадили по вагонам, и поезд наш тронулся. Поезд был пассажирским, но из пассажиров почти никого не было. Было около двенадцати ночи, спать не хотелось, настроение было убийственное. Я вспомнил о Руджицком и приказал писарю принести его документы. В статейном списке значилось, что дворянин Руджицкий отправлен на каторжные работы на четыре года за «умышленный поджог своего имущества». Эта канцелярская фраза меня не удовлетворила, мне хотелось знать обстоятельства, при которых дворянин решается совершить такое преступление, и я приказал привести Руджицкого ко мне.

Когда мы остались в купе только вдвоем, я обратился к нему на «вы», предложил сесть, папироску, и мы начали беседовать. Руджицкий был красивым парнем высокого роста и прекрасно говорил по-русски. Он непринужденно болтал и скоро рассказал мне про себя все.

— Знаете, наследство на каторгу меня упекло. Не будь этого проклятого наследства, я, наверное, и до сих пор служил бы в банке и жил, как порядочный человек. Ядвигу я не виню: все женщины одинаковы, и она не лучше других, а я виноват, что посвятил ее в это дело. Им никому не следует говорить о серьезных делах и доверять какую-нибудь тайну.

— А кто это Ядвига?

— Сожительница моя… Она заявила на меня прокурору о поджоге, и вот как это случилось. Я вам все по порядку расскажу.

— Пожалуйста, — попросил я.

Я ДВОРЯНИН СЕДЛЕЦКОЙ губернии, как видите, человек я еще не старый — мне только тридцать пять лет. Получив домашнее образование, в восемнадцать лет я поступил на службу в банк; хотя служба там мне не особенно улыбалась, однако при своей скромной жизни я мог кое-как сводить концы с концами.

Родители мои умерли, родственников по отцу или матери я не знал, хороших близких знакомых я не имел, почему и жил круглым сиротой. Это сиротство в двадцать пять лет сказалось особенно сильно, и мне невыносимо скучно стало жить одному. Искать пришлось не особенно долго, и моя муза нашлась в лице девицы Ядвиги, очень красивой и статной брюнетки, но и очень пустой и капризной кокетки.

Тем не менее я ее полюбил, мы сошлись и зажили своим маленьким хозяйством, ведение которого исчерпывалось сорока рублями в месяц, получаемыми мною из банка. К тому же Ядвига имела хороший вкус и прекрасный аппетит, а вести хозяйство не умела, почему и жили мы впроголодь, плохо, но зато была энергия и уверенность в лучшем будущем. Прошло два года. За прилежную службу в банке я получил повышение по службе, положение наше улучшилось, и мы жили уже почти хорошо; бывали в театре, имели хорошую квартиру, прислугу и прочее.

Между тем фортуна, видно, обратила на меня свое благосклонное внимание и, продолжая улыбаться, не далее как через пять-семь месяцев после этого послала мне еще новое, большое счастье. Нежданно-негаданно, я вдруг получил громадное наследство от своего дальнего родственника, которого я, кстати, никогда и в глаза не видал. Умирая, родственник этот завещал мне несколько тысяч денег и громадный дом в Варшаве, с тем, однако, чтобы с дома я только пользовался доходами, а продать не имел права. Я с радостью принял свалившееся мне с неба наследство, бросил службу в банке и переехал с Ядвигой в Варшаву.

За благом вслед идут печали и скоро оказалось, что родственник, не будь он помянут, был большой чудак. Он оставил мне большой дом и мало денег; дом приносил только один расход, и я скоро был в таком положении: деньги прожиты, дома ни продать, ни заложить нельзя, службы подходящей не находилось, и вот я решил перехитрить своего чудака-родственника. Дом был застрахован на солидную сумму, и вот он в одно прекрасное время неизвестно от чего сгорел.

Все обошлось благополучно, я получил сполна страховую премию, и скоро об этом все позабыли. Позабыл уже и я, живя припеваючи на солидный капитал. Но Ядвига! Ей с чего-то вздумалось, чтобы я на ней непременно женился. Напрасно я доказывал ей, что необходимости в браке нет никакой, так как детей у нас не было. Напрасно я уверял ее в своей безграничной любви, напрасно просил выбросить эти затеи из головы. Ядвига стояла на своем и тянула меня в костел. Пошли между нами ссоры, недовольство друг другом, недоверие, а наконец, я заметил, что она мне изменяет. Тут уж я не вытерпел и… вздул ее…

Ядвига на другой день от меня сбежала и донесла прокурору, обвиняя меня в умышленном поджоге дома, с страховой премии которого она, однако, не забыла захватить десять тысяч рублей.

Началось следствие, я попал в тюрьму и, наконец, вот иду на каторгу… Что за желание такое непременно венчаться, понять до сих пор не могу! Ведь я ей ни в чем решительно не отказывал!

— НУ, А ПОСЛЕ этого вы Ядвигу видали?

— В суде и на предварительном следствии, конечно, видел, а затем она два раза приходила в тюрьму для свидания со мною, но я уже ее не принял.

— А теперь вы имеете о ней известия?

— Слыхал, что десять тысяч, которые она с собой захватила, уже промотаны, или ее обобрали. Ну да Бог с ней! — грустно сказал Руджицкий, поднимаясь с места и направляясь к выходу.

Я пожелал ему покойной ночи и отпустил его с писарем в общий вагон. Этим, однако, мое знакомство с Руджицким не кончилось. На станции Брест, где поезд стоит более часа, ко мне явился унтер-офицер и доложил, что меня желает видеть какая-то барыня, по делу. Я оделся и вышел на площадку. Перед вагоном на платформе, стояла высокая красивая брюнетка, тяжело опираясь на руку тучного, еще не старого блондина. Дама ломаным русским языком объяснила мне, что она желала бы пройти по вагонам и раздать арестантам милостыню. Я ответил, что в вагон пустить ее не могу, но что деньги могу принять, и их выдадут арестантам в Москве.

— Но я сама хочу раздать! — кипятилась красавица.

— Это, сударыня, не дозволяется, — хладнокровно отвечал я.

— Пойдем! — обратилась она сердито к своему кавалеру и быстро направилась вдоль арестантских вагонов, в окна которых выглядывали истомленные лица преступников. Остановившись у окна, в которое смотрел Руджицкий, она, прежде чем это заметил конвойный солдат, сделала какой-то угрожающий жест, а затем начала посылать рукой воздушные поцелуи.

Я это заметил со своей площадки и велел жандарму барыню с ее кавалером убрать. Оказывается, что это была Ядвига, которая выехала из Варшавы до Бреста с тем же поездом, с которым отправлялся в ссылку Руджицкий. Случайность ли это, или она хотела ему показать, как теперь она висит на шее другого, — сказать трудно. Второе предположение, пожалуй, будет вернее, так как женщины способны мстить даже тогда, когда люди в своем беспомощном состоянии заслуживают лишь одного сострадания…

Шайка контрабандистов

(Рассказ офицера пограничной стражи)

НЕДАВНО ПО СВОИМ делам, мне пришлось побывать в Варшаве. На обратном пути в Москву, в вагоне я познакомился с почтенным отставным полковником, служившим в пограничной страже, на австрийской границе.

Полковник тот постоянно проживал в Варшаве и ехал в Нижний Новгород, где состоял крупным акционером какого-то пароходного общества. Он оказался очень любезным собеседником, и мы всю дорогу провели в разных разговорах и незаметно доехали до Москвы. Из своей прежней пограничной службы он рассказал мне немало интересных эпизодов про контрабанду и контрабандистов, между прочим про одну очень смелую и дерзкую шайку…

ЭТО БЫЛО ОЧЕНЬ давно — я только что был назначен в пограничную стражу. На одной версте от пограничного местечка С., где располагалась моя штаб-квартира, протекала гнуснейшая речушка Сбруч, которая тем не менее служила географической и естественной границей нашей с Австрией. Через эту речонку был перекинут, у самого местечка, деревянный мост, на одном конце которого стояла наша, а на другом — австрийская таможенная застава. Контрабанда в то время процветала — ею занималось все и вся; были контрабандисты по профессии, провозившие через границу неоплаченные пошлиною товары и доставлявшие их в близлежащие города и местечки. Они состояли чуть ли не постоянными поставщиками. Много было скрытых контрабандистов, преимущественно из местных жителей, проносивших только продукты для домашнего обихода и хозяйства, и, наконец, были контрабандисты-разбойники, которые зачастую вместе с контрабандою переправляли к нам из Австрии награбленное имущество. Здесь его сбывали и здесь же делились барышами.

Последние происходили преимущественно из цыган, были очень смелы, ловки и отважны, они отлично знали расположение наших кордонов и при случайной встрече со стражниками нередко вступали с ними чуть ли не в открытую схватку, пуская в ход ножи и револьверы.

Я принялся горячо за дело, часто проверял посты, часто сам даже залегал ночью в непроходимых и глухих местах, где, по моему мнению, можно пройти контрабандистам, но, к своему удивлению, на другой или третей день узнавал, что контрабанда прошла благополучно как раз в противоположном конце моего пограничного участка.

Приходилось задерживать лишь мелких контрабандистов, а крупные как-то ускользали из рук.

В таможенном начальстве я не встречал поддержки, и оно только подсмеивалось над моей энергией и усилиями. Скоро, однако, обстоятельства изменились. В одно прекрасное время весь штат таможни был уволен в отставку, и начальником был назначен мой товарищ по корпусу Попов, человек молодой, энергичный, независимый в средствах и безусловно честный кавалерийский офицер.

С первых же шагов его деятельности контрабандисты всех категорий сразу почувствовали, что с новым начальником и подобранными им подчиненными шутить не приходится; снисхождения и пощады ждать нельзя. Мы же обрадовались этой случайной и приятной встрече. Я описал ему положение дел и высказал свои предположения.

Мы с Поповым ударили по рукам и заключили союз, решив помогать друг другу и до последней крайности бороться с развившимся злом.

В течение трех или четырех месяцев после этого было задержано несколько крупных партий контрабанды и масса мелкой, как-то: лент, обуви, белья и прочего. Между тем австрийские власти начали постоянно сообщать нашей полиции, что в Галиции происходят очень часто грабежи и награбленное имущество вместе с контрабандою уходит за нашу границу.

Последнее телеграфное сообщение состояло в том, что шайка отъявленных контрабандистов и головорезов напала на усадьбу какого-то богатого помещика, жившего одиноко и скупо, истязала его и прислугу, разграбила весь дом, захватила деньги, ценные вещи, даже старое вино из погребов, и все это на днях будто бы переправится к нам.

Действительно, на другой же день явился ко мне унтер-офицер Пилипенко, очень сметливый и расторопный хохол, и заявил, что он получил достоверные сведения от одного лица, что ночью этого дня пройдет партия контрабандистов-цыган с большим количеством вьюков на лошадях, что контрабанду повезут двумя партиями, в одном месте. Караваны пойдут один за другим, и остановятся в С., в крайней избе у известного контрабандиста и ловкого мошенника Галки.

Те подробные сведения меня очень обрадовали, и я поспешил поделиться ими с Поповым. Мы решили так: пропустить шайку через границу, не выпуская ее из виду, дать негодяям войти в избу, расположиться там и успокоиться, а затем уже взять их. Усилить везде кордоны и конные разъезды, полиции ничего не сообщать, потому что полицейские могли только напугать злодеев и все испортить. В том месте, где, по словам Пилипенко, должны были пройти контрабандисты, я снял кордон, но зато усилил его на шесть человек с каждой стороны.

Меня весь этот день била лихорадка, и я не знал, как дождаться вечера. Я прекрасно понимал, что предстоит опасное дело, которое может кончиться и кровопролитием, но в то же время понимал, что при удачном исходе это положит конец контрабанде в нашем районе и даст мне и моим солдатикам изрядный процент при конфискации.

Наступила холодная и темная ноябрьская ночь. Земля уже замерзла, но снегу еще не было, и река не покрылась льдом; ветер поддувал холодный и резкий.

Отдав солдатам необходимые на этот случай распоряжения я в десять часов был уже на месте. Мы залегли на берегу реки в кустах и стали ждать. Причем людям было строго приказано не курить, не разговаривать и не шевелиться. Я боялся одного: что с контрабандистами очень часто бывают собаки, которые и могут почуять нас раньше, чем банда перейдет речку и будет в наших руках. Тогда весь план пропал бы, пришлось преследовать, стрелять, словом, шуму было бы много, а толку никакого, так как контрабандисты прекрасно знали местность и могли легко ускользнуть от нас. Прошло более четырех часов, но никакого шума, никакого признака движения на той стороне границы слышно не было.

Я весь продрог. Хотелось курить, и я начинал уже терять терпение, как вдруг Пилипенко тронул меня за рукав и показал рукой на ту сторону реки. Я услыхал какой-то глухой топот. Шум этот становился яснее, и вскоре недалеко от нас раздался неясный, сдержанный говор нескольких голосов, а еще немного погодя мы услышали шлепанье по воде, фырканье лошади, и, наконец, все смолкло — контрабандисты переправились на наш берег и замерли, прислушиваясь.

Скоро вновь раздался глухой топот, и караван тихо тронулся по направлению к избе Галки.

Мы насчитали три лошади, сильно навьюченные, и при них шесть человек. Вскоре в домике Галки блеснул огонек и сразу потух.

Мы тоже тихонько вышли из засады и, на значительном хотя расстоянии, окружили избу, не принимая никаких мер в ожидании прихода второго каравана, а этот, можно сказать, был уже в наших руках.

Прошло более часа. Кругом было тихо, а второго каравана не слышно. Я послал одного солдатика — хорошего пластуна — подобраться к избе и послушать, что там делается.

Солдатик вскоре возвратился и доложил, что в избе стоит шум и гам, есть свет, но окна закрыты ставнями и завешаны, что в конюшне, действительно, стоят три лошади, и у них ноги обвязаны тряпками и сукном.

«Вот почему, — подумал я, — стука копыт не было слышно».

Более терять времени не приходилось, пропели третьи петухи, и уже начинало светать; второй караван не шел, и я приказал приготовить револьверы, тихо подступить к самой избе и оцепить ее.

Внутри действительно стоял невообразимый шум; в то время, как я с Пилипенко взялся за скобку двери — раздался звон разбитых стекол, вылетела рама, и на улицу выскочил весь истерзанный и в крови какой-то разбойник. Он угодил прямо в руки солдатам и тут же был обезоружен и связан. Между тем дверь в избу была крепко заперта, и на стук наш никто не отворял. От напора нескольких солдат дверь поддалась, слетела с петель, и мы очутились в избе, в совершенной темноте. Мое положение и положение солдат было неважное, каждую минуту какой-нибудь негодяй мог пырнуть в меня кинжалом, или же выстрелить в упор, и я не знал даже, откуда грозит опасность. Шум в избе прекратился, и только вокруг нас шла какая-то возня, хрип и стоны, в воздухе пахло кровью. Наконец, Пилипенко зажег фонарь и осветил помещение, где мы находились.

Картина нашим глазам представилась поистине страшная. Недалеко от меня, в луже крови, лежал на полу мертвец, с разбитою головой, Галка. Тут же около него валялся тяжелый медный подсвечник, весь забрызганный мозгами и кровью убитого.

Немного дальше другой злодей, как потом оказалось, Балабон, душил своего товарища, от чего тот только болтал руками и ногами и хрипел. Третий лежал на полу с ножом в груди по самую рукоятку, и у него во рту была крепко зажата пачка ассигнаций, а в руке нисколько золотых монет. Четвертый, избитый и весь в крови, сидел под полатями, забившись в самый угол. Жену Галки после долгих поисков нашли под печкой в соломе. Весь пол комнаты был усеян золотыми и серебряными монетами, ассигнациями и разными ценными вещами. Тут же валялись выпитые и цельные бутылки с ромом, коньяком и венгерским вином. На полатях и около печки стояли мешки с различным товаром и вещами.

Когда мы перевязали оставшихся в живых злодеев, а убитых положили на полатях, то на полу и в карманах контрабандистов нашли около шести тысяч рублей, много ценных вещей, как-то: часов, колец, бриллиантовых брошей и прочее; почти на такую же сумму конфисковано было шелкового товара, бархата и кружев. Словом, я и мои солдатики были вполне довольны таким исходом дела…

— СКАЖИТЕ ЖЕ, ПОЛКОВНИК, каким образом разыгралась эта кровавая драма и кто кого убил? — спросил я.

— Трудно вам на это ответить, прямо. Я думаю, что разыгралась эта драма под влиянием корысти, жадности и других безнравственных побуждений этой милой компании. Не малую долю раздора внесла сюда и жена Галки. Нужно заметить, что Галка хотя и был смелый и отчаянный контрабандист, но дурак набитый, и всем контрабандным делом заправляла его жена. Сама-то Галочка, видите ли, была очень недурна и бесспорно, многим из этой компании нравилась, а в связи она была с Балабоном — коноводом этой шайки. Она-то, должно быть, эту кашу и заварила, чтобы избавиться разом и от мужа, и от лишних рук при дележе такой крупной добычи. Весьма может быть и так, как показывали оставшиеся в живых участники этой кровавой драмы, все вышло из-за дележки. Сначала, рассказывали они, вся компания мирно выпила и закусила, а потом за венгерским принялась за дележку, и всеми овладело страшное беспокойство и нетерпение, когда на столе появились кучки блестящих золотых монет, пачки ассигнаций и засверкали бриллиантовые украшения. Вся компания торопила Галку, который должен был разделить добро по равной части, поскорее это покончить и была недовольна его медленностью. «Живей высыпай, а то мы и сами», — слышались нетерпеливые и угрожающие голоса, а лица стоявших вокруг стола злодеев принимали все более и более беспокойное и тревожное выражение. Прыжок кошки, удар ставня от ветра — все приводило злодеев вдрожь, и их била лихорадка. Поддался этому, конечно, и Галка, перепутал счеты и обронил несколько монет. Этого было достаточно — чья-то рука протянулась на средину стола и схватила кучу золота, за ней другая, и все стали хватать деньги. Послышались неистовые крики, и вся компания разом заходила по комнате… Стол был опрокинут, свеча потухла. Один злодей бросился на другого и, схватив за шею, душил, стараясь завладеть деньгами. В этой страшной суматохе, среди полного мрака, не было ни правых ни виноватых, а прав был тот, кто посильнее и удачнее хватил своего противника. О товариществе, которым, по-видимому, были все связаны за несколько часов, даже минут до этого, все разом забыли. Вид денег заставил каждого думать только о себе. Недолго продолжалось в темноте это кровавое побоище, среди которого слышались только стоны, хрипы да стук падающих на пол из рук во время свалки монет. В это время я и подошел со своими солдатами…

— А ведь не будь этого, вам, полковник, пришлось бы трудненько с этой бандой справиться.

— Совершенно справедливо. Хотя мы превосходили их численностью и вооружением, но они были в избе, и пока мы выломали бы дверь, они могли бы ранить многих и кого-то даже убить. При трех злодеях нашли револьверы, а ножи-то у всех были.

— Что же их, судили? — допрашивал я полковника, крайне заинтересованный его рассказом.

— А как же… Все трое в каторгу пошли, и на долгие сроки.

На вокзале мы любезно расстались, причем полковник обещал при следующей встрече рассказать мне еще какую-нибудь историю в этом роде.

Месть

(Рассказ конвойного офицера)

САХАЛИНСКАЯ ПАРТИЯ ССЫЛЬНОКАТОРЖНЫХ женщин отправлялась из Москвы раз в год, в августе месяце. Конвоировать одну из этих партий до Одессы пришлось как-то и мне. За сахалинские партии нам полагаются двойные прогоны и суточные, и я был доволен предстоящей мне командировкой. Но и помимо материальной стороны, командировки эти представляли для нас, конвойных, интерес еще и в том отношении, что мы избавляемся на некоторое время от однообразных и скучных поездок по Курскому и Нижегородскому трактам. Между тем как поездка в Одессу, хотя и продолжительная, но разнообразная, да и пожить несколько деньков в Одессе, этом большом приморском городе, после пыльной Москвы, доставляет, конечно, немалое удовольствие.

Партия ссыльнокаторжных женщин отправлялась в количестве ста человек, и когда я прибыл в тюрьму, старший писарь оканчивал принимать последний десяток. Прием партии происходил в так называемой «сборной» комнате пересыльной тюрьмы, представляющей из себя громадную, с восемью толстыми колоннами, очень высокую залу, в которую хотя и вливается масса света через широкие решетчатые окна, но благодаря темно-серой краске, в которую окрашены все стены и колонны — она кажется суровой, неприветливой и печальной. Здесь происходит процедура их сдачи в тюрьму, или отправки по этапу…

Когда я пришел, картина была следующая: около стола приемки конвоем от администрации толпилось человек десять, налево размещались принятые уже, и солдаты обыскивали их вещи. Посреди зала статуей застыл высокий полицейский — полковник с Георгием в петлице тужурки и с надвинутой на самые глаза громадной форменной фуражкой. Это был начальник тюрьмы. Внимательно следя за происходящим, он при необходимости немедленно и толково отдавал стоявшим около него помощникам и надзирателям надлежащие распоряжения.

Когда я к нему подошел доложиться, одна из принятых уже конвоем каторжниц о чем-то стала его просить.

— С удовольствием, но это не от меня зависит, — пожевывая свой седой ус, отвечал ей полковник, и, увидав меня, подошел вместе с нею.

— Вот кого просите, — сказал он, здороваясь со мной.

— В чем дело? — обратился я к арестантке.

— Я больная женщина и часто прибегаю к разным успокоительным средствам. Я везу их с собой с самой Варшавы. Сейчас, при обыске моих вещей, конвойные все эти лекарства выбросили и не дозволяют везти их дальше.

— Наоборот, теперь-то они будут вам необходимы, при двухмесячном морском плавании, — сказал я.

— Это, ваше благородие, я уже говорила вашим солдатам, но они твердят свое: «Не положено».

— Хорошо, я сейчас попрошу доктора пересмотреть вашу аптеку, и, конечно, все, что необходимо для дороги, он позволит взять.

— Будьте так добры.

Когда арестантка ушла, полковник сказал мне:

— Вы знаете, эта несчастная женщина из хорошей и благородной семьи. Двадцать с лишком лет тому назад, когда я служил в Варшаве, я отлично знал ее родителей. Нелли была тогда очень маленькая, и я ее почти не помню. Родители были помещики и широко жили, занимая громадную квартиру на одной из лучших улиц. Я часто у них бывал.

— Кто же она?

— Она полька. Фамилия ее Чарноминская, а имя — Корнелия. Дочь помещика, она прекрасно окончила гимназию, и так как у родителей ко времени ее выхода из гимназии ничего не осталось и они сами умерли, она вынуждена была поступить гувернанткой в одно богатое семейство, а из гувернанток, как видите, прямо на каторгу.

— Что же она такое сделала?

— Убила мерзавца-любовника и задушила ребенка.

— Как же это случилось? — допрашивал я полковника.

— Ну, батюшка, это целый роман, и выслушать его у вас не хватит времени, да я в таких уж подробностях и не могу вам рассказать. А вы попросите ее сами — она вам и расскажет все. Жаль, знаете, бедную молодую женщину. Ей только двадцать шесть лет!

Я записал ее фамилию в свою записную книжку.

Партия скоро вышла из тюрьмы и направилась на Курский вокзал. Случай поговорить с Чарноминской представился мне лишь в Киеве, где стояли наши вагоны, и партия, в ожидании подачи новых, была размещена на платформе. Я вызвал Чарноминскую из партии, и когда она выделилась из серой массы своих товарок и медленно подходила ко мне, — внимательно ее рассматривал. В тюрьме я не обратил на Чарноминскую особенного внимания и только теперь заметил, что передо мной была настоящая красавица. Она была высокого роста и, несмотря на свой неприглядный костюм, заметно было, что она прекрасно сложена. Чарноминская была совершенной брюнеткой; роскошные черные волосы окаймляли красивый смугловатый овал лица и, растрепавшись в дороге, густыми прядями выбивались из-под белого, форменного платка. Я прямо залюбовался ею и в связи с рассказом полковника проникся к ней глубоким сочувствием. Я несколько смутился и не знал, как начать с нею разговор.

— Скажите, вам не пришлось прибегать к своей аптеке, которую вы так отстаивали в Москве? — спросил я Чарноминскую, чтобы как-нибудь завязать разговор.

— Благодарю вас, пока еще нет.

— Я думаю, что до Одессы вам и не придется к ней прибегать; погода чудная, в вагонах тесноты особенной нет; вот на пароходе, там другое дело.

— А вы думаете, что хорошей погоды и воздуха совершенно достаточно, чтобы человек, в каком бы он ни был положении, чувствовал себя хорошо, — несколько обидчиво заметила Чарноминская.

Я сконфузился и поспешил сказать:

— Я, конечно, говорю о внешних причинах, а не о других каких-нибудь.

— Вот именно эти другие причины и дают мне чувствовать, что до Сахалина я не доеду — это свыше моих сил! Вы только подумайте, сколько я перенесла горя, стыда и лишений, и что еще предстоит мне впереди.

— Да, со слов полковника я несколько знаком с вашим несчастьем, но я так и не понял в чем там дело.

— Что же тут понимать? Из моего путевого документа вы можете все видеть и все понять: я и убийца, и детоубийца, и за это, «при смягчающих вину обстоятельствах», присуждена к четырехлетним каторжным работам. Словом, перед вами — каторжанка, и больше ничего! Ха, ха, ха, ка-то-ржанка — хорошо как звучит это слово — не правда ли? Боже мой! Боже мой, того ли я ждала от жизни! Да если бы знала да выдала это, я бы удушила себя, отравилась, еще когда была в гимназии и получала двойки, которые меня так сильно огорчали, и лучше бы было!.. — Она разволновалась, и слезы ручьями потекли из ее красивых глаз. Я утешал бедную женщину, как мог, и когда она несколько успокоилась, заметил:

— Вы напрасно такого ужасного мнения о Сахалине. Как далекая ссылка, он, действительно, страшен, но на Сахалине скорее, чем в Сибире, образованный человек может хорошо устроиться.

— Как же это я могу там устроиться… интересно?

— Прежде всего вы не забывайте, что правительство, заботясь о скорейшей колонизации Сахалина, на котором теперь более пятнадцати тысяч русского населения, занято в настоящее время прочной постановкой там врачебного и школьного дела, для какой цели и выписывает из Европейской России докторов, фельдшеров и учителей, которым платят немалые деньги. Тяжело будет только первый год, в течение которого вы должны себя хорошо зарекомендовать перед тамошним начальством и ни в чем не проявлять своей злой воли, то есть не бунтовать, исполнять распоряжения, не делать попыток к побегу и не склонять к тому других.

— Полноте, разве мыслимо женщине бежать с Сахалина?

— Значит, мыслимо, когда оттуда бежала Софья Блюнтшвейн, или, как ее звали, Золотая Ручка. Вы, конечно, не только не бегите, но, устроившись учительницей, выйдете за какого-нибудь тамошнего начальника замуж и заживете припеваючи.

— Ну, замужество совсем мне не улыбается.

— Господь с ним!

— Я нечто подобное уже испытала и, как видите, горько за это наказана.

Чарноминская несколько успокоилась и даже повеселела, почему я тут же спросил ее:

— Расскажите, если можно, как случилось с вами это несчастье?

— Не думаю, чтобы для вас моя печальная история представляла какой-нибудь интерес, но если вы уж так хотите — извольте, я вам расскажу все.

Кстати, мы отсюда еще, должно быть, не скоро выберемся, и нашего поезда не видно.

Чарноминская прекрасно говорила по-русски, и только когда сильно начинала волноваться, в речи ее замечался польский акцент. Говорила она музыкальным, чарующим голосом, так что ее можно было прямо заслушаться.

РОДИТЕЛИ МОИ БЫЛИ богатыми помещиками Петроковской губернии, и я у них была единственная дочь. Любили они меня до баловства, до безумия, в особенности мать. Когда нужно было серьезно заняться моим воспитанием, родители переехали в Варшаву и отдали меня там в лучшую гимназию. Училась я прекрасно и этим еще больше как бы поощряла родителей меня баловать. Как в имении, так и в Варшаве, родители жили на широкую барскую ногу; постоянно вечера, балы, карты, словом, не проходило дня, чтобы у нас не обедало несколько человек, а вечером собиралось уже целое общество. Отец любил поиграть в карты и еще более любил поухаживать за хорошенькими женщинами. Последнее обстоятельство очень часто служило предлогом для ссор между родителями, после которых я всегда заставала мою бедную матушку в спальне в слезах.

Это я видела и, не зная настоящей сути дела, осуждала отца. Так шло до окончания гимназии. Когда я была в последнем классе, родители мои, как оказывается, проживали последние гроши когда-то огромного состояния, и когда я закончила гимназию и с наградой в руках, счастливая и довольная, прибежала домой — вместо радости, объятий и поцелуев увидала матушку всю в слезах, взволнованную и несчастную. Отца не было дома, и матушка сообщила мне, что мы окончательно разорены.

Петроковское имение было давно уже продано, денег не было, и даже все что есть в квартире могло быть завтра же описано и взято кредиторами. Дальше я узнала все, о чем, впрочем, раньше догадывалась, хотя от меня это тщательно скрывалось. Я узнала от матери и про распущенную жизнь отца, и про его позорное, по отношению к нам, поведение. Не успели мы с матушкой обо всем хорошенько переговорить и вдоволь наплакаться, как через парадную дверь поспешно вошел к нам полицейский чиновник и объявил нам, что отец застрелился в гостинице…

Вот чем ознаменовалось мое первое вступление в жизнь! После похорон отца квартиру нашу буквально разграбили кредиторы, и мы не успели даже спасти своего белья и платья и только в чем были — переехали в какой-то ужасный номер. У матушки сохранилось в кошельке всего-навсего двадцать пять рублей, на которые нам предстояло прожить неопределенное время. Что было делать? О себе я заботилась мало. Я и раньше подумывала о всякого рода случайностях, вроде того, что со временем, быть может, придется поступить в гувернантки, чтобы прокормить себя и успокоить мать, которая, под влиянием глубоких душевных страданий, в особенности в последние годы, заметно как-то хирела и, видимо, носила в себе зародыш какой-то тяжкой болезни. Я обратилась к матери одной своей гимназической подруги — знатной и важной даме, которая приняла во мне живейшее участие и скоро устроила меня, на очень хороших условиях, гувернанткой в семейство одного богатого железнодорожного чиновника Бэского. Я отлично устроилась и прекрасно зажила, отдавая весь почти свои заработок моей бедной матушке. Надломленное здоровье матушки, однако, не выдержало, и мне через год после смерти отца пришлось похоронить и мать. Я осталась буквально ода. Родные у меня хотя и были, но я редко их видела, так как между ними и отцом издавна существовала какая-то вражда. Между тем жизнь моя и служба у Бэского отлично шла, и я прекрасно себя у них чувствовала до переезда в имение, недалеко от Варшавы. На лето туда приехал сын Бэских, Ричард, двадцати лет, воспитывавшийся в Санкт-Петербурге, в одном из инженерных институтов.

Ричард был старшим и единственным сыном, остальные дети были девочками, которые и состояли на моем попечении. Ричард был кумиром всей семьи и бичом для всех служащих у Бэских. Будучи своенравным и избалованным юношей, он при своем богатстве не знал преград своим желаниям; разные бонны, компаньонки и чтицы, которых в дом Бэских было огромный штат, безропотно сносили его ухаживания и ласки. Правда, он был очень красив, ловок, имел хорошие манеры, прекрасно ездил верхом, но был безнравственный и испорченный до мозга костей.

Вот он-то и атаковал меня своими ухаживаниями с первого дня приезда в имение. Так как на все мои отказы, зачастую очень и очень нелюбезные, Ричард твердил, что он меня любит и готов для меня идти на все, то я обо всем этом заявила тете Бэской, просила ее содействия. Она меня внимательно выслушала и любезно заметила, что перед такой красотой как у меня, трудно устоять не только ее «бедному, больному» сыну, но и принцу крови, и что она с ним переговорит.

Я поблагодарила за довольно пошлый комплимент, и больше него из этого не вышло; только тетя стала ко мне еще более любезной и внимательной и постоянно восторгалась то моим туалетом, то прической, то тактом и уменьем «ладить с детьми». Последние способности теперь только заметили и старались их как-то особенно оттенить, и за них я оказалась завалена всякого рода подарками и сюрпризами от тети.

Между тем Ричард удвоил свои ухаживания за мною и буквально атаковал меня везде. Улучив минуту и застав меня одну, он становился на колени, целовал мои руки, ноги и клялся в своей вечной и святой любви.

Я видела, что юноша не шутит уже, что он начал худеть, бледнеть и стал бродить как тень.

Я вновь обратила внимание на это тете и заявила ей, что я готова даже оставить их дом. И теперь Бэская любезно попросила меня ни под каким видом не уходить от них, не пугаться и не придавать этому значения.

— Да, наконец, если Ричард, — заметила она, — по своему совершеннолетию и по окончанию учебного курса, пожелает назвать вас своей женой, я вполне одобрю его выбор и с радостью расцелую свою красавицу-невестку.

При этом она крепко меня обняла и расцеловала. Опять посыпались мне наряды, золотые вещи и даже брильянты в подарок от тети. Сам Бэский редко бывал дома, он с женой не жил и в семейные дела никогда не вшивался.

Что мне было делать, девушке молодой и неопытной? На мое счастье лето скоро кончилось, Ричард уехал в Питер, а мы переехали в Варшаву. Из Питера Ричард присылал мне еженедельно, а иногда и несколько раз в неделю страстные письма и молил не забывать его. Иногда, но очень редко, я отвечала ему, причем старалась расхолодить его страсть, давая совет выбросить любовь из головы, прилежнее заняться науками и стараться выйти из института хорошим инженером. Прошел год, наступило опять лето, и мы вновь на лоне природы, в имении.

Вскоре приехал туда и Ричард. Я сразу заметила в нем сильную перемену; явилась солидность, сдержанность и какая-то сосредоточенность; бонны, чтицы и прочие смиренные лица оставлены были в покое, со мною он был любезен, предупредителен и часто разговаривал о посторонних вещах, но никогда больше не говорил о своей любви, как прошлым летом, словом, весь был неузнаваем. Сама внешность его приобрела особый какой-то оттенок мужской красоты, и, кроме того, он стал замечательно красиво и увлекательно говорить. Ничто так не влияет на женщину и ничто так скоро ее не побеждает, как краснобайство! Я уже не избегала общества Ричарда, как прежде, я находила большое удовольствие его слушать, знать его мнение о каком-нибудь новом сочинении или романе… Словом, мы постоянно сближались, и кончилось тем, что я ответила на его страстную, безумную любовь и отдалась ему вся…

Вот как это случилось. В конце парка находился широкий пруд, посреди которого возвышался огромный искусственный остров, буквально весь утопавший в роскошнейших розах всех пород и названий. Посредине острова была выстроена чудная беседка, низ которой весь был обвит диким виноградом, а верх был открыт, и оттуда открывался прекрасный вид на окрестности. Мы часто со всем семейством, а еще чаще вдвоем с Ричардом, переезжали на этот остров и подолгу любовались чудною панорамой, которая открывалась нашему взору на несколько десятков верст кругом.

Мы, бедные, беспомощные существа, наслаждаясь картинами природы и увлекаясь ее красотами, всегда дорого платим за это! Чудная лунная ночь, красивая местность, лес, парк, река — все это для нас яд, который только способствует нашему падению и делает нас несчастными! Так было и со мной.

Однажды, после знойного дня, наступил чудный прохладный вечер, и мы с Ричардом отправились в лодке на остров. Воздух был чист и пропитан тонким ароматом роз, тишина вокруг была полная, и только на дальнем расстоянии от имения было слышно громыхание поездов проходившей в этой местности варшавский-венской железной дороги.

Мы сидели в верхней беседке и наслаждались чудной природой. Ричард о чем-то горячо и увлекательно говорил и, наконец, заговорил о себе. Я сказала ему, что перемена, происшедшая в нем, может всем только нравиться. Он схватил мои руки и начал покрывать их страстными поцелуями, говоря, что всем, что произошло с ним хорошего, он обязан только мне. Дальше… Не могу сказать наверно, как случилось, но он, шепча признание в любви, крепко охватил меня и, сжимая в своих объятиях, покрывал лицо, шею и грудь страстными, жгучими поцелуями…

Поздно возвратились мы в этот вечер домой, и с тех пор поездки наши на остров сделались ежедневными!..

Госпожа Бэская, видно, догадалась обо всем и удвоила ко мне свое внимание и заботу. Прошло два месяца, наступило время отъезда Ричарда в Питер, и я почувствовала, что стала матерью. Я сказала об этом ему и просила взять меня с собой и там обвенчаться, на что он отвечал, что это мне так кажется, а обвенчаться еще всегда успеем. Я плакала и просила, а он божился и клялся, что все это сделает на будущий год, в имении.

Ричард уехал, а скоро и мы переехали в Варшаву. Роли наши, как это часто бывает, переменились: теперь я писала ему страстные письма, а он изредка отвечал мне пустыми банальными фразами. Между тем мое «интересное» положение начало сильно обозначаться.

Бэская это заметила и как-то раз вечером позвала к себе. Она вручила мне довольно солидную сумму денег и советовала немедленно отправляться за границу и, когда я там благополучно все окончу, вновь приезжать к ним в Варшаву, и тогда прекрасно устроится все остальное, Словом, она меня совершенно успокоила и обезоружила, я только плакала и благодарила, а между тем, когда я вернулась из Вены, где благополучно родила прехорошенького мальчика, меня в доме Бэских не приняли.

Я написала письмо — мне не ответили.

Это было начало конца, и я бросилась в Питер, к Ричарду. Сначала он как будто обрадовался и мне, и ребенку. Мы наняли хорошую квартиру и зажили вместе, но когда я стала допрашивать его, когда наша свадьба и чем все это кончится, он наговорил мне дерзостей и переехал на другую квартиру. Я была брошена с ребенком на произвол судьбы, в чужом городе, без средств, без знакомых и без всякого дела. Тогда я написала ему и просила приехать ко мне на минуту хотя, переговорить. Он не приходил и не ответил. Я написала ему вторично, что буду ждать его месяц — два, пока выйдет у меня последний грош, но прошло и три месяца, а о нем ни слуху, ни духу! Я уже все прожила и буквально голодала с ребенком, да, кроме того, задолжала за квартиру, и меня гнали на улицу. Тогда я решилась на последнее средство. Утром, кажется, 20 апреля, я, захватив ребенка, отправилась к нему на квартиру; он еще спал, и когда лакей отворил мне дверь, я прямо, невзирая на вопросительное и недоумевающее лицо лакея, прошла к нему в спальню. Он проснулся и, увидев меня, осыпал бранью. Мало того, лежа в постели, он стал грозить, что позовет лакея и меня, как «последнюю дрянь», велит свести в участок!

И, действительно, свои слова он намеревался привести в исполнение и протянул руку к пуговке звонка. Потеряв всякий рассудок и забыв все на свете, я схватила лежавший у него на столе кинжал и, держа одной рукой ребенка — другой, со всего размаху, всадила ему кинжал в грудь…

Что было дальше… не помню.

Помню его крик, после ужасный крик ребенка, и я упала на пол.

Потом оказалось, что я, нанося смертельный удар этому мерзавцу, уронила на пол ребенка, а потом всем телом упала на него и задушила…

Ребенка я жалею. Сколько бы он мне теперь доставил утешения, как бы скрасил он дни моего ужасного одиночества, пустой, никому ненужной жизни?

— ТАК ВОТ ВИДИТЕ теперь, кто я и как это случилось. Я убийца и детоубийца. Довольны ль вы теперь «историей одной каторжницы»?

— Очень вам благодарен, но скажите, у вас хороший был на суде защитник? Вас должны были бы оправдать.

— Защитник у меня был по назначению суда. Знакомых, повторяю, у меня никого не было, и дела, значит, до меня не было никому. Я и не апеллировала, а прямо покорилась своей участи Я ее заслужила!..

— А вам иногда не бывает жаль Ричарда?

— Жалеть Ричарда? Вот уж по отношению этого негодяя никакой жалости быть не может. Я, если бы это можно было, вторично укокошила бы его!

— Это очень жестоко.

— А со мной как поступили? Подумайте только, что я пожертвовала для него всем на свете, а от него получила только позор и оскорбления…

Тут был подан нам поезд, и я скомандовал садиться по вагонам. Серая масса задвигалась, засуетилась на платформе. Схватив свои мешки с казенными вещами, каторжане поспешили в вагоны занять свои места.

Я вновь поблагодарил Чарноминскую и пожелал ей счастливого пути и всего лучшего в жизни. Она кивнула мне и уныло побрела к своим товаркам. Мне искренно было жаль эту бедную, несчастную женщину. Скоро поезд наш тронулся, и мы выехали из Киева в Одессу.

Из-за любви на каторгу

(Рассказ конвойного офицера)

Состоя на служба в N-ской конвойной команде, я часто сопровождал арестантские партии по железной дороге от Ломжи до Варшавы и обратно. Раз отправляясь с этапом в Варшаву, я получил от своего начальства бумагу, которой предлагалось мне усилить в пути надзор за ссыльно-каторжным Станиславом Борзсковским, намеревающимся бежать.

Бумагу эту я получил за несколько минут до отхода поезда, и, когда он тронулся, я позвал унтер-офицера и велел привести каторжника Борзсковского ко мне в купе, а сам в ожидании прихода разыскал его путевой документ и начал внимательно просматривать. В документе между прочим значилось, что бывший дворянин Станислав Максимильянович Борзсковский, 20 л., «ссылается в каторжные работы на пятнадцать лет за вооруженное нападение ночью на усадьбу помещика Яна Жегулевского, насилие над владельцем усадьбы, неоднократный переход границы, грабеж и покушение на убийство».

Ну, подумал я, это гусь действительно лапчатый, нужно за ним смотреть в оба.

— Привел, ваше благородие, — отрапортовал, появляясь в дверях купе, молодцеватый унтер-офицер, прерывая мои размышления.

— Давай его сюда, — приказал я.

В купе, побрякивая кандалами, вошел рослый и красивый брюнет, с огромными черными усами и матовым цветом лица, правильные черты которого дополнялись живыми карими глазами. Одет он был по форме: в серый арестантский халат. В руках была такого же сукна фуражка, сырые онучи и высокие башмаки. Костюм его дополняли тяжелые, заржавленные кандалы, средина которых на особом ремне прикреплялась к поясу. Правая сторона головы была тщательно выбрита, а на спине толстого халата виднелись три злополучные буквы Л. Г. Ц. (Ломжимского губернского правления), нашитые из желтого сукна. Несмотря на свой неприглядный костюм, Борзсковский на первый взгляд не внушал ничего страшного и отталкивающего, а напротив, показался мне даже симпатичным.

— Тебя звать Станислав Борзовсковский?

— Так точно.

— За что судили?

— За переход границы, разбой, грабеж и покушение на убийство, — по-арестантски, скороговоркой ответил Борзсковский.

— Так молод еще, а столько уже натворил преступлений, — заметил я.

— Постарше-то, ваше благородие, если бы был, того бы уже не сделал.

— Ну, а какое еще там насилие ты употребил над помещиком? — допрашивал я.

— Высек нагайкой, и больше никакого насилия.

— За что же?

— Это, ваше благородие, длинная история — история целой моей жизни. Для вас она не интересна, а мне грустно об этом вспоминать, — понурив голову и нервно теребя в руках свою арестантскую шапку, тихо проговорил Борзсковский.

Мне часто приходилось расспрашивать самых закоренелых преступников об их проступках, и немногие из них уклонялись от желания порисоваться своим удальством и похвастать умением рассказывать, причем обыкновенно привиралось вдвое. Между тем Борзсковский без всякой рисовки, просто и обыкновенно отвечал на мои, так сказать, официальные вопросы, а когда дело коснулось причин, побудивших совершить преступление, до которых мне, собственно, не было дела, так как я не судебный следователь и не прокурор, да, наконец, он уже осужден и несет наказание, Борзсковский так же просто заявил, что это, мол, интересно только для него одного. Это мне понравилось и вместе с тем заинтересовало меня.

Я приказал унтер-офицеру подать чаю, и когда тот все приготовил, я выслал его, а Борзсковского усадил, предложил ему чаю и начал с ним беседовать, так сказать, запросто. Понемногу я опять навел его на интересовавший меня вопрос, и он, постепенно увлекаясь, вот что рассказал мне про себя.

В ЛОМЖИНСКОЙ ГУБЕРНИИ, почти на самой границе Пруссии, стоит богатая усадьба Жмудь. Усадьба живописно расположена на высоком берегу одного из притоков Нарева, и ее белые каменные постройки с остроконечными башенками и красной черепичной крышей видны за несколько верст. В начале восьмидесятых годов в усадьбе этой жил сам владелец Ян Жегулевский, с семейством, состоявшим из жены и маленькой единственной дочери — красавицы Генриеты.

Управляющим имения был мой отец, тоже дворянин. Когда-то он имел собственное имение в Радомской губернии. Отец мой был давнишним другом пана Жегулевского, почему и был принят в дом владельца не как служащий, а как близкий, родной человек. Я и Генриета постоянно играли и росли вместе, так что родители наши в шутку называли нас женихом и невестой. Время шло, мы подрастали, и нужно было начинать нас учить. К Генриете был приставлен целый штат бонн и гувернанток, а меня отвезли в Ломжу, в гимназию. Мы стали видаться реже, но зато праздники и каникулы ожидались с величайшим нетерпением.

Наша датская привязанность друг к другу усиливалась постепенно другим чувством, и хотя мы ясно не могли этого определить, однако желание быть постоянно вместе являлось для нас такой же необходимостью, как воздух. Прошло несколько лет — Генриете было четырнадцать, а мне пятнадцать. Хотя я был способный и талантливый юноша, но учился в гимназии плохо и вел себя еще хуже, так что из 7 класса родителей попросили меня взять.

Родители меня хорошенько пожурили, пригласили учителя и начали готовить дома в земледельческое училище, но подготовка шла не так успешно, как росла и крепла любовь между мной и Генриетой.

Родители ее, наконец, обратили внимание на нашу слишком уж дружескую дружбу и запретили нам видеться не на их глазах. Это только подлило масла в огонь, и любовь запылала вовсю; начались осторожные свидания в укромных комнатах обширного барского палаццо и как будто бы случайные встречи в отдаленных аллеях старинного парка.

Мы дошли и до пламенных объятий и до жгучих, не детских поцелуев; давались клятвы верности, строились воздушные замки, планы и разные несбыточные предположения.

Да, хорошее, чудное было это время, а лучше всего то, что мы были детьми! В одну из пылких минут мы были застигнуты врасплох одной из бесчисленных гувернанток — немкой Эммой Карловной. Как мы ни просили эту проклятую Эмму не говорить о нашем свидании никому, немка по долгу службы и свойству своей натуры донесла обо всем родителям Генриеты. Дело выходило скверное — немка, должно быть, поусердствовала в своем доносе, и родители не на шутку всполошились.

Генриета была подвергнута строгому допросу, а меня на другой же день отвезли в Кельцы, в земледельческое училище. Перед отъездом, однако, мы хотя на минуту, но все-таки свиделись, обменялись какими-то безделушками на память и вновь поклялись друг другу в вечной любви.

Прошел год — домой меня не брали, а лишение это восполняли усиленной присылкой, перед каждыми праздниками, изрядной суммы денег, причем родители каждый раз меня уведомляли, что Генриета никогда даже не вспоминает обо мне, а между тем мы усердно между собой переписывались, несмотря на самый строгий за этим надзор. Письма Генриете я посылал на имя ее горничной Стаей — очень преданной ей девушки. В письмах этих я твердил Генриете одно, что жить без нее не могу и что я в конце концов ее выкраду из родительского дома, словом, совсем как в романах.

Такая страстная любовь моя сильно трогала молодую девушку, а мое твердое решение выкрасть ее распаляло ее молодое, пылкое воображение.

Наконец в одном из своих писем я известил Генриету, что скоро с нею непременно увижусь. Дело было летом. Действительно, через несколько дней после этого в усадьбе появился пожилой, с длинной бородой шарманщик, который, остановившись перед окнами барышни, усиленно наигрывал разные чувствительные вальсы и романсы. Трудно меня было узнать в этом маскарадном костюме. Генриета сначала не обратила внимания, а потом выслала с Стасей два злотых. Получая от горничной деньги, я тихонько назвал ее по имени и просил пригласить барышню выйти посмотреть мою шарманку. Свидание наше удалось как нельзя лучше; мы условились свидеться на другой день за парком, в лесу, и я спокойно уходил со двора, преследуемый гурьбой мальчишек и стаей дворовых собак. Вот тут-то и вышел случай, который перевернул все вверх дном. Отмахиваясь от собак палкой, я как-то неосторожно задел рукой свою приставную бороду — та слетела и упала на землю, ее подхватили мальчишки и с криком и гамом помчались к дому. Доложили пану, и в усадьбе все сразу всполошилось. Как я ни улепетывал на ближайшую станцию железной дороги, но меня на полпути нагнали и воротили в усадьбу. Можете себе представить, в каком смешном виде предстал юный возлюбленный Генриеты перед лицом ее грозного родителя?

Я с юношеским пылом и откровенностью высказал пану Яну свои чувства к Генриете и свои будущие благородные намерения, но, обруганный унизительными словами, я тут же, при помощи дворни, был постыдно выпорот и под конвоем камердинеров отправлен затем в Кельцы, в училище.

Родителей моих в это время в усадьбе не было, и когда, по приезде, они узнали об этом, то отец мой разругался с своим бывшим другом, бросил ему в лицо доверенность, оставил службу у Жегулевского и переехал с матушкой в Ломжу. Униженный и оскорбленный возвратился я в Кельцы. Чувство злобы против пана Яна закипело во мне с такой силой, что я не находил себе нигде места. Скоро к этому присоединилось еще и другое. На два-три моих письма, полных самой страстной любви и отчаяния, я получил в ответ от Генриеты несколько холодных строк, причем она еще советовала мне прекратить с нею переписку, так как «все это ни к чему не приведет».

Я совсем упал духом. Ко всем невзгодам присоединилась еще и измена! Потом я хладнокровно начал обсуждать свое положение: действительно, Генриета красивая, богатая и знатная девушка, а я мелкий дворянин, не получивший даже хорошего воспитания, в руках у меня еще нет никакой специальности — какие же тут шансы для будущей жизни? Поэтому я начал прилежно заниматься, чтобы потом, с дипломом «ученого агронома» в руках, явиться открытым претендентом на руку Генриеты.

Так прошло около года, мы более не переписывались, я усердно занимался, и время близилось уже к выпуску, как вдруг я узнал, что Генриета выходит замуж за молодого помещика и что молодые будут жить в Жмуди. Весть эта как громом поразила меня, и я решил отплатить и пану Яну за свой позор, и Генриете за вероломную измену. От щедрых посылок родителей у меня составился порядочный капиталец, и я, махнув на все рукой, скрылся за границу.

Как родители меня ни искали, они не могли даже узнать, где я. Между тем я бежал сначала в Австрию, а потом перебрался в Пруссию, где скоро сформировал шайку отчаянных головорезов, вооружил ее револьверами и, обещая хорошую поживу, перешел границу. Выжидая удобного случая, мы до поры до времени скрывались в густом лесу около самой усадьбы Жмудь.

Случай этот скоро представился: в деревне был какой-то праздник, на котором гуляла вся дворовая челядь, которую посланные мною сподручные напоили контрабандным вином и коньяком.

Была осенняя темная ночь. Осмотрев у всех револьверы и сделав последние указания, я часов около двух осторожно подошел к барскому дому. В усадьбе было все тихо — все спали мертвым сном, и ни в одном окне огромного барского дома не было видно огня. Собакам были брошены бычачьи рога, налитые салом, и они тихо их грызли и молчали. Зная все входы и выходы в доме, мне не трудно было расставить своих часовых так, чтобы из дому никому нельзя было ни выйти, ни войти, и я, надев маску, с самыми ловкими из шайки, через кухню, которая оказалась незапертой — проник в дом. Дверь из кухни я потом за собой запер и изнутри забаррикадировал шкафом и комодом. Открыв потайные фонари, мы принялись хозяйничать; я спешил пробраться в спальню пана Яна, а потому мы быстро проходили комнату за комнатой, и запирали за собой каждую дверь на ключ.

Замки хотя и щелкали, но пока еще никого не разбудили, и, наконец, я достиг комнаты пана Яна. У дверей спал его верный камердинер, который проснулся и хотел было кричать, но ему тут же заткнули глотку, связали и бросили под кровать. В огромной спальне, рядом с кабинетом, на дорогой кровати с инкрустациями и мягкой пуховой постели безмятежно почивал пан Ян.

Я сдернул с него одеяло и, приставив дуло револьвера к груди, приказал вставать и немедленно выдать все наличные деньги и драгоценности. Это он исполнил беспрекословно, и когда все добро перешло в карманы моих товарищей, я сказал пану Яну, что сокровища эти не для меня, а для меня — тут я сбросил маску — нужна его спина, чтобы рассчитаться за прежнее.

Сначала он ругался, потом молил пощады, потом грозил правительством, тюрьмой, но удар моей нагайки по спине дал ему понять, что все это мне известно и ровно ничего не значит. Пан Ян был связан по рукам и ногам, голову ему накрыли подушками, и я всыпал, ему должно быть, штук пятьдесят горячих.

Плохо пришлось барскому выхоленному телу, и как пан Ян меня ни молил, но я отсыпал ему и проценты за такую же порцию, полученную мною три года назад. Когда он немного пришел в себя, я попросил проводить меня к Генриете:

— Хочу повидаться с нею, как прежде, на твоих глазах, — сказал я пану, но вдруг со двора послышался выстрел, потом другой. Нужно было уходить не теряя времени. Связанного пана мы бросили, и я быстро прошел знакомой дорогой к двери на террасу, а оттуда в сад. Часовых своих я уже не нашел, на дворе стоял шум, гам. Я дал протяжный свисток и быстро скрылся в лесу, желая перебраться сейчас же в Пруссию, но не тут-то было. Выстрелы и свистки услыхали пограничные солдаты, и мы угодили им прямо в руки.

Однако мы все-таки сопротивлялись, но меня ранили и схватили. Только четверо из шайки благополучно скрылись. Оказалось что же? Камердинер, которого мы бросили связанного под кровать, как-то развязался, пролез на чердак, с чердака на крышу и давай оттуда звать на помощь и жечь там спички. Мой часовой пожелал его оттуда спустить как филина и дал выстрел, потом другой. Это услыхал управляющий, разбудил работников, и они помешали мне повидаться с Генриетой и с нею еще свести счеты…

КАК СУДИЛИ, К чему присудили — вам известно, и, как видите, я собственно ничего страшного не натворил, а так молодость сгубил, из-за любви на каторгу попал, — закончили Борзовсковский.

— Скажите, — спросил я, — что же вы сделали бы с Генриетой, если бы удалось вам тогда с нею свидеться?

— Я показал бы ей жалкую фигуру выпоротого мною отца, выпорол бы тут же ее мужа и тем доказал бы, что я не забыл нанесенного мне оскорбления, и, в лице ее мужа, отомстил ей за ее вероломство. Таким образом все близкие ей люди были бы выпороты.

— Да, но стоило ли из-за этого подвергаться такому тяжелому наказанию? — заметил я.

— Что будете делать! Я уже вам сказал, что молод был… Теперь бы я уже этого не сделал.

Я отпустил Борзсковского в свой вагон, никакого надзора за ним не усиливал, и в Варшаву прибыли мы без всяких покушений на побег кого-нибудь из арестантов. Из Варшавы Борзсковсий на другой же день был отправлен в Москву.

Бродяга

(Рассказ начальника тюрьмы)

ПО ДЕЛАМ СЛУЖБЫ мне нередко приходилось бывать в одной из московских тюрем, начальником которой состоял энергичный и дельный полковник Геков. Свою тюрьму он называл не иначе как город ком и был отчасти прав, так как в ней в былые годы свободно размещалось до четырех тысяч арестантов, да и нормально она была выстроена на 2800 человек.

Как-то раз, окончив свои занятия в конторе тюрьмы и туго набив свой портфель разными показаниями и протоколами, я уже уходил домой, но в воротах повстречался с полковником.

— Доброго здоровья, батюшка, — сказал он, сжимая мне руку в своей огромнейшей длани. — Что же, набили свой мешок, да и домой торопитесь, боитесь, что у меня тут под вечер ограбят? По бродяжничьим делам, я думаю, все больше у нас копаетесь?

— Всяких у вас тут наберется довольно, — отвечал я.

— Но бродяг, батюшка, больше всего, они и нас завалили прошениями об открытии звания. Для них прошли вольные времена, и теперь, согласно новому распоряжению, не охота идти на Сахалин наравне с ссыльно-каторжными.

— Да, это для них был большой сюрприз.

— Нет, вы только послушайте, какой я одному «непомнящему» преподнес недавно сюрприз! Удовольствие быть со мною знакомым обойдется ему не меньше пятнадцати лет каторги!

— Как так?

— Так, я сам узнал одного бродягу, уличил и заставил во всем сознаться. Представьте себе, что я с этим канальей встречался в обществе и был хорошо знаком. Сначала он думал было меня дурачить и утверждал было, что я обознался и перепутал, но вы знаете меня, — если я уж за что возьмусь, добьюсь своего. Так и здесь.

— Это интересно! Кто же он, расскажите, пожалуйста, полковник.

— Кто он на самом-то деле, я и до сих пор затрудняюсь прямо сказать, так как последнее его показание еще не проверено на месте, но за кого я знал его до приятной встречи здесь в тюрьме, я вам расскажу.

Когда я служил в К-ском полку в Варшаве, я часто бывал в семействе моего товарища по полку Бэйского, состоявшем из жены, мужа и сестры жены, девицы. Все они были люди очень веселые, симпатичные, гостеприимные, и у них всегда было приятно проводить время. С самим Бэйским мы были на «ты» и нередко за стаканом вина просиживали до глубокой ночи. Он был вспыльчивый, но большой добряк, и в полку его все любили. Часто у них бывали вечера, на которых играли в карты, плясали и пели.

На этих вечерах в последнее время между нашим братом военным начал показываться штатский — некий Лясий, который мне при первом же знакомстве показался чрезвычайно несимпатичным. Он был какой-то слащавый и приторный в разговорах и любезностях, слишком предупредительный и всем как бы искал случая чем-нибудь угодить, подделаться. Красоты в нем я никакой не замечал, правда, он был высокого роста, хорошо сложен, но его кудрявая голова с выпуклыми глазами и толстыми, отвислыми, как у лошади, губами напоминала мне болванов, выставленных в окнах хороших парикмахерских. Женщинам между тем он нравился и подкупал их больше всего тем, что, как дилетант и поверхностный во всем человек, он немного играл на рояле, немного пел, умел вальсировать — словом, имел внешность и лоск, на что так падки женщины.

Чем он занимался, кто он и что он, как я, так и сам Бэйский не знали, а между тем Бэйский сам его где-то раскопал и ввел в дом, где его любезно принимали и где он стал, как потом я уже заметил, для госпожи Бэйской самым желанным гостем. После данному обстоятельству я, впрочем, ничуть не удивлялся.

Госпожа Бэйская была ветреная, пустая женщина и в подобных только людях, как Лясий, видела настояние таланты. Талант у Лясия, действительно, не замедлил проявиться. Летом Бэйские еще жили на даче, недалеко от Варшавы, куда супруг только раз или два в неделю мог приезжать отдохнуть. Как-то раз мы отправились с Бэйским на дачу в страшную погоду. Лил дождь как из ведра, ветер дул такой, что едва можно было держаться на ногах. Тем не менее мы, шлепая по колени в грязи, около десяти часов вечера добрели до дачи.

На даче между тем нашли мы только прислугу и мирно спавшую девочку Бэйских, Надю, а госпожа Бэйская с Лясием, как объяснила нам прислуга, были у соседей, куда направились и мы.

Наше появление там было для всех неожиданностью, и я живо, как теперь, помню, какими взглядами обменялись госпожа Бэйская с Лясием при виде мужа, а он, вахлак, ничего не замечая и уверенный в своей жене, принялся весело рассказывать о своем путешествии, демонстрируя свою намокшую, непрезентабельную фигуру.

«Ну, — подумал я, — скоро же у них сладилось дело с этим проходимцем!»

Госпожа Бэйская с тех пор сделалась для меня противной, я видеть ее не мог и стал реже бывать у них.

Скоро у них, вследствие влияния Лясия, начались несогласия, но потом все прекратилось, и Бэйские не переставали по-прежнему принимать Лясия с распростертыми объятиями, как и всех, кормить, поить и даже денег давать. Учащенные посещения Лясия в конце концов, однако, кончились тем, что Бэйские через несколько времени, без всяких видимых причин, разъехались, и госпожа Бэйская сошлась с Лясием, который всячески ее эксплуатировал и, наконец, бросил, а через несколько времени и сам исчез куда-то из Варшавы.

Госпожа Бэйская, брошенная Лясием, стала слишком свободно смотреть на семейные отношения и, потеряв всякое представление о нравственности, переходила с рук на руки, между тем как Бэйский прекрасно устроился со вдовой нашего товарища по полку П. К., — женщиной во всех отношениях милой и достойной его характера и доброго сердца.

Вскоре после этого я из Варшавы был переведен сюда и о Бэйских и Лясие ничего не слыхал. Можете себе представить, как поразила меня через несколько лет встреча с этим господином здесь в тюрьме!

Как-то не особенно давно, прохожу я по канцелярии и вижу, что у стола моего делопроизводителя стоит какой-то арестант — по-видимому, бродяга, так как правая сторона его головы была обрита. Я всегда люблю поговорить с арестантами, в особенности с бродягами — интересный и бывалый народ, — почему и теперь обратился с вопросом.

— Ты что тут, братец, делаешь?

— Письмо получаю, ваше высокоблагородие.

— Откуда может бродяга получать письма?

— Я получаю, ваше высокоблагородие, от приятелей.

— Дай сюда письмо.

На письме четко, по-видимому женской рукой, было написано:

Московская тюрьма, бродяге Никифору

Штемпель на конверте был «Варшава».

Я стал припоминать. Голос этого бродяги показался мне как будто знакомым, а потому я стал внимательно всматриваться в лицо, которое бродяга умышленно от меня отворачивал. Я подошел к нему вплотную и, когда посмотрел ему прямо в лицо, сейчас же узнал в нем Лясия, несмотря на то что он был обезображен стрижкой и бритьем.

— Ты Лясий? — спросил я, смотря прямо ему в глаза.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, я бродяга «Никифор, не помнящий родства», — дрогнувшим голосом ответил он.

— Врешь, брат, ты Лясий, и я с тобой встречался у Бэйских в Варшаве.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, вот документ, тут сказано, кто я.

Всматриваясь во время этого разговора в лицо бродяги, я окончательно убедился, что это Лясий, хотя он в совершенстве принял и усвоил все арестантские манеры и постарел, но голос, фигура и, в особенности, толстые огромные губы убеждали меня, что я не ошибся. Я приказал ему идти за мной в кабинет.

В кабинете бродяга уже совершенно овладел собой и, не моргнув глазом, продолжал упорно утверждать, что я ошибся. Меня это взорвало. Я приказал его обыскать, а потом посадить в «секретную». Писем нашлось при нем несколько, причем все они были тщательно зашиты в подкладку халата. Все они были из Варшавы и писаны одною и тою же женскою рукой, и в одном из них я прочел следующую приписку мелким почерком:

Твоя глупая Бэйская умерла недавно в больнице от какой-то острой болезни.

Тут уже я больше не сомневался, что это Лясий, но кто, в сущности, этот артист и какое над ним тяготеет преступление, я еще не знал, почему и решил во что бы то ни стало вывести его на свежую воду и добиться признания. На другой день я велел привести Лясия ко мне и, смотря прямо ему в глаза, строго спросил:

— Ну, братец, как тебе нравится новое помещение? Уж извини, там ни тебе рояля, ни паркетного пола, не то что в Варшаве у Бэйских… помнишь?

Лясий побледнел, заморгал и бросился мне в ноги.

— Простите, ваше высокоблагородие, не губите, — завопил он.

Я приказал ему встать, затворил двери кабинета, посадил его на стул и уже ласково заговорил с ним.

— Видите, Лясий, так-то лучше; но расскажите, почему вы скрылись из Варшавы и как попали в бродяги?

— Из Варшавы я ухал благодаря Бэйской. Надоела она мне хуже горькой редьки с своею глупой любовью; я рассчитывал, что у нее будут средства, а вышло, что муж ей ничего не давал, отец давал очень мало, а одной любовью жить нельзя… Ну, и бросил.

— Хорошо же вы отблагодарили Бэйского за его хлеб-соль и внимание!..

— Что делать, полковник, сама Бэйская мне на шею вешалась, и даю вам слово, что я несколько раз, как Иосиф, от нее бегал, но с бабой ничего не поделаешь! По вкусу я ей, видите ли, пришелся своими идеями, а какие у меня идеи… Я и сам не знаю! Бить баклуши, ничего не делать и иметь побольше денег — вот мои идеи, так как ни к какому серьезному труду я не способен, а для Бэйской я был чуть ли не гений во всем. Пустая и развратная вдобавок женщина, и мне ее, полковник, ничуть не жаль. Вот перед мужем мне действительно совестно, и сколько раз я дрожал. «Что, — думаю, — если он узнает? Убьет ведь!» Он вспыльчивый и способен был это сделать. Вот я и удрал в Одессу. В Одессе я поступил в контору одного банка и, воспользовавшись доверием председателя, скоро прихватил десять тысяч руб. и скрылся. Некоторое время по подложному паспорту я проживал с своей приятельницей-танцовщицей в Варшаве и скоро деньги банковские все прожил. Из Варшавы я поехал искать счастья в другие города, и вот в курьерском поезде московско-курской железной дороги я познакомился с одной барыней, ехавшей из Питера в Крым лечиться. Знакомство наше скоро стало очень коротким, и в Харькове мы уже остановились в одном номере гостиницы «Росея». Мне это все нравилось, но у меня не было денег, и когда мы выехали на Севастополь, то в Лозовой я высадился и нечаянно, конечно, захватил с собой сумочку попутчицы, в которой раньше заметил много денег и драгоценных вещей. На следующей станции барынька хватилась и меня, и сумочки — телеграфировала в Лозовую жандармам, и меня нашли в Екатеринославле. Я ничего другого не мог выдумать, как назваться бродягой «Никифором, не помнящим родства», и вот попал к вам, полковник. Вот вам и все!

— Нет, Лясий, далеко не все, — возразил я.

— Что же еще, полковник? — удивленно спросил он меня.

— Самое главное… Кто вы на самом деле? Ведь еще встречая у Бэйских в Варшаве, вы казались мне, да и всем, человеком подозрительным, а теперь, когда вы рассказали мне часть своей истории, я еще больше убеждаюсь, что вы не Лясий и кроме тех преступлений, о которых уже сообщили мне, над вами тяготеет значительно большие — и я в этом не ошибаюсь. За сорок пять лет службы я научился угадывать людей, поверьте! — Лясий понурил голову и молчал. — Поверьте, — продолжал я, — что это все останется между нами, и о последствиях нашего разговора вы, пожалуйста, не беспокойтесь.

— Ох, полковник, тяжело мне это говорить… Не могу!

Я продолжал его всячески успокаивать и уговаривать и, наконец, вынул из стола хорошую сигару, предложил ее Лясему и сказал:

— Вот закурите сигару и расскажите мне откровенно все свое прошлое — оно, должно быть, хоть и преступное, но интересное, а я, знаете, охотник до интересных рассказов.

— Да ведь вы, полковник, сообщите все это прокурору, и я пропаду, издохну в острогах, пока окончится по всем моим историям срок.

— Я уже вам сказал, что мы в кабинете вдвоем и наша беседа совершенно частного характера, а потому никоим образом ничего из вашего рассказа не дойдет до прокурора, — успокаивал я Лясия.

Лясий долго молчал и только сильно затягивался сигарой. Наконец, как бы на что-то решившись, быстро сказал:

— Ну, так и быть, полковник; полагаясь на ваше слово, я расскажу, кто я на самом деле…

КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК УЖЕ тем виноват, что был рожден на свет и должен жить…

Чем виноват я, что, родившись в мещанской семье и желая выбиться из этой среды, случайно попал на путь преступления, обмана и, наконец, быть может, пойду еще в каторгу?

Но лучше по порядку.

Я — поляк Ян Казимиров Подлишевский — сын сквирского мещанина, по ремеслу сапожника. В сапожники, а может быть, в шорники готовили и меня. Положим, и из этого сословия выходили почтенные и дельные для своей отчизны люди, как, например, Ян Килинский в 1794 году, но я-то об отчизне думал очень мало, а больше всего думал о себе.

Кое-как научившись читать и писать по-польски и по-русски, я заявил своему отцу, что ремесло сапожника мне не по душе, а что я отправлюсь искать счастья в Шев и добьюсь там случая выйти в «паны». Отец меня хорошенько выпорол за это, а я через нисколько дней после этого из родительского дома убежал. Было мне тогда лет шестнадцать. Кое-как я добрался до Киева и скоро оттуда написал своим родителям письмо, в котором просил выслать мне денег и паспорт, объявив, что домой я не вернусь ни за что.

Родители, должно быть, долго обсуждали мое требава-ние, но, наконец, выслали мне и то, и другое.

Благодаря своей наружности, росту и расторопности, я скоро устроился кельнером в одну из лучших гостиниц Шева, а через шесть месяцев я уже там был маркером и заведовал бильярдной.

Времени у меня свободного было пропасть, и я начал запоем читать все, что ни попадалось мне под руки русского или польского. Результатом этого стало то, что я приобрел навык обо всем свободно говорить, не зная ничего основательно и оставаясь малограмотным.

Успех у женщин я имел громадный, и одна из них, хорошая и не бедная даже модистка, была искренно ко мне привязана, но я издевался над ее привязанностью и скоро ее безжалостно бросил, несмотря ни на слезы, ни на всевозможные ее обещания. Но как говорит пословица: чему посмеешься, тому и поработаешь, так случилось и со мной.

На двадцать втором году я задумал жениться. Партия была подходящая, приданое давали хорошее, а главное, уж очень мне нравилась невеста. Женившись, я еще больше влюбился в свою жену и не чаял в ней души, а она между тем относилась ко мне как-то безразлично, но в общем жизнь шла хорошо, и я ничего особенного не замечал и ни на что жаловаться не мог. Между тем, как оказалось впоследствии, супруга моя, с самого первого дня нашей женитьбы, делила свою любовь между мною и одним богатым старым селадоном Шерчем.

Свидания их устраивались у тетки, к которой, как она мне говорила, ей нужно почаще наведываться, так как после смерти тетка может все ей оставить, а у тетки этой, действительно, был собственный дом на Подоле и кое-какие капиталы.

Я верил и жену отпускал.

Между тем я как-то случайно заехал вечером за женой к тетке и застал там Шерча. На столе стояло вино, закуска, и шла веселая пирушка. Меня, конечно, не ожидали, но вместе с тем не особенно и смутились при моем приходе. У меня как-то сразу зародилось подозрение, и я тихонько спросил жену, что все это значит.

Не смотря даже на меня, она нехотя как-то и даже презрительно ответила, что если это мне не нравится, то лучше уйти. Я промолчал, но ревность и злоба душили меня, и я не знал, что делать. Шерч между тем как ни в чем не бывало продолжал что-то рассказывать, и меня все как будто игнорировали.

Я не мог сидеть дальше и, схватив жену за руку, торопил ее ехать домой. Она как-то действительно быстро поднялась с места, окинула меня презрительным взглядом и, став в театральной позе посреди комнаты, сказала:

— Это, наконец, скучно и пора это кончить: вы видите этого господина — это мой любовник. Я люблю его уже давно. У нас много с ним общего, а с вами ничего, и к вам я больше не вернусь… Убирайтесь отсюда вон!

Я слышал слова жены, но не верил своим ушам и ничего не понимал. Я едва стоял на ногах, может быть, грохнулся бы на пол, если бы ко мне не подошла тетка — эта старая сводница — и не увела меня в другую комнату. Там она сказала мне, что я и жена погорячились, что она все устроит. Словом, она меня умаслила и ловко сплавила из дому.

Когда я вышел на воздух и немного пришел в себя, первая моя мысль была броситься назад и убить обоих, Но потом рассудок взял верх, и я побрел домой, на Крещатик. Спать я не мог и на другой день, рано утром, отправился на Подол к тетке, но меня там не приняли.

Что мне было предпринять?

Немного обдумав свое положение, я сразу решил, что и как мне предстоит делать. Я распродал все свое имущество, получил расчет у владельца гостиницы, взял паспорт и, приготовившись к отъезду, поздно вечером отправился к тетке. Там я подкупил горничную, и она меня впустила в дом. Когда все уже крепко спали, я пробрался в комнату, где безмятежно почивали счастливые любовники, полюбовался на них и обоих положил на месте кинжалом. На ночном столике лежал толстый бумажник Шерча, в котором оказалось не мало денег и его документы. То и другое мне пригодилось, и я через час после этого с курьерским поездом выехал на Волочиск. Через границу я знал где и как пробраться, и через два дня был уже в Вене.

В паспорте я вытравил фамилию и приметы Шерча, вставил свои и отлично зажил под новой личиной.

Остановился я в польской гостинице, населенной преимущественно музыкантами и артистами, и вот здесь-то я, познакомившись с некоторыми из них, научился по слуху играть на рояле и скрипке.

Я прожил в Вене восемь лет и, быть может, жил бы там и теперь, если бы не встретился с одной русской барыней. Завязалась любовь, отношения, и в результате я выехал с нею в Варшаву.

Здесь у меня сначала были и рысаки, и бобровые шинели, и хорошая квартира, но ненадолго. Барынька моя скоро простудилась, захворала и умерла, а я остался на бобах.

Вскорости после этого я познакомился с Бэйскими, где и встретился с вами, полковник, а остальное вам уже известно.

Вот вам, полковник, моя исповедь, и я отлично знаю, что меня ожидает, если узнают все это власти.

— ЧТО ЖЕ, ВЫ думаете, Подлишевский, вас ожидает?

— Пятнадцать лет каторги — и только!

— Это верно — не меньше, но зато совесть будет чиста. Нужно же вам когда-нибудь и об этом подумать, тем более что вам уже под сорок пять лет и жить-то осталось меньше, чем прожили.

— Так-то оно так, да сколько это лет будет тянуться?

— Пустяки. Толково только нужно написать свое прошение, и дело пойдет быстро. Подумайте, — сказал я, отпуская Подлишевского в камеру.

ПОЛКОВНИК ЗАКОНЧИЛ СВОЙ рассказ и, взяв меня за пуговицу пальто, сказал:

— Вот, батюшка, с какими артистами приходится встречаться в обществе и жать им руку!-…

— Ну, а скажите, полковник, Подлишевский, или как его там — Лясий, подал уже прошение об открытии своего имени?

— Уговорил-таки я его, недавно подал.

Я поблагодарил полковника за рассказ и, простившись с ним, вышел из тюрьмы.

Примечания

1

Гривенник — 10 копеек.

2

Финь-шампань (фр. Fine Champagne) — название местности в окрестностях города Коньяка во Франции, доставляющей виноградный спирт, идущий на выделку коньяка лучшего качества.

3

Ротонда — верхняя женская теплая одежда в виде длинной накидки без рукавов.

4

Полуштоф — половина штофа (нем. Stof — большой бокал, чаша) — единица измерения объема жидкости, применявшаяся на территории Российской империи до введения метрической системы мер. Использовалась, как правило, при измерении количества винно-водочных напитков. 1 штоф = 1,2299 литра.

5

Атанде — довольно, хватит (фр. attendez — подождите).

6

Монета грош — полкопейки.

7

Фирма «Вдова М. А. Попова», основанная в Москве в 1863 г., выпускала водку под названием «Столовая» разных сортов: высшего, первого и второго. К коронации Александра III в 1883 г. была выпущена водка высшего качества «Царская» № 0. В быту водка этой фирмы называлась «поповкой» или «поповской». Качество «поповки» было высоким, за чистоту ее еще называли «вдовья слеза» и «слеза вдовы Поповой».

8

Фриз — старинная грубая ворсистая ткань, одна из разновидностей байки.

9

Косушка (устар.) — бутылка водки емкостью в четверть литра.

10

Кранкен (нем. шуточн.) — конец ему, аминь.

11

Первоначально эти рассказы выходили под псевдонимом А. И. Бутков.

Content

Константин Туманов
Петербургские трущобы

Петербургские трущобы (Уголовный роман)

Часть первая Братья-враги. любовь и ненависть

Глава I Славны бубны за горами

Глава II Маленький комедиант

Глава III Таинственный жилец

Глава IV Он не один!

Глава V Новая жизнь

Глава VI «Союзник»

Глава VII Осада неприступной крепости

Часть вторая Каин и Авель

Глава I Первый штурм

Глава II Началось

Глава III Гость из деревни

Глава IV Ни тому, ни другому

Глава V Сюрприз за сюрпризом

Часть третья Убийство скупого богача. вампир-кровопийца

Глава I Важная бумага

Глава II Житейская драма

Глава III Вампир-кровосос

Глава IV Изгнание блудного сына

Глава V Нужен дворник

Часть четвертая Братоубийца. кровь за кровь

Глава I Напрасные поиски

Глава II Гончие по свежему следу

Глава III Милый братец!

Глава IV Портфель

Глава V Опять катастрофа

Глава VI Чиж в западне

Эпилог

Уголовные истории

Драма в степи (Рассказ судебного следователя)

Барская барыня (Рассказ судебного следователя)

Под гнетом судьбы (Повесть из судебной хроники)

Совесть замучила (Рассказ судебного следователя)

Страшная месть (Рассказ судебного следователя)

Роковое наследство (Рассказ конвойного офицера)

Шайка контрабандистов (Рассказ офицера пограничной стражи)

Месть (Рассказ конвойного офицера)

Из-за любви на каторгу (Рассказ конвойного офицера)

Бродяга (Рассказ начальника тюрьмы)

Примечания