Стивен Эриксон

Дань псам. Том 2

Steven Erikson

Toll the hounds

Copyright © Steven Erikson, 2008

© А. Андреев, М. Молчанов, П. Кодряной, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Том 2

Действующие лица

Резчик, убийца

Скиллара, его спутница

Искарал Прыщ, Верховный жрец Тени, маг, бог бхок'аралов

Сестра Злоба, одиночница

Могора, супруга Искарала Прыща

Баратол Мехар, приезжий

Чаур, добрый малый

Маппо Коротышка, трелль

Хватка, отставной «мостожог» и совладелица «К'руловой корчмы»

Дымка, отставной «мостожог» и совладелица «К'руловой корчмы»

Мураш, отставной «мостожог» и совладелец «К'руловой корчмы»

Молоток, отставной «мостожог» и целитель

Перл, отставной «мостожог»

Рыбак, бард, завсегдатай «К'руловой корчмы»

Дукер, в прошлом – императорский историк

Беллам Ном, юноша

Раллик Ном, очнувшийся убийца

Торвальд Ном, двоюродный брат Раллика

Тисерра, жена Торвальда

Колл, член Правящего совета Даруджистана

Эстрайсиан Д'Арле, член Правящего совета Даруджистана

Ханут Орр, член Правящего совета Даруджистана, племянник убитого Тюрбана Орра

Шардан Лим, член Правящего совета Даруджистана

Мурильо, любовник

Крупп, пузатый коротышка

Миза, владелица таверны «Феникс»

Ирильта, постоянная посетительница таверны «Феникс»

Нахал, бармен в таверне «Феникс»

Салти, официантка в таверне «Феникс»

Ваза, жена Видикаса, дочь Эстрайсиана Д'Арле

Горлас Видикас, самый молодой член Правящего совета Даруджистана, в прошлом – герой Празднества

Круйт Тальентский, агент Гильдии убийц

Гэз, душегуб

Торди, его жена

Мастер Квелл, навигатор Тригалльской торговой гильдии и волшебник

Фейнт, пайщик

Рекканто Илк, пайщик

Сладкая Маета, пайщик

Гланно Тарп, пайщик

Амба Валун, бывший Моттский ополченец и новоиспеченный пайщик

Юла Валун, бывший Моттский ополченец и новоиспеченный пайщик

Наперсточек, бывший Моттский ополченец и новоиспеченный пайщик

Остряк, охранник каравана, удалившийся от дел

Скалла Менакис, хозяйка дуэльной школы

Драсти, ребенок

Бедек, его «дядя»

Мирла, его «тетя»

Снелл, ребенок

Бэйниск, рабочий в рудниках

Веназ, рабочий в рудниках

Ожог, недавно нанятый телохранитель

Лефф, недавно нанятый телохранитель

Мадрун, недавно нанятый охранник усадьбы

Лазан Двер, недавно нанятый охранник усадьбы

Назамок (он же Наученный Замок), управляющий усадьбой

Скромный Вклад, таинственная личность в преступном мире Даруджистана

Чиллбайс, демон

Барук, член ложи Т'орруд

Воркан, магистр Гильдии убийц

Сэба Крафар, магистр Гильдии убийц

Апсал'ара, одна из скованных внутри Драгнипура

Кадаспала, один из скованных внутри Драгнипура

Дэрудан, теннесская ведьма

К'рулл, Старший бог

Драконус, один из скованных внутри Драгнипура

Корлат, одиночница тисте анди

Орфантал, одиночник тисте анди, ее брат

Каллор, претендент

Госпожа Зависть, сторонний наблюдатель

Аномандр Рейк, Сын Тьмы, Рыцарь Тьмы, правитель Черного Коралла

Спиннок Дюрав, тисте анди

Коннест Силанн, тисте анди

Каладан Бруд, воевода

Худ, бог Смерти

Овраг, один из скованных внутри Драгнипура

Самар Дэв, ведьма

Карса Орлонг, воин теблор тоблакай

Путник, неизвестный

Престол Тени, бог Тени

Котильон (Узел), бог – покровитель убийц

Пророк Сих, Верховный жрец Павшего, в прошлом известный как Мунуг, посредственный художник

Силана, элейнт

Карга, великая ворониха

Рейст, яггутский Тиран (поверженный)

Чик, Смертный меч Тьмы

Нимандр Голит, тисте анди

Клещик, тисте анди

Ненанда, тисте анди

Араната, тисте анди

Кэдевисс, тисте анди

Десра, тисте анди

Сордико Куолм, Верховная жрица

Салинд, Верховная жрица

Провидомин, житель Черного Коралла

Градитхан, головорез

Крысмонах, маг

Бэран, Гончий пес Тени

Зубец, Гончий пес Тени

Бельмо, Гончая Тени

Крест, Гончий пес Тени

Шан, Гончая Тени

Блед, новый Гончий пес Тени

Локк, новый Гончий пес Тени

Идущий по Граням, странник

Выгульщики собак, двое свидетелей

Книга третья

Умереть в настоящем

Протолкни вперед, в следующий миг,

Сейчас не думай, оставь на потом,

Когда станет ясно, что думать

Уже бесполезно.

Когда станет поздно и не о чем тревожиться,

Пора прятаться.

Протолкни мимо, спрячь в карман.

Пусть смягчит свое гнетущее присутствие.

Делать уже ничего не нужно,

Даже бессмысленно,

Когда разумные предположения лишь глушат

Твои крики.

Затолкай в самую глубокую яму,

Чтобы больше ничего не знать,

А то вдруг лопнет, и ты почувствуешь

Суровый намек.

Когда все, что ты мог сделать, уже в прошлом,

Беспокоиться нечего.

Затолкай в самый дальний угол.

Все напрасно, не станем горевать.

Но цена оказалась столь высока,

Столь кровава,

Когда тебе хотелось разве что наслажденья

До конца дней.

Толкай, пока оно само не толкнет,

И тогда кричи, кричи от ужаса.

Ты не знал, не подозревал, чем грозят

Закрытые глаза.

А ныне можешь выть, истекать неверием.

Кончено, умерло.

Вот теперь проталкивайся вперед,

Царапая глаза рыдающим родичам.

Твоим прекрасным детям не будет наследства.

Оно убито, убито.

Будущее скормлено какой-то священной славе.

Миру конец. Конец.

«Сибанова предсмертная исповедь» Сибан Аренский

Глава тринадцатая

Мы его разглядели еще за лигу.

Он шел к нам, шатаясь под тяжестью

Своей ноши.

Казалось, на нем корона, но потом мы поняли,

Что он увенчан шкурой змея, жалящего

Собственный хвост.

Мы смеялись и пили, когда он вдруг рухнул,

Приветствовали его, когда он снова поднялся,

Светло и радостно,

Но помрачнели, когда он оказался рядом.

И мы увидели то, что он нес с собой

В бережных объятьях.

Он же с облегчением нам улыбнулся

И сказал, что найденный им юный мир

Отныне наш.

Тогда мы взглянули на него, словно великие боги,

Прикинули, сколько нежданных даров нас ждет.

Обнажили ножи,

Храбро и гордо отрезали себе кусок за куском.

Каждый получил еще кровоточащую долю

И насытился.

Когда ничего не осталось, он заплакал,

Отшатнулся с болью и печалью в глазах,

Опустил руки.

Но волки обгладывают до костей любой мир,

Мы лишь обнажили свою истинную природу.

Во всей невинности

Мы уверяли, что скромны в своей чистоте,

Однако он отвернулся и не слышал нас.

А во рту горчило.

И когда в наши жилы проник яд предательства,

Мы увидели, как он уходит, за лигу и дальше

В одиночестве.

Он скорбно отказался от нашей доброты,

Радостно предал смерти нас, неразумных,

Ужаленных змеем.

«Последние дни нашего наследия» Рыбак кель Тат

Огромные рессоры прогнулись чуть ли не до земли, но оглушительный удар все же смягчили. Когда вслед за этим гигантский экипаж снова швырнуло вверх, Остряк краем глаза заметил, как один из братьев Валунов, не удержавшись за поручень, кубарем взмыл в мутный воздух. Он бешено размахивал руками и брыкался, а на лице его застыло выражение крайнего изумления.

Полет прервал туго натянувшийся страховочный ремень – оказалось, что Валун все же привязался, правда, лишь за лодыжку. Придурок спикировал вниз и исчез из виду.

Лошади дико ржали и плескали гривами, бешено несясь вперед по неровной каменистой почве. Темные фигуры у них под копытами приглушенно вскрикивали, фургон же, переезжая очередное тело, мерзко сотрясался.

Прямо над ухом кто-то громко заорал, и Остряк, извернувшись на своем посту на крыше фургона, увидел второго Валуна, Юлу, который изо всех сил тянул за ремень. Над краем крыши появилась голая – мокасин куда-то подевался – ступня с узловатыми пальцами, растопыренными, словно бы ее обладатель пытался уцепиться за ветку. За ней последовали голень и шишковатое колено. Мгновение спустя Амба сумел ухватиться руками за край крыши и вытянул себя наверх. При этом еще и непонятно чему ухмыляясь.

Фургон Тригалльской гильдии несся сквозь полумрак, пробиваясь через бурлящую людскую массу. Он резал ее, словно рассекающий бушующие волны корабль, а из драных рукавов к нему тянулись, пытаясь за что-нибудь ухватиться, гнилые руки. Для некоторых попытка оканчивалась лишь тем, что конечности вырывало из суставов. Других сшибало с ног и волокло следом – эти начинали карабкаться повыше в поисках лучшей опоры.

Сразу же сделалось ясным, в чем, собственно, заключается основная функция пайщиков. Сладкая Маета – низенькая, полноватая, улыбчивая женщина – оскалилась, взвыла и шарахнула топором по тянущейся к ним лапе. Кости хрустнули, словно спички, а она с воплем пнула прямо в иссушенную гримасничающую морду, да так сильно, что башка слетела с плеч.

Будь прокляты эти покойники – они пробивались сейчас через целое море оживших трупов, и чувство было такое, что каждый из них тоже не прочь прокатиться.

Рядом с Остряком выросла звероподобная фигура. Волосатый, точно обезьяна, баргаст довольно ухмыльнулся ему, скаля почерневшие зубы.

Оторвав одну руку от латунного поручня, Остряк выхватил саблю и полоснул покойника поперек физиономии. Тот отшатнулся, внезапно лишившись доброй половины ухмылки. Остряк извернулся и отвесил ему пинка в грудь. Жуткое создание рухнуло с фургона. Мгновение спустя его место заняло другое существо – узкоплечее, с вытянутым черепом, на макушке пучок серо-бурых волос, а под ними сморщенное личико.

Остряк пнул и его.

Фургон сильно тряхнуло – гигантские колеса переехали кого-то или что-то весьма солидного размера. Остряка сбросило с крыши, он завопил от боли в вывернутой руке, но поручня не выпустил. Когтистые пальцы скребнули по бедру, и он в панике замолотил ногами. Пятка вдруг ударила во что-то твердое, Остряк воспользовался этой возможностью, чтобы оттолкнуться и закинуть себя обратно на крышу.

Тем временем на противоположной ее стороне три покойника навалились на Сладкую Маету, причем с явно бесчестными намерениями. Та извивалась под ними, пытаясь отмахиваться топорами и кусать полуистлевшие руки, а тех, кто лез с поцелуями, бодала. К заварухе присоединился Рекканто Илк – в руке у него был странный нож с пилообразным зазубренным лезвием, он резал им суставы нападавших, а отсеченные конечности сбрасывал с крыши.

Привстав на коленях, Остряк обвел взглядом окружающий пейзаж. И понял, что вся масса мертвецов пытается двигаться в определенном направлении, а фургон пересекает их путь под косым углом – так что сопротивление все нарастает, тела заполняют брешь, словно хлещущая из раны кровь, скорость с неизбежностью падает, а лошади из последних сил бьют копытами, взбираясь на громоздящиеся перед ними трупы…

С тыла фургона доносились какие-то вопли. Остряк обернулся и увидел, что женщина по имени Фейнт перегнулась через поручни и пытается докричаться сквозь прикрытое ставнями окошко.

Еще один тяжкий удар, сопровождаемый демоническим ревом. В доски крыши врезались мощные когти и вырвали кусок.

– Забери нас отсюда!

Остряк хотел было выразить свое полное с ней согласие, но тут огромный демон оказался прямо перед ним и потянулся к Остряку чешуйчатыми лапами. Он выругался и вскочил на ноги – теперь у него было по сабле в каждой руке. Вытянутая клыкастая морда метнулась к нему, зашипела.

Он взревел в ответ оглушительным рыком и взмахнул саблями. Лезвия ударили в толстую шкуру и прошли сквозь мертвую плоть до самых шейных позвонков. В глазенках демона вспыхнуло нечто вроде удивления, потом голова и часть длинной шеи попросту отвалились.

Еще два яростных удара – и лапы тоже отлетели прочь. Тело демона рухнуло навзничь и не успело еще упасть с фургона, как другие покойники, помельче, уже принялись карабкаться по нему вверх, словно по лестнице.

Остряк услышал где-то впереди странный звук, ритмичный, напоминающий удары оружием по верхней кромке щита. Только слишком для этого громкий, прямо-таки оглушительный, если только это не… Остряк выпрямился и уставился вперед.

Действительно, армия. Мертвые солдаты маршировали шеренгами, колоннами, клиньями, шагая вместе со всеми – и количество их не поддавалось исчислению. Он не мог отвести глаз, не в силах уразуметь масштабы того, что видит. Впереди, насколько простирался взгляд… Нижние боги, да на этот марш вышли вообще все покойники – только куда они стремятся? На какую войну?

Картина перед глазами вдруг помутнела, разлетелась в клочья. Фургон под ним просел. Сгустилась тьма, полная запаха моря, шума волн, скрипа песка под колесами. Боковина фургона шаркнула о ствол пальмы, по крыше забарабанили орехи с добрую «ругань» размером. Лошади вязли в песке, бешеная скачка замедлилась, еще какое-то мгновение – и все застыло.

Остряк поднял голову и увидел спокойное, полное звезд ночное небо.

Дверца фургона под ним со скрипом распахнулась, оттуда кто-то вывалился и принялся блевать на песок, кашляя, ругаясь и отплевываясь.

Мастер Квелл.

Остряк спустился вниз, используя спицы ближайшего колеса в качестве ступенек, и на подкашивающихся ногах направился к магу. Тот все еще стоял на четвереньках, опорожняя свой желудок до последней оставшейся в нем капельки содержимого.

– Ох, – простонал он, – как голова-то раскалывается.

К Остряку подошла Фейнт. Свой железный шлем она потеряла в схватке, теперь по обе стороны круглого лица болтались тусклые пряди.

– Я уж подумала, что к нам на крышу тигр заскочил, чтоб его, – проворчала она, – а это, оказывается, ты там демонов пугаешь. Так, значит, эти твои татуировки и правда вовсе никакие не татуировки?

Вниз спрыгнул Гланно Тарп, ловко увернувшись от зубов ближайшей лошади.

– Видели, как Амба Валун порхал? Боги, что за тупораздирающее зрелище!

– Тупо… какое? – удивился Остряк.

– Тупо душераздирающее, – объяснила Фейнт. – Ну или душераздирающе тупое. Так ты что, одиночник?

Он молча покосился на нее и двинулся на разведку.

Которая не заняла много времени. Они были на острове. На очень маленьком острове, шагов пятьдесят в поперечнике. Коралловый песок серебристо поблескивал под звездами. В самой середине росли две пальмы. Остров окружало мелководье, а примерно в тысяче шагов от берега тянулась полоса рифов, целиком опоясывающая атолл подобно хребту морского змея. На расстоянии виднелись другие острова, в том числе и побольше размером – они вытянулись цепью, словно бусины лопнувшего ожерелья, и до ближайшего было около трех тысяч шагов.

Вернулся Остряк как раз к тому моменту, когда с крыши фургона на песок мешком упал покойник. Чуть повозившись, он охнул и уселся прямо.

Из фургона появился трелль, а следом за ним – болотная ведьма, Наперсточек. Та выглядела очень бледной и уже через несколько неуверенных шагов опустилась на песок. Маппо же заметил Остряка и подошел к нему.

– Я так понял, – заметил он, – в царстве Худа мы столкнулись с определенными неожиданностями.

– Не знаю, – ответил ему Остряк, – раньше мне там как-то бывать не доводилось.

– С неожиданностями? – фыркнула Фейнт. – Да это же безумие чистой воды – все до единого покойники и вдруг двинулись в путь.

– Куда? – спросил ее Остряк.

– Может, не куда, а откуда?

Откуда? Они что, отступают? Мысль не из приятных. Если уж мертвецы ударились в бегство…

– В свое-то время, – продолжала рассуждать Фейнт, – ездить через царство мертвых было одно удовольствие. Тишь да гладь. Но вот в последние годы… что-то началось. – Она подошла к Мастеру Квеллу. – Ну, раз уж этот вариант не сработал, куда дальше-то двинемся?

Тот, все еще на четвереньках, поднял голову.

– Ты что, не понимаешь, что ли?

– Чего я не понимаю?

– Мы ведь даже до врат треклятых не добрались!

– Но тогда каким же образом…

– Не было там никаких врат! – взвизгнул маг.

Воцарилось молчание.

Неподалеку от них покойник принялся собирать раковины.

Юла Валун не отводил своих затуманенных обожанием водянистых глазок от Наперсточка. Амба Валун, заметив это, повел себя точно так же, только постарался придать взгляду еще более преданное выражение: когда Наперсточек наконец обернется, она сразу поймет, что ей нужен именно он и никто другой. Время шло, а безмолвное состязание лишь обострялось.

Левая нога у Амбы еще болела, вся от бедра и до кончиков пальцев, мокасина на ней тоже не хватало – ну, по крайней мере песок оказался теплым.

Наперсточек тем временем совещалась с Мастером Квеллом, жутковатым бойцом с полосами на физиономии и волосатым гигантом по имени Маппо. Амба решил, что к столь важным персонам ему лучше бы не лезть – само собой, если исключить из списка Наперсточка. От таких стоит держаться подальше, иначе жди беды. Вскипающие мозги, лопающиеся грудные клетки – он этого собственными глазами нагляделся еще мальцом (пусть и не настолько мальцом, как Юла), когда их семейство решило-таки объявить войну малазанцам, что раз за разом вырастали на болотах точно мухоморы. Заправлял всем Буна Валун, которого потом сожрала жаба, но факт остается фактом – его ближайшие родичи, иными словами, те, кто посчитал себя таковыми, отправились сражаться и были перебиты. Вскипающие мозги. Лопающиеся грудные клетки. Изжаренные внутренности. Само собой, в подобных случаях главное – вовремя увернуться. Маршалы и подмаршалы отличались сообразительностью, а сообразительность означает быстроту реакции – когда в их направлении летели магические волны, стрелы и дротики, они умели своевременно убраться с дороги. А все остальные, кто тоже хотел бы считаться сообразительным, но сообразительностью не отличался, да и реакцией тоже – ну, у них и уворачиваться не получалось.

В конце концов Юла с глубоким вздохом признал свое поражение и перевел взгляд на Амбу.

– Поверить не могу, что я тебя вытащил.

– И я не могу. Я б тебя не стал.

– Вот потому-то и я не могу поверить. Зато теперь она увидела, какой я отважный, какой щедрый и самоотверженный. Теперь она видит, что я лучше, потому что знает, что ты-то этого бы не сделал.

– Может, и сделал бы, и, может, она это знает. А еще, Юла, один из этих вонючих дохляков чуть было не влез внутрь фургона, и влез бы, если б не я – а уж это она точно видела.

– Ты ему случайно помешал!

– С чего ты взял?

– С того, что ты, Амба, в него собственной мордой врезался!

Амба в очередной раз потрогал свой нос и скривился, но потом ухмыльнулся.

– И все равно она видела того, кого видела, – и это был не ты!

– Она мои руки тоже видела – когда я их вниз протянул, чтобы тебя вытащить. Видела!

– Не видела! Я их специально прикрыл – своей рубахой, вот!

– Врешь ты все!

– Это ты врешь!

– Ты!

– Нет, ты!

– Да говори ты, Амба, что хочешь, вообще что угодно. Все равно это я те6я спас.

– И мокасин мой при этом прихватил.

– Он случайно снялся.

– Случайно, да? Ну и где он тогда сейчас?

– Вниз упал.

– Ничего он не упал. Я, Юла, твою сумку проверил. Ничего ты меня не спасал, ты просто мокасин у меня хотел украсть, потому что давно на него заглядывался. А теперь верни его мне!

– Нету такого закона, чтобы по чужим сумкам лазить!

– Это только на болотах нету. Тут тебе что, болото?

– Неважно. Ты закон нарушил. И потом, там в сумке был мой запасной мокасин.

– У тебя ровно один запасной мокасин?

– Вот именно.

– Ну и как в нем оказалась моя любовная переписка?

– Какая еще переписка?

– Которой мы с ней все это время обмениваемся. Которую я в мокасине хранил. Вот какая переписка, Юла!

– То есть ты не один раз закон нарушил, а множество раз. Поскольку прятал свои записки – которые ты сам себе пишешь, никто больше их не читает, – прятал их в моем запасном мокасине!

– Ты туда все равно не заглядывал!

– Если б знал, то заглянул бы!

– Но ведь не заглядывал же! И потом, нет у тебя никакого запасного мокасина – я его у тебя спер.

– Вот поэтому я его и спер у тебя обратно!

– Ты не можешь спереть обратно вещь, про которую не знаешь, что она сперта. Ты его просто спер! Нету такого закона, чтобы воровать.

– Это только на болотах нету!

– Твоя сумка – то еще болото!

– Ха-ха-ха!

Амба довольно ухмыльнулся собственной шутке – и тоже расхохотался.

Фейнт выдернула затычку и, отпив добрый глоток, передала кожаную флягу Сладкой Маете.

– Ты только послушай этих идиотов, – сказала она.

– Делать мне больше нечего, – отозвалась Сладкая Маета. Потом ее передернуло. – Знаешь, это ведь со мной первый раз, чтобы мне вот так вот в штаны лезли.

– У некоторых перед смертью встает – и что им тогда делать?

Та фыркнула.

– Издеваешься? У них там по-настоящему ничего и не было, уж не знаю, палки они туда подвязали, что ли? – Отпила вина, оглянулась, вздохнула. – Красиво тут.

– Наш маленький рай.

– Ну, по крайней мере восходы тут, надеюсь, красивые. – Помолчав немного, она продолжила: – Я-то сначала подумала, что Рекканто мне на помощь бросился. А теперь мне все больше кажется, что он тоже решил, пользуясь случаем, немного за меня подержаться.

– А что тут удивительного, Сладкая? Он все-таки мужик.

– С хреновым зрением.

– Да и с лапами погаными, получается.

– Убить мне его, что ли?

– Обожди-ка, – сказала Фейнт, отнимая у нее флягу. – Он тебя все-таки спас, когда им руки-ноги пообрезал.

– От конкурентов хотел избавиться.

– Или все-таки, Сладкая, честь твою спасал?

– Как скажешь.

Фейнт вернула затычку на место.

– Нижние боги, Сладкая, как ты думаешь, во что это мы там такое вляпались?

Сладкая Маета поджала пухлые губы, полуприкрыла глаза длинными ресницами.

– В Одноглазом Коте, когда я была еще маленькой, меня как-то взяли на Мушиную Зарю – это, знаешь ли, такая церемония в храме Худа, когда священники обмазываются медом…

– А кое-где, – перебила ее Фейнт, – и кровью.

– Да, я тоже слышала. Но в Коте использовали мед, так что мухи к нему липли. Мухи и осы, если точней. На церемонии я была с дедом, который когда-то служил в Возвращенцах…

– Боги, давненько я этого слова не слышала! – Фейнт с подозрением уставилась на Сладкую Маету. – Это что, правда? Твой дед был Возвращенцем?

– Так он сам говорил. Когда я была маленькой, я каждому его слову верила. Когда подросла, не верила уже ни одному. Теперь, став совсем взрослой, снова начала верить. У него в доме много такого всего было – резные плиты, ломаные маски по стенам… да, Фейнт, я думаю, что это правда.

– И он служил под командованием сегулеха…

– Да, сегулеха-изгнанника. Так вот, дед взял меня тогда на церемонию в храм своего бывшего отряда, где все вот это и было – священники, жрицы, мухи.

– Обожди. Считается, что все Возвращенцы исчезли – что их сам Худ забрал на службу у себя в царстве. Как же вышло, что твой дед остался в Одноглазом Коте?

– Он руку в бою потерял – правую, в которой меч держат. Сперва его сочли мертвым, а когда наконец разобрались, для настоящего исцеления было уже поздно. Так что ему просто заживили культю и отчислили из отряда. Мне вообще рассказывать или ну его?

– Прости. Рассказывай давай.

– Дед тогда сказал, что священники ничего не понимают – ну, насчет меда. Что мухи и осы к церемонии никакого отношения не имеют. Что главное – это кровь, ну то есть мед, но он ее символизирует. Возвращенцы – которые были все равно что священники Худа, рыцари-священники, во всяком случае, пока оставались среди живых, – они, ну, занимались самобичеванием. Кровь у тебя на коже, истекающая наружу жизнь, которая прямо на коже умирает – вот это важно. Потому-то Худ и ценит мертвых солдат выше всех остальных бесчисленных мертвецов, что бредут сквозь его врата. Это Наемники Крови, та армия, что будет сражаться на потайной равнине под названием Последняя Отвага. – Она помолчала, облизнула губы. – Мушиная Заря, она про это. Про окончательную битву, когда мертвые соберутся на потайной равнине под названием Последняя Отвага.

– Может статься, – проговорила Фейнт, которую от рассказа Сладкой Маеты пробрал холод, – потому-то Худ и забрал Возвращенцев. Он знал, что битва не за горами.

– Дай-ка мне еще глоточек. – Сладкая Маета протянула руку к фляге.

Гланно Тарп подтолкнул Рекканто Илка под локоть.

– Видал? Это они про нас разговаривают. Ну, то есть, про меня главным образом. Настанет тот день, Рекканто, рано или поздно, но настанет.

Рекканто Илк сощурился и взглянул на него.

– Когда они тебя во сне прирежут, что ли?

– Хватит тебе дурачка строить. Когда одна из них попросится ко мне в жены-навсегда.

– А потом-то тебя во сне и прирежет. А мы твой пай поделим.

– По-твоему, я не заметил, как ты Сладкую приподголублял?

– Когда это ты успел? Ты ж фургоном правил?

– Я все вокруг вижу, Илк. Потому-то и кучер из меня богосравнительный.

– Ну, у нее там есть за что подержаться.

– Ты там насчет моей будущей жены-навсегда поосторожней!

– Может, ты еще на Фейнт женишься, а это значит, что со Сладкой я могу поступать как мне заблагорассудится.

Гланно Тарп громко рыгнул.

– Надо бы чего-нибудь пожрать сготовить. Позавтракаем, они там как раз закончат свои раздвагольствования, и можно будет сразу в путь.

– Вот только куда?

– А это неважно, куда. И никогда не было важно.

Рекканто Илк ухмыльнулся.

– Верно. Главное – не результат…

– …главное – процесс! – закончили они хором.

Фейнт и Сладкая Маета обернулись к ним с недовольными лицами.

– Только не это! – воскликнула Фейнт. – Эй вы, двое, ну-ка прекратили! Если не хотите, чтобы мы вас во сне прирезали.

Рекканто Илк подтолкнул Гланно Тарпа под локоть.

Маппо, сидя на корточках и легонько покачиваясь на широченных пятках, терпеливо ожидал, когда Мастер Квелл закончит бормотать свое обезболивающее заклинание. Маппо сочувствовал магу – по его бледному напряженному лицу, потному лбу, трясущимся рукам было видно, что тот страдает.

Трудно примириться с мыслью, что кто-то может выбрать себе подобную профессию – с учетом той цены, которую за нее приходится платить. Неужели деньги это искупают? Маппо такого не понимал.

Что в этом мире имеет настоящую ценность? В этом и в любом другом? Дружба, дар любви и взаимопонимания. Честь, которой ты удостаиваешь другого. Но за деньги ничего подобного не купишь. Для него эта истина была совершенно очевидной. Однако он знал, что именно ее простота порождает насмешки и циничные издевательства. До того самого момента, пока насмешники сами не лишатся этих ценностей, пока лично не заплатят за потерю, пока она не вторгнется в их собственную жизнь. Вот только тогда весь цинизм осыпается прочь, обнажив наконец истину во всей ее суровой незыблемости.

Все важные истины очень просты.

Но здесь имела место и другая истина. За поездку заплатил он. Страдания мага куплены его деньгами. Обмен был явно несправедлив, поэтому Маппо жалел Мастера Квелла и не собирался закрывать глаза на собственную вину. В конце концов, честь – это готовность измерять и взвешивать, способность судить справедливо и без ухищрений.

Следовательно, все они сейчас расплачивались за потребность Маппо совершить путешествие через Пути. Он должен взвалить на себя и эту ношу. Если у него достанет сил.

Жуткий воин рядом с ним шевельнулся и заговорил:

– Кажется, Мастер Квелл, теперь я понимаю, почему Тригалльская гильдия постоянно нуждается в пайщиках. Но, разрази меня Бездна, неужели среди Путей не найдется таких, по которым можно путешествовать в безопасности?

Мастер Квелл потер рукой лоб.

– Миры сопротивляются, Остряк. Мы там – все равно что капельки воды в кипящем масле. Я делаю все что могу, чтобы нас… не выбросило обратно. Маги, те могут аккуратно проникать в свои Пути – но и это непросто, как правило, им приходится действовать посредством тонкого убеждения. Или же немалого напряжения воли. Дыру между мирами пробивать никто не хочет, потому что контроль над ней удержать очень непросто. Она может поглотить мага в мгновение ока. – Квелл поднял на них налитые кровью глаза. – Для нас подобные способы закрыты. – Он вяло махнул рукой в сторону фургона. – Наше появление подобно открытому вызову. Мы и есть вызов. Пробиваем мир, словно добела раскаленный наконечник копья, как безумные несемся сквозь, оставляя за собой нечто такое, что я обязательно должен, скажем так, нейтрализовать. Прижечь рану. Иначе за нами последует волна магического взрыва такой мощи, которую никакому смертному не перенести.

Наперсточек за спиной Маппо уточнила:

– Разве что каждый из вас был бы высшим магом.

Мастер Квелл кивнул.

– Надо признать, меня все это, я имею в виду наш способ путешествовать, тоже начинает беспокоить. Похоже, мы оставляем за собой шрамы по всему треклятому мирозданию. Вселенная из-за нас… кровоточит. Ну да, всего лишь по капельке, тут и там, среди судорог боли, которые ее и так, надо полагать, все время скручивают. Короче говоря, Остряк, вот поэтому безопасных маршрутов и не существует. Обитатели любого мира инстинктивно желают нас уничтожить.

– Ты сказал, что мы даже до Худовых врат не добрались, – сказал воин с татуированным лицом, помолчав. – И тем не менее…

– Ну да. – Квелл сплюнул на песок. – Мертвые больше не спят. Только этого и не хватало.

– Найди ближайшую землю в нашем собственном мире, – сказал ему Маппо. – Оттуда я пойду один. Постараюсь добраться самостоятельно.

– Мы, трелль, от договора не отступаем. И доставим тебя туда, куда подрядились.

– Но только не ценой смерти – твоей или твоих товарищей. На это я, Мастер Квелл, не согласен.

– Гильдия денег не возвращает.

– Я об этом не прошу.

Мастер Квелл, пошатываясь, поднялся на ноги.

– Посмотрим после следующего перегона. Сейчас завтракать пора. А то это последнее дело, когда блюешь, а блевать нечем.

Поднялся и Остряк.

– Ты уже решил, как двигаться дальше?

Квелл поморщился.

– Оглянись вокруг, Остряк. Все уже решено за нас.

Маппо встал с корточек рядом с Остряком, а Квелл заковылял к своим пайщикам, которые успели вытащить из подбрюшья фургона жаровню и собрались вокруг нее. Трелль не без сомнения оглядел скромный клочок окружающей суши.

– О чем это он?

Остряк пожал плечами и улыбнулся Маппо, сверкнули клыки.

– Если хочешь, чтобы я гадал, трелль, наверное, придется поплавать.

Наперсточек фыркнула.

– Путь Маэля. Худов вам после этого легкой прогулкой покажется.

Когда Наперсточку было четыре года, ей дали дыхательную трубку и закопали в торфяник, где она провела два дня и одну ночь. И, наверное, умерла. Большинство от этого умирали, но душа все равно оставалась в мертвом теле – не выпускали торф и его темное волшебство. Так, во всяком случае, объясняли старухи-ведьмы. Дитя отдают торфу, этому нечистому союзу земли и воды, там душа освобождается от тела, в котором живет, и только после этого обретает способность путешествовать, бродить по мирам сновидений.

О том, что было в торфянике, она почти ничего не помнила. Наверное, она пыталась кричать, билась в ужасе. От веревок, которыми ее обвязали и за которые вытянули из болота обратно в мир на закате второго дня, у нее остались глубокие раны на запястьях и на шее – а ведь тянули ведьмы очень мягко и размеренно. А еще ей доводилось слышать рассказанные шепотом истории о том, что иногда торфяные духи пытаются похитить тело ребенка, чтобы самим в нем поселиться. Да и ведьмы, что сидят на страже у временной могилы, намотав веревки на руки, признавали – иногда они туго натягиваются, и тогда начинается борьба. Случается, что ведьмы борьбу проигрывают – перегрызенные веревки обрываются, ребенка уволакивает в отвратительную бездну, и появляется он оттуда лишь раз в год, на Ночь Пробудившихся. Когда дети с буро-голубой кожей, пустыми глазницами, волосами цвета ржавчины или крови, длинными блестящими ногтями бродят по болотам, распевая песни глубин, способные сводить смертных с ума.

Приходили ли за ней духи? Ведьмы ей этого не открыли. Были ожоги на коже свидетельством паники или чего-то еще? Она не знала.

Воспоминаний осталось немного, и те в основном телесные. Давящая на грудь тяжесть. Просачивающийся в плоть холод. Вкус вонючей воды во рту, жжение в плотно зажмуренных глазах. И доносящиеся звуки, страшное бульканье жидкости, сочащейся сквозь жилы земли. Плюханье и треск, похрустывающее приближение… чего-то.

Говорят, что в торфе нет воздуха. Что даже кожей там дышать невозможно – а живым существам без этого нельзя. Значит, она все-таки умерла.

С тех пор, засыпая по ночам, она могла отделяться от плоти, невидимо плавать над собственным неподвижным телом. И смотреть на него в восхищении. Поскольку и вправду была красоткой, как если бы ребенок внутри нее не взрослел, был неспособен повзрослеть. Подобное свойство неизменно вызывало в мужчинах желание ею обладать – увы, не как равной себе, но требуя повиновения. И чем старше был мужчина, тем сильнее он воспламенялся желанием.

Когда она впервые сделала это открытие – про себя и про мужчин, которые ее больше всего жаждали, – оно ей показалось отвратительным. С какой стати она должна делиться столь великолепным телом с этими жалкими морщинистыми существами? Да ни за что! И никогда! И однако оказалось, что противостоять этим несчастным охотникам за чужой юностью очень непросто – ну да, она могла наложить на них проклятие, могла отравить и смотреть, как они подыхают в муках, но после такого в ней пробуждалась жалость, и не злобная, а печальная, так что быть жестокой оказывалось совсем не легко.

Решением проблемы оказались двое младших братьев Валунов. Едва вышедшие из подросткового возраста и не слишком годившиеся в Моттские ополченцы по причинам, которые ее мало заботили. И оба по уши в нее влюбленные.

И неважно, что мозгов у обоих вместе едва хватало на одного. Все равно это были Валуны – ярые враги любых магов и любой магии, а также обладатели дарованной богом-саламандрой недюжинной способности к выживанию. Они спасали ее от любых неприятностей, которые только можно вообразить – начиная от рукопашной схватки и заканчивая старческими коварными посягательствами.

Вдоволь насмотревшись на собственное тело, она плыла туда, где спали эти двое, и глядела сверху на их обмякшие физиономии, на разинутые рты, из которых вырывались рулады присвистывающего храпа и текли слюни, на подергивающиеся веки. Ее щенки. Ее сторожевые псы. Ее свирепые овчарки.

И однако нынешней ночью, под тропическими звездами, Наперсточек чувствовала себя не слишком уверенно. Тригалльская авантюра, в которую она ввязалась по неведомому капризу, оказалась намного опасней, чем она думала. Она чуть было не потеряла одного из щенков в Худовом царстве. А это было бы… нехорошо. У второго оказались бы по отношению к ней развязаны руки, чего ей не хотелось, совсем не хотелось бы. К тому же один сторожевой пес – это уже не то, что два.

Может, да, может статься, на сей раз она зашла слишком далеко.

Приоткрыв глаза, Остряк смотрел, как чуть светящаяся эманация подплыла к спящим братьям Валунам и на какое-то время зависла над ними, прежде чем вернуться обратно и нырнуть туда, где лежала Наперсточек.

Он услышал, как трелль рядом с ним негромко хмыкнул и пробормотал:

– Хотел бы я знать, что за игра у нее на уме…

Остряк хотел уже было ответить, но тут его вдруг одолел сон – обрушился сверху, отшвырнул сознание вниз и в сторону, сплюнул непрожеванной крысиной тушкой на влажную траву лужайки. Солнце над ним сияло, словно око разгневанного бога. Чувствуя себя так, будто его здорово излупили, он поднялся на четвереньки – поза оказалась очень удобной, чему он совершенно не удивился.

Поляну со всех сторон стеной окружали джунгли, заполненные голосами бесчисленных птиц, обезьян и насекомых – какофония была столь громкой и назойливой, что из его горла вырвался недовольный рык.

Окружающие звуки тут же умолкли, он словно окутался коконом тишины, которую нарушало лишь жужжание пчел и парочки длиннохвостых колибри, пляшущих рядом с орхидеей – но и те прекрасными призраками упорхнули прочь.

Остряк почувствовал, что на загривке у него дыбом встают волосы, для человека слишком жесткие и колючие, а опустив взгляд, увидел вместо рук покрытые полосами изящные тигриные лапы.

Очередной треклятый сон. Слушай, Трейк, если тебе нужно, чтобы я сделался таким же, как ты, прекратил бы ты эти игры. Хочешь, чтобы я стал тигром, – я стану, но во сны ко мне не лезь. Просыпаясь, я себя чувствую медленным и неуклюжим, а мне это не нравится. И все равно ведь ничего не помню, только ощущение свободы.

К нему кто-то приближался. Существа… трое, нет, пятеро. Некрупные, неопасные. Он неторопливо повернул голову и сощурился.

Появившиеся на опушке создания представляли собой нечто среднее между обезьяной и человеком. Невысокие, словно подростки, тонкие и гибкие, покрыты шерсткой, более густой в подмышках и паху. У двоих мужчин в руках было что-то вроде обожженных для прочности кривых дубинок, утыканных клыками какого-то крупного хищника. Женщины несли копья, одна также держала в руке широкое кремневое рубило – его она бросила на поляну. Рубило хлопнулось наземь, примяв траву, на полпути между Остряком и маленьким отрядом.

Остряк с легким беспокойством ощутил, что вкус этих существ ему знаком – вкус теплой плоти, крови, солоноватый привкус пота. В нынешнем своем виде, в этом месте и времени, он на них охотился – сбивал с ног и, не слушая жалобных криков, смыкал челюсти вокруг шеи.

Только сейчас он не был голоден – и, похоже, они это знали.

В глазах их светилось восхищение пополам с ужасом, рты странно искривились, и вдруг одна из женщин заговорила. В ее голосе сменяли друг друга два тона, прерываясь пощелкиванием и гортанными звуками.

И Остряк ее понял.

– Зверь мрака и огня, дневной и ночной охотник, мех ночи, шелест травы, бог, который берет свое, прими наш дар и пощади нас, ибо мы слабы и на этот лес не претендуем, мы держим через него путь, но мечты наши о береге, где много пищи и птицы поют под лучами солнца.

Остряк обнаружил, что скользит вперед, беззвучно, словно мысль, и весь он сейчас был жизнью и силой, слитыми в едином дыхании. Вперед, пока рубило не оказалось у самых когтистых лап. Опустив голову и раздувая ноздри, он вдохнул запах камня и пота, запах лезвия, где запеклась старая кровь, где кремень был отполирован травами, запах мочи, которой был обрызган кремень…

Существа хотели поляну для себя.

И умоляли его дать им на то позволение, и, быть может, что-то еще. Кажется… защиту.

– По нашему следу идет пантера, что посягает на твою власть, – пела женщина, – но вступить с тобой в схватку она не посмеет. Твой запах ее отпугнет – ты здесь господин, ты бог, ты охотник этого леса. Прошлой ночью она взяла моего ребенка – у нас больше не осталось детей. Может статься, мы последние. Может статься, нам никогда не найти берега. Но если нашей плоти суждено утолить голод, пусть он будет твоим, и пусть наша кровь придаст тебе силы.

Если сегодня ты захочешь взять одного из нас, бери меня. Я старше. И больше не могу родить. От меня нет проку. – Она отбросила копье, опустилась на корточки и утонула в высокой траве, перевернувшись на спину и открывая горло.

Они обезумели, подумал Остряк. Сошли с ума от ужасов джунглей, в которых заблудились – чужаки в поисках неведомого побережья. И с каждой ночью ужаса все больше и больше.

Только все это – сон. Из глубины времен. Даже если он решит охранять их на пути к берегу, он проснется задолго до конца путешествия. Проснется, и тем самым покинет их на произвол судьбы. И потом, что если он вдруг проголодается? Если внутри его вспыхнет инстинкт и заставит его броситься на несчастную женщину, перегрызть ей горло?

Не отсюда ли пошел обычай человеческих жертвоприношений? Из тех времен, когда природа глядела на человека голодными глазами? А у того для защиты не было ничего, лишь заостренные палки да едва тлеющие угли костра?

Сегодня ночью он не станет их убивать. Он найдет себе другую жертву.

Остряк двинулся прочь, в джунгли. Ноздри его наполняли тысячи запахов, среди глубоких теней шептали тысячи приглушенных голосов. Он нес вперед свою немалую массу беззвучно и без какого-либо усилия. Под лиственным пологом царил полумрак, царил и будет царить, и однако он видел все – порхание зеленокрылого богомола, копошащуюся в почве мокрицу, ускользающую прочь многоножку. Он пересек оленью тропу, увидел объеденные темнолистые побеги. Миновал разломанное и отброшенное в сторону гнилое бревно – земля под ним была изрыта кабаньими клыками.

Позднее, когда уже начало смеркаться, он наконец отыскал нужный след. Резкий, едкий запах, одновременно чуждый и знакомый. След часто прерывался – его оставило осторожное существо, которое для отдыха забиралось на деревья.

Самка.

Выслеживая ее, он замедлился. Свет уже угас, не осталось никаких цветов, лишь оттенки серого. Если она его заметит, то постарается спастись бегством. Да и кто поступил бы иначе – разве что слон, тем более что охотиться на мудрых гигантов с их странным чувством юмора он совсем не собирался.

Медленно продвигаясь вперед, один осторожный шаг за другим, он добрался до места, где она настигла добычу. Олененок. Воздух до сих пор горчил его ужасом. Почва истоптана тоненькими копытцами, черные листья в крови. Остряк остановился, уселся поудобней, поднял голову.

И увидел ее. Она втащила добычу на высокий сук, с которого каскадом свисали лианы, усеянные ночными цветами. Олененок – то, что от него осталось – повис у самого ствола, а она вытянулась вдоль сука, глядя на Остряка сияющими глазами.

Шкура у пантеры была как раз для ночной охоты – черные пятна лишь чуть выделялись на почти столь же черном фоне. Она взирала на него безо всякого страха, так что Остряк призадумался.

Потом у него в голове раздался голос, томный и рокочущий.

– Иди своей дорогой, мой господин. На двоих добычи все равно не хватит, даже приди мне в голову идея поделиться… чего я, само собой, делать не намерена.

– Я пришел за тобой, – отозвался Остряк.

Ее глаза расширились, на шее заиграли мускулы.

– Здесь что, у каждого зверя по наезднику?

Остряк не сразу понял вопрос, но явившееся осознание вспыхнуло в нем неожиданным интересом.

– Далек ли был путь твоей души, госпожа?

– Сквозь время. Сквозь неведомые расстояния. Сны уносят меня сюда каждую ночь. Охотиться, чувствовать вкус крови, не попадаться на пути таким, как ты, господин.

– А меня призвали молитвой, – сказал Остряк и сразу же понял, что так оно и есть на самом деле, что оставленные им на поляне полулюди действительно воззвали к нему, как если бы самим пригласить убийцу означало для них отказ полагаться на волю слепого случая. Его призвали, понял он, чтобы, убив, он тем самым утвердил в них веру в предначертание.

– Что за странная мысль, господин.

– Пощади их, госпожа.

– Кого?

– Ты знаешь, о ком я говорю. Никто другой в эти времена не способен возносить молитв.

Он почувствовал, что ее эти слова позабавили.

– Ошибаешься. Впрочем, другим не свойственно видеть в животных богов и богинь.

– Другим?

– За много ночных переходов отсюда лежат горы, там ты найдешь крепости, в которых обитают к'чейн че'малли. В теплый океан впадает широкая река, по ее берегам расположены подземные города форкрул ассейлов. В уединенных башнях живут, ожидая смерти, яггуты. Деревни населяют тартено тоблакаи, а тундру – их дальние родичи, неф трелли.

– Ты знаешь этот мир намного лучше меня, госпожа.

– Ты все еще намерен меня убить?

– А ты – прекратишь ли охотиться на полулюдей?

– Как тебе будет угодно, но имей в виду – наездник у этого зверя есть не всегда. Подозреваю, что и зверь под тобой нередко охотится в одиночку.

– Я это осознаю.

Она привстала на своем шатком насесте и, ловко сбежав по стволу вниз головой, невесомым прыжком приземлилась на мягкую лесную почву.

– Почему ты так о них беспокоишься?

– Не знаю. Наверное, мне их жаль.

– В сердцах таких, как мы, господин, нет места для жалости.

– Я с тобой не согласен. Это дар, на который мы способны, когда владеем звериной душой. Худ свидетель, единственный дар!

– Кто такой Худ?

– Бог Смерти.

– Кажется, ты пришел из очень странного мира.

Вот так неожиданность. Остряк помолчал, потом спросил:

– А ты откуда, госпожа?

– Из города под названием Новый Морн.

– Я знаю руины, которые зовутся Морн.

– Мой город не в руинах.

– Быть может, ты из времен еще до пришествия Худа.

– Быть может. – Она потянулась, сияющие глаза сузились, превратились в щелки. – Скоро я уйду, господин. Если в этот миг ты все еще будешь рядом, пантеру это вряд ли обрадует.

– Да? И у нее достанет неосторожности напасть на меня?

– Чтобы встретить свою смерть? Нет. Но я не хочу и того, чтобы она испытала ужас.

– Ага, значит, все-таки жалость?

– Нет. Любовь.

Да, теперь он понимал, что столь великолепных животных можно любить, а способность вселяться в их души считать величайшим из даров.

– Я ухожу, госпожа. Встретимся ли мы снова?

– Похоже, господин, что ночь у нас общая.

Она скользнула прочь, и Остряк, даже несмотря на свое исключительное зрение, потерял ее из виду всего через несколько прыжков. Развернувшись, он направился в противоположную сторону. Да, теперь он чувствовал, что и его собственная связь с этим местом слабеет, что скоро он тоже вернется в свой мир. К бесцветному, затхлому существованию, которое влачит там – полуслепой, полуглухой, закостеневший и неуклюжий.

Он громко взрыкнул от гнева, и невидимые обитатели леса вокруг него притихли.

Пока какая-то храбрая обезьяна прямо у него над головой не запустила в него палкой. Та громко ударилась о землю рядом с левой задней лапой, так что он подпрыгнул на месте и отскочил в сторону.

Из темноты вверху донеслось хихиканье.

В поле зрения Оврага вплыл вихрь хаоса, половину небосвода тут же пожрало бурлящее безумие – свинцовое, пузырчато-черное, оно выбрасывало из себя сверкающие серебряные щупальца. Было видно, как фронт урагана вздымает почву, превращая ее в бешеную стену из песка, камней и пыли, и неуклонно при этом приближается.

Перспектива неминуемого уничтожения его сейчас не слишком-то и пугала. Оврага волокло вперед за цепь кандальное кольцо на правой лодыжке. Большей части кожи он уже лишился – перед глазами виднелись в облачке красных брызг заляпанные грязью кости и хрящи единственного оставшегося локтя. Колени представляли собой примерно то же самое, только в увеличенной версии, а железное кольцо постепенно перегрызало кости голеностопа. Любопытно, что он почувствует, когда ступня все-таки оторвется? Он наконец-то застынет в неподвижности – вероятно, глядя, как кольцо на цепи, подпрыгивая, удаляется прочь. И окажется… на свободе.

Вот только должна ли пытка, в которую превратилось его существование, подразумевать еще и боль? Это казалось как-то… нечестно. Конечно, боли-то по сути уже и не осталось – он зашел слишком далеко, чтобы извиваться и дергаться, чтобы стонать и всхлипывать, – но воспоминание о ней сохранилось и пылало сейчас огнем у него в мозгу.

Цепь тянула его по каменистой россыпи, острые края булыжных осколков царапали спину, проковыривали все новые борозды в измочаленной плоти, стучали о череп, сдирая остатки волос и кожи. Но каждый раз, когда цепь дергалась и его на мгновение разворачивало, он впивался взглядом в преследующий вихрь.

От скрипучего фургона где-то впереди доносилась песнь страдания, за ним словно бы тянулся нескончаемый хор жалобных голосов.

Жалко, подумалось Оврагу, что огромный демон не оказался рядом с ним в предшествовавший падению миг, не вскинул на плечо – хотя вряд ли у него достало бы сил добавить хоть что-то к своей ноше. Но пусть он хотя бы оттащил его чуть в сторону, одного этого хватило бы, чтобы огромное колесо не прокатилось ему по правой руке, размолов ее в кашу, – остатки держались теперь лишь на отдельных сухожилиях. После этого исчезли любые, даже самые призрачные шансы, что ему удастся подняться вновь и влить свои усилия в общий порыв. Нет, теперь он окончательно превратился в мертвый груз, волочащийся за фургоном, причиняя дополнительные страдания тем, кто остается на ногах.

Рядом, почти параллельно с ним, огромная замшелая цепь волочила вперед останки дракона. Его крылья напоминали сейчас драные паруса, некогда поддерживавшие их мощные кости сломаны и бессильно болтаются, голова с жалкими остатками шкуры едва держится на изодранной шее. Увидев драконье тело впервые, Овраг испытал сильнейший шок и панику. Да и теперь каждый раз, когда взгляд обращался в ту сторону, на него волной накатывал ужас. То, что подобному существу не хватило сил, лишь подчеркивало всю отчаянную безнадежность их положения.

Аномандр Рейк больше не убивает. Ряды продолжают редеть. Полное уничтожение все ближе.

Жизнь страшится хаоса. Так было всегда. Мы боимся его больше всего остального, поскольку он есть окончательное проклятие. Упорядоченность сражается против небытия. Чтобы выжить, упорядоченность ищет взаимодействия, на любом уровне – от единственного клочка кожи и вплоть до огромного разнообразия зависящих друг от друга существ. Само собой, подобное взаимодействие по своей сути не обязано быть мирным – и однако небольшие частные неудачи тоже служат общему успеху.

Но лишь теперь, когда меня тянет за фургоном, когда само мое существование подходит к концу, я начинаю понимать…

Узри же меня, узри дарованное мне осознание.

Рейк, что ты наделал?

Мозолистая ладонь сомкнулась на его единственной руке, кто-то оторвал Оврага от земли и понес вперед, к медленно ползущему фургону.

– Нет смысла!

– А вот это, – откликнулся глубокий, уверенный голос, – совершенно неважно.

– Я не стою того, чтобы…

– Вполне возможно, однако я намерен пристроить тебя на фургон.

Овраг нашел в себе силы, чтобы прерывисто расхохотаться.

– Просто оторви мне ногу, добрый господин, и брось меня здесь.

– Нет. Ты можешь мне понадобиться, маг.

Понадобиться? Что еще за чушь?

– Кто ты?

– Драконус.

Овраг расхохотался еще раз.

– Я искал тебя… кажется, с тех пор не одна сотня лет прошла.

– Считай, что нашел.

– Я думал, ты знаешь, как отсюда выбраться. Разве не дурацкая мысль? Ведь если б ты знал, тебя бы тут давно уже не было, верно?

– Звучит логично.

Какой-то странный ответ.

– Драконус?

– Что?

– А ты логичен?

– Ни в малейшей степени. Так, пришли.

Оврага приподняло, развернуло лицом вперед, и то, что он увидел, оказалось самым жутчайшим зрелищем за все время его пребывания в проклятом мире Драгнипура. Целая стена из тел, вытянутые ноги упираются в таращащиеся лица, то тут, то там наружу свисает подергивающаяся рука, с нее капает пот. Тут плечо, там колено. Слипшееся мочало волос, пальцы с отросшими, длинными, как кинжалы, ногтями. Люди, демоны, форкрул ассейлы, к'чейн че'малли и другие, природу которых Овраг даже не мог распознать. Он видел чьи-то ладонь и предплечье, казавшиеся сделанными из металла – шарниры, сочленения, рычаги и стальной панцирь, покрытый вмятинами и пятнами. Но хуже всего были глаза, что пялились на него с лиц, давно утративших какое-либо подобие эмоций – осталось лишь тупое оцепенение.

– Освободить место наверху! – проревел Драконус.

Ответом ему были многочисленные крики. «Места нет!» «Не осталось!»

Не обращая на них внимания, Драконус принялся карабкаться вверх по стене из плоти. Лица скалились от боли и гнева, возмущенные глаза широко распахивались, отказываясь верить, руки пытались вцепиться или молотили в него кулаками, но огромный воин не обращал на это ни малейшего внимания. Овраг чувствовал в Драконусе могучую силу, а в каждом его движении – неумолимую решительность, ясно дающую понять: такого ничем не сломить. Благоговение лишило его дара речи.

Они взбирались все выше, и теперь он мог видеть, как сквозь бурлящее сияние урагана несутся в безумной пляске призрачные тени – словно бы весь сумрак этого мира лепился ближе к земле, а здесь, наверху, воздух делался чище и прозрачней.

О том, что фургон под ними ползет и подпрыгивает, теперь напоминало лишь раскачивание стены из тел, в которой при каждом движении влажно хлюпала плоть, да колеблющийся хор ритмичных вздохов и сдавленных стонов. Вертикальная стена наконец превратилась в склон, теперь Оврага волокло по кожистым холмикам: тела под ним были упакованы так плотно, что поверхность казалась твердой, волнистым ландшафтом, покрытым слоем пота, усеянным пеплом и грязью. Большинство здесь лежало ничком, словно смотреть в небо – которому суждено вот-вот навеки исчезнуть с прибытием очередного тела – было бы совсем невыносимо.

Драконус отволок его в канавку между двух спин – эти тела были обращены в противоположные друг от друга стороны. Одно принадлежало мужчине, другое – женщине. Прикосновение мягкой женской плоти, к которой притиснуло Оврага, кольнуло его внезапным желанием, и он выругался.

– Ни в чем себе не отказывай, маг, – произнес Драконус.

Овраг услышал, что тот удаляется.

Теперь он мог различать отдельные голоса и другие звуки неподалеку. Кто-то карабкался по телам совсем рядом, Овраг почувствовал, что его легонько тянут за цепь.

– Почти оторвалась, ага. Почти оторвалась.

Овраг извернулся, пытаясь разглядеть, кто это говорит.

Тисте анди. Явно слепой, обе глазницы в шрамах от жутких ожогов – и аккуратность этих шрамов свидетельствовала о намеренной пытке. Ног нет, бедра заканчиваются культями. Он подполз поближе к Оврагу, и маг заметил в руке у существа длинную острую кость, кончик ее был вымазан чем-то черным.

– Хочешь меня убить?

Тисте анди замер, поднял голову. Узкое, словно впалое лицо в обрамлении спутанных черных волос.

– Что у тебя за глаза, друг мой?

– Глаза как глаза.

Губы тисте анди чуть тронула улыбка, и он притиснулся еще ближе.

Овраг нашел в себе силы повернуться так, что искалеченное плечо оказалось внизу, а здоровая рука освободилась.

– Можешь считать меня безумцем, но я намерен сопротивляться. Пусть даже смерть – если только она здесь возможна – означает избавление.

– Смерть невозможна, – ответил тисте анди. – Я могу тыкать в тебя этой костью тысячу лет, и только всего издырявлю. Всего издырявлю. – Он умолк, на губах снова мелькнула улыбка. – Но тебя все равно придется заколоть, потому что ты все испортил. Испортил, испортил, испортил.

– Я испортил? Объясни, что же именно.

– Это не объяснить, раз у тебя нет глаз.

– У меня есть глаза, идиот!

– Да, но могут ли они видеть?

Овраг уловил, что последнее слово произнесено особым тоном. Можно ли пробудить здесь магию? Добыть хоть что-то из своего Пути в количестве, достаточном, чтобы усилить зрение? Есть смысл попробовать, больше все равно ничего не остается.

– Обожди-ка.

Ну да, конечно, Путь-то здесь только непроницаемый, как стена, – и однако он почувствовал кое-что неожиданное. Трещины, щели, что-то просачивается из-за стены, что-то – за стену.

Это эффект хаоса, понял Овраг. Боги, все рассыпается на части! Не наступит ли такой момент – то самое мгновение, когда ураган наконец их настигнет, – когда он все-таки сумеет дотянуться до Пути? Сможет вырваться отсюда, прежде чем все и всех вокруг постигнет уничтожение?

– Сколько еще ждать, сколько ждать, сколько ждать? – спросил тисте анди.

Овраг обнаружил, что чуть-чуть силы он действительно способен зачерпнуть. Негромко пробормотал несколько слов и действительно увидел то, что было от него скрыто – увидел плоть, на которой лежит.

Каждый открывшийся взору клочок кожи покрывала татуировка, черты и изображения перетекали с тела на тело, но сплошь зачерненных участков не было – лишь тонкие, причудливые линии, орнаменты, сотканные из других орнаментов. Он видел изгибающиеся границы. Видел вытянутые силуэты – продолговатые лица, искривленные туловища. Татуировка покрывала все тела на верху огромного фургона до единого – все, если не считать самого Оврага.

Очевидно, тисте анди услышал его изумленный вздох, потому что рассмеялся.

– Вообрази себе, что ты плаваешь над фургоном… ну, скажем, на высоте в дюжину человеческих ростов. В дюжину. Над фургоном, над фургоном. Плаваешь в воздухе под самым потолком небытия, потолком небытия. И оттуда смотришь на все это, все это, все это. Верно, отсюда, снизу, все кажется кривым, но вот оттуда, вот оттуда, вот оттуда – ты не увидишь ни холмов плоти, ни обтянутых кожей суставов – никаких искажений, – только саму картину. Да, только картину, и ты будешь готов поклясться, что она плоская. Поклясться именем любых известных тебе богов и богинь. Плоская картина! Плоская, плоская!

Овраг все же попытался понять, что он видит перед собой – поступить, как советовал тисте анди, он не рискнул, опасаясь, что попытка сведет его с ума; нет, не стоит воображать, как его душа отрывается от тела и плавает где-то над головой. Он с трудом мог понять даже собственно страсть, вложенную в это творение – творение слепца.

– А ведь ты здесь давно, – сказал он наконец. – Но не дал похоронить себя под грудой тел.

– Да и да! Я одним из первых попал на фургон. Одним из первых. Меня убил Драконус, потому что я хотел отобрать у него Драгнипур – о да, Аномандарис Пурейк был не первым. Первым был я. Был я. Был я. И если бы мне удалось добыть меч, сам Аномандарис и пал бы его первой жертвой. Какая горькая ирония, друг мой. Горькая, горькая.

– Но это все, – Овраг обвел вокруг себя единственной рукой, – должно быть, начато совсем недавно…

– Нет, это лишь последний слой, последний слой, последний слой.

– Но где… где ты берешь чернила?

– Хороший вопрос! Фургон сделан из кровь-дерева, из черного дерева, а оттуда постоянно течет смола, течет и течет, вечно сочится из древесины.

– Но если бы я, как ты говоришь, мог взлететь вверх, то что бы я увидел?

– Странствия, Обители, Дома, всех богов, всех богинь, любого достойного упоминания духа. Королей-демонов и королев-демониц. Драконов, Старших – о, все они здесь, все здесь. Все здесь. А ты, друг мой, собираешься остаться на этом месте? На этом месте?

Овраг представил себе, как существо склоняется над ним, как костяная игла прокалывает его кожу.

– Нет! Я буду ползать вокруг, не останавливаясь ни на мгновение. Я не стану частью твоей картины!

– Но так нельзя! Ты все испортишь!

– Просто вообрази, что я невидимый. Вообрази, что меня вообще не существует – а я постараюсь не лезть тебе под руку.

В уголках незрячих глаз заблестели слезы, тисте анди отрицательно затряс головой, не в силах остановиться.

– Я тебе не дамся, – сказал Овраг. – И потом, все равно все скоро закончится.

– Скоро? Как скоро? Как скоро? Как скоро? Как скоро?

– Урагану осталось до нас не больше лиги.

– Если ты не хочешь стать частью картины, – сказал тисте анди, – я столкну тебя вниз.

– Драконусу это не понравится.

– Он меня поймет. Он понимает больше твоего, больше твоего, больше и больше и больше твоего!

– Просто дай мне немного отдохнуть, – попросил Овраг. – Потом я сам слезу вниз. Я не хочу быть наверху, когда наступит конец. Я хочу стоять на ногах. Лицом к урагану.

– Ты же не думаешь, что ритуал пробудится мгновенно? Не думаешь, не думаешь, не думаешь? Цветок скоро распустится, но ночь длинная, а на это уйдет вся ночь, вся ночь. На то, чтобы распустился цветок. За мгновение до рассвета. За мгновение. Драконус выбрал тебя, мага, чтобы дать картине средоточие. Мне нужно средоточие. Средоточие – это ты. Лежи здесь, молчи и не двигайся.

– Нет!

– Я не могу ждать долго, друг мой. Если хочешь, можешь пока ползать, но долго ждать я не могу. Осталась всего лига!

– Как твое имя? – спросил Овраг.

– Зачем тебе?

– Чтобы назвать тебя, когда я буду говорить с Драконусом.

– Он меня знает.

– Но я не знаю.

– Я – Кадаспала, брат Энесдии, жены Андариста.

Андарист. Знакомое имя.

– И ты хотел убить брата мужа своей сестры?

– Хотел! За то, как он с ними поступил, с ними поступил. За то, как он с ними поступил!

Овраг с изумлением уставился на искаженное страданием искалеченное лицо.

– Кто ослепил тебя, Кадаспала?

– Это был дар. Акт милосердия. Хотя я и не сразу понял эту истину, настоящую истину, настоящую. Не сразу. И потом, я считал, что мне будет достаточно внутреннего зрения – чтобы одолеть Драконуса. Чтобы завладеть Драгнипуром. Я ошибался, я ошибался. Ошибался. Истина в том, что это дар, милосердие.

– Кто тебя ослепил?

Тисте анди отдернулся от него, потом словно бы свернулся в комочек. В пустых глазницах заблестели слезы.

– Я сам себя ослепил, – прошептал Кадаспала. – Когда увидел, как он поступил. Как он поступил. Со своим братом. С моей сестрой. С моей сестрой.

Овраг вдруг понял, что ему больше не хочется задавать никаких вопросов. Он выкарабкался из ложбины между двух тел.

– Пойду… на разведку.

– Возвращайся, маг. Средоточие. Возвращайся. Возвращайся.

Это мы посмотрим.

Апсал'ара, у которой теперь было достаточно времени поразмыслить, пришла к выводу, что главной ее ошибкой было вовсе не проникновение в Лунное Семя. Не то, что она отыскала там кладовые, где хранились груды магических самоцветов, зачарованное оружие и доспехи, умащенные кровью идолы и священные реликвии доброго десятка тысяч исчезнувших культов. Нет. Самым неверным из всех ее поступков была попытка нанести Аномандру Рейку удар в спину.

Когда он ее обнаружил, его это позабавило. Он не угрожал ни казнить ее, ни даже заточить до скончания веков в глубокой темнице. Просто поинтересовался, как она сумела проникнуть туда. Любопытство, немалое удивление, как бы даже не с оттенком уважения. Она же в ответ попыталась его убить.

Проклятый меч выскользнул из ножен в мгновение ока, смертельное лезвие полоснуло по животу, прервав на лету ее прыжок с вытянутым вперед обсидиановым кинжалом.

Как глупо. Но уроки обретают смысл лишь тогда, когда достигнешь должной степени скромности, чтобы к ним прислушаться. Когда оставишь позади все эгоистичные оправдания и объяснения, которыми привыкла швыряться, чтобы заглушить мысли о собственной виновности. В ее природе было атаковать первой, отринув любые представления о стыде и вине. Броситься на противника, пылая яростью, – а потом гордо удалиться в сознании своей совершеннейшей правоты.

Ту идиотскую позу она давно отвергла. Длинный путь просветления начался с ее последним смертным вздохом, когда она обнаружила, что лежит на твердом каменном полу, глядя в глаза Аномандру Рейку и читая в них его разочарование, его сожаление, его печаль.

Она чувствовала всевозрастающий жар урагана, его ненасытный голод. Осталось совсем немного, и тогда все ее усилия пойдут насмарку. Звенья цепи понемногу начали истончаться, но этого было еще недостаточно, совершенно недостаточно. Она погибнет вместе со всеми остальными. В ней нет ничего уникального. По сути, она ничем не отличается от любого другого кретина, что попытался убить Аномандра Рейка, или Драконуса.

Сочащиеся сквозь дно фургона капли сделались теплей, чем обычно, от них воняло потом, кровью и кое-чем похуже. По ее телу струился бесконечный ливень. Кожа оставалась влажной столь долго, что стала отслаиваться мертвенно-белыми лохмотьями, обнажая сырое красное мясо. Она гнила заживо.

Вот-вот настанет время, когда ей придется снова спрыгнуть вниз и вылезти из-под фургона, чтобы встретить забытье лицом к лицу. Жалости в его глазах она не увидит – не то чтобы у него были глаза, – лишь безразличие, которое и есть обратная сторона мироздания, та, видеть которую не хотел бы никто. Оказаться лицом к лицу с хаосом и есть подлинный ужас, все остальное – лишь его оттенки и вариации.

Когда-то я была ребенком. Я уверена. Ребенком. От тех дней у меня осталось лишь одно воспоминание, одно-единственное. Я стою на голом берегу широкой реки. Небо надо мной безупречно синее. Через реку переправляются олени, их тысячи, десятки тысяч.

Я помню их задранные к небесам морды. Помню, как слабейших пихают, затаптывают, как они исчезают в мутном потоке. Позже трупы всплывут ниже по течению, где их уже поджидают коротконосые медведи, волки, орлы и вороны. Но я стою на берегу с остальными. Отец, мать, быть может, братья и сестры – просто остальные, – а я не отрываю глаз от огромного стада.

Идет сезонная миграция, и этот брод – лишь один из многих. Зачастую олени меняют свои маршруты. Но реку пересечь все равно нужно, и животные будут все утро бродить по берегу, а потом все разом кинутся в реку, наводнят ее собою, волной из плоти и шкур, из звучных вдохов и выдохов.

Животные, и те встречают неизбежное без всякой охоты, но единственной возможностью перехитрить судьбу сейчас кажется многочисленность, и вот каждая отдельная жизнь отчаянно бросается в ледяной поток. «Спаси меня!» Это читается в глазах любого оленя. «Спаси меня, а уже потом – остальных. Спаси, позволь мне жить. Даруй мне этот миг, этот день, этот год. Обещаю блюсти все законы своего рода…»

Она помнила этот единственный эпизод из своего детства, помнила то чувство благоговения, что вызвало в ней зрелище, дикая природная мощь, явленная в ней воля, несокрушимая в своей откровенности. И еще помнила тот ужас, что тогда испытала.

Олени – это не просто олени. А переправа – не просто переправа. Олени – это сама жизнь. Река – это изменчивый мир. Жизнь плывет через него, отдаваясь на волю течения, плывет, тонет, побеждает. Жизнь способна задавать вопросы. Жизнь – в иных случаях – даже способна спросить: как так вышло, что я вообще способна спрашивать? И еще: как вышло, что я верю, будто ответы хоть что-то значат? В чем смысл этого обмена, этого драгоценного диалога, если истина неизменна, если одни продолжают жить в то время, как другие тонут, если на следующий год придут новые олени, а старые уйдут навсегда?

Истина неизменна.

Каждой весной, в пору миграции, река переполняется. Под ее поверхностью клубится хаос. Это худшее время года.

Смотрите же на нас.

Ребенок не хотел смотреть. Ребенок расплакался и бросился прочь от реки. Братья и сестры кинулись следом, быть может, они смеялись, не понимая ее страха, ее отчаяния. Кто-то точно побежал за ней. И смеялся – если только это не смеялась сама река, если только это не олени бросились обратно на берег, распугав зрителей, которые с изумленными воплями кинулись врассыпную. Может, она от оленей пыталась убежать. Она точно не помнила.

Воспоминание завершалось паникой, воплями, замешательством.

Сейчас, лежа на поперечной балке, на сочащейся жидкостью древесине, Апсал'ара снова чувствовала себя тем ребенком. Сезон миграции приближался. Ее ждала река, полноводная как никогда, а она была лишь одной из многих, и молилась, чтобы ей удалось перехитрить судьбу.

Если швырнуть в пруд сотню камней, его зеркальная поверхность расколется, рябь и волны начнут сталкиваться между собой до тех пор, пока глаз не утратит способность разглядеть во всем хоть какой-то порядок. Подобные беспорядочные мгновения беспокоят самосознание, вселяют в дух неуверенность, пробуждают в зрителе тревогу. Так и случилось нынешним утром в Даруджистане. Поверхности раскололись. Люди зашевелились, и каждое их движение выражало беспокойство. Люди переговаривались, но реплики их были отрывисты, а разговоры, как с чужаками, так и с близкими, недолги.

Повсюду растекались бурлящие слухи, иные были правдивы, другие – не слишком, но все намекали – случилось нечто малоприятное, нечто нежелательное и нарушившее установленный порядок. Подобные чувства способны охватить целый город и не отпускать несколько дней, или недель, или вообще никогда не отпустить. Подобные чувства способны распространиться чумой и заразить целую нацию, целый народ, и тогда гнев для него сделается привычным, воинственность – неизменной, наклонность к жестокости возрастет, а к состраданию умалится.

Ночью пролилась кровь. Поутру нашли необычно много трупов, причем не менее двух десятков – в Усадебном квартале, и на изнеженных высокородных горожан за высокими стенами имений это подействовало подобно удару грома. Подстегиваемая яростными требованиями скорейшего результата Городская стража привлекла к расследованию судебных магов. Вскоре появились новые подробности – горожане передавали их друг другу задыхающимся шепотом, выпучив глаза. Убийцы! Все до единого – похоже, Гильдия обескровлена. На некоторых лицах можно было заметить проблеск довольной улыбки – которая, впрочем, быстро исчезала, чтобы, быть может, вернуться в более благоприятной обстановке, ведь осторожность лишней не бывает. Очевидным было одно – злодеи нарвались на кого-то не по зубам и заплатили за это несколькими дюжинами жизней.

Кое-кто следом призадумался – о, таковых оказалось немного, чтобы из-за них переживать. И тем не менее вопрос, пришедший в вышеупомянутые головы, был довольно зловещ: кто же это такие объявились в городе, чтобы запросто расправиться с оравой убийц?

И однако, невзирая на весь хаос этого утра – с дребезгом снующие по городу кареты чиновников и труповозки, отряды стражников, толпы разинувших рты зевак и накинувшихся на них уличных торговцев, наперебой предлагающих подслащенные напитки, липкие сладости и все, что только можно, – невзирая на все это, никто не обратил особого внимания на закрытые двери и заколоченные окна «К'рулловой корчмы», на ее свежеотмытые стены и водостоки.

Собственно, оно и к лучшему.

Войдя в свою замызганную каморку, Круйт Тальентский обнаружил, что на стуле внутри сидит, сгорбившись, Раллик Ном. Что-то проворчав, Круйт шагнул в сторону ниши, заменявшей ему кухню, и опустил на стол холщовый мешок с овощами, фруктами и тщательно завернутой рыбой.

– Давненько тебя не было видно, – заметил он.

– Идиотская война, – проговорил Раллик Ном, не поднимая головы.

– Уверен, что Сэба Крафар нынче утром не стал бы с тобой спорить. Они нанесли удар, собрав для того, как сами полагали, значительно превосходящие противника силы, – и получили жесточайший отпор. Если так пойдет и дальше, Сэба Крафар скоро сделается магистром гильдии из одного человека.

– Похоже, Круйт, ты сегодня не в настроении. Какая тебе забота в том, что Сэба совершает ошибки?

– Потому что я Гильдии жизнь посвятил, Раллик. – Круйт выпрямился, в руке у него была брюква. Он швырнул ее в корзину, стоящую у бочонка с чистой водой. – А Сэба ее собственноручно уничтожает. Это верно, долго ему не продержаться, но вот что он после себя-то оставит?

Раллик потер рукой лоб.

– Чувство такое, что никто сейчас не в настроении.

– Чего же мы ждем?

Когда Раллик наконец поднял глаза, Круйт обнаружил, что не может долго выдержать взгляд убийцы. Было в нем что-то… безжалостное – в этих холодных глазах, в жестком лице, которое, казалось, вытесано так, чтобы исключить даже мысль об улыбке. Лицо, которое никогда не смягчится, не расслабится, не сделается более человеческим. Немудрено, что у Воркан он ходил в фаворитах.

Круйт принялся копаться в продуктах.

– Есть хочешь? – спросил он.

– Что ты затеял?

– Рыбную похлебку.

– Еще несколько колоколов, и снаружи станет так жарко, что свинец начнет плавиться.

– Но я собрался приготовить похлебку, Раллик.

Убийца встал и со вздохом потянулся.

– Пойду-ка я лучше пройдусь.

– Как знаешь.

Уже на пороге Раллик помедлил, обернулся и с неожиданным сарказмом спросил:

– Отпускает, да?

– Что отпускает? – нахмурился Круйт.

Раллик ничего не ответил и вышел, прикрыв за собой дверь.

«Что отпускает?» С какой это стати я решил выказать подобную тупость? Наверное, причина была, только вот я не могу сообразить какая. Быть может, это просто… инстинкт? Да, Раллик Ном, отпускает. И довольно быстро.

Раньше-то было легче – надо было еще тогда сообразить. И радоваться тому, что все в порядке. А не грызть себя понапрасну.

Стоя на четвереньках, Торди втирала золу в свободные места между камней, в каждую трещинку и щель, в каждую ямку на относительно ровной поверхности. Под пальцами она ощущала крохотные частицы костей. Чтобы получить идеальную золу, нужно сжечь дерево и только дерево, а на эту золу много чего пошло. Она надеялась, что наконец-то установится сухая погода. Иначе придется повторять все это еще раз – для того, чтобы скрыть милые глазу знаки, прекрасные знаки, нашептывающие ей о прекрасном будущем.

Она услышала, как задняя дверь распахнулась на кожаных петлях, и поняла, что на пороге стоит Гэз и смотрит на нее из-под полуопущенных век. Что его лишенные пальцев руки подергиваются, а костяшки на кулаках ярко алеют – и это следы от зубов и костей.

Она знала, что он каждую ночь убивает людей – только чтобы не убить ее. Знала, что это она – причина всех смертей. Каждое убийство – лишь замена тому, чего Гэзу хотелось бы совершить на самом деле.

Она услышала, как он шагнул во двор.

Встала, отряхнула выпачканные золой руки о фартук, обернулась.

– Остатки завтрака, – пробормотал он.

– Что?

– В доме полно мух, – пояснил он, застыв на месте, как если бы окаменел от солнечного света. Налитые кровью глаза метались по двору, словно в надежде сбежать из головы и спрятаться. Вон под тем камнем, или под той выбеленной солнцем доской, или под кучей отбросов.

– Ты небрит, – сказала она. – Согреть воды?

Безумные глаза метнулись к ней – но там им спрятаться было негде, так что он снова отвел взгляд.

– Не прикасайся ко мне!

Она представила себе, как держит в руках бритву, как подносит лезвие к его горлу. Как сквозь взбитую пену текут первые ручейки, как под рукой колотится пульс.

– Что ж, – сказала она, – под бородой не видно, как ты похудел. Во всяком случае, с лица спал.

Он угрожающе улыбнулся.

– А тебе, жена, так что, больше нравится?

– Нет, Гэз, просто ты выглядишь иначе.

– То есть ничего не может нравиться больше или меньше, когда тебе просто наплевать, так?

– Я такого не говорила.

– А чего тут говорить-то? И зачем ты все камнями выложила? У нас тут лучшие грядки были.

– Просто захотелось, – ответила она. – Будет место, чтобы присесть, отдохнуть. За овощами присмотреть.

– Не то разбегутся?

– Нет, мне просто нравится на них глядеть.

Они ни о чем не спрашивают. Да и просят немногого. Разве что чуть-чуть воды плеснуть. И чтобы сорняки солнца не закрывали.

У них не бывает подозрений. И они не думают о том, как меня убить.

– Чтобы ужин к закату был готов, – объявил Гэз, срываясь с места.

Она смотрела ему в спину. Под ногтями темнели полумесяцы комковатой золы, будто бы она разгребала руками погребальное кострище. Что она, собственно, и сделала, только Гэзу о том знать не нужно. Ему вообще ничего знать не нужно.

Будь овощем, Гэз. Ни о чем не беспокойся. Пока не наступит пора урожая.

Вол, тот был слишком туп, чтобы беспокоиться. Если бы не изматывающие нагрузки и достающиеся время от времени пинки, он был бы вполне доволен собственным существованием, навсегда налаженным порядком, в котором день сменяется ночью, ночь – днем, и так раз за разом до бесконечности. Все, что требуется, это изобилие пищи и жвачки, время от времени глотнуть воды и лизнуть соли, а всех кровососов этого мира – мух, клещей и блох – пусть чума заберет. Если бы вол был способен на мечты о рае, мечты эти оказались бы очень простыми – как, собственно, и сам рай. Простая жизнь позволяет избежать беспокойства, проистекающего из сложности окружающего мира. К сожалению, платить за это приходится отсутствием рассудка.

Подтвердить эту истину могут и другие искатели рая – например, пьяницы, что, пошатываясь, выбираются на рассвете из таверн с размякшими, затуманенными мозгами. Те, кто в бесчувствии валяется по курильням дурханга и д'баянга, неторопливо ползут в том же направлении. Разумеется, обретаемая ими в конце концов простота зовется смертью, но и особых усилий, чтобы пересечь черту, от них не требуется.

Вол, мыслям которого вся заключенная в этом ирония была (само собой) недоступна, втащил свою телегу в проулок, куда выходили задворки сразу нескольких курительных притонов, и трое истощенных прислужников принялись загружать ее урожаем мертвецов прошедшей ночи. Стоящий сбоку с кнутом погонщик сплюнул бурую от ржавого листа слюну и молча указал на еще одно тело, валяющееся в канаве у черного хода. Прислужники, недовольно бурча, направились к трупу, чтобы взять его за руки-ноги, оторвать от брусчатки и закинуть в телегу. Один вдруг охнул и отшатнулся, его примеру через мгновение последовали двое других.

Какое-то время после этого вола никто не тревожил – люди лишь суетились вокруг, появлялись и исчезали новые лица. Запах смерти вол чувствовал, но он был ему привычен. Во всей окружающей суматохе животное под ярмом являло собой островок спокойствия, наслаждаясь заполнившей проулок тенью.

Городской стражник, у которого с самого утра опять ныло в груди, похлопал вола по широкому боку и протиснулся рядом. Потом присел на корточки рядом с трупом.

Еще один, избит до такой степени, что и на человека-то почти не похож. Во всем лице ни единой целой косточки не осталось. Глаза вытекли. Зубов почти нет. Но бить его после этого не перестали. Перебили трахею – что, по всей видимости, и явилось причиной смерти, – потом принялись молотить по грудной клетке. Использованное при этом оружие оставляло короткие, продолговатые, неровные кровоподтеки. Как и в предыдущих случаях.

Стражник поднялся на ноги и обратился к прислужникам из курилен:

– Ваш клиент?

Все трое непонимающе уставились на него, потом один раскрыл наконец рот:

– Откуда нам знать, Худа ради? У него и лица-то не осталось.

– А одежда? Рост, телосложение, цвет волос – видели вы прошлой ночью кого-нибудь…

– Господин, – перебил его прислужник, – если это и клиент, то из совсем новых – видите, он еще не отощал. И одежда чистая, ну, то есть была, пока он не обделался.

Стражник все это тоже успел заметить.

– Так, может, это действительно клиент из новых?

– В последние дни у нас таких не было. Заглядывал кое-кто из нерегулярных посетителей, ну, знаете, из тех, кто всерьез не подсел, но этого мы не припоминаем – если судить по одежде и волосам.

– Тогда как же он оказался в проулке?

Ответа ни у кого не нашлось.

Достаточно ли у стражника теперь оснований, чтобы вызвать некроманта? Только если жертва окажется из приличных. Но одежда на вид не слишком дорогая. Скорее из купцов или средней руки чиновник. В таком случае что он делал в трущобах Гадробийского квартала?

– Это даруджиец, – заметил он.

– К нам они заглядывают, – отозвался разговорчивый прислужник, чуть заметно ухмыльнувшись. – К нам забредают и из Рхиви, и из Низины, даже баргасты случаются.

Да, в убогости все равны.

– В телегу его, к остальным.

Прислужники взялись за труп.

Стражник смотрел, как они работают. Потом скользнул взглядом в сторону погонщика, всмотрелся в морщинистое лицо, в ржавые потеки на покрытом щетиной подбородке.

– У тебя заботливая жена?

– Чего?

– Вол выглядит довольным и ухоженным.

– О да, господин, так оно и есть. Понимаете, мухи-то, они мешки предпочитают.

– Что предпочитают?

Погонщик прищурился и шагнул поближе.

– Трупы, господин. Я их мешками называю. Я изучал разные важные вещи, много про них думал. Про жизнь и все остальное. Как оно все работает и что происходит, когда жизнь прекратится.

– Вот оно как. Ну, что ж…

– Любое тело, господин, сделано из одних и тех же частичек. Только они такие крохотные, что без специальной линзы и не разглядеть – но я себе такую заказал. Совсем маленькие. Я их называю мешочками. А внутри каждого мешочка есть еще такой кошелечек, он там вроде как плавает. Думается, в этом-то кошелечке записи и хранятся.

– Что хранится, прошу прощения? Записи?

Погонщик быстро кивнул и после паузы – чтобы извергнуть поток коричневой слюны – продолжил:

– Насчет того, что это за тело. Собака, или кошка, или зеленая муха-кожеедка. Или человек. И разное другое – цвет волос, или глаз, или что там еще, – все значится на записях в кошелечке внутри мешочка. Понимаете, это вроде как указания, чтобы мешочек знал, каким он должен быть мешочком. Одни мешочки идут на печень, другие – на кожу, на мозги, на легкие. А мешочки эти мать с отцом сшивают, когда дитятю себе заделывают. Из двух половинок сшивают, понимаете, господин, потому-то детвора сразу и на мамку, и на папку похожа. Вол вот этот тоже из мешочков сделан, примерно таких же, вот я и прикидываю – если половинку такого мешочка да сшить с половинкой человеческого, это ж подумать только что может выйти?

– Думается, что-то такое, уважаемый, что придется тебе со всех ног бежать из города, а иначе камнями забьют.

Погонщик нахмурился.

– Вот в этом-то с миром вся и беда. Нелюбопытные вы!

– Встреча очень важная!

Искарал Прыщ лишь кивнул, не переставая обольстительно улыбаться. Сордико Куолм вздохнула.

– Официальная, по делам Храма.

Он снова кивнул.

– И мне не требуются сопровождающие!

– Они тебе и не понадобятся, Верховная жрица! – объявил Искарал Прыщ. – Ведь с тобой буду я! – Тут он склонил набок голову и облизнулся. – Разве не так? Хи-хи. И вот тут-то она и поймет, что со мной можно получить такое, о чем она и не мечтала никогда. Да я весь буду словно огромный ходячий член!

– Вы уже есть, – заверила его Сордико Куолм.

– Я есть? Что я есть, радость моя? Нам нужно идти, не то опоздаем.

– Искарал Прыщ, я не желаю, чтобы вы шли со мной.

– Это лишь слова, но глаза твои обещают иное!

– Исполнись то, что обещают сейчас мои глаза, – сказала она, – болтаться мне на Высокой виселице. Это если, услышав новость о вашей мучительной смерти, весь город не ударится в празднество – в таком случае меня не эшафот ждет, а золотой трон в награду.

– О чем это она сейчас? В городе никто и не знает, что я здесь. И золотой трон мне ни к чему. Да и ей ни к чему, когда у нее я есть. – Он снова облизнулся, потом на лицо его вернулась улыбка. – Веди же нас, любовь моя. На твоей официальной встрече я во всем буду тебе навстречу! В конце концов, разве я не Маг Дома Тени? Не просто Верховный жрец, но Высочайший! Наивысший! Я всецело воздержусь от того, чтобы высказывать свое мнение – само собой, до тех пор, пока меня об этом не попросят. Нет-нет, я буду молчалив и мудр, а всю болтовню оставлю на долю своей милейшей подчиненной. – Тут ему пришлось увернуться, но он не преминул добавить: – Которая в ближайшее время подчинится мне уже самым непосредственным образом.

Она странным – но таким очаровательным! – движением заломила руки, и ее прекрасные глаза преисполнились покорностью. Зрелище, достойное того, чтобы Искарал Прыщ в подробностях вспомнил его нынче же ночью под одеялом рядом с Могорой, храпящей, ибо нос у нее постоянно заложен паучьими яйцами…

– Вам действительно придется помолчать, Искарал Прыщ. Та, на беседу с которой я направляюсь, терпеть не может идиотов, а я не намерена вмешиваться, пусть даже ваша назойливость может оказаться фатальной. – Она помолчала, покачала головой. – Хотя представить вас неназойливым я тоже не в состоянии. Вероятно, мне следует отозвать собственное предупреждение в надежде, что вы напроситесь-таки и вас уничтожат в мгновение ока. И это даст мне возможность выгнать прочь как ваших отвратительных бхокаралов, так и вашу столь же отвратительную супругу. – На ее лице вдруг изобразилось изумление. – Что я такое говорю? Эти мысли не из тех, что произносят вслух. Воистину, Искарал Прыщ, с кем поведешься, от того и наберешься.

– Скоро мы прильнем друг к дружке, словно две горошины в стручке. В одном из тех твердых блестящих стручков, что ко всему липнут, особенно к волосам на лобке, если приходится мочиться в кустах. – Он потянулся к ней. – Возьмемся же за руки, чтобы вместе скользить по улицам!

Кажется, она отдернулась – но нет же, это всего лишь его тонкая и хрупкая самооценка, источенная постоянными заботами, однако ее можно надежно спрятать, скрыть под очередной обольстительной улыбкой!

Храм они покинули через редко используемую боковую дверь, успев захлопнуть ее перед самым носом у бхокаралов, возбужденным шквалом несшихся следом за ними по коридору.

Снаружи вовсю сияло треклятое солнце, но Сордико Куолм, казалось, совсем не замечала столь вопиющего неуважения со стороны стихий – а ведь на небе вообще ни облачка! Хуже, чем в Семи Городах, и нигде не единой расщелины.

Вокруг – толпы каких-то жалких личностей, целое море недовольных физиономий, возмущенно пихающихся в ответ на аккуратные тычки локтем или плечом, которые он вынужден производить, чтобы угнаться за длинноногой Верховной жрицей…

– О да, длинноногой! Ооо! Ооооо! Как размашисто движутся ее ноги, как аппетитно покачиваются эти…

– Замолчите! – прошипела она, изящно обернувшись на него.

– Престол Тени все понимает. О да, понимает. Он предвидел необходимость нашей встречи. Слияние двух прекраснейших смертных на службе Тени. Любовь, предначертанная самой судьбой, словно в книжке, между прекраснейшей и невиннейшей женщиной – впрочем, хотелось бы верить, не слишком уж невинной – и могучим мужем с горячей улыбкой и стальными мышцами. Или нет, со стальной улыбкой и горячими мышцами. Хм, не уверен, годится ли тут слово «мышцы». Ну, короче, с мускулистыми руками и все такое. Ведь я же настоящая гора мускулов, разве нет? Я даже ушами двигать смогу, возникни для этого нужда, – но нет, лучше обойдемся без демонстраций. Хвастунов она презирает, для этого она слишком утонченная натура. Но уже скоро…

– Ты кого сейчас локтем пихнул, коротышка?

– …уже скоро на нас с ней снизойдет слава…

– …немедленно извинишься, чтоб ты сдох!

Путь Искаралу Прыщу заступил здоровенный болван, плоская рожа которого больше напоминала то, что поутру можно найти в ночном горшке.

– Я сказал, что ты сейчас немедленно извинишься, чтоб ты сдох, хорек жабомордый!

Искарал Прыщ лишь фыркнул.

– Смотрите-ка, здоровенный болван, плоская рожа которого больше напоминает то, что поутру можно найти в ночном горшке, желает, чтобы это я извинился. И я ведь извинюсь, дражайший, но лишь после того, как ты сам извинишься за то, что болван, и за свою горшечную рожу – короче, за самый факт своего существования!

Чуть было не ухватившая его после того за горло огромная обезьянья лапища была настолько обезьяньей, что на ней и большого пальца-то противостоящего не разглядеть было – так, во всяком случае, Искарал Прыщ описал все это впоследствии вытаращившим от изумления глаза и что-то лепечущим бхокаралам.

Само собой, он не обратил на нее ни малейшего внимания и тоже протянул вперед руку, нацелившись болвану между ног, а потом сжал кулак и принялся дергать, давить и выкручивать, стервец же со стоном сложился пополам, рухнул на грязную мостовую, словно мешок с дынями, и принялся там самым жалким образом извиваться.

Перешагнув через него, Искарал Прыщ пустился вдогонку за Сордико Куолм, которая, похоже, ускорилась, да так, что одежды, истинное слово, струились за нею следом.

– Вот же грубияны попадаются, – выдохнул Искарал Прыщ, поравнявшись наконец с ней.

Они остановились у ворот скромной усадьбы неподалеку от Хинтеровой башни. Ворота оказались заперты, Сордико Куолм потянула за плетеную веревку, где-то внутри раздался перезвон.

Они немного подождали.

С другой стороны ворот загремела цепь, тяжелые створки со скрипом приоткрылись, с петель при этом посыпались хлопья ржавчины.

– Нечасто здесь принимают гостей, надо полагать.

– С этого мгновения, – объявила Сордико Куолм, – вы, Искарал Прыщ, будете молчать.

– Я?

– Вы!

Тот, кто открыл ворота, предпочел остаться за одной из створок, и Верховная жрица без лишних церемоний прошествовала внутрь. Искарал Прыщ кинулся следом, чтобы не остаться снаружи, поскольку створки тут же начали смыкаться. Оказавшись внутри, он развернулся, чтобы выбранить нерадивого слугу. И обнаружил орудующего рычагом сегулеха.

– Благодарю, Турул, – сказала ему Сордико. – Госпожа в саду?

Ответа не последовало.

Верховная жрица кивнула и направилась извилистой тропкой через заросший сорняками дворик, стены которого были покрыты буйно цветущими глициниями. Завидев свившуюся кольцом змею, что грелась на солнышке посреди тропы, Сордико приостановилась, потом осторожно обошла ее по самому краешку.

Искарал прокрался следом, не отводя глаз от отвратительного создания, которое подняло клиновидную головку и высунуло подергивающийся от любопытства – или же от голода – язычок. Оказавшись на безопасном расстоянии, он зашипел и порадовался тому, как змея отдернулась прочь.

Главное здание усадьбы оказалось небольшим, в элегантности строения ощущалось что-то смутно женственное. С обеих сторон его огибали арочные дорожки – заросшие вьюном и превратившиеся в тоннели, что дают благословенную тень. Верховная жрица выбрала одну из них.

Обойдя здание, они услышали негромкие голоса.

Пространство в самом центре сада было вымощено камнем, там возвышалась дюжина бронзовых статуй в полный рост, выстроившихся в круг лицом к центру. Статуи стояли в круглых ямках по щиколотку в воде, и вода эта стекала слезами с их странным образом прикрытых лиц. Приблизившись, Искарал Прыщ с неясной тревогой осознал, что статуи – сегулехи и что вода сочится из-под их покрытых мхом и патиной масок. В центре круга находился хрупкий медный столик на тонких ножках, а рядом с ним – два кресла. В одном из кресел сидел к ним лицом длинноволосый, седой мужчина. Его простая рубаха была заляпана кровью. В другом, спиной к ним, – женщина. Ее роскошные черные волосы ярко переливались, являя идеальный контраст с белой льняной блузой.

При виде Сордико Куолм и Искарала Прыща мужчина встал и поклонился хозяйке.

– До встречи, моя госпожа.

Отвесив еще один, не столь глубокий поклон Верховной жрице и Искаралу, он удалился.

Сордико Куолм вошла внутрь круга и встала справа от освободившегося кресла. После чего, к изумлению Искарала Прыща (впрочем, тут же сменившемуся удовольствием), присела в изящном полупоклоне.

– Госпожа Зависть.

– Присаживайтесь, дорогая моя, – ответила Госпожа Зависть. Затем, когда в поле ее зрения появился Искарал Прыщ, который наконец смог увидеть безупречное лицо, столь идеально соответствующее прекрасным волосам, ее позу, замечательно, так сказать, позиционированную в тонконогом кресле, небрежно скрещенные ноги, открывающие поверхность одного точеного бедра, так и умоляющего, чтобы его кто-нибудь погладил, она нахмурилась и добавила: – Возможно, мне следует распорядиться, чтобы здесь обустроили песочницу для вашего найденыша? Пусть там копается и пускает слюни.

– Увы, боюсь, нам придется закопать его в песок с головой.

– Идея мне нравится.

Появился Турул с еще одним креслом. Сходство между ним и статуями несколько обеспокоило Искарала, он вздрогнул, поспешно поклонился Госпоже Зависть и вскарабкался на сиденье.

– Своей красотой она ни в чем не уступает самой Верховной жрице. А если только представить себе, как они обе…

– Искарал Прыщ, – оборвала его Сордико Куолм. – Я, кажется, велела вам хранить молчание?

– Но я ничего такого не сказал, любовь моя! Вообще ничего!

– Я не ваша любовь и никогда ею не буду!

Он улыбнулся и объявил:

– Я использую двух красоток друг против дружки, доведу обеих до судорог ревности, с присущим мне изяществом переключая свои чары с одной на другую. Одну ущипнул, другую погладил. Что за сладостные перспективы!

– Я его сейчас убью, – сказала Госпожа Зависть Сордико Куолм.

– К сожалению, это Маг Тени.

– Вы шутите!

– О нет! – воскликнул Искарал Прыщ. – Она не шутит. И к тому же мое присутствие здесь есть добрый знак, ибо мне известно нечто, скрытое от вас.

– Что за несчастье, – вздохнула Госпожа Зависть. – Утро начиналось так хорошо – и все насмарку.

– Кто это был? – требовательно спросил Искарал Прыщ. – Мужчина, который ушел. Кто это?

– С какой стати я должна отвечать?

– Обычная взаимность – вы удовлетворяете мое любопытство, я ваше – и тем самым мы достигаем взаимного удовлетворения, как тебе это понравится, Сордико Куолм, а?

Госпожа Зависть потерла виски, словно от бессилия, потом все же ответила:

– Это был бард, Рыбак кель Тат. Крайне необыкновенная личность. Ему… хочется во всем признаваться. Он принес вести о случившихся в городе малоприятных событиях…

– Ничто по сравнению с той неприятностью, о которой я намерен поведать! – провозгласил Искарал Прыщ.

Настал черед Сордико Куолм потереть лоб.

– Ага, работает!

Госпожа Зависть смерила его пристальным взглядом.

– Если я соглашусь на предложенную взаимность, Маг, обещаешь ли ты после этого держать себя в руках и позволить мне наконец побеседовать с Верховной жрицей?

– Гарантирую, Госпожа Зависть! Разумеется, при условии, что и вы пообещаете мне то же самое.

– Не уверена, что тебя понимаю.

– Я приплыл сюда на корабле, Госпожа Зависть.

– И что с того?

– На корабле, принадлежащем сладчайшей из женщин…

– Опять? Только не это! – простонала Сордико Куолм.

– Сочувствую ей, – заметила Госпожа Зависть.

– И напрасно! – Искарал Прыщ откинулся на спинку кресла, балансируя на задних ножках так, чтобы в поле его зрения оказались обе женщины одновременно. – Мои мечты сбываются! Они смотрят мне прямо в рот, боясь пропустить хоть слово. Попались, голубушки!

– Да что с ним не так, Верховная жрица?

– Боюсь, я даже и не знаю, с чего тут начать.

Искарал Прыщ тем временем изучал свои ладони – но тут его немного затошнило, поскольку бхокаралы взяли в привычку обсасывать ему пальцы, пока он спит, так что они разбухли, сделались морщинистыми и откровенно неприятными глазу, поэтому он непринужденно отвел взгляд в сторону и обнаружил, что смотрит на Турула, а это оказалось немногим приятней, так что нет, лучше вон туда, на цветочек – так вроде бы безопасней – до тех пор, пока, наконец, не настало время посмотреть Госпоже Зависти прямо в ее поразительные глаза.

– Да, – протянул он, – я, наконец, нахожу определенное сходство, хотя в борьбе за совершенство победили именно вы. С небольшим отрывом, но триумфа это не умаляет, чему можно лишь аплодировать, восхищаться и все прочее. Так вот, в этот самый миг на борту одного из кораблей в гавани находится не кто иная, как ваша возлюбленная сестра, Злоба!

– Я так и знала!

Госпожа Зависть вдруг вскочила на ноги, вся трепеща от… возбуждения? Искарал Прыщ лишь усмехнулся.

– О да, я буду играть с ними, пока они не выбьются из сил, пока все истины не выйдут наружу, пока сами чувства не зашатаются, пока сквозь космос не прокатится громовой раскат, а тени не вырвутся и не заполнят все вокруг. Ибо разве я не Маг Тени? О да, это я и есть! – Тут он вдруг наклонился вперед, словно распираемый беспокойством. – Но разве вы не рады, Госпожа Зависть? Не следует ли мне поторопиться к ней с приглашением срочно посетить сей замечательный сад? Можете распоряжаться мною, как собственным слугой. Я готов исполнить любое ваше желание! Хотя, разумеется, не любое. Я исполню лишь то, что сочту нужным. Но пусть она пока считает, что я готов на все, – быть может, это вернет краску на ее лицо, утихомирит бурю в ее глазах, может, вода в канавке прекратит кипеть – между прочим, подробность весьма впечатляющая. Так, о чем это я, собственно?

В тот день у Сордико Куолм и Госпожи Зависть так и не получилось побеседовать.

Резчик, у которого перед глазами все плыло, а сил совершенно не осталось, пытался найти, где бы позавтракать. Набив брюхо, можно будет вернуться в таверну «Феникс», чтобы рухнуть там на койку. На более сложные тактические соображения сил сейчас не было, даже с этим планом возникли сложности. Уж кто-кто, а он точно не стал бы игнорировать все чрезвычайное многообразие тропинок, на которые способна свернуть человеческая жизнь, да и его собственный кружный путь из прежнего Даруджистана в нынешний, путь, столь многое в нем изменивший, немало всего ему даровал – и однако в сравнении с этим судьба, постигшая Вазу Видикас, совершенно его ошеломила и сбила с толку.

В конце концов ему удалось обнаружить свободный столик на открытой веранде ресторана с видом на Бортенов парк, где он и уселся, ожидая, пока его обслужат. Заведение из дорогих, и это напомнило Резчику, что денежки-то у него скоро кончатся. Вся обслуга оказалась из рхиви – три молодки, одетые во что-то вроде бы новомодное, то есть длинные, в пол, льняные юбки, неровно выкрашенные индиго, и облегающие жилеты из черной кожи, под которыми ничего не было. Волосы забраны в узловатые косички, так что глазу открывались пришитые поверх ушей ракушки от двустворчатых моллюсков. Украшения выглядели довольно изящно, но давали нежелательный побочный эффект – одна из прислужниц уже дважды прошествовала мимо, совершенно не слыша попыток ее подозвать. Он решил, что на третий раз придется дать ей подножку, и тут же сам устыдился подобного импульса.

Наконец он привлек-таки внимание прислужницы, и та приблизилась.

– Чаю, пожалуйста, и что у вас там сегодня на завтрак.

Заметив его достаточно скромный костюм, прислужница скучающим тоном осведомилась, глядя в сторону:

– Какой именно завтрак – фруктовый или мясной? Яйца? Хлеб? Мед? А чай какой? У нас их двадцать три сорта.

Он нахмурился.

– Ну… на ваше усмотрение.

– Прошу прощенья?

– Сами вы чем сегодня завтракали?

– Оладьями, разумеется. Как обычно.

– Оладьи у вас тут есть?

– Разумеется, нет.

– Так, а чай вы какой пили?

– Никакой. Я пиво пила.

– Это что, рхивийская традиция?

– Нет, – ответила она, по-прежнему глядя в сторону, – это я так справляюсь с радостями грядущего дня.

– Нижние боги, да просто принесите хоть что-нибудь. Мяса, хлеба, меду. И чаю без всей этой замысловатой ерунды.

– Отлично, – отрезала она и, взмахнув юбками, унеслась прочь.

Резчик надавил на переносицу, пытаясь унять все усиливающуюся головную боль. Думать о прошедшей ночи не хотелось. О том, как они с Вазой сидели на кладбище, колокол за колоколом, на каменной скамье, слишком близко друг к другу. О том, как наконец занялась заря и он увидел, что с нею сделали всего-то несколько лет – усталые морщинки вокруг глаз, другие, в уголках рта, как она потяжелела с возрастом, как сделались более заметными формы. Он повторял себе, что та девочка, которую он знал, все еще там, внутри. Он замечал ее в случайных жестах, в вырвавшемся у нее негромком смешке. Вне всякого сомнения, в нем она видела то же самое – затвердевшую оболочку, шрамы от ран и потерь, жизненную накипь.

Он уже не тот. И она уже не та. И все же они сидели рядышком, словно старые знакомые. Словно давние друзья. В прежние времена пространство между ними переливалось бы струями детских надежд и напрасных амбиций, теперь они как бы наловчились ничего не замечать, но струи все равно сливались воедино – в нечто романтическое, в какую-то странную ностальгию.

Больше всего Резчика беспокоил разгорающийся в ее глазах жизнерадостный свет – особенно после того, как он сам ощутил похожее удовольствие в тех смутных воспоминаниях, которыми они обменивались, в обволакивающем их вместе со скамейкой сиянии, не имеющем ничего общего с восходящим солнцем.

Все это было абсолютно неправильно. В конце концов, она замужем. И из благородных – хотя нет, вот эта подробность сейчас совершенно не важна, ведь ее предложение не имеет ничего общего с вопросами приличий и никогда не должно сделаться предметом общественного порицания.

Ей скучно. Она хочет любовника. Хочет того, что могла бы иметь, но отказалась. Вторая попытка, вот чего она хочет.

Вот только возможны ли вторые попытки?

Это было бы… гадко. Отвратительно. Как он вообще может думать о подобном?

Быть может, Апсал'ара все это видела. Видела меня насквозь, всю мелкость моей души, слабость воли. Я ведь не способен устоять перед женщиной, верно? Нет, я готов упасть в ее объятия. Я меняю форму, чтобы ей соответствовать, слиться без единого зазора, словно единственный известный мне путь к женскому сердцу – воплотить в себе ее мечты.

Быть может, она верно поступила, бросив меня.

Что нужно от него Вазе? Отвлечься и позабавиться, чтобы развеять скуку от роскошной жизни? Надо признаться, есть подозрения, что все не так просто. Он заметил в ней какой-то сумрак, означающий, что обладание им представляет для Вазы что-то еще. Возможно, свидетельство собственной низости. Собственного падения. Или даже нечто большее, еще мрачней.

Прислужница рхиви принесла чайник, блюдце со свежим хлебом, истекающий медом горшочек и чашку нарезанных фруктов. Он уставился на накрытый перед ним стол, безуспешно пытаясь вспомнить, когда именно появились все эти блюда.

– Ты мне нужен, – сказала она, когда цвет неба снова сделался различимым, и слова эти прорвались сквозь навалившуюся на него усталость, – Крокус. Резчик. Как тебе самому будет угодно. Я это поняла в тот самый миг, как тебя увидела. До этого я всю ночь ходила по городу, просто ходила, и все. Кого-то искала, сама того не осознавая. Жизнь моя сделалась вопросом, на который, как я думала, никто не способен ответить. Ни мой муж, ни вообще кто-либо. И тут я вижу тебя, стоящего на кладбище, словно призрак.

О, ему все известно о призраках, о том, как они способны неотвязно следовать за тобой, будь то ночь или день. Как умеют скрываться в твоей собственной душе. Да, о призраках он знает все.

– Ваза…

– Ты когда-то меня любил. Но я была совсем юной. Просто дурочкой. Теперь я уже не юна и не дурочка. И я не отвернусь.

– Но твой муж…

– Ему наплевать, чем я занимаюсь и с кем.

– Зачем же ты за него вышла?

Она отвела взгляд и ответила не сразу.

– Когда он спас мне жизнь, в ту ночь в саду усадьбы Симталов, получилось, как будто она теперь ему принадлежит. Моя жизнь. Потому, что он меня спас. И он не один так решил. Я тоже. Как-то вдруг оказалось, что выбора у меня больше нет. Что мое будущее в его руках и что он может им распоряжаться, как ему заблагорассудится.

– Но твой отец…

– Должен был дать мне совет? – Она рассмеялась, но в смехе ее была горечь. – Ты этого не замечал, но я была балованным ребенком. И до невозможности упрямым, Крокус. Может, он и пытался что-то советовать, я просто не помню. Но думаю, что в душе он был рад от меня избавиться.

Нет, это не та Ваза, которую он когда-то знал.

– Семье Видикас принадлежит флигель, небольшое здание рядом с верфью. Там почти никого не застать. Этажей два. Нижний используется в качестве склада, там хранится все то, что оставил корабельный мастер, закончив постройку торгового судна. А наверху, пока не окончился контракт, жил он сам. Я там… бывала, и у меня есть ключ.

Бывала? Его озадачило, с какой неохотой она это произнесла. Правда, ненадолго. Она уже использовала эту квартирку. И продолжает использовать. Для свиданий, подобных тому, на которое меня сейчас приглашает. Но я-то тебе зачем нужен, Ваза?

Заметив его неуверенность, она прижалась к нему, взяла его ладонь в свою.

– Мы можем встречаться там, Крокус. Просто чтобы поговорить. Это место, где мы можем говорить о чем угодно без опасений, что нас заметят. Просто говорить.

Само собой, он прекрасно понимал, что место это нужно вовсе не для разговоров.

И сегодня вечером у них там назначена встреча.

О чем он только…

– Ох!..

Прислужница только что отвесила ему оплеуху. Он ошарашенно уставился на нее.

– Раз уж мне пришлось делать для тебя этот треклятый завтрак, так жри давай!

– Прошу прощенья, я просто задумался…

– Думать лучше, когда жуешь. Чтоб, когда я вернулась, тарелка была чистой!

Резчик таращился ей вслед. С благородным она бы так не посмела. Он перехватил взгляд посетителя за соседним столиком.

– Вы, я гляжу, пользуетесь успехом у женщин.

– Ха-ха.

Иные события или даже отдельные эпизоды способны принести неожиданное облегчение, и, хотя Скиллара об этом даже не догадывалась, такое облегчение было сейчас ей даровано, поскольку о Резчике она позабыла. Взамен она сидела рядом с малазанским историком, Дукером, и сражалась с инстинктом, требующим немедленно его обнять и тем хотя бы на самую малость смягчить его безмолвное горе. Она знала – сдерживает ее лишь страх, что ее сострадание придется историку не по душе. Только это, да еще определенная вероятность, что она неверно прочла его чувства.

Быть жесткой означает наглухо закрыть любую возможность проникнуть к себе внутрь, сделаться непроницаемой настолько, что не остается ни единого отверстия, и душа может таиться во мраке, где никто не услышит ее криков, жалоб на несправедливость, не сделается свидетелем долгих, мучительных приступов печали. Внешняя жесткость создает жесткость внутреннюю.

Печаль, как она прекрасно знала, излечить невозможно. По существу, это вовсе не слабость, не поражение, не заболевание духа. У печали всегда имеется причина, и называть ее душевным расстройством означает демонстрировать собственное невежество или, того хуже, трусливое ханжество. Можно подумать, что счастье есть единственный законный способ существования. Что тех, кто не сумел его достичь, следует держать взаперти и глушить снотворным; что любые причины для печали – лишь ямы и ловушки на пути к блаженному покою, что их следует обходить, или наводить через них мосты, или перелетать их на крыльях фальшивой радости.

Скиллара знала, что это не так. Ей не раз доводилось оставаться наедине с собственной печалью. Даже обнаружив первый из способов от нее прятаться, дурханг, она понимала, что все это не более чем побег от чувств, причины для которых совершенно законные. Она просто не могла заставить себя примириться с этими чувствами, поскольку это означало бы отдаться на милость заключенным в них истинам.

Печаль была естественной. Столь же естественной, как и радость, любовь, горе, страх. Все это – часть существования.

Хотя люди нередко принимают чужую печаль за жалость к самому себе и тем самым лишь демонстрируют собственную душевную жесткость, да как бы даже и не злобу.

В баре пахло кровью, дерьмом, мочой и блевотиной. Дымка понемногу приходила в себя в собственной спальне наверху, и пусть она еще недавно была как никогда близка к смерти, худшее пока что осталось позади. Баратол и Чаур спустились в погреб, чтобы помочь Хватке и Мурашу похоронить павших товарищей. Горе кузнеца, потерявшего своего только что обретенного друга Молотка, было столь непосредственным, что Скиллара просто не могла этого вынести – он-то жестким не был, и это грозило разрушить всю ее хрупкую систему убеждений, потому что кому и быть жестким, как не ему. И однако разве она сама не видела, как он задыхается от страдания, пытаясь вернуть Чаура к жизни, когда верзила-простак чуть не утонул?

– Он… – начал Дукер и нахмурился, – на мой взгляд, замечательный человек.

Скиллара недоуменно моргнула.

– Кто?

Историк покачал головой, стараясь не встречаться с ней взглядом.

– Лучше б мне напиться.

– Это не помогает, – возразила она.

– Знаю.

Они снова замолкли, и молчание это казалось невыносимым.

Мы ведь случайно на них наткнулись. Устроили дурацкое состязание в ресторане. И только-только начали узнавать их получше и ценить – всех вместе и каждого по отдельности.

Молоток был целителем. И «мостожогом». В глазах его постоянно пылало что-то вроде самообвинения, в них бушевала вина. Целитель, которого постоянно мучило, что он не все способен исцелить. Список его неудач, которые он считал собственными недостатками. И, однако, он был добр. Мягкий, неожиданно тонкий голос – голос, который им никогда больше не услышать.

Это его оплакивал сейчас Баратол.

Перл был магом. На удивление неуклюжим, с постоянно удивленным взглядом, и это совершенно не соответствовало тому, что ему довелось пережить, поскольку и он был «мостожогом». Готовивший тело к погребению Мураш изрыгал ругательства, словно сержант над телом солдата, по недомыслию позволившего себя убить. Мураш был обижен и разочарован, хотя в его ярко-голубых глазах светилась боль. «Болван! – рычал он. – Худом проклятый бестолковый идиотский болван!» И уже замахнулся, чтобы пнуть тело, но Хватка грубо его отдернула, чуть не свалив с ног, а Мураш скакнул в сторону и с маху врезал носком сапога по дощатой стойке.

Они оба выглядели сейчас старше. Хватка и Мураш. Изможденные, с красными глазами, плечи опущены, и даже не беспокоятся о том, чтобы стереть кровь с лица и ладоней.

Лишь Дукер казался все тем же, как если бы недавние смерти были не более чем струйкой в широкой, полноводной реке – так, кто-то помочился с берега. Его печаль была абсолютной, и он никогда не выныривал из нее, даже чтобы просто глотнуть воздуха. Ей хотелось схватить его сейчас за плечи и втряхнуть в него жизнь. Но она не стала, поскольку знала, что подобный поступок был бы продиктован эгоизмом, что она сделала бы это лишь ради себя самой. Что, возможно, было правдой и по отношению к ее предыдущему импульсу – обнять его в сострадании.

Поскольку ей тоже сейчас хотелось плакать. От того, что она вытащила историка на улицу – и тем самым увела прочь от случившегося здесь прошлой ночью. От того, что спасла ему жизнь.

Когда они вернулись назад, когда увидели тела у входа, когда ступили внутрь и обнаружили разыгравшуюся там бойню, Дукер бросил на нее один-единственный взгляд, в котором она ясно прочитала его мысль. Видишь, откуда ты меня увела? От благодарности эта мысль была столь далека, как если бы подобное чувство вообще принадлежало к иному миру.

Истина была совершенно очевидной. Он предпочел бы оказаться здесь. Он предпочел бы умереть прошлой ночью. Однако Скиллара, эта сучка, что вечно лезет не в свое дело, лишила его подобного выхода. Оставив его в жизни, исполненной печали, которой не видно конца. Взгляд оказался жестче, ужалил больней, чем самая зверская пощечина.

Лучше бы ей спуститься вниз. И стоять сейчас в узком, тесном погребе, держа Чаура за руку и слушая, как они горюют – каждый по-своему. Мураш ругается. Хватка стоит рядом, так близко, что чуть ли не висит на нем, но лицо ее бесстрастно, если не считать холодного, остекленевшего взгляда. И Баратол – борода блестит от слез, глаза опухли, лоб перепахан желваками.

Дверь вдруг открылась, висящую в воздухе пыль пронизал столб дневного света, и внутрь ступил седовласый бард.

Скиллара и Дукер смотрели, как он закрывает за собой дверь и прилаживает обратно железный брус засова – как именно брус оказался у него в руках, оставалось загадкой, но ни она, ни историк не сочли нужным что-то сказать на этот счет.

Бард подошел ближе, и она увидела, что тот тоже не счел нужным переодеваться – к запекшейся на рубахе крови он был столь же безразличен, как и остальные.

Рядом со сценой валялось тогда с полдюжины тел, если не больше. Дымка вскользь упомянула, что все они на счету барда, хотя Скиллара ей не особо поверила. Бард казался ей для этого слишком тощим и старым. Однако сейчас она не могла отвести глаз от заляпанной кровью рубахи.

Он уселся напротив, поймал взгляд Дукера и сказал:

– Что бы они там ни решили, историк, на меня смело могут рассчитывать.

– Тебя тоже пытались убить? – спросила Скиллара.

Он перевел взгляд на нее.

– Скиллара, они нападали на всех подряд. Убивали вообще ни к чему не причастных.

– Не думаю, что они станут что-то делать, – сказал Дукер, – просто всё продадут да уедут.

– Вот как, – сказал бард, вздохнув. – Ну, это неважно. В любом случае один я в этом деле не останусь.

– Ты это о чем?

– Я только что попросил вернуть один старый должок, историк. Хотя обычно-то я… не вмешиваюсь.

– Но сейчас тебя разозлили, – заметила Скиллара, которой наконец удалось разглядеть в глазах старика странное спокойствие, спокойствие того рода, что приходит перед тем, как начинают убивать. Оказывается, у поэта есть клыки. И вообще, если присмотреться, не так-то он и стар.

– Это верно.

Снизу долетел звук громкого, с треском, удара, а следом за ним – изумленные возгласы. Все трое сразу же вскочили на ноги. Предводительствуемые Дукером, они кинулись в кухню, а оттуда – вниз в погреб по узкой лестнице. Колеблющийся свет факела в дальнем конце кладовой отбрасывал диковатые тени на поразительную сцену. По земляному полу разлилась пахучая жидкость, явно не желающая впитываться, рядом полукругом стояли двое малазанцев и Баратол с Чауром – лицом к стене, к большой разбитой бочке.

Скиллара решила, что Мураш попросту пнул ее со всей дури.

Бочка лопнула, из нее выплеснулся маринад, и взглядам предстал объект, который жидкость безупречно сохранила.

Сложенный вдвое – колени под подбородком, руки охватывают щиколотки.

На лице маска, а на ней, рядком через весь лоб – четыре вертикальные полоски.

Бард хмыкнул.

– Меня всегда интересовало, – негромко пробормотал он, – куда подевались те, предыдущие.

Жидкость все же стала впитываться – по краям двух свежих могильных холмиков.

Сотня камней, пляшущие волны, жизнь города, одна жизнь – и в то же время бесчисленные жизни. Игнорировать это обстоятельство – то же самое, что отрицать братские и сестринские чувства, ту общность, которая, если ее раскрепостить, сделала бы мир менее жестоким, менее порочным. Только у кого на это достанет времени? Беги туда, прыгай сюда, избегай чужих глаз, не позволяй узнаванию вспыхнуть ни в одном из мелькающих мимо лиц. Пляска неуверенности в себе, как же ты утомительна!

Если посмеешь, задержи свой взгляд и попытайся проследить эту трепещущую рябь, эти жизни, жизни! Ты увидишь Скаллу Менакис, которую скрутило раскаяние, которую терзает вина. Она спит очень мало или даже совсем не спит (да и рискнет ли кто-нибудь заглянуть ночью к ней в спальню, не опасаясь увидеть во мраке блеск бессонных глаз?). Она трепещет, ее нервы натянуты, словно пылающие струны, а бедный Мурильо держится в сторонке, не зная, как ее утешить, как снова открыть захлопнувшиеся между ними двери.

Орава же юных дикарей, вооруженных деревянными шпагами, с воплями носится по двору школы без всякого присмотра, и это просто чудо, что ни один еще не лишился глаза или не рухнул на брусчатку с пробитым горлом.

Тем временем в мастерской неподалеку за гончарным кругом сидит, уставившись в пространство, Тисерра, а кусок глины перед ней все кружится и кружится в такт ее нажимающей на педаль ноге – она застыла, пораженная ошеломляющим осознанием того, как сильно любит своего мужа. Ее любовь пылает столь ярко, что она пришла в ужас, поняв наконец, насколько беззащитна.

Волшебное чувство! Наслаждение и ужас одновременно. Экстаз.

Улыбнись вместе с ней. О, улыбнись же!

В то же самое время предмет обожания Тисерры меряет шагами двор усадьбы Варады, где он нашел себе работу. Его мыслями, которые по пути сюда от дома были вполне безмятежны, сейчас овладевает смутное беспокойство. Отправив Ожога и Леффа по домам, он стоял у ворот и смотрел им вслед, а те ковыляли, словно ожившие мертвецы, и тем напомнили ему, что самое опасное время суток, когда затеявшим недоброе лучше всего наносить удар, – перед восходом. Вот только кому это может понадобиться? И что, собственно, такое затевает таинственная госпожа Варада?

Понятно, что она добивается места в Совете, но достаточная ли это причина, чтобы ее убить? И с чего ему вообще лезут в головы подобные мысли? По городу бродили слухи – он слышал их самолично, стоя рядом с тележкой не вполне трезвого пекаря, – что прошлой ночью Гильдия убийц провела массированную операцию, только обернулась она для наемников не лучшим образом, вот ведь беда-то, согласитесь? И, после многозначительной паузы – мне вон тех пирожков, будьте добры.

Сейчас он застыл во дворе при виде недавно нанятых охранников, своих загадочных подчиненных с сомнительным прошлым и, весьма вероятно, подозрительными мотивами. О да, теперь они воссоединились с управляющим, с печально знаменитым Наученным Замком. Мадрун и Лазан Двер швыряли костяшки о стену усадьбы справа от него. Формально-то их смена уже закончилась, но Торвальд Ном подозревал, что игра продолжается достаточно давно. Сделать им очередной выговор? Но нет, он уже пал духом, как всегда случалось, если в нем пробуждалось чувство, что ему пудрят глаза, пытаются одурачить за нос – так любила говаривать матушка, прижав юного Торвальда к полу одной ногой и глядя на него сверху вниз, пока тот бился и извивался (в основном, само собой, чисто ради приличия: весила она не больше сторожевого пса, но в отличие от него не кусалась). Только попробуй меня дурачить за нос, мальчик мой, я все равно разберусь, где собака зарыта, и уж как вытащу ее из мешка, никакого шила ты от меня не утаишь!

Матушка, будь она благословенна, всю жизнь путалась в сложных метафорах.

Внезапно приуныв до такой степени, что ему вообще не захотелось афишировать своего присутствия, Торвальд Ном направился к себе в кабинет с намерением перелезть через стол и подремать на стуле до тех пор, пока не прозвонят к обеду. По крайней мере поваров-то в этот дом наняли знающих свое дело.

Там мы его и оставим, чтобы прокатиться на гребне последней волны, за пределы города и вдоль озера, на запад, к пыльной дымящейся яме, где самые обездоленные проводят всю свою недолгую жизнь в тяжких трудах ради того, чтобы существа наподобие Горласа Видикаса или Скромного Вклада пользовались тем уровнем благосостояния и комфорта, который полагают праведным. Впрочем, будем справедливы, труды эти идут также на поддержание общего ощущения цивилизации, измеряемого обычно техническими ресурсами, представлениями о прогрессе и структурной стабильностью – хотя большей частью всего этого означенные труженики могут воспользоваться разве что в собственном воображении.

Мальчик Драсти получил десять плетей за то, что лазал, куда не полагается, и хлестали его весьма сурово, так что сейчас он неподвижно лежит, распростертый вниз лицом на собственной койке, а в раны у него на спине медленно впитывается густая мазь.

Бэйниск, который схлопотал кнутом по левому плечу – это будет его третьим шрамом за пренебрежение обязанностями старшего в Пыхтелках, – пришел и сел рядом с Драсти, глядя на своего юного подчиненного в молчании, выносить которое становилось все тяжелей.

Пока Драсти, наконец, не произнес:

– Прости меня, Бэйниск. Я…

– Это все ерунда. Вот только мне хотелось бы знать, что ты такое затеял. Не думал, что у тебя от меня найдутся тайны, право слово, не думал. Веназ, тот только и повторяет: «А я что говорил?» Повторяет, что ты никуда не годный крот и что лучше бы мне тебя отправить на земляные работы.

На земляных работах дети долго не живут.

– Веназ снова хочет стать твоим лучшим кротом.

– Знаю, только он уже переросток.

– Такие, как он, никогда не любят таких, как я, – сказал Драсти. Не жалуясь, просто как факт.

– Потому что ты его умнее, а то, что он старше, ничего не значит, это даже хуже для него, потому что башкой ты его давно обогнал, если не всех нас тут. Послушай, Драсти, я тебя не первого такого здесь вижу, такие иногда появляются, только надолго не задерживаются. Иногда их колотят до тех пор, пока они не поглупеют. А иногда просто убивают. Или при попытке к бегству, или когда они начинают перечить начальству. Твоя сообразительность тебя же и погубит, понимаешь?

– Да, Бэйниск. Прости меня.

– Зачем ты лазаешь по штрекам?

Он был готов все ему рассказать. Казалось, что сейчас для этого самый подходящий момент. Только Драсти, когда накатывали подобные чувства, себе уже не доверял. Любые объяснения опасны. И могут навлечь на них еще больше неприятностей.

– Ты еще кости с собой таскал, – сказал Бэйниск. – Эти кости, на них ведь проклятье.

– Почему?

– Проклятье, да и все.

– Но почему, Бэйниск?

– Потому что их нашли там, где никаких костей не положено, вот почему. На такой глубине никого не хоронят – да и кто станет хоронить дохлых зверей? Нет, кости эти принадлежат демонам, что живут прямо в камнях, во мраке. В самых недрах земли. Никогда не прикасайся к таким костям, Драсти, и даже не вздумай относить их обратно!

Значит, вот в чем Бэйниск его подозревает?

– Мне… мне было страшно, – сказал Драсти. – Я думал, выходит, мы вроде как могилы раскапываем. И поэтому в последнее время у нас столько несчастных случаев…

– Несчастные случаи у нас оттого, что новое начальство слишком круто берет, гонит нас в штреки, где потолки в трещинах и воздух плохой – такой, от которого видишь то, чего нет.

– Может, со мной так и вышло?

– Может, – сказал Бэйниск, поднимаясь на ноги, – да вот только я так не думаю.

И ушел. Завтра Драсти снова выходить на работу. Он этого побаивался, потому что спина здорово болела, но надо будет выйти, чтобы облегчить жизнь Бэйниску, которого и так наказали ни за что. Драсти будет работать изо всех сил, невзирая ни на какую боль. Будет работать изо всех сил, чтобы снова понравиться Бэйниску.

Потому что если в подобном месте ты еще и никому не нравишься, то и жить-то особо незачем.

Из внешнего мира до лежащего на животе Драсти, который только что начал очередной год своей жизни, никакие волны не докатывались. И он чувствовал себя одиноким. Может статься, он только что навсегда потерял друга, это чувство тоже не радовало. Может статься, теперь его единственный друг – огромный скелет в глубине шахты, да и тот, быть может, уже ушел прочь на своих новых ногах, растворился в темноте, оставив Драсти на память лишь несколько спрятанных под койкой инструментов.

Ребенку нелегко думать о будущем, поскольку большинство мыслей о будущем основаны на воспоминаниях прошлого – продолжая их либо от них отталкиваясь, – а дети из своего прошлого мало что помнят. Мир ребенка обрезан спереди и позади. Измерь его весь, от мизинца на ноге до макушки, погладь мимоходом копну спутанных волос, и, когда ничего другого уже не осталось, просто надейся на лучшее.

Т'лан имасс поднялся на ноги среди неясного свечения фосфорных потеков на камнях и некоторое время постоял на месте, как если бы разучился ходить. Толстые искривленные бедренные кости эмлава вынудили его наклониться вперед, словно бы готовясь к прыжку, а их гребнистые шарообразные навершия издавали скребущие звуки, царапая по выемкам таза, когда он пытался удержать равновесие.

Незнакомое ему волшебство. Он наблюдал, как соединительная ткань прирастает к чужеродным костям, причем поначалу не самым лучшим образом, но потом осознал, что большинство этих подробностей имеют место лишь у него в воображении. Ритуал обеспечивал оживление без лишних тонкостей, любые физические изменения происходили при этом с черепашьей скоростью, однако их незавершенность на способность новых ног держать его вес совершенно не влияла – как и на его способность их передвигать, сделав первый неуверенный шаг, затем второй.

Он подумал, что по мере того, как притираются суставы, скрежет должен утихнуть, но вот стоять так же прямо, как раньше, он уже вряд ли сможет.

Но это и не важно. Дев'ад Анан Тол снова способен двигаться. Он стоял, а внутри него темной волной поднимались воспоминания.

Заканчивавшиеся тем последним мгновением, когда яггутский тиран Рейст возвышался над ним с окровавленной палицей в руке, а сам Дев'ад с навеки раздробленными ногами извивался на каменном полу.

Нет, его не сбрасывали в пропасть. Иногда приходится и солгать.

Он задался вопросом, сохранилось ли его оружие – выкованное им самим, теперь уже давным-давно, и спрятанное в потайном месте. Неподалеку отсюда. После непродолжительной паузы т'лан имасс двинулся вперед. Ступни его шаркали по камню, тело раскачивалось из стороны в сторону.

Нечеловеческое лицо Рейста кривилось от неудовольствия. От возмущения. Рабам надлежит быть рабами. Ни один не смеет восставать, бросать вызов хозяину. Ни один не смеет строить планы по его свержению, тем более продвинуться в их исполнении так далеко, как Дев'ад. Да, это возмутительно, это преступление против законов самой природы.

– Я сломал тебя, т'лан. И оставляю тебя здесь, в яме, в нескончаемой тьме. Чтобы ты тут умер. И сгнил. Никто ничего не узнает о твоих безумных намерениях. Сама память о тебе выветрится и исчезнет. От тебя не останется ничего. Знай, что будь я способен оставить тебя здесь в живых навеки, я бы так и поступил – и даже подобной пытки было бы тебе недостаточно. В моем вынужденном безразличии, т'лан, заключено милосердие.

Вот и взгляни на меня. Я пережил тебя, Рейст. А вот, приятель, и мое милосердие.

Он добрался до потайного места, до глубокой расщелины в камне, и запустил туда руку. Ладонь сомкнулась на тяжелом волнистом лезвии, и Дев'ад извлек оружие.

Т'ланы знали камень. Камень, что был водой, и воду, что была камнем. Железо принадлежало яггутам.

Он держал в руках меч, выкованный им бесчисленные тысячелетия назад. Да, формой это был кремень, каждую отколотую с лезвия пластинку окружал небольшой гребень, волнистая последовательность сбитых с обеих сторон чешуек, две параллельные канавки, бегущие вдоль обушка, столь же волнистого. Олений рог, из которого сделана рукоять, от времени минерализировался, приобретя приятный и удобный вес.

Действительно, формой это кремень. Однако меч был из стали, закаленной в священном огне Телланна. Огромное оружие, недоступное ни ржавчине, ни распаду, цвета самой первой из ночей, той глубокой синевы, которая осталась, когда угас последний луч утонувшего солнца. Миг, когда родились первые звезды – о да, лезвие было именно такого цвета.

Прислонив его к стене, острием вниз, он снова запустил руку в расщелину и извлек наружу парный мечу кинжал – тяжелый, словно еще один меч, но поменьше. Кожаные ножны давно сгнили и распались в прах, но скоро он сделает новые.

Древнего тирана больше нет. Это значит, что где-то неподалеку ждет пустой трон.

И ждет он Дев'ада Анана Тола. Который был калекой, но теперь уже не калека.

Он воздел вверх оба лезвия, кинжал в правой руке, меч в левой. Вспышки первой из ночей, в тот миг, когда родились звезды. Сталь, притворяющаяся камнем, сталь, притворяющаяся камнем, который есть вода, вода, которая есть камень, камень, который есть сталь. Тирания яггутов – в руках т'лан имасса.

Увы, боги – не более чем болваны, которые полагают, будто им знакома каждая фигура на доске. Будто правила игры общеизвестны и общеприняты, будто каждая ставка подсчитана, учтена и сверкает сейчас на столе, открытая взглядам. Боги прокладывают для себя идеальные дороги к идеальным тронам, каждый из которых олицетворяет идеальную власть.

Но боги – болваны, ибо им даже не приходит в голову, что двигаться можно и по бездорожью.

Глава четырнадцатая

Под небом, похожим на побитый в сражениях щит,

В черном седле на черном коне восседает всадник.

Из-под железного шлема вьются седые кудри.

Он не знает, как сюда попал, как здесь оказался.

Знает лишь, что он сейчас оказался нигде

И что путь его вряд ли лежит далеко отсюда.

Борода у всадника цвета грязного снега,

И глазам тоже никогда не оттаять.

Конь его под черным седлом не дышит.

Не дышит и сам всадник, лишь ветер воет,

Врываясь ему в дыры ржавой кольчуги.

Он не в силах шевельнуться, когда подъезжают,

Правя мертвыми лошадьми с пустыми глазами,

Еще двое всадников, явившись справа и слева.

Молча замирают рядом, странно знакомые

И легко признавшие в нем командира.

Почва под ними навек лишена жизни,

А внутри у каждого песнь мрачных воспоминаний

Ворошит прах, скользит, сочится досадой.

Но все это уже в прошлом, кони недвижны.

Сжав зубы, он смотрит направо и там встречает

Взгляд единственного глаза, смутно ему знакомый.

Тот видит его кривую усмешку, но ждет чего-то,

И он спрашивает: «Все ли готовы, капрал?»

«Все собраны и стоят на мертвой равнине,

Не того ли ты, сержант, от нас и хотел?»

Пожав плечами, он переводит взгляд на другого.

«Узнаю твои цвета, сударь, как и тебя – но не помню».

Мрачный чернобородый воин, лоб в трещинах,

В тяжкой броне, что не всякому по плечу,

Лишь ухмыляется в ответ на его слова.

«Так узнай же Брухалиана из Серых Клинков».

Неверную почву сотрясает медленный гром,

Нарастает, словно пробудилось огромное сердце.

Щит над головами отражает его отголоски.

Железо дрожит в предвкушенье неизбежной атаки.

«Итак, мостожогам снова пора на войну».

Брухалиан добавляет: «Как и павшим Серым Клинкам.

Названный тобой капралом возродился, чтоб вновь умереть,

Но мост между нами, мой сударь, возведен заново».

Они разворачивают бездыханных коней

И видят армию, заполнившую равнину.

Все готовы идти на войну, где бы и кем бы ни были.

Заново познать то, что уже когда-то познали.

На пустоши, где вереск никогда не цветет,

А пролитая кровь не течет и не льется,

Сакув Арес, Птица-Вор, верхом на черном коне

Еще один раз принимает командование.

«Меч и щит» Рыбак кель Тат

Блаженствовать на прогретом солнцем песчаном пляже уединенного острова тому, кто азартен и любит разнообразие, довольно скоро надоедает. И чем меньше остров, тем быстрей наскучивает пейзаж. К такому выводу пришел Остряк, заканчивая тридцатый круг вдоль белой прибрежной кромки и обнаружив, что даже собственные следы уже начали вызывать в нем интерес. Особенно когда он приметил рядом с ними другие следы. Он уже успел достичь такой степени отупения, что даже не сразу сообразил остановиться и обернуться, чтобы взглянуть, кто это там за ним гоняется.

Потный и задыхающийся Мастер Квелл пробивался через мягкий песок, как, вероятно, через всю собственную жизнь – шажок, тяжкий вздох, еще шажок. Половина его тела – лицо, шея, голое предплечье, лодыжка, ступня – обгорела на солнце, когда он неудачно прилег вздремнуть. Было очевидно, что он уже какое-то время преследует Остряка, поскольку следы его успели замкнуть полный круг. Остряк даже удивился, отчего было просто не окликнуть. Не обрати он внимания на новые следы, они могли бы так целый день кружить по острову, поскольку догоняемый для догоняющего был слишком уж быстр.

– Хватило бы одного оклика, – заметил он, когда маг приблизился.

– Я, уф, не хотел, уф, привлекать к нам, уф, излишнего внимания.

– Что у тебя такое с голосом?

– Мне необходимо отлить.

– Так за чем же дело…

– Я не могу. Вернее, могу, но не всегда. И чаще всего, ну, когда об этом не думаю.

– Ага. Но если с этим обратиться к целителю…

– Да, да, я знаю. Это сейчас неважно. Послушай…

– Мастер Квелл, – перебил Остряк, – вряд ли нам таким образом удастся избежать ненужного внимания – поскольку все остальные сидят совсем рядышком, в тенечке под фургоном, и уже какое-то время за нами наблюдают. За мной, во всяком случае. Братья Валуны мне вообще на каждом круге руками машут.

Оба бросили взгляд в сторону фургона – разумеется, Амба и Юла тут же им помахали.

Мастер Квелл потер рукой свой двуцветный, красно-белый лоб.

– Мне нужно сопровождение.

– Зачем? И куда?

– Назад, в царство мертвых. Нет-нет, не в фургоне. Просто ты и я. Мне нужно понять, что происходит. Мы с тобой, Остряк, туда просто, ну, прокрадемся. Быстренько оглядимся и сразу обратно.

– А после?

Квелл вытаращил глаза.

– После? Разумеется, продолжим путешествие.

– И в каком же качестве я должен тебя сопровождать в Худов край? Телохранителем, что ли?

Во взгляде мага появилось недовольство.

– Согласно паевому договору, который ты подписал с Гильдией, в твои обязанности входит выполнение индивидуальных заданий, полученных от навигатора.

Остряк пожал плечами.

– Я всего лишь поинтересовался, Мастер Квелл, какой там от меня будет прок, учитывая, что край переполнен толпами бешеных покойников.

– Я же сказал – мы туда потихоньку проникнем!

– Можно просто спросить у пассажира, которого мы там подобрали.

– Какого пассажира? Он что, еще здесь?

– Под пальмами.

– Под пальмами? Подобная глупость только покойнику в башку и придет. Хорошо, пойдем, попробуем что-нибудь у него выяснить – хотя мне все равно нужно будет глянуть собственными глазами.

Вся команда, и вместе с ней Маппо, провожали их взглядами. Они подошли к раздвоенной пальме и ступили – не без опаски – под ее сень, где тощий оборванный мертвец укладывал кокосовые орехи в аккуратные пирамидки, словно готовя боекомплект для катапульты. Пришельцев он не заметил и работы своей не прекратил. Очередной кокос тяжко ударил в песок совсем рядом – Квелл и Остряк одновременно дернулись.

– Эй, ты, – сказал Квелл.

Мертвец обратил к ним свою жуткую физиономию с запавшими глазами.

– Вам они нравятся? Вот эти фигуры? Обожаю фигуры.

– Рад за тебя, – пробормотал Квелл. – Сколь долго ты пробыл в краю мертвых?

– А сколь глубоко проникает в почву корень растения?

– Что-что? Ну, если ты мне покажешь этот корень, то я отвечу.

– Втрое глубже, чем та его часть, которая наверху. Во всяком случае, у кустарников из рода «барака». Справедливо ли то же соотношение для прочих растений? Не следует ли нам это выяснить?

– Нет. Я хочу сказать – не сейчас. Послушай, ты маршировал по краю Худа вместе со всеми остальными. Зачем? Куда вы направлялись? Или – откуда шли? Вас призвал сам Худ? Он теперь командует армией мертвых?

– Худ никогда не командует.

– Я тоже так считал, и однако…

– Однако на этот раз он отдал команду.

Глаза Квелла округлились.

– Отдал команду?

– Сколь обширно небо? Сколь глубок океан? Я постоянно размышляю над подобными вещами.

Обнаружив, что Квелл разинул рот, словно выброшенная на песок рыба, Остряк подхватил нить разговора:

– Как тебя звали, сударь, пока ты был жив?

– Как меня звали? Не помню. То есть – не помню, как был жив. Но, надо полагать, все-таки был. Меня зовут Картограф.

– Это больше похоже на профессию.

Мертвец почесал лоб, с которого посыпались клочья кожи.

– Действительно. На редкость необычное совпадение. О чем только думали мои родители?

– Может, ты просто путаешь? Может, тебя выучили на картографа, и ты расчерчивал атласы и разные прочие схемы.

– Тогда выходит, что они выбрали очень удачное имя? Какие мудрые у меня были родители!

– Какую команду, Картограф, отдал вам Худ?

– Ну, он скомандовал «Ко мне!», вот и все. Команда не из тех, что способны привести в замешательство или вызвать споры относительно ее правильной интерпретации. Очень простая команда. Такую даже собаки способны понять. Собаки и акулы. Я обнаружил на этом пляже семнадцать разновидностей моллюсков. И это неопровержимо доказывает, что мир круглый.

Еще один кокос глухо ударил в песок.

– Наше присутствие острову не нравится, – сказал Картограф. – Деревья, и те пытаются нас убить. Впрочем, я и так мертвый. – Он поднялся на ноги, рассыпая вокруг себя мелкие кусочки собственной плоти, отряхнул с ладоней песок вместе с кожей. – Пора отправляться?

– Да, – подтвердил Мастер Квелл, взгляд которого оставался несколько диковатым. – Мы отправляемся обратно в край Худа и охотно возьмем тебя с собой.

– О нет, туда я не пойду. Еще не время.

– Самое время, так что пойдешь, – возразил Мастер Квелл.

– Нет, еще не время, и нет, не пойду. Худ отдал еще одну команду, теперь уже мне одному. Он повелел «Иди!», что я и сделал. Возвращаться еще не время. Пока оно не наступит, я остаюсь с вами.

– Тот, кто едет с фургоном, – угрожающе прорычал Квелл, – обязан отработать проезд.

– Верно, я уже начал. – Он махнул рукой в сторону кокосовых пирамид. – По краям фургона у вас привязаны сети, предположительно для того, чтобы люди с него не падали. Если мы собираемся плыть, означенные сети можно заполнить орехами. В качестве поплавков, на случай, если кто-нибудь упадет за борт. – Он сделал костлявой рукой движение, как если бы выуживал рыбу. – С этой целью их нужно будет снабдить веревками.

– Вполне может сработать, – признал Остряк.

– Нижние боги, – пробормотал Мастер Квелл. – Вот только с мертвецами мне не хватало пререкаться. Остряк, приготовить оружие. Мы отправляемся.

– Оружие-то зачем?

– На всякий случай. А теперь – отставить разговорчики!

Квелл открыл портал в Худов Путь – тонкий, продолговатый разрез, похожий на щелочку между задвинутых штор, из него тут же дохнуло холодным безжизненным воздухом, взметнув песок. Остряк, которому чуть не запорошило глаза, шагнул в щель вслед за магом, но сперва оглянулся. Амба и Юла помахали ему вслед.

Они оказались на вершине холма, одного из длинной вереницы холмов, похожих друг на друга настолько, что их можно было принять за курганы – хотя Остряк понятия не имел, откуда и зачем в обители мертвых еще и курганы.

Широкая долина под ними являла сейчас собой полноводную реку из серых фигур – десятки тысяч их двигались по ней единым маршем. Драные штандарты вяло болтались на древках, словно дико завывающий ветер был им нипочем. Неярко поблескивало оружие.

– Нижние боги, – пробормотал Квелл. – Да он все войско собирает.

– Похоже на то, – согласился Остряк, который с обнаженными саблями в руках чувствовал себя сейчас полным идиотом. Он сунул их в болтающиеся на поясе ножны. – Спускаться будем?

– Я бы не стал.

– И правильно. Как, Мастер Квелл, насмотрелся? Можно возвращаться?

– Гляди – к нам скачет всадник.

Лошадь явно была столь же мертвой, что и тот, кто на ней восседал – тощая, ободранная, в пятнах вылезшей шерсти. На обоих была броня из вываренной кожи, почерневшая и потрескавшаяся, хлопающая там, где крепившие ее ремни совсем истерлись. За спиной воина, словно искалеченное крыло, развевался драный плащ. Когда он поднялся на холм и приблизился, Остряк не сдержал негромкого ругательства.

– На нем маска – это же сегулех, чтоб его!

Он потянулся за оружием.

– О боги, Остряк, не делай этого!

Остряк с трудом заставил себя опустить руки. Кровь у него в жилах вспыхнула огнем – зверь внутри жаждал пробудиться, вздыбить загривок и оскалить клыки. Зверь хотел атаковать это… создание. Остряка била дрожь, но он даже не шелохнулся, когда всадник въехал на вершину холма в дюжине шагов от них, натянул поводья и развернул к ним лошадь.

– Вот такая жизнь мне по нраву! – взревел сегулех и, запрокинув голову, разразился маниакальным хохотом. Потом выпрямился в седле – длинные грязные волосы мотнулись, словно веревки. – Ну, – пророкотал он насмешливо, – не то чтобы именно жизнь. Но все-таки похоже на нее. Похоже. Нравится вам моя армия, смертные? Мне – да. Известно ли вам, против кого приходится сражаться любому командующему? Что за противник сильнее выстроившихся напротив тебя легионов, твоих собственных слабоволия и неуверенности, неблагоприятной погоды, разорванных коммуникаций, чумы и всего прочего? С кем, друзья мои, командир ведет непрерывную, вечную битву? Могу открыть вам глаза. Истинный враг – это страх. Враг, преследующий любого солдата, и даже коня, на котором он скачет. – Он поднял руку в перчатке и взмахнул ею в направлении лежащей внизу долины. – Но с этой армией все не так. О нет! Ведь страх – удел живых, не мертвых.

– К т'лан имассам оно тоже относится, – заметил Остряк.

Когда сегулех вперил взгляд в Остряка, ему показалось, будто во мраке за вытянутыми прорезями для глаз что-то сверкнуло.

– А, Трейков котенок! Что, желаешь скрестить мечи? – Басовитый хохот. – Да, к т'лан имассам тоже относится. Неудивительно, что яггуты не устояли.

Мастер Квелл кашлянул.

– Сударь, но к чему Худу армия? Он что, решил пойти войной на живых?

– Если бы, – проворчал сегулех. – Таким, как вы, здесь не место, и если я еще раз в ближайшее время увижу здесь ваш гнусный фургон, я с этим лично разберусь. Тогда-то у Трейкова котенка, что того и гляди зашипит, появится наконец возможность удовлетворить свое жгучее желание, ха-ха. – Он развернулся в седле. К ним направлялись сейчас еще несколько всадников. – Взгляните-ка на них. Не хотят оставлять меня без присмотра. «Будь терпеливей», все такое. Я что, порубил двух наглых пришельцев на куски? Ничего подобного. Следовательно, должное терпение проявлено. – Он снова перевел взгляд на Квелла с Остряком. – Надеюсь, вы сможете это подтвердить?

– Если забыть про то, как вы дразнили Остряка, – ответил ему Квелл, – то думаю, что сможем.

– Это была просто шутка! – прогремел сегулех.

– Это была угроза, – поправил Квелл, и Остряка впечатлила неожиданная твердость в его голосе.

Сегулех склонил голову набок, словно тоже сейчас заново оценивал мага.

– Ну, ладно, коли охота, можешь кататься со своей повозкой где заблагорассудится, не стану препятствовать.

Три всадника доскакали до вершины и, переведя коней на шаг, приблизились к сегулеху, который ссутулился в седле с видом нарвавшегося на отпор грубияна.

Остряк вздрогнул и невольно шагнул вперед.

– Ток Анастер?

Одноглазый воин вымученно улыбнулся.

– Здравствуй, дружище. И прости. Был бы рад встрече, но не сейчас.

Остряк отпрянул, столь холодным – и даже грубым – показался ему тон ответа.

– Я… я не знал…

– Смерть оказалась не из приятных. И пока что слишком свежа в памяти. Остряк, передай своему богу следующее: уже скоро.

Остряк нахмурился.

– Ты говоришь загадками. Если ты хочешь, чтобы я передал твои слова, выражайся ясней.

Ток Анастер отвел свой единственный глаз – до жути безжизненный.

– Ясней не получится, – сказал средний всадник, его полускрытое за нащечниками шлема лицо тоже казалось смутно знакомым. – Я тебя помню по Капастану. Остряк, избранный Тричем слуга. Твой бог в замешательстве, но ему придется выбирать, и скоро.

Остряк пожал плечами.

– Мне все это говорить бессмысленно. Я с Трейком не общаюсь. Я его ни о чем таком не просил. Да и не нужно мне все это…

– Ха, – пролаял сегулех, разворачиваясь к всаднику. – Слыхал, Сакув Арес? Давай, я его убью?

Сакув Арес? Помнится, его звали как-то иначе. Одна из этих кличек, характерных для малазанских вояк, – вот только какая именно?

– Лучше прибереги свою ярость для Шкуродера, – спокойно откликнулся Сакув Арес.

– Шкуродер! – взревел сегулех, дернув лошадь так, что та развернулась. – Но где же он? Я про него забыл! Худ, стервец, это все из-за тебя! Где Шкуродер? – Он уставился на трех всадников. – Может, Ток знает? Или ты, Брухалиан? Отвечайте, где он прячется!

– Откуда нам знать? – сказал Сакув Арес. – Но в одном я уверен.

– В чем же? – потребовал сегулех.

– На вершине этого холма его нет.

– Эх! – Сегулех ударил шпорами в бесчувственные бока лошади. Которая тем не менее рванулась вперед, нырнула вниз с вершины и понеслась по склону, словно обезумевшая лавина.

Брухалиан негромко усмехнулся, и Остряк заметил, что чуть улыбается даже Ток – хотя по-прежнему избегая встречаться с ним взглядом. Похоже, смерть его действительно была ужасной, словно бы у мира на все имелся лишь один ответ, единственное окончание всему, и те уроки, которые из него можно извлечь, душу не тешат. Поняв это, он помрачнел.

Страдать от того, что ты нечист, доводится многим, но сколь же невыносимой делается подобная ноша, если очищения и не предвидится – ни в смертный миг, ни даже после. Глядя на оживших мертвецов, Остряк не замечал в них ничего похожего на искупление, ничего избытого – вина, стыд, досада и горе так и вились вокруг, подобно ядовитому облаку.

– Если, когда меня убьют, я сделаюсь кем-то вроде вас, – сказал он, – то надо будет поберечься.

Тот, кого звали Сакув Арес, устало облокотился на высокую, как принято в Семи Городах, луку седла.

– Поверь, я тебе сочувствую. Скажи, как, по-твоему, заслужили ли мы покой?

– А разве нет?

– Ты потерял всех, кто был с тобой.

– Верно.

Остряк заметил, что Ток Анастер теперь неотрывно следит за ним острым, точно кинжал, взглядом.

– Только здесь их нет.

Остряк поглядел на Сакува Ареса, наморщил лоб.

– Но ведь они, я полагаю, должны быть?

Впервые за все время заговорил Брухалиан:

– Дела обстоят так, как обстоят. Мы уже ни в чем не уверены.

– Держись подальше от царства Худа, – сказал Ток Анастер. – Врата… закрыты.

Мастер Квелл вздрогнул.

– Как закрыты? Такого не может быть. Худ что, посылает теперь мертвых восвояси?

Единственный глаз Тока все еще смотрел на Остряка.

– Для живых граница теперь на замке. Будет выставлена стража. Дозорные. И они не потерпят никаких нарушителей. Вам не дозволено быть там, куда мы сейчас маршируем. Ныне, и, вероятно, никогда. Так что держитесь подальше, пока у вас еще есть выбор. Держитесь подальше!

Остряк наконец увидел, что за боль сжимает Тока Анастера в своих тисках, сколь глубоки его страхи, его дурные предчувствия. Он понял, что слова его – все равно что предупредительный крик друга, у которого уже нет шансов, который обречен. Берегись! Просто береги себя, и тогда все это не напрасно – наш поход, война, на которую мы идем. Да чтоб тебя, Остряк, пусть во всем этом будет хоть какой-то смысл!

Квелл, похоже, тоже почувствовал всю силу этого невысказанного отчаяния – и поклонился трем всадникам.

– Я передам ваше сообщение. Всем навигаторам Тригалльской торговой гильдии.

Почва под ногами Остряка неприятно зашевелилась.

– Но сейчас вам лучше нас покинуть, – сказал Брухалиан.

Холм вдруг застонал – выяснилось, что у Остряка вовсе не приступ головокружения, что земля действительно трясется!

Мастер Квелл вытаращил глаза, раскинул руки в стороны, чтобы сохранить равновесие.

Один из холмов ближе к концу гряды вдруг извергся, в воздух с грохотом взлетели камни и комья земли. Из разорванной вершины поднялось, стало выкарабкиваться нечто: длинная изогнутая шея, распахнутая, щелкающая челюстями пасть, распрямляющиеся крылья…

Холм, что под ними, дрожал.

Трое всадников развернули коней и устремились вниз по склону.

– Квелл!

– Да сейчас, чтоб тебя!

Взорвался еще один холм.

Это и правда курганы, будь они прокляты. А под ними – мертвые драконы!

– Скорей же!..

– Не мешай!

Раскрывшаяся щель портала оказалась неровной, ее края хлопали, словно на сильном ветру.

Лопнул склон холма справа от них. К ним мотнулась огромная клиновидная голова, из-под клочьев пересохшей кожи белели кости…

– Квелл!..

– Беги! Я еще должен…

Дракон приподнимался, с него осыпались комья земли, когти раздирали почву. Гигантское создание нацелилось прямо на них.

Не на них – на портал! Остряк схватил Мастера Квелла в охапку и потащил к щели. Маг отбивался и что-то визжал – но слова его были не слышны за оглушительным шипением дракона, который рванулся с места. Голова с распахнутой пастью оказалась совсем рядом – и Остряк, сжимая в объятиях Квелла, прыгнул в портал спиной вперед…

Они появились на высоте в два человеческих роста над песчаным пляжем и обрушились вниз – глухой удар, сплетение рук и ног…

Их попутчики закричали…

А дракон с пронзительным воплем триумфа продирался следом сквозь портал – голова, шея, передние конечности и плечи, с треском пролезло одно крыло и тут же развернулось огромным драным парусом, с которого сыпалась грязь. Выдернулось второе крыло…

Мастер Квелл громко вопил, лихорадочно выкрикивая заклинания, голос его от паники сделался даже тоньше обычного.

Чудовище содрогнулось и, словно порожденное отвратительным чревом, вывалилось наружу, взмыло над островом. Вниз грудами летели камни. Как только из щели выскользнул кончик длинного потрепанного хвоста, она схлопнулась.

Остряк, лежащий наполовину в воде, наполовину на плотном песке, смотрел вслед улетающему дракону, с которого все еще сыпалась пыль.

К ним подбежала пайщик Фейнт, упала на колени. И уставилась на Мастера Квелла, который с ошарашенным выражением на лице пытался сейчас хотя бы усесться.

– Болван треклятый, – заорала она, – что ж ты какую-нибудь треклятую упряжь-то на него не накинул? Был у нас шанс выбраться с этого треклятого острова, да уже нету!

Остряк вытаращил на нее глаза. Сумасшедшая. Все они сумасшедшие.

В его позе чувствовалось напряжение, которого она прежде за ним не замечала. Он стоял лицом к востоку, глядя поверх обширного пространства Заселенной равнины. Самар Дэв еще разок помешала чай, потом, зацепив котелок крюком, сняла его с углей и поставила рядом. Она бросила взгляд на Карсу Орлонга, но тот был занят перевязыванием кожаного ремешка на одном из мокасинов, в чем ему загадочным образом помогал язык, изгиб которого был сейчас виден в уголке рта. Выглядело это столь по-детски, что она заподозрила – он, как обычно, почувствовал ее взгляд и решил ее немного поддразнить.

Из низинки неподалеку появился Погром – его охота подошла к концу вместе с рассветом. Другие лошади забеспокоились, когда огромное животное приблизилось к ним бодрой рысью, задрав голову вверх, словно желая продемонстрировать всем блестящую на морде кровь.

– Сегодня нам нужно найти воду, – сказала Самар Дэв, разливая чай.

– Нужно – значит, найдем, – откликнулся Карса, поднимаясь на ноги, чтобы проверить, как теперь сидит мокасин. Потом сунул руку под пояс штанов и что-то там поправил.

– Проверяешь, все ли на месте? – осведомилась она. – Вот твой чай. Только сразу не глотай.

Он принял у нее кружку.

– Я-то знаю, где у меня что. Тебе решил напомнить.

– Худов дух, – выругалась она и тут же осеклась, потому что Путник вдруг вздрогнул. Потом повернулся к ним, хотя его туманный взгляд по-прежнему блуждал где-то вдалеке.

– Да, – сказал он. – И еще какие-то команды.

– Что «да»?

Глаза Путника прояснились, он бросил взгляд на нее и тут же снова отвел его в сторону.

– Что-то происходит, – заметил он, подходя, чтобы взять жестяную кружку. Всмотрелся в жидкость внутри, потом отхлебнул глоток.

– Что-нибудь всегда происходит, – беззаботно откликнулся Карса. – Потому-то несчастьям и нет конца. Ведьма говорит, что нужна вода, – мы можем двинуться вон той долиной, по крайней мере на какое-то время, тем более что она ведет к северу.

– Проложившая долину река, тоблакай, уже десять тысяч лет как пересохла. Но ты прав, направление нас устроит.

– Долина все помнит.

Самар Дэв взглянула на Карсу и нахмурилась. Воин с каждым днем делался все загадочней, словно что-то в безразличии ко всему окружающей местности подействовало и на него. Название для Заселенной равнины выбрали неудачно. Обширные просторы, а на них… ничего. Следы животных, но самих животных не видно. Единственными птицами в небесах были следовавшие за ними не первый день стервятники, темными точками терпеливо кружащие над головой. Однако Погром как-то находил себе добычу.

Заселенная долина являла собой живую тайну, говорящую на непонятном языке, что плавал вокруг волнами горячего воздуха. Даже Путнику здесь было не по себе.

Допив свой чай, она встала.

– Думаю, когда-то, очень давно, на эту землю наложили проклятие.

– Проклятия не умирают, – небрежно хмыкнул Карса.

– Ты опять за свое?

– Что «опять»? Я сказал то, что чувствую. Проклятие не умерло. Оно все еще здесь.

– Не думаю, что это проклятие, – сказал Путник. – Мы чувствуем память этих мест.

– Тогда это очень мрачная память.

– Верно, Самар Дэв, – согласился Путник. – Жизнь здесь обречена на неудачу. Животных слишком мало, чтобы размножиться. Людей тоже – лишь отребье из отдаленных городов и деревень. Караванные маршруты, и те, похоже, раз за разом сбиваются с пути – нет ни одного, который бы использовался с каким-то постоянством, поскольку источники здесь редки и ненадежны.

– Быть может, они рассчитывают сбить с толку разбойников?

– Я не видел ни одного брошенного лагеря, – заметил Путник. – Думаю, что и разбойников здесь тоже нет.

– Но нам нужно найти воду, – повторила Самар Дэв.

– Ты уже говорила, – ухмыльнулся Карса своей гнусной ухмылкой.

– Прибери-ка лучше остатки завтрака, тоблакай. Сделай хоть что-то полезное, удиви нас.

Самар Дэв подошла к своей лошади, подобрав по дороге седло. Можно вынуть кинжал, высвободить немного собственной живой крови, заглянуть в иссохшую землю и увидеть то, что она прячет. Или можно отвернуться, чтобы не раскрывать себя. Два этих чувства сражались сейчас между собой. Любопытство и опаска.

Забросив седло на широкую спину животного, она застегнула ремни подпруги, потом подождала, когда задержавшая дыхание лошадь все-таки выдохнет. Никто не любит неволи. Никто из живых – да и из мертвых, надо полагать, тоже. Кажется, она как-то уже спрашивала Карсу, просто чтобы он подтвердил то, что она знала и так, – вот только Карса теперь избавился от тянувшейся за ним толпы духов. Каким-то образом, в тот день, когда убил Императора. Хотя двое по-прежнему оставались в этом его ужасном мече.

Этим-то он, наверное, от нее и отличается, как она теперь поняла. Освободитель. Только разве он уже не начал собирать новых? Затянув подпругу, она полуобернулась в сторону огромного воина, что чистил сейчас песком почерневшую кастрюльку, в которой она готовила корни коленника, атакуя присохшую корку с самым воинственным выражением на физиономии. Но нет, она ничего не чувствовала – да и не могла в своем нынешнем закрытом от всего состоянии. Следовательно, то, что она ничего не чувствует, ничего и не значит, верно? Возможно, он уже привык, что за ним повсюду тянутся духи его жертв?

Такие, как он, не должны улыбаться. Ни улыбаться, ни смеяться. Такие должны постоянно чувствовать давящий на них груз.

Только стервец был слишком нагл, чтобы ощущать тяжесть этого груза, и это его свойство постоянно ее раздражало и одновременно притягивало (что тоже ведь не могло не раздражать?).

– Ты в него вгрызаешься, словно шакал, что мусолит сброшенный оленем рог, – негромко произнес Путник, неслышно подошедший к ней и вставший рядом. – Не столько из голода, сколько по привычке. Он вовсе не так сложен, как тебе кажется, Самар Дэв.

– Именно так. И даже сложней.

Путник скорчил гримасу и принялся седлать собственного коня.

– Ребенок, что оказался в мире взрослых, но силы не утратил. И по-прежнему тверд в своих намерениях, оставаясь достаточно молодым для неизменной уверенности, – пояснил он. – В своем предназначении, в своих убеждениях, в своем понимании того, как устроен мир.

– Ага, и когда же мир обратит наконец на него внимание и отвесит ему хорошего пинка между ног?

– С некоторыми этого так и не случается.

Самар Дэв смерила его взглядом.

– Ты хочешь сказать, что жаловаться на несправедливость смысла не имеет?

– Я хочу сказать, Самар Дэв, что на справедливость рассчитывать не нужно. Ни в этом мире. Ни в том, что придет за ним.

– Но что тогда движет тобой, Путник? Что заставляет тебя шаг за шагом приближаться к собственной судьбе, в чем бы она ни заключалась?

Он на время замолчал, только она даже не пыталась обмануть себя мыслями, что ее слова попали в больное место. Эти двое укрыты надежной броней со всех возможных сторон. Он затянул ремни подпруги, поправил стремена.

– Нас сопровождают, Самар Дэв.

– Кто же, интересно? Стервятники?

– А, да, и эти тоже. Великие вороны.

Она сощурилась на небеса.

– Уверен?

– Безусловно, но я сейчас о другом сопровождении.

– Кто же тогда? И почему их не видно?

Путник вскочил в седло и взял в руки поводья. Карса уже закончил собирать снаряжение и седлал сейчас Погрома.

– У меня нет ответа на твой вопрос, Самар Дэв. Не думаю, что я в состоянии читать мысли Гончих Тени.

Она увидела, что Карса Орлонг при этих словах взглянул в их сторону, но в выражении его лица нельзя было прочитать ничего, помимо обычного любопытства.

Боги, он меня с ума сведет!

– Они за нами охотятся? – спросил Карса.

– Нет, – ответил Путник. – Во всяком случае, не за мной, да и не за нашей ведьмой, думаю, тоже.

Карса взобрался на своего яггутского жеребца.

– Сегодня, – объявил он, – я с вами не поеду. Взамен я отыщу этих Гончих Тени, поскольку хотел бы лично на них взглянуть. Они же, в свою очередь, может статься, пожелают ясней выказать намерения, если увидят меня одного.

– Чего ты этим собрался добиться? – потребовала у него Самар Дэв.

– Мне уже доводилось встречаться с Гончими, – ответил он. – И я не прочь подпустить их поближе, чтобы они убедились в этой истине собственным нюхом.

– В этом нет необходимости, – сказал Путник. – Карса Орлонг, Гончие появились здесь как мой эскорт – в прямом значении этого слова, его мне дал Престол Тени. Уверен, что ты их не интересуешь.

– Зачем же ты только что намекал на обратное? – возмутилась Самар Дэв.

Он встретил ее взгляд, скрипнул зубами, под кожей заиграли желваки.

– Ты была права, ведьма, – сказал он, – ты знаешь этого воина лучше меня.

Карса коротко усмехнулся.

– Увидимся позже.

Они смотрели ему вслед. Самар Дэв хотелось сплюнуть – во рту после чая было сухо и горько.

– И ведь наверняка увидимся, – пробормотала она, – что бы там Гончие на этот счет ни думали.

Путник лишь кивнул.

Клещик отлично помнил тот день, когда умер. Последняя жуткая битва, разразившаяся на Плавучем Авали, когда пали четверо его ближайших товарищей – каждый совсем рядом, но все-таки слишком далеко, чтобы можно было отдать собственную жизнь, заняв его место. Потом в самую середину рассыпающейся обороны шагнул Андарист, притянув наступающих тисте эдур на себя.

Смерть того, кого Клещик привык считать отцом, до сих пор стояла у него перед мысленным взором – подобно миниатюре, выполненной хронистом, что специализируется на жалких, позорных событиях. В печальном, исполненном сожаления лице мертвеца он узнавал всех сородичей, что пали прежде, убитые ради того, о чем и думать-то не стоит, – во всяком случае, так ему тогда казалось. Серокожим варварам был нужен трон. Может статься, они коллекционировали подобные объекты, словно обладание подразумевало какие-то права на них – но что с того? Все эти игрища были сплошным идиотизмом, а трофеи в них – лишь абсурдными иконами, которые, если что и символизировали, так это безудержный эгоизм игроков.

И однако в тех играх умирали благороднейшие души, вот только что тебе остается, когда уляжется горе, кроме непрерывно возрастающего сомнения? Защищай вот это, сражайся за вон то, побеждай лишь ради того, чтобы потерпеть поражение мгновением позднее. Плоть, сжигаемая дикой магией, глухой стук ударяющих в тела дротиков, все, что есть в жизни драгоценного, валится на пыльные плиты, между которыми уже проросли травяные гребни.

Умершее в нем в тот день многие склонны называть добродетелью. Однако долг продемонстрировал ему свою фальшь, а вместе с ним вдребезги разбились и понятия лояльности, чести. Они сражались ни за что. С тем же успехом они могли отступить, укрыться у входа в полуразрушенный храм и просто дождаться, когда появятся люди, сперва убийцы, затем – тот, кого звали Путник, и его соратники. Путник, сразивший всех, кому достало глупости оказаться у него на дороге. Путник, чье появление лишило смерть Андариста и всех, кто пал рядом с ним, какого-либо смысла.

Как же Клещик его ненавидел! Что проку в мастерстве, когда оно приходит на помощь слишком поздно.

В честность он тоже больше не верил. Когда тебе говорят правду, у тебя словно кандалы на лодыжке защелкиваются. Поскольку правду сообщают в ожидании, что ты среагируешь на нее единственным возможным способом – ведь поступить иначе означает бесчестье. Правду используют в качестве оружия, и единственный способ защититься от подобного нападения – возвести вокруг себя стену лжи. Ложное согласие, ложная капитуляция. И лгать самому себе тоже не забывай. Ведь вокруг столько важных вещей. Идеи, дескать, обладают ценностью, символы достойны того, чтобы храбрые болваны им служили. И во всем этом якобы присутствует смысл.

Утратил он и веру в храбрость. Пусть кому-то желательно, чтобы чужое мужество добыло для него то, что он сам полагает заслуженным или причитающимся, но ведь главное-то, чтобы и кровь при этом пролилась не своя? Нет, теперь Клещик понимал все. Добродетели воспевают, поскольку из них происходит послушание, поскольку в них можно завернуть самое откровенное, отвратительное рабство. Они нужны, чтобы благословлять идущих на жертвы – подменяя собою тех, кто получает всю выгоду, наградой же за это служат лишь страдание и боль.

Вот тебе и все величие патриотизма.

Нет, с него достаточно – больше ему такого не нужно, ни сейчас, ни в будущем. И оттого Клещик чувствовал себя мертвым. Но, поскольку ему уже было все равно, многое из того, что он видел вокруг, казалось теперь чрезвычайно забавным. Стихией его отныне сделались тонкие намеки, насмешливый взгляд и особое внимание к ужасу, заключенному в истинной иронии.

Горюет ли Аномандр Рейк по мертвому брату? По Андаристу, занявшему его собственное место? Вспоминает ли он вообще о своем несчастном потомстве, из которого и в живых-то осталось не слишком много? Или же жиреет в неге и праздности на своем фальшивом троне, пожиная плоды последнего самопожертвования брата? И моих братьев? Моих ближайших друзей, как один погибших, защищая нечто столь для тебя ценное, что ты оставил его гнить в пустом храме. Не забыть бы задать тебе этот вопрос, когда мы наконец встретимся.

Даже несмотря на свою любовь к Нимандру, вернее, любовь к каждому из членов их жалкого отряда (само собой, за исключением Чика), Клещик не мог наблюдать те отчаянные надежды, которые каждый питал на окончание похода, без молчаливой усмешки. Они рассчитывают на безопасность – и, само собой, что их погладят по головке в знак благодарности за службу. Хотят, чтобы им объявили – ваши жертвы не напрасны, они осмысленны, это повод для гордости. И Клещик понимал, что он единственный из всех сможет разглядеть скрытое презрение в глазах Сына Тьмы, произносящего обязательные банальности, прежде чем отослать их по комнатушкам в дальнем крыле того дворца, где сейчас обитает.

И что потом, дражайшие сородичи? Останется только бродить в полумраке по улицам, поскольку в присутствии других наша дружба постепенно начнет расползаться по швам, пока от нее не останутся лишь пыльные воспоминания, едва годные на то, чтобы изредка их призывать, раз в год собираться вместе в таверне с дырявой крышей, видеть, что с каждым сделало время – и напиваться, пересказывая друг дружке и без того знакомые до боли истории, но и те постепенно выцветут и утратят остроту.

Десра лежит на спине, широко раскинув ноги, только оцепенение у нее внутри этим не пронзить, что она и сама, вероятно, понимает – но привычка есть привычка, пусть даже скрытая под маской. Ненанда каждое утро полирует оружие и доспехи – и мы видим, как он, позвякивая броней, бродит вокруг, охраняя одновременно все и ничего, а глаза его подернуты ржавчиной и патиной. Араната сидит в заросшем саду, уже десять лет как зачарованная единственным цветком в тени дерева; и разве мы не завидуем блаженству в ее опустелом взгляде? Кэдевисс? О, ей на долю выпадет вести летопись нашего отчаяния, нашего отвратительного падения. Единственным осмысленным – для нее самой, во всяком случае – занятием будет собирать нас на встречи в таверне, и как же она станет беззвучно нас проклинать за тупое отсутствие энтузиазма!

А ты, Нимандр, что ожидает тебя? Однажды ночью у тебя откроются глаза. Мертвой, опустошительной ночью. Ты увидишь на своих руках кровь – кровь нашей дражайшей, нашей злобной Фейд. И кровь всех остальных, поскольку это тебя мы избрали в жертву, объявив своим вождем. Этой ночью, друг мой, ты поймешь, что все было напрасно, – и сведешь счеты с собственной жизнью. Башня, карниз, падение в темноту – бессмысленная рифма, от которой, однако, некуда деться.

Себя в подобном будущем Клещик не видел. И полагал, что до конца похода ему не добраться. Да не слишком-то и хотелось. Пусть сцены из будущего рисует тот же хронист, что описывал прошлое. Одна и та же тема, которую он повторяет с одержимостью зрячего, пытающегося удержать слепцов от ложного шага.

Уверен он был лишь в одном. Больше он никому не позволит воспользоваться своими добродетелями – теми немногими, что он в нынешнем своем расстроенном состоянии еще сохранил. Это – не деньги, и взвешивать их, обменивать на золото, драгоценности, имущество или власть он не даст. Пусть те сукины дети, которым все это нужно, зарабатывают их собственными потом и кровью.

Только попробуйте использовать меня в качестве оружия, и я обращусь против того, кто его держит. Вот моя вам клятва!

– Ты улыбаешься, – заметил Нимандр. – И я рад видеть это воочию.

Клещик покосился на него. Память о Бастионе осталась в виде пятен запекшейся крови, видневшихся под соляной коркой, которой покрылись теперь их штаны и мокасины. Чиститься никто даже не пытался, столь отчаянным было их желание покинуть город. Но что-то в Нимандре все же изменилось, на лице его запечатлелись не просто ужасы сейманкелика и алтаря Умирающего бога. Казалось, его вере в собственное назначение нанесен новый удар, будто на зеленеющий росток наступили каблуком. Сколько еще раз Нимандру предстоит это перенести, подумал Клещик, пока очередная доза отравы не изменит саму его натуру. Та смерть Нимандра, которая виделась ему в мыслях, подразумевала хотя бы частично сохранившуюся непорочность духа, ту редкую драгоценность, которая и ввергнет его в последний акт отчаяния. Если же дух его к тому времени умрет или извратится, что ж, в этом случае ожидающая Нимандра судьба воистину непредставима.

В нем что, проснулись амбиции? В измученную душу проник яд цинизма? Это, понял Клещик, многое изменило бы. Он может оказаться тем, за кем я захочу пойти – хоть бы и кривой дорожкой, почему нет? Пусть-ка, для разнообразия, ради нашей выгоды пострадают другие. Опрокинем их в грязь и посмотрим, порадуются ли они перемене ролей.

Хватит ли у него твердости для подобных игр?

А у меня – чтобы им ради этого воспользоваться?

Для Чика они раздобыли лошадь, но и повозку тоже оставили – во всяком случае, пока путь их лежал к северу вдоль берега умирающего соленого озера. На козлах вновь восседал Ненанда, держа поводья в одной руке и хлыст в другой. Араната сидела сзади, свесив ноги и не отводя взгляда от удаляющегося Бастиона, похожего сейчас на торчащую поверх горизонта челюсть с выбитыми зубами, туманно мерцающую сквозь струи горячего воздуха. Десра лениво дремала внутри фургона среди бочонков с водой и связок провианта. Кэдевисс ехала справа от них, удалившись в сторону шагов на тридцать, ее лошади приходилось пробираться через выбеленный плавник, валяющийся на прибрежном песке.

Чик скакал далеко впереди, всячески демонстрируя свое нетерпение. Он не проявил особого интереса к их рассказам о случившемся с момента его обморока в деревне, поскольку избегал самой мысли (пусть никем и не высказанной) о том, что их подвел – хотя в результате в его воспоминаниях зияла теперь очевидная таинственная дыра, что не могло его не беспокоить. Он сделался даже скрытней, чем прежде, и Клещик уже не раз ловил подозрение во взглядах, которые воин бросал на остаток отряда. Как будто бы они устроили заговор с целью нечто у него похитить, в чем и преуспели.

Недоверие, которое Клещик испытывал к ублюдку, все возрастало. Ненавидеть Чика было несложно – более того, до смешного просто, – но подобные чувства легко могли затуманить его способность понимать воина, постоянно крутящего свои кольца. Клещик был теперь убежден, что Чик как раз из тех, кто охотно воспользуется чужими добродетелями, чтобы достичь своей собственной, тщательно скрываемой цели. Если же в результате погибнет полдюжины презренных юнцов, то и что с того?

Он не мог не видеть, что они покрыты пятнами крови, что оружие, которое они старательно затачивают на каждом привале, притупилось и покрыто зазубринами. Что их броня иссечена. И пусть даже, очнувшись рядом с алтарем, он не совсем еще пришел в себя, множества валяющихся повсюду тел – воистину, словно на бойне – он тоже не мог не заметить. И однако Чик все еще не считал их заслуживающими уважения, взирал на них с подозрительной злобой, постепенно расцветающей в полноценную паранойю, и на какой, спрашивается, поступок он в результате способен решиться?

По отношению к нам?

Теперь меня, пусть и мертвого, будет преследовать еще один страх.

– Нам нужно найти проход через горы. – Нимандр, сощурившись, смотрел вперед.

– Чик говорит, они называются Божий Шаг. Наш благодарный друг – прямо-таки поразительный кладезь всевозможных неожиданных знаний.

– Благодарный? А, понял тебя. Ну, он же все это время был без чувств?

– Не до нас ему было, да. Плясал, укушенный пауком.

– Даже если мы объясним ему, что случилось, это не поможет, – сказал Нимандр. – Для того, кто не хочет слушать, слова тоньше паутины, их так легко отмести в сторону.

– Нужно было солгать.

Нимандр взглянул на него, его брови поползли вверх. Клещик усмехнулся.

– Наплести ему про одержимых богом, про безумных фанатиков, готовых залить мир собственной кровью. Про то, как мы ступили было на путь к раю и вдруг обнаружили, что нас там не ждут. Как одурачили бога-простачка, не сумевшего сообразить, что марионеток следует делать из поклонников, не из себя самого. Рассказать про отравленное вино, что было кровью, что была вином, что было кровью. А, и не забыть про достославную бойню, о той невероятной удаче, с которой мы раз за разом попадали в цель, просто отпихиваясь и отмахиваясь, и о столь же черном невезении, постигшем нападавших. А потом…

– Хватит, Кле.

– Зачем мы вообще этим озаботились, Нимандр? Тем, чтобы его спасать?

Нимандр уже вновь пристально смотрел на горы вдалеке.

– Араната говорит, что он нужен. Необходим.

– Для чего? И что она вообще знает?

– Хотел бы я тебе ответить, Кле.

– Я себя чувствую, как будто вот-вот в крови захлебнусь!

Нимандр кивнул.

– Да. Я тоже. Думаю, как и все мы.

– Но мне не кажется, что Аномандр Рейк захочет бросить нам веревку.

– Скорее всего, нет.

Клещика потрясла мудрость, прозвучавшая в этом согласии. Он опасался не зря – их вождь действительно изменился. Он что, тоже теперь все видит? Но если так, где его отчаяние? Я не понимаю…

– Я себя чувствую так, словно умер изнутри, – сказал Нимандр. – Именно так.

– Не говори так, брат мой! Не надо!

– Почему?

Так может себя чувствовать только один из нас. Только один. И я, чтоб тебя, успел раньше! Это мое чувство! Он резко рассмеялся.

– Да нипочему. Нет ни малейшей причины.

– Ты как-то странно себя ведешь, Кле, сам-то не замечаешь?

Они ехали по выбеленной от соли равнине. День становился все жарче.

Непосредственно под залом, где в пол были врезаны терондаи и пылало черное солнце, в скальном основании вырубили огромную палату. Когда Аномандр Рейк, Владыка Черного Коралла, Сын Тьмы, уставал смотреть на город с дворцовой башни и прочих удобных для наблюдения точек, он спускался сюда, в каменное чрево, в его непроницаемую темноту.

Подобное случалось редко, и еще реже владыка призывал к себе в подземную пещеру Коннеста Силанна. Кастелян, ноги которого все еще ныли после долгой дороги обратно в город, спустился по крутой винтовой лестнице до самого ее основания. Вход в пещеру закрывали гигантские двери, крытые чеканным серебром, напоминающим драконью чешую. Серебро успело потемнеть, поблескивали лишь грани чешуек, ослабевшим глазам Коннеста Силанна преграда была еле видна. Протянув руку к тяжелому засову, он некоторое время шарил по поверхности, пока наконец не нащупал серебряный брус.

Он открыл одну из створок, навстречу тут же хлынул холодный воздух. Едко и влажно пахнуло необработанным камнем, послышался звук капающей воды. Владыка стоял в середине палаты, где из скалы, подобно сталагмиту, поднимался обелиск. Базальтовая глыба, квадратная в основании, заканчивалась заостренной вершиной на высоте в два роста тисте анди. С той стороны, где стоял Рейк, в камне имелось углубление, формой соответствующее мечу у него за спиной.

– Я не так часто ощущаю потребность облегчить ношу Драгнипура, – произнес Аномандр Рейк, когда Коннест приблизился.

– Да, владыка.

Аномандр извлек свой страшный меч из ножен и погрузил в углубление. Сквозь поверхность обелиска тут же проступила влага, полированный камень покрыли густые блестящие капли, струйками устремились вниз. Скала под ногами громоподобно застонала.

Коннест Силанн оперся на свой посох и вздохнул.

– Владыка, камень не может долго удерживать этот вес.

Однако вы можете, и это понимают, способны осознать столь немногие.

– Пускай еще совсем чуть-чуть, – пробормотал Аномандр Рейк.

– Владыка, я вас не попрекаю.

Тот мимолетно улыбнулся.

– И все же это упрек, друг мой, и вполне заслуженный. Камень чувствует как собственный вес, так и то, сколько он еще в состоянии выдержать. Поверь, я не собираюсь слишком долго злоупотреблять его щедростью.

Коннест Силанн обвел взглядом вокруг, наслаждаясь сладкой темнотой, столь чистой, столь совершенной. Почти такая же, как раньше. В Харканасе, прежде чем Она приняла Свет, прежде чем рожденные из пепла встали на ноги и взялись за мечи. Скабандари. Илгаст Ренд, Халлид Баханн. Грезившая о мире Эсталла. И Остриженный, Кагамандра Тулас, грезивший совсем о другом.

– Я отослал Спиннока Дюрава.

– Да, я об этом слышал. Владыка, я не смогу…

– Боюсь, Коннест, у тебя нет выбора.

– Верховная жрица…

– Все понимает, и сделает все возможное.

Как давно это было. Владыка, перед вашим терпением бледнеют даже боги.

– Наш народ никогда не видел перед собой цели, достойной того, чтобы возродиться, верно? И мы вовсе не жертвы истории, пусть даже многие склонны считать именно так. Любой может прийти к выводу, что все напрасно, будь он к подобному расположен. Любой триумф в конце концов оказывается дутым, любая слава – эфемерной. Но всего это недостаточно, чтобы упасть духом. Да, вероятно, совсем без ущерба для души не обойтись, но путь наш слишком высок, превыше подобных мелочей. Осознаешь ли ты это, Коннест?

– Думаю, что да, владыка.

– Нас убило соглашательство. Вовсе не те, что явились вместе со Светом. И не рожденные Тенью. Все это было неизбежно. И даже, по сути своей, необходимо.

– Да.

– Но в день, Коннест, когда мы согласились с тем, что она от нас отвернулась, мы самим себе перерезали глотки. – Помолчав, Аномандр Рейк продолжил: – Мы древний народ, и очень упрямый. – Он обернулся к Коннесту. – Видишь, сколько времени у нас ушло, чтобы истечь кровью?

А затем, чтобы дополнить и без того неуправляемый триумвират, явилось потомство Оссерка. Менандор, а следом за ней – прочие плоды кровосмешения: Шелтата Лор, Сукул Анхаду, Бревит Дреда. А другие, в это не вовлеченные – в каком изумлении они на все смотрели, как темнел от гнева их взгляд. Драконус, ты полагал, что сумеешь найти ответ для нас всех. Но ты ошибался.

Ошибался ли? Он обнаружил, что уставился на Драгнипур, вслушиваясь в отдаленное эхо рокочущих колес, в приглушенные страдальческие возгласы, и, да – в кипящую бурю приближающегося хаоса.

– Если бы не кровь драконов, – продолжал Аномандр Рейк, – от нас давно осталась бы лишь пыль, плавающая на межзвездном ветру. Понимаю, что с этим согласятся не все, но именно холодная лихорадка, столь внезапно вспыхивающая в наших жилах, столь яростно в нашем рассудке – именно хаос, Коннест, – и дает нам силы выстоять, не страшиться перемен, принимать все неведомое и непознаваемое. И потому-то вы и решаете за нами следовать, за каждым из нас – в свое время и в своем месте.

Хаос внутри вас, о да, пламя на вершине, огонь маяка, проницающий глубочайшую энтропию, что мы видим вокруг себя. И, однако, сколь немногие из вас оказались достойны нашей верности! Сколь немногие, владыка, и с каждым поколением таких было все меньше и меньше, пока, по существу, не остался один лишь ты.

Из глаз его сейчас катились слезы, и вместе с ним плакал обелиск, плакали окружающие их камни. Один, оказавшийся достойным. Единственный.

– Ты найдешь в себе силы, Коннест Силанн. Я в этом не сомневаюсь.

– Да, владыка.

– Найду и я.

С этими словами Сын Тьмы протянул руку и снова принял меч Драгнипур. С привычной легкостью вбросил его в ножны на спине. Обернулся к Коннесту и улыбнулся ему – словно бы не взвалил только что на себя ношу, под тяжестью которой опустился бы на колени любой другой. Боги, взошедшие, те, кто горд, те, кто самоуверен, все пали бы на колени. Ноги же Рейка не подогнулись, даже не дрогнули. Он стоял, высокий, прямой, и в обращенной к Коннесту Силанну улыбке была такая уверенность в избранном пути – безмолвная, несокрушимая, до невозможности страшная, – что Коннест почувствовал, как его сердце сжимается, словно готовое лопнуть.

Потом владыка шагнул к нему и одной рукой вытер слезы со щеки.

Он видел, как она пляшет вдалеке, среди пыльных вихрей и осколков заиндевевших камней, двигаясь сквозь обжигающие лучи солнца и туманные метельные столбы. Из ран его все еще струилась кровь, и казалось, что это никогда не прекратится – что багряный поток лишь часть вечной реки, что кровь эта больше не его, но стоящего рядом бога. Чувство это было странным, но походило на правду, хотя он и не решался спросить самого Искупителя, не решался услышать подтверждение из его уст.

Погода на равнине окончательно обезумела, но она двигалась без малейшего усилия, круг за кругом, отклоняясь то в одну сторону, то в другую, но не приближаясь к ним, не пытаясь напасть еще раз.

– Отчего она медлит? – спросил он. – Она же не может не видеть, что я сейчас не выдержу еще одной атаки, не устою.

– Она напала бы, если смогла, – ответил Искупитель.

– Но что ее держит?

– Раны должны затянуться, память о боли утихнуть.

Провидомин вытер с лица песчинки. Туда, где они стояли, незадолго до того обрушился грязевой ливень, но теперь его вновь отнесло к низине, прогнившая коричневая завеса бесцельно болталась вдалеке.

– Иногда обнаруживается, – сказал Искупитель, – что нечто… утекло.

– Откуда? – с сомнением уточнил Провидомин.

– Из жизней т'лан. Они столько всего упустили, столь о многом позабыли, чтобы жить и дальше. Позабыли о своих мучениях. И о своей… славе.

Ему не довелось этого увидеть собственными глазами. Коленопреклоненных т'лан имассов. Представить такое невозможно, его пробрало дрожью даже при одной мысли. Мгновение, способное разрушить любую веру, миг, когда весь мир глубоко вздохнул и… задержал дыхание.

– Знал ли ты, как они поступят?

– Они пробудили во мне стыд, – ответил Искупитель.

Думается, это ты пробудил в них стыд, Итковиан, – да, тогда ты еще был смертным, обычным смертным. Это они онемели в благоговеющем изумлении. Не понимаю, откуда мне это известно, но я все равно знаю.

Нечто… утекает.

– Так, значит, безумствующая погода – это воспоминания т'лан имассов? Разве ты не можешь их призвать? Чтобы они сомкнули вокруг тебя свои ряды? Разве это не окажется для них делом чести? Возможностью отплатить за сделанное тобой? Призови духов т'лан имассов, Искупитель, – и ей никогда до тебя не добраться!

– Не могу. Не стану. Да, они все воспримут именно так. Как ответную услугу. Они, но не я. То, что я даю, не требует оплаты, это дар, а не одолжение. Точнее, в конце концов они все же заставили меня кое-что принять взамен, но достаточно скромное – или мне тогда просто не хватило сил отказаться.

– Раз ты не принимаешь их службы, – спросил тогда Провидомин, – зачем ты ждешь ее от меня?

– В своем выборе ты свободен, – ответил Искупитель. – Можешь защищать меня или же отступиться – тогда я паду.

– Разве это выбор?

– Верно. Чаще всего никакого выбора нет. Я мог бы вернуть тебя обратно, но твое тело больше не пригодно для жизни. Оно валяется поверх кучи мусора рядом с лагерем паломников. И его расклевали стервятники, поскольку твоя плоть, в отличие от тел, лежащих рядом, не отравлена.

Провидомин поморщился и вновь перевел взгляд на Верховную жрицу, пляшущую на равнине.

– Благодарю за аппетитные подробности. А если я отступлюсь, если позволю тебе умереть – что станет тогда со мной? С моим духом?

– Я этого не знаю. Но, если смогу, буду горевать о тебе так же, как и о душах всех остальных, кого принял в себя.

Провидомин медленно развернулся и уставился на бога.

– Так если она доберется до тебя, все эти т'лан имассы…

– Останутся без защиты. И подчинятся ей. Как и все остальные, кого я принял.

– Значит, о том, чтобы отступиться, речи не идет.

– Провидомин. Сегда Травос, ты не в ответе за их судьбу. За нее отвечаю я. Это моя ошибка. Я не стану строго судить тебя, если ты выберешь отступление.

– Ошибка? Что еще за ошибка?

– Я… беззащитен. Ты это почувствовал с самого начала, когда пришел к кургану и опустился на колени, даровав мне честь стать твоим товарищем. Я не имею права судить. Поскольку никому не отказываю.

– Так значит, пора это менять, чтоб тебя!

– Я пытаюсь.

Провидомин яростно уставился на бога, который слабо улыбнулся в ответ. Мгновение спустя Провидомин что-то прошипел и отступил на шаг.

– Ты хочешь, чтобы я это решал? Совсем обезумел? Я не из твоих паломников! Не из толпы твоих самозваных жрецов и жриц. Я тебе не поклоняюсь!

– Вот именно, Сегда Травос. Проклятие любого верующего в том, что они пытаются угадать волю бога, на поклонение которому претендуют.

– Можно подумать, своим молчанием ты оставляешь им выбор?

Улыбка Искупителя сделалась шире.

– Я оставляю им любой возможный выбор, друг мой.

Бесчисленные пути ведут в одно желанное для всех место. Если бы ей было не все равно, она могла бы подумать сейчас о неисчислимых поколениях – что являются одно за другим, дабы устремить мысли в ночное небо или погрузиться взглядом в чарующее пламя костра, – терзаемых одним и тем же голодом. Душа требует, душа жаждет, душа тянется, ползет, рвется вперед, и там, куда ей так хочется, – куда ей нужно, – находится именно оно: блаженство уверенности.

Убежденность, словно броня, глаза сверкают, будто клинки; о, сияющая слава, ответ на любой вопрос, на любое сомнение! Тени исчезают, мир внезапно окрашивается в ослепительный черно-белый цвет. Дурные истекают слизью, добродетельные высятся подобно гигантам. Сострадание теперь можно отмерить, выделить его лишь воистину достойным – тем, кто невинен, и тем, кто благословен. Что до остальных, пусть горят огнем, иного они все равно не заслуживают.

Она плясала, словно вырвавшаяся на волю истина. Прекрасная, чистая простота истекала из ее конечностей, вырывалась из груди с каждым прерывистым выдохом. Вся мучительная неуверенность ушла, дар сейманкелика уничтожил любые сомнения.

Она ощущала теперь форму мира, видела все его грани – чистые, острые, неоспоримые. Мысли ее плясали здесь, почти не встречая сопротивления, ни за что не цепляясь, не прикасаясь к грубой поверхности, что способна оцарапать, заставить ее дернуться от боли.

В блаженстве уверенности заключался и другой дар. Она видела перед собой изменившуюся вселенную, где можно по праву игнорировать любые противоречия, где нет места ханжеству, где то, что ты лично несешь истину, позволяет не обращать внимание на все, в эту истину не укладывающееся.

Миниатюрная крупица сознания, что скрывалась внутри нее, словно робкая улитка в своей раковине, позволила ей дать этому изменению форму, ясно определить его как истинное откровение, как то, что она искала всю жизнь – просто не там, где следовало.

Салинд понимала теперь, что Искупитель – это бог-ребенок, невинный, да, но это была неправильная невинность. Уверенность в Искупителе отсутствовала. Он был не всевидящим, но слепым. На расстоянии эту разницу можно и не заметить: те же широко распахнутые объятия, зовущие к себе руки, беззащитная открытость. Он прощал всех, потому что не видел разницы, даже не мог почувствовать, кто достоин, кто нет.

Сейманкелик нес с собой конец любой неопределенности. Разделял мир надвое – четко, абсолютно.

Она должна отдать это ему. Это будет ее даром – величайшим из даров, какие только можно представить – своему возлюбленному богу. Конец его безразличию, его незнанию, его беспомощности.

Скоро настанет время, когда она снова попытается его достичь. На сей раз жалкий смертный дух, вставший у нее на пути, не сможет ей помешать, когда она обретет оружие, – нет, благородные клинки изрубят его на мелкие кусочки.

При этой мысли она вскинула вверх руки и закружилась на месте. Что за радость!

Она обладает даром. И обязана его передать.

И не важно, желает ли получатель принять дар.

Но нет, он не откажется. Поскольку иначе ей придется его убить.

Два огромных белесых зверя на гребне холма стояли боком к равнине и, повернув головы, изучали приближающегося Карсу Орлонга. Он почувствовал, что Погром под ним напрягся, увидел, как тот прядает ушами, и мгновение спустя осознал, что их окружают сейчас другие Гончие – более темные, приземистые, короткошерстые, если не считать одного из псов, напомнившего Карсе про волков его родины, что следил сейчас за ним янтарными глазами.

– Так вот вы какие, Гончие Тени, – пробормотал Карса. – Решили со мной поиграть? Что ж, попробуйте напасть, только когда мы закончим, вы все останетесь здесь, не считая тех немногих, кто уползет зализывать раны. Обещаю. Видишь, Погром, вон ту, черную, в высокой траве? Думает, что спряталась. – Он усмехнулся. – Остальные лишь сделают вид, что нападают, но настоящую атаку возглавит черная. Ей-то я первой и пощекочу нос своим мечом.

Белые животные разделились, одно неторопливо продвинулось вдоль гребня примерно на десяток шагов, другое, развернувшись, проделало аналогичный путь в противоположном направлении. В образовавшемся между ними пространстве взвихрились тени.

Карса почувствовал, что внутри него вскипает боевой азарт, кожу кололи пристальные взгляды семи яростных псов, однако он не отводил глаз от темного пятна, в котором уже проступили две фигуры. Люди. Один – с непокрытой головой, другой, в капюшоне, опирается на узловатый посох.

Гончие по обе стороны держали дистанцию – достаточно близкую, чтобы стремительно напасть, но не настолько, чтобы ввести Погрома в исступление. В шести шагах от чужаков Карса натянул поводья и принялся задумчиво их рассматривать.

Лицо того, что без капюшона, казалось ничем не примечательным. Бледное, словно отвыкшее от солнца, прямые черные волосы торчат во все стороны чуть ли не клочьями. Глаза его на солнце постоянно меняли цвет, делались то голубыми, то серыми, то зелеными, то как бы даже не карими, и неуверенность эта вполне соответствовала выражению лица изучавшего тоблакая пришельца.

Первым шелохнулся другой чужак, со скрытым лицом, слабо помахавший ему посохом.

– Красивый конь.

– И ездить на нем лучше, чем на собаках, – откликнулся Карса.

Темноволосый фыркнул.

– Он невосприимчив к магии, Котильон, – сказал обладатель капюшона. – Да, это древняя кровь, однако меня беспокоит, не сделаются ли когда-нибудь такими же все смертные. Тогда чудесам конец. Останется только нудное, банальное существование, лишенная волшебства заурядность. – Посох ударил в землю. – Мир бюрократов! Пресные мозги, кислые рожи, все тоскливые, словно клерки на служебном пикнике. Такой мир, Котильон, богам вряд ли захочется навещать. Разве что ради паломничества в депрессию.

– Необычные для тебя философствования, Престол Тени, – отозвался тот, кого назвали Котильоном. – Вот только удачен ли твой выбор аудитории? Даже здесь воняет чем-то вроде медвежьего жира.

– Это от Локка, – возразил Престол Тени. – Он в чем-то таком недавно вывалялся.

Карса наклонился вперед в непривычном седле – Самар Дэв подыскала его для Погрома в Летерасе.

– Будь я клерком, одно пророчество обязательно осуществилось бы.

– И какое же именно? – поинтересовался Котильон, которого, казалось, забавляло, что Карса вообще способен на членораздельную речь.

– Тирания счетоводов зальет мир кровью.

Престол Тени визгливо рассмеялся, но, когда никто не последовал его примеру, закашлялся и произнес:

– Хм-м.

Котильон сощурился.

– В Даруджистане, тоблакай, тебя дожидается храм. А в нем – корона и трон.

– Хватит уже с меня подобного дерьма, – нахмурил лоб Карса. – Я сказал Увечному, что меня оно не интересует. С тех пор ничего не изменилось. Моя судьба принадлежит мне и больше никому.

– О, – сказал Престол Тени, снова помахав в воздухе посохом, будто обезглавленной змеей, – мы вовсе не приглашаем тебя этот трон занять. Напротив. Это было бы в высшей степени… некстати. Но он будет манить тебя, тоблакай, подобно охотникам, заманивающим льва-людоеда. Прямиком в яму с кольями.

– Сообразительный лев знает, когда остановиться и развернуться, – ответил Карса. – Увидите, как тогда кинутся врассыпную охотники.

– Мы не спустили на тебя Гончих, тоблакай, поскольку мы тебя понимаем. Ты несешь собственную судьбу, словно знамя – кровавое, да, но его единственное отличие от прочих в том, что ты этого не скрываешь. Известно ли тебе, что и мы отринули цивилизацию? Понимаешь, писцы обложили нас со всех сторон. Клерки с розовыми языками и бегающими глазками, плоскостопые, сутулые, и эти их мертвые перечни! Сейчас мы все измерим! Определим приемлемый уровень нищеты и страданий! – Взмах посоха, резкий глухой удар о землю. – Приемлемый! Кому, мать их, вообще взбрело в башку, что существует приемлемый уровень? Каким рассудком нужно для этого обладать?

– Само собой, цивилизованным, – усмехнулся Карса.

– Вот именно! – Престол Тени обернулся к Котильону. – А ты еще в нем сомневался.

Котильон скорчил гримасу.

– Признаю ошибку, Престол Тени. И если Увечный еще не выучил урока от встречи с этим воином, то впереди его ждут новые уроки. Вот и предоставим его этому занятию. И тоблакая тоже не будем беспокоить.

– За исключением одного, – проскрежетал Престол Тени. – Тоблакай, слушай меня внимательно, если избранная тобой судьба тебе небезразлична. Не пытайся встать на дороге у Путника. Никогда!

Карса усмехнулся еще шире.

– Мы с ним уже договорились.

– Да? О чем же?

– Я не встаю на дороге у него. Он – у меня.

Престол Тени и Котильон замолчали и погрузились в раздумья.

Карса, вновь откинувшись назад в седле, нашарил повод. Погром вскинул голову, раздул ноздри.

– Я убил двоих Дераготов, – сказал Карса.

– Нам это известно, – ответил Котильон.

– Их мягким подбрюшьем оказалась собственная наглость. До него было несложно дотянуться. Несложно ударить туда кулаком. Я их убил, потому что они меня недооценили.

На лице Котильона появилось насмешливое выражение.

– Раз уж речь зашла о наглости…

– Речь у нас шла об уроках, – перебил его Карса, разворачивая Погрома. Потом обернулся. – Вы смеетесь сейчас по поводу уроков, поджидающих Увечного бога. Быть, может, однажды я посмеюсь насчет тех, что поджидают вас самих.

Котильон и Престол Тени, к которым начали подтягиваться Гончие, смотрели вслед Карсе и его яггутскому коню.

Посох ударил о землю.

– Почувствовал ли ты тех, у него в мече?

Котильон кивнул.

– Они были… – кажется, Престол Тени никак не мог подобрать подходящее слово, – гордыми.

Котильону вновь оставалось лишь кивнуть.

Престол Тени вдруг хихикнул, обе новые Гончие при этом звуке дернулись – но тот, кажется, ничего не заметил.

– Бедные вы мои клерки, – протянул он негромко.

– Что это там, на горизонте, – облако?

Услышав вопрос, Маппо поднял голову и тоже взглянул в ту сторону, куда сощурился Рекканто Илк. После чего вскочил на ноги.

– Это не просто облако!

Сидевшая неподалеку Сладкая Маета что-то проворчала и одышливо приподнялась, отряхнув песок с обширной задницы.

– Мастер Кве-е-елл! – пропела она.

На глазах у Маппо вся команда засуетилась, принялась проверять кожаные ремни, крепежные кольца и застежки, свисающие с фургона. Зашевелились и забеспокоились лошади, начали вращать глазами, поджали уши. К треллю подошел Остряк.

– Буря та еще, – сказал он, – и, похоже, движется прямо на нас.

– Не перестаю им удивляться, – признал Маппо. – Нас того и гляди сметет, а они, похоже… рады.

– Они, Маппо, все до единого сумасшедшие. – Остряк задержал взгляд на трелле и добавил: – Ты, похоже, был совсем в отчаянном положении, раз решил нанять эту банду.

– Как вообще возможно, – спросил его Маппо, – что Мастер Квелл выпустил в мир мертвого дракона и совсем на этот счет не переживает?

– Что значит – не переживает? Он же сказал «ой». Мне, во всяком случае, так послышалось, хотя, может статься, просто показалось. Эта Тригалльская Гильдия со своими фургонами… сдается мне, они чего только не таскают за собой между Путями. Вон, хоть на тот ходячий труп взгляни.

Что они и сделали – молча уставились на иссушенную фигуру, что стояла сейчас рядом с фургоном, сжимая в руках охапку отброшенных за ненадобностью ремней и веревок и задумчиво глядя на спицы колеса.

Ветер вдруг усилился – прохладный, словно наэлектризованный.

Одна из лошадей, взвизгнув, принялась бить копытом по песку. Мгновение спустя остальных охватила та же лихорадка. Фургон закачался, стронулся с места. Мастеру Квеллу, который помогал сейчас Наперсточку забраться внутрь, пришлось ускорить процесс, хорошенько подтолкнув ее пониже спины. Потом он принялся нервно оглядываться, пока не заметил Маппо.

– Скорее внутрь, сударь! Мы отправляемся.

– Самое время, – заметил Остряк.

Маппо, уже шагнувший к фургону, остановился и обернулся на него.

– Пожалуйста, будь осторожен.

– Буду – как только разберусь, что вообще происходит. Квелл! В какой из Путей мы собрались? И не пора ли открывать портал?

Квелл вытаращил на него глаза.

– На фургон, чтоб тебя!

– Ладно, только сперва…

– Идиот! – прокричала Фейнт с крыши фургона. – Не видишь, что ли? – Она ткнула пальцем в кипящую черную тучу, нависшую уже почти прямо над ними. – Вот на чем мы поедем!

– Но… обожди… но как…

– Залезай уже, болван, пока не утонул!

– Залезай, – взвизгнула и Сладкая Маета, – а там, глядишь, все равно утонешь.

Остряк заметил, что покойник успел привязать себя к колесу.

Нижние боги, во что я влип?

Со стороны рифа вдруг донесся громоподобный рев, и Остряк, обернувшись, обнаружил, что буря уже здесь – бешеная стена пенящейся воды катилась вперед, вздымаясь все выше и готовая поглотить весь остров.

Он бросился к фургону. Едва успел забраться вверх по стенке и стал нашаривать ремни, когда Рекканто Илк, щуря глаза, поинтересовался:

– Что, уже началось?

Лошади дико заржали.

И близорукий придурок тут же получил ответ на свой вопрос.

Глава пятнадцатая

И ты смеешь назвать нас слабыми?

Страх говорит уголком твоего рта.

Все, что ты перечисляешь, – выпады,

Что обернутся против тебя самого.

Обнажив сияющий ужас,

Не оставляющий места изумлению.

Ты бормочешь свои утверждения,

Словно все совершенно очевидно.

И это истина, но не та, что ты думаешь.

Твоя мелкая мудрость, что прикидывается

Обычной речью с высот башни разума,

Способна вызвать лишь жалость,

Как будто сила лишь в мускулах,

Как будто рост есть мерило воли,

Как будто потомки лишат розу ее шипов,

Как будто костер не способен пожрать лес,

Как будто храбрость истекает месячными,

Мертвой, ненужной кровью.

Кто посмеет усомниться в подобном?

Жрец фальшивого расколотого культа.

Я был там в день, когда толпа пробудилась,

Кинулась на храм, полулюди попятились,

А ты стоял у них за спинами, раскрыв рот,

И видел, как твое учение опроверглось.

Отшатнись в ужасе от истинного гнева.

Беги, если сможешь, от всевозрастающей силы.

Выучка моих бойцов даст форму ярости,

Ниспровергающей заученные оправдания.

Они уверены в себе, и цель у них одна:

Насадить твою голову на пику

«Последний день секты Человека» Севелената из Генабариса (приводится по «Исследованию философий опровергнутых культов» Генорту Стулка)

Многие дети с младых ногтей обретают любовь к местам, где никогда еще не бывали. Зачастую они в конце концов утрачивают сей чудесный дар, ковыляя грязными тропами туманной, бестолковой юности, пока не выберутся наконец на плоскую, потрескавшуюся почву зрелости, где даже самые безжизненные пейзажи укрыты далеко за горизонтом. Впрочем, иной раз дары любопытства, радости, страсти к приключениям все же способны пережить сей однообразный путь – жертвы подобного несчастья становятся художниками, учеными, изобретателями и тому подобными отщепенцами, склонными беспокоить установленные порядки и будоражить покой мирной жизни. Но не стоит о них сейчас говорить – ведь, несмотря на свою возмутительную извращенность, они не способны ничего изменить, если только изменения не послужат еще большему удобству всех остальных.

В скрытых от всех глубинах души Бэйниск все еще оставался ребенком. Да, он сделался неуклюжим, как и любой подросток, не поспевающий за непрерывно растущим телом, но от любви к неведомому отречься не успел. Поэтому нет ничего странного в том, что между ним и юным Драсти зажглась искорка радости и удивления, зажглась и крепко сплела их между собой, столь крепко, что случайным недоразумениям связь эту было не разорвать.

В неделю, что последовала за судьбоносным случаем, чуть было не разрушившим их взаимное доверие, Драсти почти уже решил, что опять совершенно одинок. Раны запеклись, корка вскоре отвалилась, оставив едва заметные и почти совсем уже исчезнувшие шрамы, мальчик продолжал работать, спускаться в расщелины, протискиваться сквозь вонючие шершавые трещины глубоко в скале. Он задыхался от ядовитого воздуха, его жалили слепые многоножки, кусали бесцветные пауки. Весь в синяках от шатких камней, он изо всех сил вглядывался в темноту, тщась разглядеть в тесных наклонных стенах рудный блеск.

Но в конце недели, когда он выполз из расщелины и присел на теплый каменный пол штрека, Бэйниск снова оказался рядом. Бэйниск передал ему кувшин грязноватой озерной воды, и в этот краткий миг, что они оказались вместе, рана начала исцеляться, нить снова сплелась в единое целое. Они же избегали смотреть друг другу в глаза, не готовые увидеть, что снова сидят бок о бок – два сердца глубоко под землей, бьющиеся в унисон между собой и больше ни с кем. Так вот мальчишки и мирятся – без слов, лишь отдельными жестами, которым придает необходимое значение сама их редкость.

Напившись, Драсти вернул кувшин.

– Веназ теперь от меня не отстает, – сказал Бэйниск. – Я к тому, что мы снова вроде как попытались сойтись. Но ничего не вышло. Наверное, мы оба уже переросли то, что было раньше. От того, что он говорит, меня лишь скука берет.

– Все, что ему нравится, – это мучить других.

Бэйниск кивнул.

– По-моему, он хочет занять мое место. Что я ни скажу ему сделать, он всякий раз пререкается.

– Такие, как он, всегда хотят занять чье-то место, – сказал Драсти. – И чаще всего, когда люди это замечают, они просто уступают, вот и все. Только я никак не могу понять, Бэйниск, почему. И это меня пугает.

Мальчишки редко признаются друг другу в подобном. В том, что им бывает страшно. Но мир их был не самым обычным, и делать вид, что бояться в нем нечего, они позволить себе не могли. В этом мире никто не искал особой причины, чтобы сделать другому больно. В этом мире вообще обходились без причин.

– Крот, расскажи мне еще про город.

– Там есть башня с привидениями. Меня дядя однажды водил на нее посмотреть. У него большие руки, такие большие, что когда он берет твою ладонь в свою, она просто исчезает – и кажется, что никакой силе вас уже не разорвать. Ну, в общем, в этой башне живет призрак. По имени Хинтер.

Бэйниск вытаращил глаза.

– И ты его видел? Этого призрака?

– Нет, это днем было. Днем их трудно разглядеть.

– Здесь довольно темно, – сказал Бэйниск, оглядываясь вокруг. – Но призраков я ни разу не видел.

Драсти уже собрался ему все рассказать. Собственно, он с этой целью и завел разговор о призраках, но обнаружил, что признаться не может. И сам не знает почему. Быть может, оттого, что скелет все же был не совсем призраком.

– Иногда, – сказал он, – мертвые не уходят. Ну, то есть, иногда человек умирает, но душа, она, это, не покидает тело. И остается внутри – там, где всегда и была.

– Хинтер тоже такой?

– Нет, он настоящий призрак. Без тела.

– А почему от одних призраки остаются, а от других нет?

Драсти пожал плечами.

– Не знаю, Бэйниск. Может, если у души есть причина остаться, то и получается призрак. Может, Властелин Смерти не хочет их принять или разрешает им остаться, чтобы довершить начатое. Может, они даже не понимают, что уже умерли. – Драсти снова пожал плечами. – Так сказал мне дядя. Но он тоже не знал ответа и оттого очень сердился – я это чувствовал по тому, как он мне руку сжал.

– Он на призрака сердился?

– Не знаю. Но я так думаю, что да. Я же ничего такого тогда не сказал, чтобы он на меня рассердился, – выходит, на призрака. Потому что дядя сам не знал, что призраку нужно, или что-то такое.

Драсти тот случай хорошо помнил. Он тоже задавал тогда множество вопросов, как сейчас Бэйниск, – его поразило, что призраки, оказывается, существуют, что, может, один сейчас прячется совсем рядом, смотрит на них, думает свои призрачные мысли. Остряк пытался ему отвечать, хотя было ясно, что у него не слишком получается. А когда Драсти спросил, может ли так быть, что его отец – тоже мертвый – сейчас сделался призраком где-то очень далеко отсюда, дядя ничего не ответил. Потом он спросил – а что, если призрак его отца все еще рядом и ищет сына, и Остряк сжал его ладошку своей большой рукой на несколько ударов сердца, сильно, а потом еще сильней, так что Драсти чуть не сделалось больно. А потом пожатие снова стало ласковым, и Остряк повел его покупать сладости.

Наверное, он все-таки видел тогда Хинтера, как тот выглядывает из темного, мутного окошка башни. Наверное, он хотел тогда крикнуть Хинтеру – уходи и никогда не возвращайся! Туда, куда уходят плохие отцы. Потому что, может статься, отец Драсти вовсе не умер, однажды он слышал, как его мама, настоящая, что-то говорила про «выбросить ублюдка из головы», и хотя Драсти точно не знал, что означает слово «ублюдок», слышал он его достаточно часто, чтобы почувствовать – его используют для людей, с которыми не желают знаться.

Но при мыслях об Остряке Драсти сделалось грустно, поэтому он ничего больше не сказал, только снова протянул руку за кувшином и принялся глотать воду.

Бэйниск смотрел, как он пьет, потом поднялся.

– Там сейчас расчищают новый ствол. Я думал, может, ты туда слазишь, если уже отдохнул?

– Конечно, Бэйниск. Я готов.

Они молча зашагали к выходу из штрека, но в молчании их больше не было неловкости. Когда Драсти это понял, то ощутил такой прилив облегчения, что его глаза на миг наполнились слезами. Глупо, правда ведь, да и опасно? Выждав, пока Бэйниск не отвернется в другую сторону, он торопливо вытер грязные щеки, а потом – руки о рубаху.

Но Бэйниск, скорее всего, ничего не заметил бы, даже гляди он прямо на Драсти. В мыслях он сейчас неслышно ступал по истертым камням дорожки, ведущей к Хинтеровой башне. Как здорово было бы самому взглянуть на призрака! Собственными глазами увидеть такое, чего никогда еще не видел!

Там, в удивительном городе так далеко отсюда. Где разнообразные чудеса проталкиваются прямо сквозь толпу на ярко освещенных улицах. Где призраки спорят с владельцами зданий насчет квартирной платы. Где у людей столько еды, что они толстеют, пока их не придется носить на носилках. И где никто никого не мучает без достаточной причины, а такие, как Веназ, всегда получают по заслугам.

О да, как он любил этот город – в котором никогда не был!

Не будьте абсурдны! В меру упитанный человечек в красном кафтане еще не опустился до того, чтобы вылавливать в своем описании текущего момента поводы пустить слезу, да и в красноречии своем тоже пока что не запутался. Лучше положитесь на Круппа, вы, столь скорые на то, чтобы кидать подобные намеки, будто удочку в кишащий рыбой пруд. (Думаете, что-то поймали? Нет, друг мой, не торопитесь кичиться мастерством, просто вон тому карпу как раз приспичило выбраться наружу.)

Поверхность воды вовсе не гладкая; совсем, совсем нет.

Город Бэйниска кажется вам странным? Быть может, даже приятным и милым, несмотря на то, что у видения чуть трагичный привкус? Это абсолютно несущественно!

Некоторые из нас, понимаете ли (это если понимаете), до сих пор мечтают о подобном городе. Где ни разу в жизни не были.

А вот это, дорогие мои, существенно.

Предугадывать чужие шаги – занятие убийственное. Или самоубийственное, тут кому как повезет. Дымка успела хорошенько об этом поразмыслить, истекая кровью на полу «К'рулловой корчмы». Она еле выкарабкалась, а поскольку Молотка больше рядом не было, ей теперь предстояло обойтись без перспективы должным образом залечить раны. Колл, советник, прислал местного лекаря, немного сведущего в обычном Дэнуле, и тот сумел кое-как слепить рассеченную плоть и ослабить кровотечение, после чего зашил раны жилами с помощью обычной иглы. В результате Дымка валялась сейчас на койке, едва в силах пошевелиться.

Корчма оставалась закрытой. Бывший храм превратился в склеп. Если верить Хватке, в погребах не осталось ни единого участка земляного пола, который не подавался бы слегка под ногами. Старший бог на подобные жертвы не мог и надеяться.

Перл и Молоток мертвы. Осознание это оставило внутри ее дыры, которые распахивались перед любой мыслью, любым чувством, стоило им ускользнуть из-под ее сурового контроля. Сукины дети пережили не одно десятилетие войн, битву за битвой, и все лишь ради того, чтобы уже в отставке пасть жертвами банды убийц.

Шок не оставлял ее, он жил теперь в пустоте отдающихся эхом комнат, в непривычной тишине там, где ее никогда раньше не было, в сердитых перебранках между Хваткой и Мурашом, сталкивающихся в конторе или в коридорах. Если Дукер еще оставался здесь – а не бежал куда глаза глядят, – то он хранил молчание, фиксируя, как и положено историку, чужие мнения до состояния полной неподвижности. В этом случае его, получается, совершенно не интересовало, жива она – а то и любой из них – или же мертва.

Пробивающийся сквозь ставни свет означал, что сейчас день, скорее всего, уже клонящийся к вечеру, она чувствовала голод, а остальные, вероятно, пусть даже и не слишком вероятно, о ней позабыли. Она слышала доносящиеся время от времени снизу глухие звуки, негромкие разговоры и уже подумывала о том, чтобы до чего-нибудь дотянуться и постучать в пол, когда в коридоре послышались шаги. Мгновение спустя дверь отворилась, и внутрь ступила Скиллара с подносом.

В животе у Дымки шевельнулось что-то сладкое и жадное, задергалось, а одно аппетитное предвкушение тем временем сменяло другое.

– Боги, что за зрелище! Я уже чувствовала, что проваливаюсь прямиком Худу в морщинистые лапы, но теперь…

– Теперь у тебя появилась причина жить и дальше, ага. Это тапу. Надеюсь, ты не возражаешь – я умею готовить только как принято в Семи Городах, да и то не сказать чтобы очень искусно.

– Ты теперь за повариху?

– В качестве оплаты за стол и комнату. Во всяком случае, – добавила она, опуская поднос Дымке на колени, – счет за постой мне пока что не предъявляли.

Дымка опустила взгляд на вертела с нанизанными на них мясом, овощами и фруктами. От острого аромата зеленых специй у нее заслезились глаза.

– Насрать нам на деньги, – пробормотала она.

Скиллара вытаращила глаза. Дымка лишь пожала плечами и взяла первый вертел.

– Разбогатеть, милая моя, мы никогда не планировали. Нам нужно было просто… занятие да и жилье заодно. И потом, мы в любом случае не собираемся вымогать денег с тебя, Баратола и Чаура. Нижние боги, если б ты не вытащила Дукера на свиданку, старый болван был бы сейчас мертв. А Баратол с Чауром и вовсе подоспели на помощь, подобно бронированному кулаку – причем, как мне рассказали, чрезвычайно вовремя. Мы здесь, Скиллара, может, и идиоты, но дружбы не забываем.

– Подозреваю, – сказала Скиллара, присаживаясь на стул рядом с койкой, – Гильдия убийц за идиотов вас сейчас не держит. Скорее за осиное гнездо, которое они, как ни печально, потревожили. Хотя печально ли? – Она хмыкнула. – Это еще очень мягко сказано. Если ты считаешь, что вам здорово досталось, подумай, каково сейчас магистру Гильдии.

– Он сумеет оправиться, – сказала Дымка. – А мы? Не уверена. Не в этот раз.

Глаза Скиллары под тяжелыми веками надолго задержались на лице Дымки, потом она сказала:

– Для Хватки это было тяжким ударом. Было и осталось. Я то и дело вижу, как у нее кровь от лица отливает и колени подгибаются, так что ей приходится за что-нибудь рукой хвататься. Ночами она не спит, бродит по коридорам – такое чувство, что за спиной у нее сам Худ сейчас стоит…

– Так и я о том же! Несколько лет назад Хватка уже цепляла бы на себя броню и стрелы для арбалета собирала, а нам бы привязывать ее пришлось, чтобы она в бой не бросилась…

– Дымка, ты что, не понимаешь?

– Чего?

– Несколько, как ты говоришь, лет назад она была солдатом – как и ты сама. А солдату в его жизни приходится учитывать определенные возможности. Не забывать о том, что может случиться в любой момент. Но сейчас вы в отставке. Это такое время, когда нужно позабыть о прежних инстинктах. Расслабиться.

– И ладно. Инстинкты мы восстановим, пусть и не сразу…

– Дымка, послушай, Хватка ведь так себя чувствует оттого, что чуть тебя не потеряла.

За этим последовало молчание – у Дымки голова пошла кругом.

– Но, значит…

– У нее сил нет сюда зайти и увидеть тебя в таком виде. Бледную. Слабую.

– И это мешает ей начать охоту на убийц? Что за чушь! Передай-ка ей, Скиллара, от моего имени, что все эти дерьмовые нежности меня, в общем, мало возбуждают. Передай, что если она не готова говорить о возмездии, про меня ей лучше забыть. Мы никогда еще ни от кого не пускались в бегство, и как только я снова встану на ноги, я устрою здесь такую облаву на крыс, каких Гильдия еще никогда не видела!

– Передам.

– Так они насчет этого и спорят? С Мурашом?

Кивок.

– Послушай, сможешь найти мне целителя, знакомого с Высшим Дэнулом? За ценой я не постою.

– Хорошо. Поешь уже.

От трупа все еще пахло мочеными персиками. Можно было подумать, что вытянувшийся на длинном столе в одной из задних комнат сегулех просто прилег вздремнуть, и Хватке чудилось – мирно закрытые глаза жуткого воина готовы открыться в любое мгновение. От этой мысли ее пробрала дрожь, и она снова перевела взгляд на Дукера.

– Итак, историк, ты обо всем поразмыслил, почесал языки с бардом и со своим приятелем-алхимиком. Готов нам поведать, что, во имя Худа, все эти маринованные сегулехи делают в погребе?

Дукер нахмурился и потер затылок, избегая жесткого взгляда Хватки.

– Баруку новости не понравились. Похоже, он… обеспокоился. Сколько бочек вы проверили?

– Мы нашли двенадцать ублюдков, если считать вместе с этим. Трое – женщины.

Дукер кивнул.

– У женщин есть выбор. Становиться воинами или нет. Если нет, то и вызывать их на бой нельзя. Кажется, это связано с детской смертностью.

Хватка нахмурилась.

– Что связано?

– Дэнул и детовспоможение. Если большинство детей выживают, матерям не нужно рожать по восемь или десять младенцев в расчете, что хотя бы один или двое достигнут зрелости…

– Это везде так.

– Разумеется, – продолжал Дукер, словно даже не слышал ее утверждения, – в некоторых культурах главенствует потребность обеспечить рост населения. На женщин она ложится тяжким грузом. У сегулехов очень высокая естественная убыль. В основанном на дуэлях обществе смертность с достижением совершеннолетия по определению резко возрастает. Умирают молодые воины в самом расцвете сил – как если бы шла война, только эта война никогда не кончается. И, однако, должны быть такие периоды – вероятно, повторяющиеся с определенной цикличностью, – когда молодые женщины вольны самостоятельно выбирать свой путь.

Пока Дукер говорил, Хватка вновь уставилась на лежащий на столе труп. И попыталась вообразить себе общество, где женщины, словно самки бхедеринов, лишь стоят и мычат, а как только очередной теленок с блеянием вывалится на землю, им тут же снова задирают хвост. Ей это показалось безумным. И несправедливым.

– Хорошо, что у сегулехов даже женщины маски носят, – пробормотала она.

– Извини, почему это хорошо?

Она угрюмо уставилась на историка поверх стола.

– Потому что гнев помогает скрывать.

– Честно говоря, даже не знаю, носят ли маски женщины, которые не сражаются, – как-то в голову не приходило поинтересоваться. Но я понял, что ты хочешь сказать.

– Но разве одного этого достаточно? – спросила она. – Неужели в схватках между собой гибнет столько воинов, что им приходится требовать от женщин такого?

Дукер кинул на нее взгляд и тут же отвел глаза.

Сукин сын что-то подозревает, но не говорит.

– Не знаю, Хватка. Все может быть. Их дикие нравы пользуются печальной известностью.

– А эти, по-твоему, давно здесь? Я имею в виду – в погребе, в бочках.

– На бочках храмовые печати. Барук полагает, что в остаточной форме культ существовал еще долго после того, как все решили, что он пресекся.

– Долго – это десятки лет? Сотни?

Он пожал плечами.

– В любом случае, в Даруджистан-то они как попали? Эти треклятые острова, они же на самом юге континента. Оттуда до города чуть ли не тысяча лиг.

– Не знаю.

Ага, поверила. Она вздохнула и отвернулась.

– Мураша не видел?

– Он в баре.

– Как обычно. Опустошает запасы.

– Из-за твоей нерешительности он тоже сам не свой.

– Да пошел ты, Дукер, – отрезала она и покинула комнату, оставив того наедине с треклятым покойником. Это еще, к слову, вопрос, кто из двоих симпатичней, а играть с историком в кошки-мышки ей успело поднадоесть. И тем не менее состоявшаяся беседа каким-то образом зародила в ней подозрение, что полученный на них Гильдией контракт связан с древним храмом и его неаппетитными секретами. Отыщи эту связь, тогда, быть может, отыщется и тот кусок дерьма, что нас заказал. Отыщи его, и я забью ему – или ей – «ругань» прямо в глотку.

Облокотившийся на стойку бара Мураш злобно взирал куда-то в пространство, пока ему не представилась более конкретная мишень в лице вошедшей Хватки.

– Поберегись, женщина, – прорычал он, – я не в настроении.

– Не в настроении для чего?

– Ни для чего!

– За одним исключением.

– Я про то, что у тебя может быть на уме. Что же касается того исключения, я уже решил, надо будет – один пойду.

– И чего тогда ждешь? – спросила она, пристраиваясь рядом у стойки.

– Дымку. Вот только она встанет на ноги, у нее тоже кулаки будут чесаться, чтобы этим вломить. – Он потянул себя за ус, нахмурился. – А вот тебя, Хватка, я что-то перестал понимать.

– Мураш, – вздохнула Хватка, – как бы мне ни хотелось перерезать всех убийц в этом городе до единого с треклятым магистром во главе, источник наших бед не в них. Гильдию кто-то нанял, а мы не знаем, кто и почему. Мы все это уже раньше обсуждали. И снова оказались в той же ситуации, только теперь нас на двое меньше. – Она поняла, что дрожит и не способна встретиться глазами с Мурашом. – Знаешь, хотела бы я, чтобы с нами был Ганос Паран – если кто во всем и способен разобраться, так это капитан.

– Ну да, Господин Колоды, – хмыкнул Мураш. Он прикончил свою выпивку и выпрямился. – Хорошо, пойдем тогда в Дом Финнэста – может статься, он там, может статься, нет. В любом случае хоть что-то сделаем.

– А Дымку одну оставим?

– Она не одна. Здесь Дукер и Скиллара. Это я еще барда не считаю. Никто не явится сюда нас добивать, во всяком случае при свете дня. А мы с тобой, Хватка, вернемся еще до заката.

Она все равно колебалась. Мураш шагнул поближе.

– Слушай, я не такой уж тупой и понимаю, что у тебя в башке творится. Но раз мы сидим здесь, получается, что следующий ход за ними. А ты, капрал, должна бы помнить морпеховскую доктрину. Наше дело – не реагировать, наше дело – ударить первыми, и пускай реагирует противник. Они ударили уже дважды, еще один раз – и нам конец.

Несмотря на то что сержанта окутывало облако алкогольных паров, голубые глаза его смотрели ясно и твердо. Хватка видела, что он прав, и все-таки… ей было страшно. А еще она видела, что и Мураш это понимает, и изо всех сил – хотя и без особого успеха – пытается справиться со своим пониманием, поскольку ожидал он от нее совсем другого. Уж точно не страха. Боги, ты ж, Хватка, в старуху превращаешься. Слабую и трусливую.

Они ж, так их перетак, друзей твоих поубивали. И любимую твою чуть не убили.

– Не думаю, что мы его там найдем, – сказала она наконец. – Иначе он уже был бы с нами. Он отправился куда-то еще, Мураш. И неизвестно, вернется ли – да и зачем? Где бы Паран сейчас ни был, он наверняка сильно занят – такой уж это человек. Всегда в самой гуще каких-нибудь да событий.

– Тоже верно, – согласился Мураш. – Ну, тогда, может, хоть весточку какую получится ему передать?

Брови Хватки поползли вверх.

– А ведь это идея, Мураш. По крайней мере хоть кто-то из нас еще соображает.

– Угу. Значит, что, идем?

Чтобы уйти, они воспользовались боковым выходом. Оба закутались в плащи, чтобы скрыть доспехи и мечи, слегка выдвинутые из ножен. Мураш также прихватил две «шрапнели», каждая в своем холщовом мешочке, одну он закрепил на перевязи меча, другую подвесил на пояс. Так он мог мгновенно выдернуть гранату и запустить ее вместе с мешочком, словно из пращи. Способ этот Мураш изобрел сам и долго практиковался, используя камешки, пока не достиг приемлемого мастерства. Худ не даст соврать – пусть он и не сапер, но учиться никогда не поздно.

Ничто в жизни не бесило его так, как проигранное сражение. Это верно, они остались живы, а большинство убийц полегло, так что фактически результат схватки нельзя было назвать поражением, но вот чувство было именно такое. С тех пор как они вышли в отставку, связывающее малазанцев товарищество стало чем-то напоминать семейные узы. Не такие, что объединяют солдат во взводе, – взвод существует, чтобы сражаться, убивать, вести войну, поэтому у солдатского единства странноватый привкус. Оно запятнано жестокостью и теми чрезвычайными поступками, после которых любое последующее мгновение жизни кажется чудом. Нет, тут была другая семья. Все они успели подуспокоиться. Расслабились, оставили все дерьмо далеко в прошлом. Так им, во всяком случае, казалось.

Когда они с Хваткой пустились в путь по направлению к усадьбе Колла и жалкому строению на его задворках, он попытался вспомнить о тех временах, когда жил еще совершенно другой жизнью, когда был просто тощим кривоногим недомерком у себя на Фаларе. Как ни странно, в воспоминаниях на его физиономии в десять лет от роду уже красовались треклятые усы, хотя он был уверен, что еще не успел их отрастить, но память странная штука. Ненадежная, и вообще, скорее всего, большей частью врет. Отдельные картинки, слепленные между собой на скорую руку всяким надуманным дерьмом, и из того, что на деле было совершеннейшим хаосом, вот прямо как сейчас, вдруг получается связная история.

Сегодняшнему сознанию очень хочется уметь рассказать собственное прошлое, сделаться самому себе историком, а разве историкам когда-нибудь было можно верить? Взять того же Дукера. У него получился замечательный рассказ про Колтейна и Собачью цепь. Душещипательный, но такие как раз больше всего и ценятся, поскольку пробуждают в людях чувства – а жизнь в основном сводится к тому, чтобы любых чувств избегать. Но есть ли в этом рассказе хоть слово правды? Ну да, Колтейн действительно был убит. И армию его тоже разбили на самом деле. А все остальное? Любые подробности?

Узнать это никакой возможности нет. Да в конце концов оно и не важно, так ведь?

То же самое и с нашими историями. Кем мы были, что делали. Рассказ тянется, пока не прервется. Неожиданно, словно ты вдруг вздохнул и уже не выдохнул.

Тут и сказке конец.

Усатый мальчик у него в голове смотрел сейчас на него. Хмуро, с сомнением или даже с явным недоверием. «По-твоему, старик, ты меня знаешь? Ничего подобного. Ты вообще ничегошеньки не знаешь, а то, что якобы помнишь, ко мне не имеет никакого отношения. К тому, что я думаю. Что я чувствую. Ты от меня даже дальше, чем мой собственный папаша – жалкий, всем недовольный тиран, чего никто так и не понял, ни ты, ни я, ни даже он сам. Может, мы и не такие, как он, да только он и сам-то не такой.

Ты, старик, заблуждаешься так же, как и я, что бы ты там ни думал. Заблудился в жизни… пока смерть тебя не найдет».

Ну, вот потому-то он обычно и избегал думать о собственном прошлом. Лучше его лишний раз не трогать, а спрятать, запереть в сундук, сундук же перевалить через борт, и пускай идет на дно. Сложность в том, что иногда кое-что опять нужно выудить. Например, способность думать как солдат. Вновь обрести жесткость, даже жестокость. И действовать без колебаний.

Хлестать ведрами эль не помогало. Лишь усиливало его отчаяние, чувство, что он постарел, слишком уже стар для всего этого.

– Нижние боги, Мураш, мне отсюда слышно, как ты зубами скрипишь. Не знаю, что у тебя там во рту, но вкус, должно быть, отвратный.

Он сощурился на нее.

– По-твоему, я должен сейчас прямо посреди улицы, чтоб ее, в пляс пуститься? Мы, Хвать, в такой глубокой заднице еще не бывали.

– Случалось и похуже…

– Нет. Когда случалось хуже, мы к этому были готовы. Нас тренировали, как с подобным справляться. Хватаешь его за глотку и давишь, пока не сдохнет. – Он помедлил, потом плюнул на мостовую и добавил: – Я теперь начинаю понимать, что такое «отставка». Мы сейчас изо всех сил пытаемся дотянуться до того, что когда-то оставили – а вот дотянуться-то и не получается. Ни хера не получается!

Она ничего не ответила, из чего Мураш заключил, что она с ним согласна, что сама чувствует то же самое.

Составила компанию, называется.

Они добрались до усадьбы Колла, двинулись вокруг, направляясь к задней стене. Дорога сюда от «К'рулловой корчмы» уже почти стерлась у Мураша из памяти, сразу сделавшись бесполезной в силу своей несущественности. Следил ли кто-нибудь за ними? Был ли «хвост»? Все возможно.

– Худов дух, я и не подумал проверить, не бежали ли за нами ищейки. Видишь, Хвать, до чего дошло?

– Бежали, – ответила она. – Двое. Отребье какое-то, не настоящие убийцы, а на побегушках у них, вроде собачонок, как ты сам говоришь. И старались не приближаться – наверное, им посоветовали держаться подальше. В лесок следом за нами вряд ли сунутся.

– Верно, – согласился Мураш. – Подумают, что мы им засаду устроим.

– Значит, можно о них пока забыть.

В заросшую чащобу позади усадьбы она ступила первой. С краю почва была усыпана мусором, но по мере того, как они продирались все глубже в тенистые заросли, следы человеческого присутствия быстро исчезли. Было очевидно, что желающих бросить взгляд на Дом Финнэста – и с морозцем по коже ощутить, как он смотрит на тебя в ответ – много не находилось. Внимания со стороны чего-то столь жуткого, как это темное сооружение, не хотелось никому.

Примерно через тридцать шагов по кочковатой земле перед ними открылись черные стены наполовину из камня, наполовину из дерева – морщинистое, покрытое шрамами лицо дома с грязными, словно гнилые циновки, ставнями, сквозь которые не пробивалось ни единого лучика света. Углы здания обвил змеями вьюн, разросся наружу, заполонил неровную почву дворика за невысокой оградой. Внутри дворика торчало несколько кривых, лишенных листвы деревьев, их голые корни походили на кости.

– Холмиков с прошлого раза прибавилось, – заметила Хватка, когда они подошли к воротам ограды.

Мураш хмыкнул.

– В идиотах, что стремятся попасть внутрь, недостатка нет. Надеются отыскать там сокровище…

– Тайные пути к силе, – добавила она. – Магические аксессуары и прочую белиберду.

– А находят лишь досрочную могилу. – Мураш помялся у ворот, бросил взгляд на Хватку. – Как бы и для нас все тем же не кончилось.

– Весь секрет в том, чтобы не сходить с тропки. Давай за мной.

Она зашагала вперед по узкой, извилистой дорожке, выложенной покосившимися плитами, а он двинулся следом. Слишком близко вплотную, поскольку тут же наступил ей на пятку и она чуть не упала. Бросив на него через плечо не обещающий ничего хорошего взгляд, она возобновила движение.

Никаких других неприятностей до самой двери не случилось, однако нервы у Мураша оказались в результате натянуты до самого предела. Хватка сжала в кулак руку в перчатке и, поколебавшись, с силой стукнула в черное дерево. Глухой звук удара еще долго висел в воздухе, словно по ту сторону двери затаилась бездна.

Они ждали. Шум огромного города за пределами рощи сюда вообще не доносился, как если бы обычный мир перестал существовать, или, быть может, вся его бесконечная житейская гонка к высящемуся перед ними гротескному сооружению, вторгшемуся сюда из иного мира, не имела ни малейшего отношения.

Дюжину ударов сердца ничего не происходило. Хватка замахнулась, чтобы ударить еще раз.

Сквозь толстые доски донеслось приглушенное звяканье засова, дверь со скрипом приотворилась внутрь.

Паран рассказывал про мертвого обитателя Дома Финнэста, проклятое существо, бывшее некогда яггутом, но увидеть его Мурашу довелось впервые. Высокий (а боги знают, как он терпеть не может все высокое), тощий, хотя и ширококостный, одет в длинную, драную черную кольчугу. С непокрытой головы свисают клочья бесцветных волос – скальп под ними изрезан кривыми шрамами, череп в одном месте пробит насквозь и сквозь неровную дыру видна лишь тьма, словно мозг у создания совсем ссохся. На изуродованном лице выделяются клыки, запавшие глаза скрыты в тени. Все вместе не сказать чтобы вдохнуло в Мураша надежду на мало-мальски приемлемое течение предстоящей беседы.

– Владыка Рейст, – сказала Хватка, кланяясь, – я прихожусь другом Ганосу Парану. Если припоминаешь, мы встречались…

– Я тебя знаю, капрал Хватка, – проговорил покойник глубоким, раскатистым голосом.

– А это – сержант Мураш…

– Что вам нужно?

– Нам нужно отыскать Ганоса Парана…

– Здесь его нет.

– Тогда нам нужно передать ему весточку.

– Зачем?

Хватка бросила взгляд на Мураша, затем – снова на Рейста.

– Это длинная история – нельзя ли нам войти?

Рейст надолго задержал на ней свои мертвые глаза, потом полюбопытствовал:

– На угощение вы случайно не рассчитываете?

– Э… нет, Рейст, это ни к чему.

Яггут отступил от двери.

Хватка осторожно обошла его и через несколько шагов остановилась. Мураш, который поспешил следом, уткнулся ей в спину. Они стояли в арочном вестибюле, под ногами – необработанный черный камень. В стене напротив входа имелась двойная дверь, вправо и влево от нее уходил узкий коридор. Воздух оказался сухим и теплым, пахло свежеразрытой землей – Мурашу этот запах напомнил погреб «К'рулловой корчмы».

– Могилы раскапываешь? – выпалил он и тут же мысленно выругал себя последними словами, сделав вид, что не замечает яростно уставившейся на него Хватки.

Рейст запер входную дверь и повернулся к ним.

– А на какое еще угощение ты рассчитывал, сержант Мураш? Но я должен тебя огорчить, внутри дома никого пока не хоронили. Впрочем, если ты желаешь…

– Нет-нет, не нужно, – торопливо перебила его Хватка.

Мураш из последних сил согласно кивнул. Во рту у него пересохло, язык прилип к небу, словно кусок выделанной кожи. А еще ему сильно хотелось облегчить мочевой пузырь, хотя спросить, где тут уборная, оказалось вдруг ничуть не легче, чем потребовать у яггута немедленно отдать кошелек.

Рейст еще некоторое время взирал на них, потом произнес:

– Если вам будет так угодно, следуйте за мной.

Обутые в мокасины ноги покойника шаркнули по полу. Зашуршала ткань, звякнула кольчуга, Рейст подошел к дверям и распахнул обе створки.

За ними оказалась гостиная, прямо напротив дверей – каменный камин, в котором уютно мерцало пламя, по обе стороны от него, на толстом ковре, украшенном загадочными геометрическими узорами, с трудом различимыми в неясном освещении, – два глубоких кресла с высокими спинками. На стенах по обе стороны от камина два больших гобелена, один по виду явно малазанского происхождения, судя по сюжету (какое-то древнее событие при дворе, смысл которого давно позабыт, но явно имевшее отношение к Дому Паранов) – из Унты, другой же, местный, изображал события Ночи Луны, когда Лунное Семя опустилось так низко, что коснулось самых высоких зданий Даруджистана, когда в ночном небе вступили в схватку драконы, а Рейст собственной персоной попытался напасть на город. В центре изображения были именно драконы, один – черный с серебряной гривой, другой – коричневый или цвета неяркой бронзы. Они сражались в воздухе, вцепившись друг в друга клыками и когтями, задником им служили основание Лунного Семени, силуэты шпилей и крыш, а окружал все сложный орнамент из парящих Великих воронов.

– Недурно, – пробормотала Хватка, разглядывая гобелен.

Мураш, который был не из тех, кто рассматривает произведения искусства с иной целью, нежели определить, что за сцену там изобразили, лишь хмыкнул. Более бессмысленного таланта лично он даже не был в состоянии представить и благодарил богов, что столь позорное творческое проклятие его минуло. В его собственных воспоминаниях участники великих событий, свидетелем которых ему довелось побывать, больше напоминали схематичных человечков из детских каракулей. И ему как-то не приходило в голову, что оно далеко не у всех именно так.

Рейст указал им на кресла.

– Садитесь, – произнес он тоном, почти не напоминающим приглашение. Когда они повиновались, развернув кресла так, чтобы смотреть на яггута, Рейст сказал: – И объясните мне, будьте любезны, каким именно образом вы намерены направить Ганосу Парану свою весточку.

– Мы понятия не имеем, – криво улыбнулась Хватка. – Мы надеялись, что ты нам что-то предложишь.

– У меня много чего найдется предложить, – ответил Рейст, – вот только к вашей просьбе это не имеет ни малейшего отношения.

Мураш медленно сузил глаза, но ничего не сказал.

Хватка несколько раз открыла и снова закрыла рот, как если бы ни один из пришедших ей в голову ответов не годился, чем напомнила Мурашу рыб, которых папаша вытягивал сетями на палубу своей лодки. Если только я это сейчас не придумал. Может, опять все это враки. Может, я просто видел рыб на палубе какой-то другой лодки. Откуда мне знать? Откуда…

– Впрочем, мне только что пришла в голову одна возможность, – добавил Рейст. – Но для этого, подозреваю, потребуется, чтобы один из вас оказался знаком с Колодой Драконов. Или, по крайней мере, располагал необходимыми способностями.

– Понимаю, – сказала Хватка. – Ну, с картинками-то этими я более или менее знакома.

– Ты – художник? Рисуешь Колоды?

– Что? Нет, я не в том смысле про картинки. Мне доводилось карты в руках подержать.

– И это тебе повредило, капрал Хватка?

– В каком смысле?

– Быть может, ты утратила рассудок?

Она выпрямилась в кресле.

– Обожди, откуда мне знать-то, Худа ради, утратила я его или нет?

– Вот именно, – кивнул Рейст и умолк, ожидая продолжения.

Мураш снова уставился на яггута.

– Хвать, – прогудел он в конце концов.

Она раздраженно развернулась в его сторону.

– Чего тебе еще, Мураш?

– Сукин сын над нами издевается.

Она на мгновение выпучила глаза и тут же снова повернулась к яггуту. Тот пожал плечами.

– Раз уж выпал случай, отчего не поразвлечься. Гости ко мне последнее время нечасто заглядывают.

– А когда заглядывают, – рубанул Мураш, – ты с ними как с грязью обращаешься? Тебе не приходит в голову, что между данными обстоятельствами имеется некая связь, трупак ты хренов?

– Как с грязью? Не думаю. Я бы назвал это скорее… дружеской подначкой.

– Тебе еще многое предстоит узнать о людях, яггут.

– Несомненно, сержант Мураш. Но у меня, к сожалению, нет ни малейшего желания предпринимать в этом направлении какие-либо усилия.

– Да? И куда же твои усилия сейчас направлены?

– Как только выясню, сразу же тебе сообщу, если, разумеется, обнаружу в этом интерес – либо для себя, либо, само собой, для тебя. Сейчас же могу лишь сказать, что не имею ни малейшего представления, возможно ли связаться с Ганосом Параном. Быть может, если вы сочтете нужным рассказать мне о невзгодах, что вас сюда привели, мне удастся оказать вам помощь способом, не подразумевающим высокорискованных, продиктованных отчаянием поступков, что причинят мне одни лишь неудобства.

– Худ нас упаси от этого, – проворчал Мураш.

– Худ не из тех, кому свойственно кого-либо спасать, – заметил Рейст.

– Не думаю, что ему особенно нравятся эти вот Дома Азатов, – сказала Хватка, оправившись от шока, вызванного раздражением, если даже не обидой. – Что удерживают внутри себя души, да и таких, как ты, Рейст.

– Вряд ли Худ так уж прямо жаждет меня заполучить, – откликнулся мертвый яггут.

Мураш через силу рассмеялся.

– Ладно, кажется, я начинаю понимать твое чувство юмора. Бездна, я-то думал, что малазанским морпехам в способности гнать пургу равных нет. Хорошо, Рейст, давай уже перейдем к делу. Если ты нам поможешь, мы для тебя тоже что-нибудь можем сделать. Само собой, если оно в наших силах, так что давай без «выпустите меня отсюда» и всего такого. Но все остальное – постараемся.

– У меня найдется одна скромная просьба. И хорошо, я согласен на взаимовыгодный обмен.

Наградив Хватку ухмылкой, Мураш обратился к Рейсту:

– Дело вот какое. Нас заказали. И мы понятия не имеем почему. Мы надеялись, что Паран сумеет разобраться, кто это был и чем мы его обидели.

Яггут смотрел на них.

– Возможные причины следующие, – заговорила Хватка. – Во-первых, мы малазанцы. Ветераны. У нас на этом континенте более чем достаточно врагов. Во-вторых, нам принадлежит «К'руллова корчма», ранее – К'руллова колокольня, еще раньше – храм К'рулла. В погребе мы только что обнаружили двенадцать маринованных сегулехов, пролежавших там, быть может, не одну сотню лет, но все еще свежих. Ну, то есть, маринованных. – Она замолчала, потом глубоко вдохнула и продолжила: – В-третьих… хотя нет, это все еще во-вторых. Я так подозреваю, что дело в К'рулле – может, какой-то культ хочет вернуть себе храм. Может, кто-нибудь заказал двенадцать маринованных сегулехов, а доставка срывается.

Мураш вытаращился на нее.

– Кто-нибудь сделал что? Хвать, я подобной чуши отродясь не слышал.

– Я даже спорить не стану, – ответила она, – просто я уже за любую соломинку хватаюсь, и потом, у меня предчувствие, что сегулехи – часть нашей проблемы.

Мураш перевел взгляд на Рейста.

– Ну, как-то так. Есть идеи или ты так и собираешься тут стоять до скончания веков?

– Собираюсь, – ответил Рейст, – но к делу это в данном случае не относится. Что до идей, я предлагаю вам перебить всех убийц в городе.

– Тогда тот, кто хочет с нами разделаться, наймет еще каких-нибудь бандитов, – сказала Хватка.

– Перебейте всех бандитов.

Мураш потянул себя за ус.

– Непрактично. Нас всего трое осталось, на это годы уйдут.

– Тогда нужно похитить магистра Гильдии и пытать его – или ее, – пока не скажет, кто клиент. Затем убить клиента.

– Убить клиента – это звучит разумно, – кивнула Хватка. – А вот с похищением все не так просто, поскольку для этого придется пробиться сквозь несколько сотен убийц. И потом, мы не знаем, где логово магистра. Конечно, можно поймать одного из убийц и подвергнуть пыткам, чтобы это выяснить, но я подозреваю, что у них иерархическая структура и тот, кто нам попадется, вряд ли что-то знает. В конечном итоге все упирается в то, что клиент нам неизвестен. И нам требуется это выяснить.

– Твои подозрения, что храм К'рулла занимает во всем этом деле центральное место, скорее всего, верны, – сказал Рейст. – Но вот для того, чтобы уточнить подробности, лучше всего было бы заручиться услугами Господина Колоды.

– За чем мы, собственно, сюда и пришли! – заорал Мураш.

– Разве не удивительно?

Мураш яростно уставился на гнусного покойника, один за другим проглотив несколько не самых подходящих к случаю ответов. Потом поглубже вздохнул, чтобы успокоиться, и наконец с предельной вежливостью произнес:

– Так давай посмотрим, нельзя ли послать ему весточку?

– Следуйте за мной, – сказал Рейст.

Назад в коридор, потом направо, узенькая дверь по левую руку ведет в круглую приземистую башню, винтовая лестница – вверх, на второй этаж, в круглую комнату, на стенах которой изображены в увеличенном масштабе карты Колоды Драконов. Что-то в этой комнате влияло на зрение, Хватку повело в сторону, она едва устояла на ногах.

– Нижние боги, – пробормотал Мураш. – Тут сплошная магия, вот-вот стошнит.

Изображения вихрились, расплывались, плыли по волнам ряби, идущей со всех направлений одновременно – куда ни глянь, потоки сталкивались и сливались, так что кружило голову. Хватка почувствовала, что ей трудно дышать. Она изо всех сил зажмурилась, услышала, как Мураш с ругательствами пятится прочь из комнаты.

В ее сознание вплыл бесстрастный, словно бы отдаленный голос Рейста.

– Течение усиливается. Похоже, что ситуация… ухудшается. Впрочем, капрал Хватка, если ты сосредоточишь сознание и сконцентрируешься на Ганосе Паране, силы твоей воли может хватить на то, чтобы зафиксировать на месте собственную карту Мастера, а это способно пробудить его внимание. Разумеется, если он не занят чем-то еще. Однако если твоей силы воли на это не достанет, боюсь, остатки твоего рассудка не выдержат. Вихрь разорвет твое сознание в клочки, и ты превратишься в пускающую слюни развалину. – Чуть помолчав, он добавил: – Подобное состояние тебе вряд ли желанно. Впрочем, если ты его достигнешь, тебе уже будет все равно, что в известном смысле можно считать благословением.

– Спасибо, – откликнулась она, – обрадовал. Теперь дай-ка мне чуток времени.

Она извлекла из памяти лицо капитана, не сказать чтобы несимпатичное, попыталась закрепить его перед мысленным взором. Ганос Паран, вызываю тебя. Капитан, где бы ты сейчас ни был. Это капрал Хватка, в Даруджистане. Ганос, нам нужно поговорить.

Теперь она ясно его видела – в рамке, как подобает карте из Колоды Драконов. Она видела на нем военную форму, форму малазанского солдата, которым он когда-то был, – это что же, память с ней шутит, напоминая про их последнюю встречу? Но нет, он выглядел старше. И казался утомленным, весь в пыли. Кожаная куртка в порезах, покрыта пятнами засохшей крови. За спиной у него – руины и дым, что-то вроде выжженной холмистой местности, где раньше выращивали урожай, видны невысокие каменные стены, разделяющие поля, но нигде ни клочка зелени. Ей показалось, что на мертвой земле разбросаны трупы.

Кажется, взгляд Парана нашел ее, сделался острым. Она видела, что его губы движутся, но не слышала ни звука.

Ганос! Капитан, послушай – сосредоточься на мне!

«…капрал, сейчас некогда. Мы угодили в заваруху. Но послушай, если ты сможешь им передать, то постарайся. Предупреди их, Хватка. Предупреди их».

Капитан – кому-то нужен храм – храм К'рулла. Кто-то пытается нас убить…

«…джистан способен сам о себе позаботиться, Хвать. Барук знает, что делать, доверься ему. Нужно выяснить, кому нужен храм. Поговори с Круппом. С Угрем. Но, послушай – будь добра, передай мое предупреждение».

Кому его передать? О чем ты сейчас, капитан? И что там насчет Круппа?

Изображение у нее перед глазами разлетелось в клочья, и она почувствовала, как в сознание словно впиваются когти. Она с криком отшатнулась, попыталась вырваться. Когти впились еще глубже, и Хватка тут же поняла, что ими руководит намерение, злоба. Что-то явилось, и пришло оно за ней.

Она завизжала и почувствовала, что ее тянет вперед, в вихрящееся безумие, в пасть чему-то огромному и голодному, чему-то, жаждущему ее сожрать. И переваривать – долго, долго, пока душа не исчезнет, не будет поглощена целиком, пока от нее ничего не останется.

Со всех сторон в нее впилась давящая тьма. Она не могла шевельнуться.

Потом почувствовала и услышала, как в самой гуще яростного хаоса появился кто-то третий – сила, что приблизилась к ней, двигаясь плавно, как зверь, – она вдруг ощутила, что ее изучает холодный взор, и негромкий голос произнес: «Не здесь. Не сейчас. Некогда ты носила торквесы. Долг остался не оплачен. Не сейчас. Не здесь».

Зверь прыгнул.

То, что держало Хватку, то, что сейчас ее пожирало, внезапно взревело от боли, от ярости, и когти выпустили ее, чтобы вцепиться в нападающего.

Два чудовища с рыком врезались друг в друга, воздух задрожал, словно от удара грома.

Хватка, забытая, совсем рядом с ними маленькая, мельче муравья, поползла прочь, оставляя за собой багряный след истекающей жизни. Из глаз у нее лились слезы, она не переставала дрожать, все еще не оправившись от того, как ее жрали. Существо было столь неумолимым, столь жутко… безразличным. К тому, кем она была, к ее праву на собственную жизнь. Моя душа… моя душа оказалась… пищей. Только и всего. Бездна внизу…

Ей нужно было отсюда выбраться. Хаос вокруг нее роился и трепетал, позади продолжали сражаться гигантские силы. Ей нужно было что-то сказать Мурашу, что-то очень важное. Крупп. Барук. И еще, быть может, самое важное. Когда они вошли в дом, она обратила внимание, что два тела, валявшиеся на полу в ее прошлый визит, исчезли. Исчезли. Двое убийц, как сказал Паран.

И одна из них – Воркан.

Она в городе. Она сейчас здесь, Мураш…

Сосредоточься! На комнате. Найди комнату – там, в башне…

Она ползла и плакала.

Потерялась.

Когда Рейст выволок бессознательное тело Хватки к лестнице, Мураш разразился потоком ругательств.

– Что ты наделал?

– Увы, – сказал яггут, отступая в сторону, когда сержант упал рядом с ней на колени, – моих предупреждений относительно риска оказалось недостаточно.

Положив ладонь Хватке на лоб, Мураш тут же зашипел и отдернул руку.

– Да она как лед холодная!

– Но ее сердце все еще бьется, – уточнил Рейст.

– Она очнется? Рейст, треклятый трупак! Она очнется?

– Не знаю. Какое-то время она говорила, перед тем как… все изменилось. Предположительно – с Ганосом Параном.

– И что она говорила?

– В основном задавала вопросы. Но одно имя я все же расслышал. Крупп.

Мураш оскалил зубы. И снова положил ладонь ей на лоб. Чуть теплее? Может быть, или просто на этот раз он знал, чего ждать, и шок оказался не столь силен. Уже не разберешь.

– Помоги мне отнести ее вниз, – сказал он.

– Разумеется. А еще я готов сказать, что мне от тебя нужно в ответ на мою помощь.

Он уставился на яггута.

– Ты что, шутишь?

– На этот раз – нет, сержант Мураш. Я хочу кота.

Кота.

– На ужин?

– Нет, в качестве домашнего животного. Само собой, кот требуется мертвый. Теперь позволь мне взять ее за ноги, а ты берись за руки. Быть может, полежав рядом с камином, она оживет.

– Ты так считаешь?

– Нет.

Это ведь его собственная идея была, и вот чем все кончилось.

– Хватка, – прошептал он. – Прости меня. Прости, молю.

– Белого, – сказал Рейст.

– Что?

– Белого кота. Дохлого белого кота, сержант.

О да, Рейст, разумеется. Как следует нафаршированного «руганью». Лови подарочек, сукин сын!

Зараза, нас осталось лишь двое. Лишь двое…

– Избегай сделок с мертвыми. Им нужно то, что есть у тебя, и за это они с готовностью отдадут то, что есть у них. Свою смерть за твою жизнь. Но, поскольку они мертвы, любая жизнь, за которую им довелось ухватиться, с неизбежностью протечет меж костлявых пальцев. В результате в проигрыше вы оба.

– Похвальная честность, Хинтер, – сказал Барук. – Что-то не припоминаю, чтобы при последнем нашем разговоре ты был столь же красноречив.

Призрачная фигура стояла в дверном проеме башни.

– Я, Высший алхимик, разрываюсь сейчас между двумя желаниями – вцепиться своими призрачными пальцами тебе в глотку и сослужить достойную службу нашему прекрасному городу. Следует, однако, отметить, что возвращение Тирана будет означать конец моей нынешней, пускай и ограниченной, свободы, поскольку он быстро меня поработит. Так что сколь маловероятным ни кажется альянс между альтруизмом и заботой о собственной шкуре, в данном случае их совместные усилия перевешивают мою естественную страсть к убийству.

– Это еще вопрос, – откликнулся Барук, переплетая пальцы и пристраивая ладони на животе, – поскольку я вовсе не намерен давать тебе шанс до меня дотянуться. И потому останусь здесь, во дворе.

– И правильно сделаешь, – согласился Хинтер. – Я внутри уже не одну сотню лет пыль не вытирал.

– В городе сейчас присутствуют могучие силы, – начал Барук после паузы, – могучие и непредсказуемые. Угроза…

– Достаточно об этом, – перебил его Хинтер. – Ты прекрасно знаешь, Высший алхимик, почему большинство из них оказалось в городе, поскольку сам же их и призвал. Что же до тех, кто еще не прибыл, то и среди них тебя мало кто удивит. Поскольку они… необходимы. Так что притворяться тебе нечего.

– Я в ответе не за все приближающееся, – возразил Барук. – Знаешь ли ты, что здесь сейчас находятся одновременно Госпожа Зависть и Сестра Злоба? Причем дочерей Драконуса никто не приглашал, уж во всяком случае – не я. И одна-то уже слишком, а обе… – он покачал головой. – Боюсь, стоит только дать им шанс, и от города останется дымящаяся куча золы.

– Значит, сделай что-нибудь, чтобы подобного не произошло, – беззаботно отозвался Хинтер.

– У тебя есть предложения?

– Ни единого.

– Кто-то из них к тебе приходил?

– Решил проверить мой альтруизм на прочность, Высший алхимик? Ладно. Само собой, Госпожа Зависть нанесла мне визит, и не один.

– Ей известно, что ее сестра здесь?

– Вероятно.

– Что хочет Зависть, Хинтер?

– То же, что и всегда.

Барук негромко зашипел и отвел взгляд.

– Это невозможно.

– Тогда я советовал бы тебе навестить ее сестру. Она находится на борту…

– Спасибо, я знаю, где она находится. А слышал ли ты о самопровозглашенном Верховном жреце Увечного бога, что занял покинутый храм Фэнера? Толпа его почитателей растет с каждым днем.

– Нет, не слышал. Но разве тебя это удивляет?

– Павший бог – осложнение крайне нежелательное.

– Таковы последствия вмешательства в то, что понято не до конца – хотя, конечно, те нетерпеливые волшебники заплатили за него собственными жизнями, что, впрочем, спасло их от по-настоящему заслуженного ими наказания. И это весьма прискорбно, не находишь?

Барук сердито сощурился на призрака в дверном проеме. Хинтер махнул полупрозрачной рукой.

– Хотя… чего только в прошлом не случалось.

– Я тебя понял, некромант. Однако, как ты сам можешь видеть, от ответственности не уклоняюсь.

– Верно, иначе давно позволил бы мне до себя дотянуться. Или действительно избрал бы более легкий уход, подобно своим коллегам… из Ложи – в ночь, когда Воркан прошла сквозь тени…

Барук вытаращил глаза, потом вздохнул.

– Меня всегда удивляло, почему мои сотоварищи той ночью внезапно проявили подобную некомпетентность. Согласен, Воркан обладала – обладает – незаурядными способностями… – Тут он на время замолчал. И кое о чем задумался. – Хинтер, она к тебе приходила?

– Нет. Зачем бы ей?

Барука вдруг пробрал озноб.

– Той ночью она… даже не попыталась о чем-нибудь со мной договориться.

– Вероятно, заранее знала твой ответ.

– Как и ответ Дэрудан.

– Вне всякого сомнения.

– Но что до других…

Хинтер ничего не сказал.

Барук почувствовал себя нехорошо. В этом городе все сделалось слишком уж запутанным. О, он и без того знал, что идут они по узенькому мостику, а зияющая бездна под ними нашептывает сладкие посулы, приглашая сдаться. Но теперь ему казалось, что противоположный конец моста все отдаляется, уменьшается, почти уже скрылся в тумане. А каждый последующий шаг давался все тяжелее, как если бы пролет моста прямо под ним был готов попросту рассыпатьсяв прах.

Он мог понять остальных магов Ложи, то, что в Воркан они увидели неожиданную идеальную возможность для бегства от всего. И вспомнил откровенное обещание в ее глазах той теперь уже давней ночью – его все еще не отпускало ошеломление от легкости ее предательства, как если бы предложенный Малазанской империей контракт был для нее лишь поводом сделать то, что она всегда хотела: убить всех прочих членов Ложи.

Можно бы спросить у нее, отчего так, только Воркан всегда оставалась себе на уме. В долгу перед ним она никогда не была, и это не изменилось.

– Лучше бы тебе уже уйти, – прервал его мысли Хинтер.

Он моргнул.

– Почему?

– Потому что твое молчание, Высший алхимик, мне наскучило.

– Приношу свои извинения, Хинтер, – ответил Барук. – Еще один вопрос, и я в самом деле пойду. Опасность твоего порабощения действительно велика и не связана с возвращением Тирана как таковым – в конце концов, в городе уже сейчас находятся агенты, готовящие его гнусное воскрешение. Они вполне могут решить…

– Думаешь, Высший алхимик, им это удастся?

– Такая возможность, Хинтер, существует.

Призрак надолго замолчал, потом спросил:

– Что ты предлагаешь?

– Я направлю к твоей башне своего наблюдателя, Хинтер. Если за тобой явятся, он поднимет тревогу.

– Ты предлагаешь выступить в мою защиту, Высший алхимик?

– Да.

– Я принимаю предложение, но с условием, что ничего не буду тебе за это должен.

– Разумеется.

– Для тебя будет выгодней, если я… останусь нейтральным, я тебя понял. Это лучше, чем иметь меня во врагах.

– Некогда ты был могущественным волшебником…

– Чушь. Неплохим, но фатально беззаботным. И, однако, никому из нас не нужно, чтобы я оказался на службе у столь недостойных сил. Присылай своего наблюдателя, но скажи мне его имя, иначе я рискую впустить внутрь чужого слугу.

– Чиллбайс.

– А, – сказал Хинтер. – Этот.

По дороге обратно в усадьбу Барук вспоминал свою единственную встречу с Воркан всего несколько суток спустя после ее пробуждения. Она вошла со своей обычной кошачьей грацией. Раны ее давно исцелились, и она обзавелась новой одеждой, длинной, элегантной, совершенно не подходящей к избранной ею профессии.

Он стоял у камина и слегка поклонился, чтобы скрыть внезапную нервную дрожь.

– Воркан.

– Извиняться я не стану, – объявила она.

– Я не просил извинений.

– У нас назревают сложности, Барук, – сказала она, подойдя к столику, чтобы налить себе вина, и потом вновь повернувшись к нему. – И вопрос не в том, чтобы их предотвратить – остановить то, что грядет, мы не можем. Вопрос в том, как нам лучше подготовиться к грядущему.

– Ты хочешь сказать – с целью обеспечить собственное выживание?

Она взглянула на него, чуть улыбнувшись.

– С выживанием проблем не предвидится. Мы, трое оставшихся членов Ложи, нужны. Так было раньше, так будет снова. Я имею в виду наш, скажем так, уровень комфорта.

В Баруке тогда вспыхнул гнев.

– Комфорт? В чем его смысл, если мы лишимся свободы?

Она фыркнула.

– Свобода – самое громкое из требований, что можно услышать от лентяев. И давай признаем, Барук, – мы с тобой лентяи и есть. И вдруг ей внезапно наступает конец. Что за трагедия! – Ее взгляд сделался жестче. – Я намерена сохранить свой привилегированный статус…

– В качестве Госпожи Гильдии убийц? Воркан, в Гильдии не будет нужды, ей попросту не найдется места.

– Забудь про Гильдию. Меня не интересует Гильдия. Она исполняла в городе определенную функцию, служа бюрократическим механизмом. Дни ее уже сочтены.

– И потому ты отослала свою дочь?

В глазах ее сверкнула откровенная досада, она отвернулась.

– Причины этого поступка, Высший алхимик, тебя не касаются. – В тоне ее читалось также: «И не вздумай в это дело лезть, старый хрен».

– Какой же ты представляешь себе свою роль в новом Даруджистане? – спросил Барук.

– Неприметной, – ответила она.

О да, неприметной, словно гадюка в густой траве.

– Надо полагать, до того момента, пока не представится шанс?

Она допила вино и поставила кубок на столик.

– Значит, мы друг друга поняли.

– Да, – ответил он. – Полагаю, что поняли.

– Сообщи также Дэрудан.

– Хорошо.

И она ушла.

От воспоминания у Барука осталась лишь горечь во рту. А об остальных стремительно приближающихся к Даруджистану силах она знает? Да и волнуют ли они ее? Что ж, притворяться умеет не только она одна. Из того, что случилось в ночь убийств несколько лет назад, он вынес один урок: Воркан сумела каким-то образом догадаться, что их ждет. И уже тогда начала собственные приготовления… с целью обеспечить себе должный уровень комфорта. Отослала дочь, отделила себя от Гильдии. И нанесла, в ее понимании, визит милосердия остальным членам Ложи. Если бы все пошло тогда по плану, в живых осталась бы лишь она одна.

Хорошенько об этом задумайся, Барук, в свете высказанных ею сейчас намерений. Ее желания занять определенное место.

Что, если она повторит попытку?

Барук понял, что уверенности в обратном у него уже нет.

Наступило время зеркал, и это определенно следует осознать. Полированная поверхность, отражение в нем искажают лишь мельчайшие неровности, так что лицо одновременно кажется знакомым и чуть иным. Глаза в глаза – распускается узнавание, расцветает тихий ужас. Тот, что сейчас смотрит на тебя оттуда, не издевается, не реагирует, если ему уверенно подмигнуть – но берет тебя за руку сухой прохладной ладонью, чтобы провести по холодному глинобитному полу твоей души.

Люди будут горевать. О мертвых и о живых. О потерянной невинности и об отказе от невинности, причем между этим нет ничего общего. Мы будем горевать о решениях принятых и непринятых, об ошибках сердца, которые уже никогда не исправить, о нервных окончаниях, перерубленных шрамами – старыми и теми, которым еще лишь предстоит появиться.

Через Усадебный квартал идет седовласый мужчина. Описывать его подробно необходимости нет. Кровь у него на руках – лишь воспоминание, но от иных воспоминаний остаются пятна, отмыть которые нелегко. Он наблюдает, такова его природа. Наблюдает мир, его многоликость, приливы и отливы в бурном море эмоций. Он забрасывает сети, закидывает удочки. Он разговаривает ритмом поэзии, мелодией песни. Он понимает, что бывают такие душевные раны, которые лучше не трогать; но бывают и другие, что откликаются на ласку. Иными словами, он понимает необходимость трагических тем. Знает, что душа иной раз не противится даже такому рассказу, что режет ее до крови.

Разбередим же старые шрамы. Чтобы напомнить, что такое горе. Что такое жизнь.

Время зеркал, время масок. Эти двое заключили вечный союз, чтобы рассказывать истории. Вновь и вновь, друзья мои.

Вот вам моя рука.

Мужчина приближается к усадьбе. День уже почти угас, сквозь его оседающую пыль подползает сумрак. Каждые сутки случается мгновение, когда мир просто проходит мимо тебя, оставляя за собой неподвижно повисший в воздухе горячий след, еще не потревоженный пробудившейся ночью. Тисте эдур этому мгновению поклоняются. Тисте анди неподвижно застывают в ожидании тьмы. Тисте лиосан отворачиваются, опустив голову, чтобы оплакать ушедшее солнце. В домах людей оживают очаги. Люди собираются там, где их кров, и думают о наступающей ночи.

Перед глазами балансирует определенность, но она вот-вот рассыплется в пыль. Неуверенность делается законом, воцарившимся над всеми прочими. Для барда это время окрашено в минорные тона, оно – долгая хрупкая нота, грустная интерлюдия. В воздухе плавает печаль, и мысли его сейчас – о том, что заканчивается.

Когда он достигает ворот, его быстро и без вопросов проводят к главному зданию и сквозь основной коридор – в сад за высокими стенами, по которым струятся ночные растения, их влажные цветы раскрыты, чтобы пить сгущающийся сумрак. Телохранитель в маске уходит, бард на время остается в саду один и стоит неподвижно. Воздух пахуч и сладок, пространство между стен заполняют звуки текущей воды.

Он вспоминает негромкие песни, что пел здесь безо всякого аккомпанемента. Песни сотен народов из десятков миров. Голос его сплетал воедино фрагменты наступающей Тени, связывал между собой прошедший день и спешащую ему на смену ночь.

В музыке и поэзии есть секреты. О них мало кто знает, и еще меньше тех, кто их понимает. В их власти проникать в слушателя незаметно, словно воспоминание об аромате, тихо, словно шепот, и однако менять тех, кому это даровано, вводить в инстинктивный транс, когда заботы уносятся прочь, когда возможно любое величие – и даже доступно, стоит лишь руку протянуть.

Опытный бард, мудрый бард знает, что в круговороте дня и ночи есть такие мгновения, когда путь к душе слушателя делается гладким, беспрепятственным, когда череда массивных дверей распахивается от легчайшего прикосновения. Из всех секретов этот – самый драгоценный. Сумерки, полночь, и тот странный период внезапного пробуждения, что зовется «стражей» – о да, ночь и ее неслышное приближение, они у каждого в сердце.

Услышав за спиной шаги, он оборачивается.

Она стоит перед ним, черные волосы переливаются, на лице не оставили следов ни солнце, ни ветер, глаза – точно идеальное отражение фиолетовых цветов на стене сада. Сквозь белое льняное платье он может видеть очертания ее тела, эстетически совершенные изгибы и округлости – те линии и формы, что шепчут на своем собственном тайном языке, пробуждая желание в душе мужчины.

Он знает, что дорога к сердцу пролегает через любое из пяти чувств.

Госпожа Зависть внимательно смотрит на него, и он не возражает, поскольку, в свою очередь, смотрит на нее.

Они могут поговорить о сегулехах – мертвых, в бочках, или живых, что служат в усадьбе. Могут обсудить то, что, как оба они чувствуют, стремительно приближается. Он может рассказать про свой гнев, его безмолвную, убийственную сталь, столь холодную, что прикосновение к ней обжигает, – и она прочтет в его глазах, что слова не лгут. Быть может, она станет бродить по скромному садику, кончиками пальцев касаясь трепещущих лепестков, и говорить о желаниях, что таила в себе так долго, почти перестав чувствовать мириады корешков и побегов, которые они пустили в ее душу и тело – а он, быть может, предостережет ее насчет связанных с ними опасностей, риска, с которым ей предстоит столкнуться и, более того, принять его – а она лишь вздохнет и кивнет, понимая заключенную в его словах мудрость.

Насмешливый флирт, ошеломляющую самовлюбленность и прочие способы себя развлечь, которыми Госпожа Зависть пользуется, общаясь со смертными этого мира, в сад она с собой не взяла. С тем, кто ее ожидает, такое не требуется. Рыбак кель Тат немолод – и она иной раз сомневается, что он вообще смертен, хотя выяснять не рискует, – да и божественным телом не обладает. Однако среди его даров, если она решится унизить его и себя подобным перечислением, числятся голос, мастерское владение лирой и еще дюжиной странных инструментов, а главное, взгляд, выдающий рассудок, который все видит, который прекрасно понимает все то, что видит, а также значение того, что скрыто и останется скрытым, – да, рассудок, что проступает сквозь взгляд и во множестве намеков, посредством которых он и приоткрывает свою манеру видеть, свою поразительную способность к состраданию, которую может принять за слабость разве что совершеннейший болван.

Нет, над этим мужчиной она издеваться не стала бы – да, сказать по правде, и не могла.

У них нашлось бы много что обсудить. Но они просто стояли, глядя в глаза друг другу и не отводя взгляда, а вокруг сгущались полные ароматов и секретов сумерки.

Достигни бездны, пошвыряй туда ошеломленных богов! Небо лопается, день сменяется ночью, потом оно лопается снова, обнажив плоть пространства и кровь времени – смотрите, как оно рвется, как брызжут сверкающими красными каплями гибнущие звезды! Моря выкипают, земля плавится, исходя паром.

Госпожа Зависть обрела возлюбленного.

Поэзия и страсть возвещают об одном и том же, и да, это та самая тайна, что заставляет даже душегубов и безмозглых болванов стонать по ночам.

Обрела возлюбленного.

Возлюбленного.

– Мне снилось, что я беременна.

Торвальд застыл в дверях и наконец откликнулся – чуть поздней, чем следовало:

– Так это же замечательно!

Тисерра, стоявшая у стола со своим последним гончарным экспериментом в руках, озадаченно взглянула на него.

– Полагаешь?

– Конечно, дорогая. Можно испытать все связанные с этим неприятности без того, чтобы они случились на самом деле. Могу себе представить твой вздох облегчения, когда ты проснулась и поняла, что это всего лишь сон.

– Твой я, безусловно, представила, любовь моя.

Он прошел в комнату, рухнул на стул и вытянул ноги.

– Происходит что-то странное.

– Просто вдруг накатило, – сказала она. – Не обращай внимания, Тор.

– Я про усадьбу. – Он потер лоб. – Кастелян занят единственно тем, что смешивает снадобья от болезней, которыми никто не болеет, да и в любом случае лекарства его, прежде чем помочь, кого хочешь добьют. Два внутренних охранника день и ночь лишь мечут костяшки, и это ведь не совсем то, чего ждешь от беглых сегулехов, да? Если же всего этого недостаточно, Ожог и Лефф взялись ревностно исполнять свои обязанности.

Тут она фыркнула.

– Я это серьезно, – заверил ее Торвальд. – И, кажется, понимаю причину. Они это тоже чувствуют, Тис. Странности. Госпожа отправилась в Совет, предъявила свои права на место, и никто ей даже слова поперек не сказал, если верить Коллу. Можно было ожидать, что к ней теперь зачастят представители различных фракций внутри Совета, пытаясь заручиться ее поддержкой… Но гостей нет. Никого. Как такое вообще может быть?

Тисерра внимательно смотрела на мужа.

– Не обращай внимания, Тор. Ни на что. У тебя несложные обязанности – пусть такими и остаются.

Он поднял на нее взгляд.

– Хотелось бы мне, поверь. Только все мои инстинкты сейчас вопят в голос, как если бы над моей спиной раскаленный кинжал занесли, так его. И не только мои, с Ожогом и Леффом то же самое. – Он вскочил и принялся расхаживать по комнате.

– Я за ужин еще не бралась, – сказала Тисерра. – Готов будет не скоро – не хочешь пока прогуляться до «Феникса», пропустить кружечку-другую? Увидишь Круппа – передавай ему привет.

– Что? А, ну да. Мысль неплохая.

Когда муж вышел, она обождала дюжину-другую ударов сердца, чтобы убедиться, что он вдруг не передумает, потом подошла к одному из тайничков в полу, нажала защелку и извлекла оттуда Колоду Драконов. Усевшись за стол, она осторожно сняла с нее чехол из оленьей кожи.

В последнее время она так поступала нечасто. Ей хватало чувствительности, чтобы понять, что вокруг Даруджистана собираются могущественные силы, и потому попытка любой выкладки сопряжена с риском. Однако несмотря на то, что Тисерра посоветовала Торвальду ни на что не обращать внимания, она прекрасно знала – инстинкты у мужа слишком острые, чтобы их игнорировать.

– Беглые сегулехи, – пробормотала она, покачала головой и взяла Колоду в руки. Она пользовалась версией Барука, к которой добавила несколько собственных карт, включая Город – в данном случае Даруджистан, – и еще одну, но нет, об этой лучше не думать. Разве что если придется.

Сквозь нее волной пронеслась дрожь испуга. Деревянные карты в руках казались ледяными. Она решила сделать спиральную выкладку и совершенно не удивилась, когда положила на стол центральную карту и та оказалась Городом – знакомый силуэт крыш и шпилей под сумеречным небом, а внизу сияют голубые огни, и каждый похож на затонувшую звезду. Она какое-то время вглядывалась в карту, пока огни не поплыли перед глазами, пока нарисованные сумерки не начали вливаться в окружающий мир, просачиваться в него, а он – в карту, туда, обратно, пока мгновение не оказалось зафиксировано, время – приколото словно вбитым в столешницу кинжалом. Она пыталась узнать не будущее – пророчествовать посреди собравшихся сил было слишком уж опасно, – но настоящее. Нынешний миг, то, куда крепится каждая ниточка в огромной паутине, опутавшей сейчас Даруджистан.

Она выложила следующую карту. Высокий Дом Тени, Узел, Покровитель убийц. Ну, с учетом последних слухов это как раз неудивительно. Только она чувствовала, что связь тут сложней, чем кажется на первый взгляд, – хотя да, Гильдия сейчас активизировалась, ввязавшись в нечто куда более кровавое, чем могла ожидать. Не повезло Гильдии. Вот только Узел никогда не ограничивался всего одной игрой. Остальные были скрыты от глаз, а наиболее очевидная служила лишь маскировкой.

На стол хлопнулась третья карта, и она обнаружила, что рука не желает останавливаться, бросая еще карту, а потом – еще одну. Значит, эти три прочно связаны. Три карты, свившие собственное гнездо. Обелиск, Солдат Смерти и Корона. Им требовалась основа. Она выложила шестую карту и хмыкнула. Рыцарь Тьмы – отдаленный рокот деревянных колес, многоголосый стон, плывущий, словно дым, от меча в руках Рыцаря.

Итак, Узел по одну сторону, Рыцарь по другую. Она поняла, что руки дрожат. Одна за другой последовали еще три карты – опять гнездо. Король Высокого Дома Смерти, Король в Цепях и Дэссембрей, Господин трагедий. Внутренняя основа – Рыцарь Тени. Она выложила противоположный конец и чуть не задохнулась. Выпала карта, о которой она жалела, что вообще ее сделала. Тиран.

Это была последняя карта выкладки. Спираль завершена. Начало и конец – Город и Тиран.

Ничего подобного Тисерра не ожидала. Она не искала пророчества, мысли ее были о муже и о том, во что он там впутался, – нет, только не пророчество, только не подобного масштаба…

Я вижу гибель Даруджистана. Храни нас духи, я вижу гибель моего города. И это, Торвальд, твое гнездо.

– Муж мой, – прошептала она, – ты и правда в опасности…

Взгляд ее вновь упал на карту с Узлом. Ты ли это, Котильон? Или вернулась Воркан? Это не просто Гильдия – Гильдия тут ничего не значит. Нет, под этой вуалью кроются лица. Нас ждут ужасные смерти. Много смертей. Она быстро собрала карты, словно одним этим движением могла остановить грядущее, разорвать нити паутины и дать миру возможность выбрать себе новое будущее. Если бы только все было так просто. Если бы только свобода выбора действительно существовала.

Снаружи прогромыхала телега, ее истертые колеса скрипели и подпрыгивали по неровной брусчатке. Копыта тянувшего телегу вола мерно стучали, словно отбивая похоронный марш, и ей послышался звон тяжелой цепи, хлопающей по коже и дереву.

Она снова спрятала колоду в чехол и вернула ее в тайник. Потом направилась к другому – этот сделал ее муж, вероятно, и вправду надеясь, что она его не найдет, хотя это было совершенно исключено. В конце концов, она прекрасно знала, как скрипит любая из половиц, и нашла ямку уже через несколько дней после того, как муж ее выкопал.

Внутри ее были предметы, завернутые в лазурный шелк – ткань Синих морантов. Добыча Тора – она вновь удивилась тому, что подобное попало ему в руки. Даже сейчас, стоя над тайником на коленях, она чувствовала клубящееся, словно неприятный запах, волшебство, и отдавало оно сырым гнильем – не иначе как Путь Руз, хотя, может статься, и нет. Кажется, это Старшая магия. Думаю, исходящая от Маэля.

Вот только какая связь между Синими морантами и Старшим богом?

Она протянула руку и осторожно раздвинула шелк. Пара перчаток из тюленьей кожи, блестящих таких, словно их только что вытянули из глубин покрытого льдом океана. Под ними – покрытый водяной гравировкой метательный топор совершенно незнакомого ей стиля, уж, во всяком случае, не морантского. Оружие мореплавателя, врезанные в голубую сталь орнаменты извиваются, словно водовороты. Рукоять из белого бивня, пугающе большого – у известных ей животных такого быть не могло. По обе стороны от топора аккуратно уложены завернутые в ткань гранаты, числом тринадцать, в одной из которых, как она обнаружила, зажигательная химия отсутствует. Странная морантская традиция, однако она позволила ей тщательно исследовать исключительное мастерство, с которым были изготовлены эти идеальные фарфоровые шары, не рискуя разлететься при этом на мелкие кусочки вместе с собственным домом. Правда, ей доводилось слышать, что в основном морантские боеприпасы делаются из глины, но эти почему-то оказались исключением. Покрытые толстой, почти прозрачной, и, однако же, с еле заметным небесным оттенком глазурью гранаты казались ей произведениями искусства, а уничтожать их, используя по назначению, граничило с преступлением.

И зачем тебе все это, дорогой мой супруг? Их тебе кто-то дал или – что более вероятно – ты их где-то стянул?

Она знала, что, если потребовать ответа, он скажет ей правду. И однако делать этого не собиралась. В удачном браке право каждого из супругов на секреты считается священным. Когда столь многим делишься, определенные вещи лучше придержать при себе. Само собой, речь о мелочах, но от этого не менее драгоценных.

Тисерру интересовало, полагает ли ее муж, что все это понадобится ему в дальнейшем. Или это всего лишь очередное проявление его естественной наклонности собирать всякий мусор – привычки одновременно милой и раздражающей, симпатичной и потенциально смертельной (как и бывает с лучшими из привычек).

Вокруг фарфоровых шаров пульсировали бесконечные струйки еле заметной магии, – еще одна, как она заподозрила, не совсем обычная подробность.

Зачарованная взрывчатка – как только Синим морантам подобное в голову взбрело?

Нет, в самом деле – как?

Два пустых стула напротив Круппа являли собой зрелище не слишком привычное и отнюдь не радующее глаз. Еще совсем недавно стулья были заняты. Ожог и Лефф заскочили пропустить по кружечке, прежде чем отправиться на работу – на ночную вахту у ворот загадочной усадьбы, охранять ее не менее загадочную хозяйку. Можно было поручиться, что им не по себе – яростно наморщенные лбы свидетельствовали о совершенно нехарактерной для обоих сосредоточенности. Горький эль они хлестали, словно в кружках была вода, а забавной чуши на этот раз, увы, было совершенно не слышно. Круппу, глядевшему им вслед, когда оба торопливо устремились прочь, они напомнили двух обреченных на пути к виселице (или же под венец) – еще одно свидетельство крайней несправедливости этого мира.

Впрочем, справедливости, сколь приятной ни была бы эта метафора, свойственно ускользать от точного определения, она вихрится, завиваясь вокруг себя самой, стоит же ее струям повстречаться со струями соседнего вихря, как выясняется, что справедливость подобна монете, всегда падающей на одну сторону. Из подобных яростных столкновений проистекают всевозможнейшие конфликты, от охватывающих целые континенты опустошительных войн до вражды двух соседей из-за того, где должен стоять забор.

Вот только есть ли смысл в наших философических умствованиях? Какое они оказывают влияние на неостановимое движение жизни? Да ни малейшего. Оставим их и перенесемся к следующей исполненной величайшего значения сцене, когда из узкого портала таверны «Феникс» появляется не кто иной, как Торвальд Ном, в своем капюшоне похожий на стервятника. Остановился у самого порога, ответил приветствовавшей его на бегу Салти рассеянной улыбкой, потом направился прямиком к стойке, где Миза уже наполнила ему кружку. Когда же он протянул к ней руку, Миза ухватила его за запястье, подтянула поближе и негромко произнесла несколько слов, вероятно, очень важных, на что Торвальд ответил гримасой и неохотным кивком – и этого оказалось достаточно, чтобы Миза его отпустила.

Торвальд Ном же, на которого произошедшее явно подействовало, направился к столу, где его встретил улыбкой Крупп, и плюхнулся на один из свободных стульев.

– Все плохо, – сообщил он.

– Дражайший кузен Раллика, столь унылое уныние, столь пессимистический пессимизм поражают Круппа в самое сердце. Хмурость на челе Торвальда бросает на окружающий его мир тень настолько глубокую, что она не может не заразить даже самых скромных из его приятелей. Взгляни, сколь мрачно это мрачное облако, наползающее сейчас на Круппа. Эту печальную дымку необходимо немедленно развеять! – С этими словами он помахал перед собой рукой, в которой, словно небольшое знамя, трепетал малиновый платочек. – Ага, так намного лучше. Поверь мне, Торвальд, друг Круппа, что «плохо» никогда не бывает настолько плохо, как могло бы, будь оно даже плохо по-настоящему.

– Раллик оставил мне сообщение. Он ищет встречи.

Крупп подвигал бровями и попытался наклониться вперед, чему, однако, помешал живот, так что он откинулся обратно на спинку стула, на мгновение озаботившись тем, что талия продолжает расти – хотя смотреть на это тоже можно по-разному, так что незначительный сдвиг перспективы позволил ему, хвала богам, снова расслабиться.

– Вне всякого сомнения, единственное, чего Раллик желает, – это радостно обнять брата, которого так давно не видел. Крупп уверяет, что никакого повода для беспокойства здесь нет.

– И это, – вздохнул Торвальд, – лишь показывает, как мало ты знаешь. Когда-то я ужасно с ним поступил. Зло, жестоко, отвратительно. У него на всю жизнь шрам остался. Если он меня выследит, то наверняка убьет. По-твоему, отчего я вообще сбежал?

– Любой мост, – объявил Крупп, – по прошествии лет ветшает, вплоть до того, что готов обрушиться от малейшего прикосновения, в крайнем случае – от нескольких добрых ударов кувалдой.

– Ты же замолвишь перед ним за меня словечко, Крупп?

– Разумеется, замолвил бы, но увы, Раллик столь ужасно, зло, жестоко и отвратительно поступил с бедным Круппом, что никакое прощение здесь невозможно.

– Как? Что он тебе сделал?

– Крупп обязательно что-нибудь вспомнит. Достаточное для того, чтобы поддеть Раллика ломом убедительности и как следует нажать, пока он не качнется беспомощно в твою сторону в отчаянной надежде на утешение. Тебе, мой друг, останется лишь в означенный миг шагнуть с распростертыми объятиями ему навстречу.

– Спасибо, Крупп, ты настоящий друг. – С этими словами Торвальд как следует отхлебнул из кружки.

– Истинная правда, тут ни прибавить, ни убавить. Увы, Крупп не в состоянии даровать тебе ничего более материального, подобного той защите, что вручили тебе Синие моранты – о, хотел бы Крупп лично быть свидетелем столь незаурядных, в своем роде даже уникальных почестей. Салти, сладкая моя, не пора ли подавать ужин? Крупп изнемогает от голода. И заодно, наверное, еще кувшинчик…

– Обожди, – перебил его вдруг сощурившийся Торвальд. – Во имя Худа, Крупп, ты-то что об этом знаешь? И откуда? Кто тебе рассказал… да никто не мог рассказать, потому что это, для начала, секрет!

– Спокойней, прошу тебя, спокойней, дражайший друг Круппа! – Еще один взмах платочка завершился торопливым прикосновением к капельке пота, необъяснимым образом возникшей на лбу. – Это всего лишь слухи…

– Исключено.

– Значит, эээ, предсмертная исповедь…

– Которую я сейчас от тебя услышу.

Крупп вновь поспешно промокнул лоб.

– Источник информации прямо сейчас никак не вспоминается, слово Круппа. Особенно учитывая нынешнюю заваруху у морантов…

– Крупп, когда это у них не было заварухи, чтоб их?

– Тоже верно. Тогда, значит, недовольство среди Черных морантов, до которых дошли слухи о данном пожертвовании – или это было благодарение? В любом случае что-то религиозное…

– Это было благословение, Крупп.

– Совершенно верно, и есть ли на свете человек, более заслуживающий подобного благословения от морантов? Разумеется, нет, оттого почести и оказались столь уникальными, что Черные моранты задрали свои панцирные брови, как, несомненно, поступили и Красные, и Золотые, Серебряные, Зеленые и Розовые – только бывают ли Розовые моранты? Крупп не уверен. Столько цветов – и так мало свободного места в голове у Круппа. Взглянем же на палитру пристальней – в памяти тут же ослепительно и убедительно вспыхивает фиолетовый цвет, и верно, почему нет? Это Фиолетовые моранты оказались столь болтливы и столь безответственны – впрочем, не настолько безответственны, чтобы сообщить что-нибудь кому-нибудь помимо Круппа, одного лишь Круппа, можешь Круппу в этом поверить. Более того, их лиловая болтливость была настолько неудержимой, что у Круппа выдуло из головы все подробности – как и у них самих! Препирайся с Пурпурными сколько угодно, они уже ничего не расскажут! Как и Крупп! – И он выжал насквозь мокрый платок – разумеется, в сторонку, но это самым неудачным образом совпало с появлением Салти, принесшей ужин.

Что в дальнейшем позволило Круппу познать блаженство воссоединения с собственным потом, хотя его последующее замечание, что ужин оказался несколько пересоленным, было воспринято без понимания, без малейшего понимания.

Самым же поразительным оказалось то, что Торвальд внезапно утратил весь интерес к своему элю и покинул столик (самым непочтительным образом), хотя Крупп еще не закончил кушать.

Вот вам еще одно доказательство, что манеры нынче уже не те. Впрочем, а когда они были теми?

Поспешим же и мы, словно эхом бегства Торвальда Нома в объятия своей жены – наружу, в сумрак, где все пути открыты, где действительность не лезет в глаза непреодолимыми препятствиями и потенциально смертельными осложнениями. Во флигельке рядом с купеческим домом при верфи, в квартирке на втором этаже над пыльным складом, чей пол усыпан опилками, высокорожденная молодая женщина оседлала бывшего вора на единственной узенькой койке, покрытой тощим комковатым матрасом, и в глазах ее расцветает тьма – мужчина видит эту тьму, дикую, яростную, видит столь отчетливо, что на мгновение вздрагивает от испуга.

Так и есть. Испуг. Резчику не сразу удалось стряхнуть неясный озноб, понять его конкретную причину – в глазах Вазы ему открылось нечто всепоглощающее, тревожно-отчаянное, быть может, и вообще бездонное и ненасытимое.

О нем она позабыла – это он понимал. Резчик сейчас сделался просто оружием, на которое она себя насаживала в экстазе от запретного, живя лишь своей изменой. Протыкала себя, удар за ударом, уходя ото всех столь глубоко, что ему никогда не достать, – и да, без сомнения, наносимые ею себе раны подразумевали нацеленное внутрь презрение, если даже не отвращение.

Он не знал что думать, но в собственной безликости, в том, что он стал оружием, была некая притягательность – истина эта прошла сквозь него дрожью столь же мрачной, как увиденное им в ее глазах.

Апсал'ара, ты этого страшилась? Если да, то я тебя понимаю. Понимаю, отчего ты сбежала. Ты сделала это ради нас обоих.

При этой мысли он со стоном выгнулся и излился внутрь Вазы Видикас. Она громко вздохнула, прильнула к нему. Оба потные, в объятиях горячих волн.

Ни один не проронил ни слова.

Чайки снаружи провожали криками умирающее солнце. Приглушенные стенами возгласы и смех, негромкий плеск волн об усыпанный битыми черепками берег, поскрипывание лебедок – на пристани разгружались и загружались корабли. Мир снаружи оставался таким же, что и всегда.

Теперь Резчик думал о Скилларе, о том, что с его стороны нынешние отношения были предательством – точно таким же, как у Вазы. Верно, Скиллара не раз говорила, что их любовь – лишь стечение обстоятельств, что они ничего не ждут друг от друга. Она всегда настаивала на том, чтобы держать дистанцию, и если в интимные мгновения в обоих иной раз и вспыхивала страсть, то не совместная – обессилев, они быстро разлеплялись. И все же он подозревал, что сделал ей больно – когда они высадились в городе, какая-то его часть хотела отрезать все, что между ними было на корабле, словно конец очередной главы потребовал от него оборвать все нити и начать историю заново.

Но это невозможно. Паузы в жизненной истории вызваны скорее неспособностью выдержать слишком много, достижением того предела, за которым – временное истощение. Однако память ничего не отпускает, она тянется за тобой, словно сеть за кораблем, и в ее ячейках запутываются самые странные предметы.

Он повел себя несправедливо, сделав Скилларе больно и нанеся удар их дружбе. А теперь, похоже, зашел уже очень далеко, слишком далеко, чтобы можно было вернуться к тому, что, он понял, было драгоценней, истинней того, что он чувствовал сейчас, лежа под этой женщиной.

Говорят, никакая радость не выдержит веса правды. Распростертая сверху Ваза вдруг сделалась тяжелей.

Ваза из Дома Видикас тоже молчала, вспоминая сегодняшнее утро, один из тех немногих случаев, когда она завтракала в компании мужа. В выражении его лица она видела легкую насмешку или, во всяком случае, намек на нее, в тщательно выверенных жестах сквозила издевка, словно, сидя за столом друг напротив друга, они оба лишь играли шаблонные благопристойные роли. И, казалось, находили облегчение в том, как просто обоим дается эта фальшь.

Она подозревала, что удовлетворение Горласа отчасти основано на его знании про ее личную жизнь, словно ему была приятна ответственность за ее все ускоряющееся падение; что его непроницаемое спокойствие обещает поддержку, на которую можно положиться, остров, к которому можно направиться, когда слишком уж разбушуются волны, когда она почувствует, что уже не просто плавает над бездной, а именно тонет.

Тем самым ее так называемая личная жизнь оставалась его собственностью. Она ему принадлежала, так что он мог позволить пользоваться ею кому-то еще. Она даже стала ощущать между ними определенное влечение такого рода, какого давно уже… какого никогда еще не чувствовала. Она поняла, что такая делается ему желанней.

Кажется, он решил пройти по очень узенькому мостику. В конце концов, какая-то ее часть все же принадлежала ей самой – и никому другому, что бы они там ни думали, – и она, когда до того дойдет, будет следовать собственным решениям, делать выбор в свою пользу и больше ничью. Да, супруг ее затеял чрезвычайно опасную игру, что ему еще, может статься, предстоит обнаружить.

Он как бы между делом упомянул о размолвке между Шарданом Лимом и Ханутом Орром – само собой, какая-то мелочь, которая скоро забудется. Однако сейчас всё довольно напряженно, и ни один из союзников не желает ничего обсуждать с Горласом. Ханут Орр, однако, как бы между прочим упомянул Горласу в личной беседе кое-какие странные вещи – любопытные, похожие на намеки, ну да ладно. Очевидно, драгоценному эго Ханута Орра нанесена какая-то рана, но подобное неизбежно – такое эго постоянно нужно подкармливать, иначе оно попросту сдуется, наткнувшись на острые шипы действительности.

Настроение Шардана Лима тоже вдруг испортилось. То он по-настоящему счастлив, а на следующий день ходит надутый и раздраженный.

Хуже, чем дети, право слово. Начинаешь подозревать, что дело в женщине…

Ваза встретила новости без особого интереса, не без удивления обнаружив, что у нее неплохо выходит притворяться, блюсти необходимые приличия. Хозяйка Дома, жемчужная награда Хозяина, гладкая на ощупь, тонкая, словно фарфоровая статуэтка. Безразличная к окружающему миру и его грязным, неблаговидным подробностям. В конце концов, такова привилегия относительного богатства, поощряющая естественную наклонность сплести себе уютный кокон. Который предохраняет от обыденных неприятностей, банальных несчастий, всех тех тривиальных нужд и потребностей, тех грубых волнений, что делают жизнь простонародья невыносимой.

А потом ты с постепенно нарастающим ужасом обнаруживаешь, что мир у тебя внутри ничем особенным не отличается; что всех этих карикатурных недостатков человеческой натуры не избежать – они высятся рядом и сверкают, словно полированные безделушки, оставаясь, однако, столь же дешевыми и грязными.

Ваза молча размышляла о дарах, что достаются на долю избранных – а ведь сама она была избранной из избранных! Богатый муж, становящийся все богаче, один из его ближайших союзников в качестве любовника (и эту приманку она, возникни необходимость, готова использовать еще не раз), а теперь и другой любовник – о котором Горлас практически ничего не знает. Во всяком случае, надо на это надеяться.

Сердце ее вдруг затрепетало. Что, если он приказал за мной следить? Возможность была вполне реальной, только что она может поделать? И что сделает ее муж, обнаружив, что ее нынешний любовник в его игру не включен? Что он ему даже незнаком, явно вне его досягаемости, его чувства контроля. Поймет ли он тогда, что она тоже теперь вне его контроля?

Горлас может запаниковать. И, честно говоря, может возжаждать крови.

– Будь осторожен, Кро… Резчик. То, что мы затеяли, очень опасно.

Он не ответил, и мгновение спустя она, оттолкнувшись от него, встала рядом с узкой кроватью.

– Он тебя убьет, – продолжила она, глядя на него, еще раз видя его закаленное прошедшими годами тело, рельефные мускулы, покрытые боевыми шрамами. Он смотрел прямо ей в глаза, но его мысли и чувства оставались скрыты, неизвестны.

– Он ведь дуэлянт?

Она кивнула.

– Один из лучших в городе.

– Дуэлей я не боюсь, – сказал он.

– И напрасно, Резчик. В любом случае, учитывая твое… положение, не думаю, что он станет придерживаться формальностей. Наймет десяток бандитов, чтобы тебя прикончить. Или даже убийцу.

– И что, – спросил он, – я, по-твоему, должен делать?

Поколебавшись, она отвернулась, чтобы взять одежду.

– Не знаю. Просто хотела тебя предостеречь, любимый.

– Подозреваю, тебе грозит даже большая опасность.

Она пожала плечами.

– Не думаю. – Потом добавила: – Впрочем, ревнивцы и завистники непредсказуемы. – Она снова повернулась и посмотрела на него. – А ты, Резчик, завидуешь?

– Горласу Видикасу? – Похоже, вопрос его удивил, она видела, что он задумался. – Иметь титул и богатство действительно было бы неплохо. Хотя, если они у тебя от рождения, это еще не значит, что ты их достоин, само собой, так что он, может статься, и не заслуживает своих привилегий – а может, заслуживает, тут тебе видней, чем мне.

– Я не это имела в виду. Когда я с ним, когда мы занимаемся любовью?

– А, вот что. И часто это случается?

– Бывает.

– Занимаетесь любовью? Или он просто тобой пользуется?

– Фу, как грубо!

Тот, прежний Крокус вскочил бы сейчас на ноги, поспешно осыпал бы ее неловкими извинениями. Этот же остался на кровати, глядя на нее спокойными глазами. Ваза чуть вздрогнула и подумала, что, кажется, испугалась. Она полагала за собой определенный… контроль. Над происходящим. Над ним. Теперь она уже не была столь уверена.

– Что тебе от меня нужно, Ваза? – спросил он ее. – Чтобы это длилось год за годом? Свидания в пыльных заброшенных спальнях? Чтобы у тебя было что-то, чего нет у Горласа? Ты ведь не собираешься от него уходить, верно?

– Как-то раз ты предложил мне бежать вместе с тобой.

– Если и так, – ответил он, – ты сказала твердое «нет». Что с тех пор изменилось?

– Я.

Он прищурился.

– То есть теперь ты… убежала бы? И все бросила? Усадьбу, деньги? – Он устало обвел рукой комнату. – Ради такой вот жизни? Пойми, Ваза: большинство людей живут в своем маленьком мирке. И ограничений в нем намного больше, чем ты думаешь…

– По-твоему, с благородными это не так?

Он рассмеялся.

В ней вспыхнула ярость, и, чтобы не выпустить ее наружу, Ваза принялась одеваться.

– Обычное дело, – сказала она, радуясь, что голос ее спокоен. – Чему я удивляюсь? Низкорожденные думают, что нам все дается легко, что мы можем делать что захотим, ехать куда захотим. Что любой наш каприз немедленно удовлетворяется. Им не приходит в голову… – она развернулась к нему, увидела, как его глаза расширились, когда он почувствовал ее гнев. – Тебе не приходит в голову, что такие, как я, могут страдать.

– Я не говорил ничего…

– Ты засмеялся.

– Куда ты сейчас отправишься, Ваза? Обратно домой. В усадьбу, где к тебе кинутся горничные, желая услужить. Где тебя уже дожидается перемена одежды и украшений. Само собой, после неспешно принятой ванны. – Он резко сел. – Живший в этой комнате корабельный плотник находился здесь, поскольку больше ему идти было некуда. Это была его усадьба. Временная, зависящая от прихоти Дома Видикас, и когда его основания быть здесь оказались исчерпаны, он ушел искать себе для жизни другое место – если повезет. – Он взял рубаху. – А я куда сейчас отправлюсь? Для начала – на улицу. В той же одежде, что и раньше, и сменить ее в ближайшее время мне не светит. А когда стемнеет? Быть может, удастся пристроиться еще на ночку под крышей таверны «Феникс». Если я отправлюсь помогать на кухне, меня покормят, если у Мизы будет хорошее настроение, то и помыться дадут. А завтра мне предстоит снова отвечать на те же вызовы жизни, на тот же самый вопрос «а что дальше?». – Он обернулся к ней, и она увидела у него на лице ироническую усмешку, которая, однако, постепенно ушла. – Ваза, я вовсе не утверждаю, что тебя что-то хранит от страданий. Будь это так, тебя бы тут сейчас не было, верно? Я говорил про ограниченные мирки. Они повсюду, но это не значит, что они одинаковые. Некоторые, чтоб их, значительно ограниченней других.

– У тебя есть из чего выбрать, Резчик, – сказала она. – Выбор больший, чем у меня когда-либо был.

– Ты могла отказать Горласу, когда он просил твоей руки.

– В самом деле? Я вижу, что не все в тебе изменилось – ты, как и прежде, наивен.

Он пожал плечами.

– Тебе видней. Так что же дальше, Ваза?

От его неожиданного и, похоже, безо всяких усилий согласия у нее перехватило дыхание. Ему все равно. Все безразлично. Что я чувствую, каким его вижу.

– Мне нужно подумать, – сказала она, чувствуя, что теряет почву под ногами.

Он кивнул, словно этого и ожидал.

– Завтра вечером, – сказала она, – мы встретимся снова.

– Тогда и поговорим? – спросил он, чуть ухмыльнувшись.

– И это тоже.

– Ладно, Ваза.

Некоторые мысли, страшащие своей степенью самопознания, умеют прятаться глубоко среди прочих, невидимо плывя собственными маршрутами и постепенно набирая силу – без сопротивления, укрытые от того, чтобы их с ужасом осознать. Конечно, почувствовать их можно, но это не то же самое, что прорваться сквозь маскировку, вытащить их голенькими на яркий свет и увидеть, как они рассыпаются в труху. Сознание умеет играть в наперстки, забавляясь собственной ловкостью рук – сказать по правде, обычно именно так и живешь, от мгновения к мгновению, торопливо чередуя отрицание и самоуважение, подмигивая себе в зеркало, пока твои внутренние декларации и заявления громыхают фальшивой силой воли и убедительными позами.

Нет ли здесь повода для беспокойства?

Ваза Видикас, хоть и спешившая домой, все же старалась двигаться окружным путем, и шепот паранойи чуть колыхал поверхность ее мыслей.

Она думала о Резчике, о человеке, который когда-то был Крокусом. Думала о том, что означает его новое имя и обнаруженный ею новый человек. А еще она думала (там, в глубине) о том, что с ним теперь делать.

Горлас рано или поздно все узнает. И выскажет ей – или же не выскажет. Она может обнаружить, что ему все известно, лишь явившись однажды во флигель и найдя там на кровати холодный израненный труп Резчика.

Она видела, что угодила в ловушку – в такую, которую свободный человек наподобие Резчика даже не способен осознать. А еще она понимала, что выходов оттуда не слишком много, каждый прочно связан с жертвами, потерями, уходами, а некоторые попросту… отвратительны. Да, иного слова не подберешь.

Отвратительны. Она заново попробовала слово на вкус, там, в сознании. Подумала, сможет ли она вообще жить с подобным камнем на совести. Но разве я должна? Что мне такого придется сделать, чтобы думать о себе подобным образом?

Сколько жизней я готова уничтожить, чтобы обрести свободу?

Отвратительным был даже сам вопрос, тот стебель, на котором распускался благословенный цветок свободы, – взять его в руку означало быть исколотой бесчисленными шипами.

Однако она крепко его держала, терпела боль, чувствовала, как липкая кровь переполняет раны, струится по стеблю. Сжимала его изо всех сил, чтобы почувствовать, попробовать на вкус, знать, что ей предстоит… если… если я решусь.

Можно подождать, пока что-то сделает Горлас. Или же нанести удар первой.

Труп на кровати. Растоптанная роза на полу.

Резчик – не Крокус, она это ясно видела, о да. Резчик… опасен. Она вспомнила шрамы, следы от ножевых ударов, даже, быть может, от меча. И другие, вероятно, отверстия от выпущенных из лука или арбалета стрел. Он сражался, и он убивал – в этом она не сомневалась.

Уже не прежний мальчик. Но нынешний мужчина, можно ли его… использовать? Послушается ли он, не моргнув глазом, если она попросит?

И попросит ли она? Как скоро? Завтра?

Обнаружив в себе подобные мысли, нельзя не отшатнуться в ужасе, только мысли эти были глубинными, никогда не всплывали на поверхность. Свободно плавали в самой толще, извивались там, словно никак не связанные с действительностью. Они ведь не были связаны, правда? С действительностью?

Увы, были.

Нет ли здесь повода для беспокойства?

Баратол Мехар с величайшим удовлетворением обрушил свой немаленький кулак на физиономию пришельца, так что тот вылетел наружу сквозь двери кузни. Он вышел следом, потряхивая рукой, которую от удара пронзило болью.

– Я с радостью заплачу Гильдии годовой взнос, сударь, – сказал он, – как только Гильдия примет меня в свои члены. Что же касается требований оплаты, сопряженных с отрицанием моего права вести собственное дело, считайте, что первый платеж вы уже получили.

Вытаращивший на него глаза агент Гильдии – нос разбит, лицо окровавлено и уже начинает опухать, скрадывая черты, – слабо кивнул.

– Через недельку можете заглянуть за следующим взносом, – добавил Баратол, – и не стесняйтесь прихватить с собой десяток-другой коллег – сдается мне, что щедрость моя к тому времени лишь увеличится.

Вокруг уже собралась толпа зевак, но обращать на них внимания кузнец не собирался. Важен сам факт наличия свидетелей, хотя, насколько он представлял, его противостояние с Гильдией и без того было сейчас горячей темой для разговоров, так что слова его – не обязательно в верном изложении – разлетятся по городу стремительно, как чума в ветреный день.

Он повернулся и вошел в кузню.

Чаур стоял у задней двери, на нем был тяжелый, прожженный во многих местах фартук – сквозь россыпь дыр виднелась толстая подкладка, сплетенная из травы эсгир, единственного известного растения, что не возгорается, даже если бросить его прямиком в огонь. Ладони и предплечья Чаура закрывали огромные рукавицы аналогичного пошива, а в них он держал клещи, в которых был зажат быстро остывающий бронзовый завиток. Глаза Чаура сияли, он улыбался.

– Сунь-ка его поскорей обратно в печь, – сказал ему Баратол.

Дела, как и ожидалось, шли не слишком бойко. Гильдия развязала кампанию, очевидным образом угрожая включить его клиентов в черный список, который впоследствии может распространиться – и наверняка распространится – на прочие гильдии. Клиенты Баратола обнаружат, что не могут купить требуемое у представителей других профессий, и это станет для них катастрофой. Что до потребностей самого Баратола, перед ним уже закрылось большинство дверей. Он был вынужден искать альтернативы на черном рынке, а это не самый безопасный вариант.

Однако, как и предсказывал его друг Молоток, проживающие в городе малазанцы не обращали на все это давление и предостережения против того, чтобы иметь с Баратолом дело, ни малейшего внимания. Очевидно, что-то в их натуре сопротивлялось любым угрозам; услышав, что им что-то запрещается, они лишь ощетинивались, а в глазах загорался упрямый огонь. В иных случаях подобная реакция крайне рискованна, и бойня в «К'рулловой корчме» это подтвердила – скорбь по погибшим глубоко засела в Баратоле, переполняя его темным, холодным гневом. К несчастью для присланного Гильдией агента, ярость эта только что прорвалась наружу в виде инстинктивной реакции на требование денег.

И тем не менее он не для того прибыл в Даруджистан, чтобы нажить здесь врагов. Однако оказался втянут в войну. Может статься, и не в одну. Неудивительно, что настроение хреновое.

Он вышел во внутренний двор, где его сразу же обдала волна жгучего жара от двух хорошенько разожженных печей. Боевому топору требовалось новое лезвие, да и меч выковать не помешает – его можно будет носить, выходя в город.

Мирной новую жизнь, что Баратол начал в Даруджистане, назвать было нельзя.

На взгляд Мурильо, единственным достойным учеником дуэльной школы был Беллам Ном. Пятнадцатилетний парнишка, все еще пытающийся справиться с неловкостью оттого, что начал стремительно расти, подходил к занятиям с поразительным упорством. Еще удивительней было то, что Белламу в школе нравилось.

Поскольку невнимание к делам Скаллы Менакис подзатянулось, большую часть школьных обязанностей взвалил на себя Мурильо, увидевший в отдаленном родственнике Раллика (и Торвальда) типичнейшего Нома, что уже само по себе требовало уделять этому ученику внимания больше прочих. Юноша стоял сейчас перед ним, весь покрытый потом, остальной же класс быстро покидал подворье через ворота, их голоса уже затихали вдалеке. Мурильо чувствовал, что мучительно медленный темп сегодняшнего занятия Беллама совсем не удовлетворил.

– Учитель, – сказал он, – мне доводилось слышать об упражнении с подвешенными кольцами. Оно позволяет отработать идеальный выпад, когда ты протыкаешь кольцо, не коснувшись его…

– Верно, – фыркнул Мурильо. – Полезно, если выступаешь в цирке или ездишь с бродячей ярмаркой. Само собой, Беллам, когда фехтуешь рапирой, контролировать положение острия крайне важно – иного ты от меня не услышал бы. Но ценность подобного упражнения мне представляется весьма преувеличенной.

– Почему?

Мурильо некоторое время разглядывал юношу, потом вздохнул.

– Ну хорошо. Это упражнение подразумевает слишком много ограничений, большинство из которых в настоящей схватке отсутствует. Контроля за острием – я имею в виду полезный контроль – можно достигнуть лишь в совокупности с другими упражнениями. Когда он составляет единое целое с работой ногами, выбором дистанции и времени, а также с полным набором защитных и атакующих приемов, что могут потребоваться против настоящего, живого противника. Протыкание колец весьма эффектно, но та разновидность концентрации, которой оно требует, фундаментально отличается от концентрации, необходимой для дуэли. Так или иначе, ты можешь провести следующие два месяца, упражняясь с кольцами – или же осваивая искусство выжить против умелого врага, и не просто выжить, а, в свою очередь, оказаться для него реальной угрозой. – Он пожал плечами. – Разумеется, выбор за тобой.

Беллам Ном вдруг ухмыльнулся, и Мурильо сразу же увидел, как тот похож на своего столь отдаленного родственника.

– Я все равно хотел бы попробовать – само собой, в свободное время.

– Вот что я тебе скажу, – ответил Мурильо. – Научись пронзать подвешенное кольцо после несвоевременного выпада, отскока в направлении свободной руки, чтобы восстановить равновесие, двух наудачу парированных ударов, пинка в выставленную ногу противника, чтобы не дать ему или ей приблизиться, и отчаянного удара с блоком в ходе поспешного отступления. Если сумеешь, подарю тебе свою вторую рапиру.

– Сколько у меня на это времени?

– Столько, Беллам, сколько тебе потребуется.

– Добавочное время с преподавателем, – прозвучал голос из тени колоннады сбоку от них, – подразумевает дополнительную оплату.

Мурильо повернулся на голос и поклонился Скалле Менакис.

– Госпожа руководитель, мы всего лишь беседовали…

– Вы давали советы, – оборвала она его, – и определили ученику задание. Первое являет собой преподавание. Второе – неявно предложенные вами в будущем внеклассные услуги.

Ухмылка Беллама сделалась еще шире.

– Госпожа, уверяю вас, мой отец с готовностью оплатит любые дополнительные расходы.

Она вышла наружу из сумрака и хмыкнула:

– Любые?

– В разумных пределах – да.

Выглядела она ужасно. Изможденная, постаревшая, одежда в беспорядке. Не знай Мурильо истинную причину, он решил бы, что у нее похмелье – состояние редкой и недолговечной трезвости, прежде чем снова соскользнуть в мертвое алкогольное забытье. Он, однако, знал, что навалившееся на нее куда более трагично. Чувство вины, стыд, самоистязание, горе. Она лишилась нежеланного сына – вообразить, что подобное оставит ее безразличной, означало бы совсем уж ничего не понимать.

– Тебе пора идти, – сказал Мурильо Белламу.

Оба смотрели ему вслед.

– Даже удивительно, – пробормотала Скалла, когда тот оказался у ворот, – какой угловатый.

– Пройдет, – сказал он.

– Хочешь сказать, это возраст такой?

– Да.

Само собой, он прекрасно понимал эту игру – она говорит о Драсти, не говоря о нем, о жизни, которая могла его ожидать, о будущем, которого он лишился, которое она цинично похитила, когда отреклась от него. Она будет терзать себя этим раз за разом при любой возможности. Невинные на вид замечания на деле будут мазохистским самобичеванием. Чтобы это сработало, ей нужен кто-то наподобие Мурильо, который будет стоять рядом, слушать, что-то говорить и делать вид, что все в порядке, – замах, удар, замах, удар, лужа крови вокруг ее сапог. Она поймала его в ловушку – использовав для этого его обожание, его любовь, – и он уже не был уверен, что любовь эта переживет подобный поступок.

Мир так мал. И становится все меньше.

Он обошел все трущобы, где в ямах ютились нищие, – к югу от городской стены, между двумя главными воротами, которыми пользуются купцы. Осмотрел десятки неопознанных трупов. По существу для него это сделалось чем-то вроде ритуала, и хотя Драсти он представлял лишь понаслышке, все равно старался изо всех сил – ведь никто из знавших мальчика сопровождать его не стал бы. Ни Скалла, ни Мирла, ни Бедек. Время от времени Мурильо приходилось спускаться в одну из ям, чтобы внимательней взглянуть на детское тело, на нежное, присыпанное известью лицо, на закрытые словно во сне глаза – или же крепко зажмуренные в предсмертной муке. Эти молчаливые, неподвижные лица двигались теперь бесконечной чередой сквозь его сны, и процессия была столь печальной, что он просыпался весь в слезах.

Скалле он об этом ничего не говорил. Ни о том, как его и Круппа расспросы среди матросов и рыбаков не обнаружили никаких свидетельств о насильно увезенном пятилетнем мальчике. Ни о том, что и поиски в других направлениях пока что не дали никакого результата, даже намека или самого отдаленного шанса, так что перед ними во весь рост замаячил мрачный вариант с несчастным случаем, не попавшим в отчеты и не ставшим предметом расследования – просто еще один ребенок, всеми брошенный задолго до того, как пришла смерть, в списках найденных трупов такие значатся как «дважды мертвые».

– Я подумываю о том, чтобы переписать свой пай в школе, – сказала тем временем Скалла. – На тебя.

Вздрогнув, он обернулся и уставился на нее.

– Я его не приму.

– Дурак будешь – можно подумать, я и так не знаю. Ты для этого лучше подходишь. Ты – хороший учитель. Я с самого начала с трудом сохраняла в себе какой-то интерес, взялась за это чисто из-за денег, а теперь мне и вовсе наплевать. На школу, на учеников – даже многообещающих, вроде этого Нома. По большому счету, на все.

Включая тебя, Мурильо. Да, он прекрасно услышал это добавление, произносить его вслух не было ни малейшего смысла. Ну, само собой, она хочет его оттолкнуть. Как бы он ни был ей нужен для самоистязательных игрищ, намного больше ей требуется одиночество, чтобы довершить саморазрушение. Изоляция – не просто защитный механизм, она позволяет подготовиться к более жестоким наказаниям, вплоть до того, чтобы наложить на себя руки. В то же самое время Скалла может считать, что ее желание избавиться от него продиктовано милосердием. Но на деле и это тоже самоуничижение, причем выраженное в крайне обидной форме.

Не в ту он женщину влюбился. Время, Беллам Ном, это самое главное. Когда в руках клинок.

Когда в руках любовь.

Ну, по крайней мере в отношении рапиры я это понять успел.

– Не нужно решать прямо сейчас, – сказал он. – Можно попробовать еще один подход.

Не самый приятный, но тебе этого знать не нужно.

Скалла попросту отвернулась от него.

– Коли так, до завтра.

Многие взрослые, закостенев от долгих лет в неподвижности, начинают бояться мест, где никогда не были, как бы им ни хотелось перемен, чего-то нового. Но новое это представляет собой фантастический мир, бесформенный ответ на неясные желания, характеризуемый скорее своим отсутствием, нежели присутствием. Сотворенный из эмоций и воображаемых потребностей, он может иметь конкретное географическое местонахождение, а может и не иметь. Чтобы туда добраться, нужно одну за другой разорвать связи с нынешним местом, что само по себе не может не травмировать, а когда это наконец произойдет – тут-то вдруг и приходит страх.

Но не всем приходится выбирать перемены в собственной жизни. Иные перемены никто в здравом рассудке никогда не выберет. В «К'рулловой корчме» бывшая морпех Малазанской империи стоит, пошатываясь, над бесчувственным телом возлюбленной, а за спиной у нее Мураш расхаживает из угла в угол, вполголоса обзывая себя последними словами и время от времени взрываясь руганью на полудюжине разных языков.

Дымка хорошо понимала, почему Хватка решилась на свой поступок. Ярости ее это не уменьшило. Тот же самый знаток Высокого Дэнула, который только что излечил ее саму, тщательнейшим образом обследовал Хватку, как только Мураш привез ее обратно на нанятой телеге с волом, и объявил, что сделать тут ничего нельзя. Либо Хватка очнется сама, либо нет. Ее дух оторвался от тела и где-то сейчас бродит.

Лекарь ушел. В зале на первом этаже компанию Скилларе и Дукеру составляли лишь призраки.

Хотя Дымка все еще чувствовала слабость, она отправилась собирать оружие и доспехи. Мураш потащился в коридор следом за ней.

– Что ты задумала? – вопросил он, чуть не наступив ей на пятки на пороге ее собственной комнаты.

– Сама не знаю, – ответила она, расстелив на кровати кольчугу и стягивая рубаху, чтобы найти подкольчужное белье.

Глаза Мураша чуть округлились – он смотрел на ее груди, на чуть выступающий животик, на сладкую…

Дымка натянула стеганое белье и снова взялась за кольчугу.

– Придется тебе меня замотать, – сказала она.

– Что? А, ну да. Конечно. А как же я?

Она оценивающе взглянула на него.

– Собрался помочь?

Он лишь оскалился в ответ.

– Хорошо, – сказала она. – Иди найди пару арбалетов и побольше стрел. Будешь меня прикрывать так долго, как получится. Вместе мы не пойдем.

– Понял, Дымка.

Подняв кольчугу над головой, она стала пропихивать руки в тяжелые рукава. Мураш подошел к сундуку у изножья кровати и принялся копаться внутри – там должны были отыскаться полосы черной ткани, чтобы примотать кольчугу к телу Дымки для незаметности и бесшумности.

– Нижние боги, женщина, зачем тебе все эти платья?

– Для балов и банкетов, разумеется.

– Ты в жизни на них не ходила.

– Мало ли какой случай представится, Мураш. Да-да, вот эти, только смотри, чтобы шнуровка не повыпадала.

– И как ты думаешь отыскать логово?

– Очень просто, – ответила она. – Удивительно, что мы об этом раньше не подумали. То имя, которое Хватка произнесла, а яггут услышал. – Она выбрала из своих запасов оружия пару длинных виканских кинжалов, застегнула пояс пониже на бедрах и одарила Мураша жесткой улыбкой. – Я собираюсь спросить Угря.

Глава шестнадцатая

Что может быть драгоценней?

Слушай птицу в клетке, что говорит

Голосом умирающего; его уже нет,

А голос все живет, приветствует, утешает

В своей случайной болезненности.

Не знаю, смогу ли пережить такое,

Хватит ли мне брони, когда нечеловеческий клюв

Открывается, чтобы напомнить о мертвом?

Птица склоняет голову, словно выпуская призрака,

Того, кто предчувствует отсутствие всего, пустоту.

Клетка заперта и каждую ночь накрывается тканью,

Чтобы заглушить речи невозможных апостолов,

Божков, зияющей бездны, непроницаемой завесы

Между живыми и мертвыми, между сейчас и тогда,

И нет моста, чтобы облегчить дорогу боли.

Что может быть драгоценней?

Я слушаю птицу в клетке, что говорит, и говорит,

И говорит, словно тот, кто уже истаял,

Словно отец, что ушел, познав непознаваемое.

А она говорит, и говорит, и говорит

Голосом моего отца.

«Птица в клетке» Рыбак кель Тат

Дыхания как такового не было. Разбудил его скорее сухой запах смерти, будто дальний отголосок смердящего разложения; так мог бы пахнуть труп зверя посреди высокой травы, обезвоженный, но все еще окруженный плотным облаком удушливой вони. Открыв глаза, Каллор обнаружил прямо перед собой, чуть ли не на расстоянии вытянутой руки, огромную гнилую драконью голову, щерящую клыки и драные десны.

Утренний свет был необычно бледен. Казалось, в драконьей тени клубится великое множество его бездыханных столетий.

Когда дикое сердцебиение утихло, Каллор медленно отполз чуть в сторону – змеиная голова дракона наклонилась, отслеживая его движение – и осторожно встал, стараясь держать руки подальше от меча в ножнах, лежащего на земле рядом с подстилкой.

– Я не ищу компании, – сказал он хмуро.

Дракон отвел башку, треща сухой чешуей по всей длине своей змеиной шеи; теперь голова пристроилась между сложенных крыльев, похожих на два капюшона.

Из складок и сочленений на теле существа сочились струйки грязи. На одной из тощих передних лап бесцветной пародией на кровеносные сосуды виднелись следы корешков. В темных провалах под шишковатыми бровями угадывались высохшие глаза – серо-черная масса, не способная передать ни чувств, ни намерений; и однако Каллору, глядевшему на мертвого дракона, казалось, что драконий взгляд режет его собственный подобно акульей коже.

– Подозреваю, – начал Каллор, – что ты явился издалека. Но я не тот, кто тебе нужен. Я ничего не могу тебе дать, если бы даже и пожелал, а подобного желания у меня нет. И не думай, – добавил он, – что я пытаюсь торговаться, твои все еще сохранившиеся потребности меня мало интересуют.

Окинув взглядом свой скромный лагерь, он обнаружил, что небольшая кучка углей в кострище, оставшемся от разожженного вчера огня, еще дымится.

– Я проголодался и хочу пить, – сказал он. – Надумаешь удалиться – можно обойтись без прощаний.

Прямо у Каллора в черепе зазвучало шипение дракона:

– Тебе не понять мою боль.

Он фыркнул.

– Ты не можешь чувствовать боли. Ты мертв, и, судя по виду, тебя успели похоронить. Довольно давно.

– Это душевные муки. Меня терзают страсти. Терпеть их нет сил.

Он подбросил в угли несколько лепешек сухого бхедериньего навоза, кинул взгляд назад через плечо.

– Ничем не могу помочь.

– Мне грезится трон.

Каллора посетила мысль, заставившая его обострить внимание.

– Ищешь себе хозяина? На таких, как ты, непохоже. – Он покачал головой. – Нет, не верю.

– Потому что не понимаешь. Никто из вас не понимает. Слишком многое вам недоступно. Ты и сам собираешься стать Королем в Цепях. Потому не смейся над тем, что я ищу хозяина, Верховный король Каллор.

– Дни Увечного Бога сочтены, элейнт, – возразил Каллор. – Однако трон останется, и надолго, даже когда цепи истлеют от ржавчины.

Оба надолго замолчали. Утреннее небо было чистым, чуть красноватого оттенка от пыли и растительной пыльцы, поднимавшихся от местной почвы подобно испарениям. Когда костер наконец вспыхнул язычками пламени, Каллор взял свой измятый и почерневший котелок. Вылив туда остатки воды, он пристроил котелок на треножнике поверх огня. В пламя целыми роями кидались насекомые-самоубийцы, вспыхивали в нем искрами, и Каллор подивился подобному стремлению к смерти – словно бы конец манит так сильно, что противиться невозможно. По счастью, сам он таких чувств не разделял.

– Я помню собственную смерть, – сказал дракон.

– А в ней есть что вспомнить?

– Яггуты были упрямцами. Сколь многие не видели в их сердцах ничего, кроме холода…

– Никто их, бедняжек, не понимал?

– Они смеялись над твоей империей, Верховный король. Глядели на тебя с презрением. Похоже, раны так и не затянулись.

– Просто мне о них недавно напомнили, только и всего, – сказал Каллор, глядя, как вода понемногу пробуждается. Он бросил туда щепотку трав. – Хорошо, можешь рассказать мне свою историю. Это меня развлечет.

Дракон поднял голову и, казалось, принялся изучать горизонт на востоке.

– Смотреть на солнце – идея так себе, – заметил Каллор. – Так и глаза недолго обжечь.

– Тогда оно было ярче – помнишь?

– Орбита изменилась – во всяком случае, так полагали к'чейн че'малли.

– Как и яггуты, чьи наблюдения за сущим отличались особой тщательностью. Скажи мне, Верховный король, известно ли тебе, что они лишь однажды нарушили мир. За всю свою историю – и нет, я не про т'лан имассов, ту войну начали именно дикари, а яггуты меньше всего желали сражаться.

– Им как раз и следовало обрушиться на имассов, – сказал Каллор. – Выжечь заразу раз и навсегда.

– Возможно, но я говорю сейчас о другой войне – той, что уничтожила яггутскую цивилизацию задолго до появления т'лан имассов. О войне, что разрушила их единство, превратила их жизни в обреченное бегство от неумолимого врага – о да, задолго до т'лан имассов, и еще долго после.

Каллор на время задумался, потом хмыкнул и сказал:

– Я не самый большой знаток яггутской истории. Что же это была за война? С к'чейн че'маллями? Или с форкрул ассейлами? – Он сощурился на дракона. – Быть может, с вами, элейнтами?

В голосе дракона прозвучала печаль:

– Нет. Хотя среди нас были и такие, кто решил вступить в эту войну, сражаться на стороне яггутских армий…

– Армий? Яггутских армий?

– Да, ведь тогда собрался весь народ, единое войско, руководимое общей волей. Бесчисленные легионы. Знаменем их была ярость, боевые трубы пели о справедливости. Когда они маршировали, ударяя мечами о щиты, музыку обрело само время – словно одновременно бились сотни миллионов стальных сердец. Даже ты, Верховный король, неспособен вообразить подобное зрелище, перед этой бурей вся твоя империя – не более чем дуновение ветерка.

На сей раз Каллор не нашелся, что ответить. В голову не пришло ни остроумной реплики, ни презрительного комментария. Перед его мысленным взором встала описанная драконом картина, и он онемел. Увидеть такое!

Кажется, дракон почувствовал его благоговение.

– И вновь да, Верховный король. Империя, которую ты выстроил, покоилась на обломках тех времен, того величавого соперничества, той мужественной атаки. Мы сражались. Мы не пожелали отступать. Потерпели поражение. И пали. Нас пало так много – но могли ли мы надеяться на иное? Следовало ли нам и дальше верить, будто наше дело правое, даже когда стало ясно, что мы обречены?

Каллор смотрел на дракона, а чай в его котелке постепенно выкипал. Он почти что слышал отголоски битвы, в которой десятки, сотни миллионов умирали на поле столь огромном, что края его скрывались за горизонтом. Он видел пламя, реки крови, плотный от пепла воздух. Чтобы все это представить, ему потребовалось взять собственную разрушительную ярость и тысячекратно ее умножить. От подобного у него перехватило дыхание, легкие лишились воздуха, грудную клетку свело от боли.

– Что, – прокаркал он, – и кто? Что за противник смог одолеть подобную силу?

– Скорби о яггутах, Каллор, когда воцаришься наконец на своем троне. Скорби о сковывающих все живое цепях, разорвать которые невозможно. Плачь обо мне и моих павших сородичах, без колебаний присоединившихся к войне, которую нельзя выиграть. Знай, Каллор Эйдоранн, и сохрани это в своей душе, что яггуты вышли на войну, на которую никто иной не решился.

– Элейнт…

– Помни об этом народе. Думай о них, Верховный король. О жертве, которую они принесли ради нас всех. Думай о яггутах и о невозможной победе, пришедшей прямо из сердца поражения. Думай, и тогда ты начнешь понимать то, чему еще предстоит случиться. Тогда, быть может, ты останешься единственным, кто способен почтить их память, жертву, принесенную за нас всех.

Единственная война яггутов, Верховный король, их великая война, была против самой Смерти.

Затем дракон отвернулся, расправил драные крылья. Вокруг огромного создания расцвела магия, и он взмыл в воздух.

Каллор стоя смотрел, как элейнт поднимается в небо цвета корицы. Безымянный мертвый дракон, что пал в царстве Смерти и, умерев, попросту… перешел на другую сторону. Да, такую войну не выиграть.

– Болван несчастный, – прошептал он вслед быстро уменьшающемуся дракону. – Все вы несчастные болваны.

Будьте вы благословенны, все до единого.

Готос, когда мы встретимся вновь, Верховный король должен будет перед тобой извиниться.

По иссохшим щекам, что, казалось, были обречены никогда не увлажниться, сейчас струились слезы. Теперь ему предстоит задуматься, всерьез и надолго, и к нему вернутся чувства, которых он уже давно не испытывал, так давно, что они кажутся чужеродными настолько, будто даже впускать их в душу опасно.

А еще он со всевозрастающим беспокойством будет думать о мертвом элейнте, что, бежав из края Смерти, избрал своим новым господином Увечного бога.

Трон, сказал некогда император Келланвед, состоит из многих частей. А потом добавил, что любая из них может сломаться, причиняя его обладателю вечные неудобства. Нет, в том, чтобы просто сидеть на троне, уговаривая себя, что тот останется прочным навеки, нет никакого толку. И Каллор это знал задолго до того, как Келланвед впервые обратил свой жадный взор на империю. Только его слов никто и никогда не расхватывал на цитаты.

Что ж, у каждого свои недостатки.

В темном водоеме из лишенной света, безжизненной на вид воды поднимались два десятка камней. Они походили на острова, связи между ними не прослеживалось – ни постепенно повышающейся цепочки, намекающей на подводный горный хребет, ни полукруга, обозначающего затопленный кратер. Каждый сам по себе, гордо и уверенно.

Вот так все и было в самом начале? В этом пытались разобраться бесчисленные ученые, путем множества отдельных откровений установить для независимых сущностей определенный порядок. Они проводили линии, раскрашивали штандарты в яркие цвета, сливали грани, порождая отдельные философии, концепции, аспекты. Вот Тьма, а вот это Жизнь. Свет, Земля, Огонь, Тень, Воздух, Вода. И Смерть. Как если бы аспекты эти получили начало в качестве чистых сущностей, незапятнанных прикосновениями себе подобных. И как если бы время было тем врагом, усилиями которого они в конце концов заразили друг друга.

Всякий раз, когда Коннест Силанн размышлял о подобных материях, его охватывали колючие, неуютные подозрения. Исходя из его собственного опыта, в концепции чистоты было мало приятного, а попытки вообразить основанные на чистоте миры наполняли его страхом. Объявленная чистой сущность – не что иное, как материальное следствие точки зрения, характеризуемой абсолютной уверенностью. И это допускает расцвет жестокости, не ограниченной никаким состраданием. Ведь чистые не видят никакого смысла в существовании нечистых. Их уничтожение даже не нужно оправдывать, поскольку они самоочевидным образом недостойны ничего иного.

И однако, как он теперь полагал, когда все создавалось, чистые формы служили не более чем материалом для сущностей более сложных и тем ценных. Любой алхимик знает, что необходимым условием трансформации является смешение. Чтобы созданное расцветало и дальше, требуется бесконечная последовательность катализаторов.

Владыка это понимал. Более того, именно это понимание и привело его ко всему, что он совершил. Слишком многих подобные перемены повергли в ужас. Слишком большую часть своей жизни Аномандр Рейк боролся, по сути, в одиночку. Даже братья его пали в последовавшем хаосе, так и не сумев освободиться от кровных уз.

Был ли Харканас и в самом деле первым из городов? Первой и самой гордой манифестацией порядка в мироздании? Да и правда ли, что прежде всего была Тьма? А как же другие миры, соперничающие области? И, если хорошенько задуматься над эпохой, непосредственно последовавшей за созданием всего, не началось ли смешение уже тогда? Разве Смерть не присутствовала уже в областях Тьмы, Света, Огня и всех остальных? Да и могли ли вообще Жизнь и Смерть каким-то образом существовать друг без друга?

Нет, теперь он был склонен полагать, что Эпоха Чистоты была лишь мифом, изобретенным, чтобы удобным образом разделить между собой силы, необходимые для всего сущего. И в то же время – разве он сам не был свидетелем Явления Света? Тому, как Мать Тьма добровольно отказалась от вечной недвижности? Разве не видел он собственными глазами рождения солнца над своим благословенным, драгоценным городом? Как он мог тогда не понимать, что за ним последует и все остальное – неизбежно, неумолимо? Что пробудится огонь, завоют дикие ветры, воды поднимутся и земля треснет? Что смерть заполнит их мир бурным потоком насилия? Что явится Тень и скользнет во все промежутки коварным шепотком, извращающим непорочные абсолюты?

Он сидел в одиночестве в собственной комнате, как поступают все старики, когда последний из присутствующих удалится, когда останутся лишь каменные стены и бесчувственная мебель, сгрудившаяся вокруг, чтобы посмеяться над последними его замыслами, над иссякающими причинами жить и дальше. В сознании своем он вновь и вновь видел – и видение оставалось все таким же четким, по-прежнему ранящим, – едва держащегося на ногах Андариста. Кровь на его руках. Кровавые ручейки, словно изображение расколотого дерева, на искаженном от горя лице. В глазах – такой ужас, что Коннест Силанн вновь мысленно отшатнулся, не желая ничего этого, стремясь избежать проклятия свидетельствования…

Нет, лучше уж каменные стены и бесчувственная мебель. Все совершенные Андаристом в жизни ошибки бормочущим безумием толпятся в этих вытаращенных глазах.

Да, встретившись тогда с этим взглядом, он отшатнулся. Есть вещи, которые невозможно передать, которые нельзя просто взять и швырнуть так, чтобы они прорвали тяжелый занавес, каким рассудок отделяет то, что внутри, от того, что снаружи, прорвали занавес и застряли глубоко в душе беззащитного свидетеля. Храни свою боль при себе, Андарист! Он оставил ее тебе – оставил, полагая, что ты мудрей, чем окажешься. Зачем ты глядишь так, будто тебя предали? Он не виноват!

Я не виноват.

Уничтожить Тень означает выпустить ее во все остальные миры. С самого рождения она по самой своей природе была эфемерой, иллюзией, бесконечной спиралью самоповторяющихся тавтологий. Тень была спором, и спор этот сам по себе был достаточен, чтобы утверждать собственное существование. Оставаться внутри него было мечтой солипсиста, видящего все остальное как забавную призрачную иллюзию, в лучшем случае – сырье, дающее Тени ее форму, в худшем – не более чем присущую Тени потребность в самоопределении – Боги, зачем вообще пытаться понять подобное? Тень одновременно существует и не существует, и жить в ней означает ни то ни другое.

А твои дети, Тень, присвоили себе одновременно силы храбрости анди и благочестия лиосан, и вышло из этой смеси нечто дикое, до невероятности жестокое. Вот вам и обещанная слава.

Он понял, что сидит, охватив голову руками. История обрушивала на его слабеющую оборону атаку за атакой. Лицо Андариста сменила все понимающая улыбка Силкаса Руина на заре того дня, когда он встал рядом со Скабандари, как будто он знал, чего ожидать, смирился с тем, что произойдет, поскольку этим спасал своих сторонников от еще более немедленной смерти, – горизонт тогда заполонили легионы лиосан, солдаты пели свою жуткую неотвязную песнь, и музыка эта, которая своей красотой разбивала сердце, означала лишь, что пришли они убивать, – спасал своих сторонников от немедленной смерти, даруя им еще несколько дней существования, дней или даже недель, прежде чем уже в ином мире эдур обрушатся на собственных израненных союзников.

Разорванная, разодранная на части тень, плывущая в тысячах разных направлений. Как если ударить по семенной коробочке цветка – и семена взовьются в воздух!

Андарист сломлен. Силкас Руин сгинул.

Аномандр Рейк остался один.

Надолго. Как надолго…

Алхимику известно: стоит ошибиться с катализатором, со смесью, неверно определить пропорции, и о любом контроле можно забыть – трансформация идет сама по себе, неограниченно, разбухая чудовищным катаклизмом. Замешательство и страх, подозрения и за ними война, а с войной приходит хаос. Так было, так есть и пребудет вовеки.

Посмотри, как мы бежим прочь, грезя об утраченном мире, об эре чистоты и неподвижности, когда мы обнимали распад, словно любовники, и любовь нас ослепляла, и мы были спокойны. Пока нам доставало развлечений, мы были спокойны.

Посмотри на меня.

Вот что это значит – быть спокойным.

Коннест Силанн глубоко вздохнул, поднял голову и поморгал, чтобы прочистить зрение. Владыка верит, что он справится, а он должен верить своему владыке. Только и всего.

Где-то в крепости пели жрицы.

Ее коснулась рука, крепко ухватила. Потом вдруг сильно дернула, так что Апсал'ара не удержалась и, изрыгая проклятия, свалилась с рамы, тяжело плюхнувшись на раскисшую почву.

Смотревшее на нее сверху вниз лицо было знакомым, хотя лучше бы не было.

– Ты что, Драконус, рехнулся?

Вместо ответа он ухватился за цепь и потянул ее наружу из-под фургона.

Она извивалась в грязи от обиды и ярости, ища, за что ухватиться – что-нибудь, чтобы можно было встать и даже, если получится, оказать сопротивление. Камни выворачивались из-под ногтей, почва то обдирала локти, колени и ступни, то скользила под ними, словно чем-то смазанная. Он же продолжал бесцеремонно тянуть ее, словно попавшуюся с поличным карманницу – какой позор!

Она вылетела наружу из-под блаженного полумрака фургона, закувыркалась по каменистой земле – а вокруг хлестали цепи, поднимались, падали, выбивали в почве извивающиеся канавки, вновь поднимались, когда неизвестно кто или что на другом конце налегали, чтобы сделать еще один отчаянный шаг. Издаваемые цепями звуки, однообразные, бессмысленные, прямо-таки бесили.

Апсал'ара перекатилась, встала, подтянула к себе несколько локтей цепи и яростно уставилась на Драконуса.

– Подойди-ка поближе, – прошипела она, – я тебе морду-то разукрашу.

В его улыбке не было ни малейшего юмора.

– Зачем бы мне это, Воровка?

– Само собой, чтобы доставить мне удовольствие, и уж это-то ты точно заслужил – за то, что меня сюда вытянул.

– Я много всякого заслужил, Апсал'ара, – ответил он. – Но сейчас я всего лишь хотел бы, чтобы ты уделила мне немного внимания.

– Что тебе от меня нужно? Нам все это не остановить. Если я решила встретить свой конец, поудобней расположившись над осью, что тут такого?

Им пришлось шагнуть вперед, чуть погодя шагнуть еще раз – скорость заметно упала, так сильно, что сердце ее кольнуло от жалости.

– Свои попытки с цепью ты оставила? – поинтересовался Драконус, как будто то, каким образом он ее сюда вытащил, не имело ни малейшего значения и не стоило дальнейших пререканий.

Чуть подумав, она решила, что он прав. По крайней мере ей перепало немного… эмоций.

– Осталось столетие-другое, – пожала она плечами, – но этого времени у меня уже нет. Драконус, чтоб тебя, здесь нет ничего заслуживающего внимания – давай-ка я обратно полезу…

– Я хочу знать, – перебил он ее, – когда дело дойдет до битвы, Апсал'ара – будешь ли ты на моей стороне?

Она уставилась на него. Приятные черты лица полускрыты густой черной бородой. Глаза некогда сверкали злобой, но свет этот с тех пор давно уже истончился и лопнул, а место его занял странный, чуть удивленный взгляд, а в нем – почти сожаление, почти… мудрость. О да, этот край внутри меча кого угодно научит скромности.

– Зачем тебе это знать? – потребовала она.

Густые брови поднялись, словно бы вопрос его удивил.

– За прошедшее время я видел, – начал он, медленно подбирая слова, – многих. Таких, что появляются здесь с криками ужаса, в муках и отчаянии. И других… с самого начала оцепеневших, лишенных надежды. И столь многих, Апсал'ара, впоследствии охватывает безумие…

Она непроизвольно ощерилась. О да, она их тоже слышала. Над собой, там, где пряталась. И по сторонам, там, где не было непрекращающегося дождя, где ползли и натягивались цепи, падая и снова поднимаясь, где некоторые из цепей скрещивались с другими, забирали все дальше в сторону, пересекая все больше других цепей – а существо на другом конце брело вслепую, не разбирая дороги, пока наконец не падало, чтобы уже не встать. Остальные же просто переступали через неподвижную цепь, пока она вновь не натянется позади фургона и не потащит за собой свой груз.

– Апсал'ара, ты и сама появилась здесь, шипя, словно кошка. Но очень скоро принялась искать возможность для побега. И не прекращала. – Он на время умолк, утер рукой лицо. – Здесь так немного тех, кого я начал… уважать. – Он улыбнулся ей – поразившей ее беззащитной улыбкой. – Даже если нам предстоит погибнуть, я предпочел бы сам выбрать тех, с кем в это мгновение буду стоять бок о бок – да, я до конца остаюсь эгоистом. И прошу простить меня за то, что так бесцеремонно выволок тебя наружу.

Она некоторое время шла рядом, ничего не отвечая. Потому что думала. И наконец вздохнула:

– Говорят, что против хаоса можно сражаться лишь силой собственной воли, любое другое оружие бесполезно.

– Да, так говорят.

Она бросила на него быстрый взгляд.

– Ты меня знаешь, Драконус. И знаешь, что у меня есть… сила. Сила воли.

– Ты будешь сражаться долго, – кивнул он, соглашаясь. – Очень долго.

– Хаос захочет заполучить мою душу. Попытается разорвать ее на части, уничтожить мое сознание. Станет бушевать вокруг.

– Да, – сказал он.

– Среди нас есть те, кто сильней других.

– Да, Апсал'ара. Есть те, кто сильней.

– И ты хочешь собрать их вокруг себя, чтобы образовать ядро. Центр сопротивления, упрямой воли.

– Это то, что я планирую.

– Чтобы прорваться на другую сторону? А она есть, эта другая сторона, Драконус?

– Я не знаю.

– Я не знаю, – повторила она, так, что это прозвучало подобно ругательству. – Всю свою жизнь, – сказала она, – я стремилась быть одна. В своей борьбе, в своих победах, в поражениях. Драконус, я и небытие встречу так же. Я должна – все мы должны. Нет смысла держаться вместе, ибо каждый падет в одиночку.

– Понимаю, Апсал'ара. И прошу прощения за все.

– Другой стороны нет, Драконус.

– Наверное, ты права.

Она вытянула еще немного цепи, взвалила ее непомерную тяжесть на плечи и отошла от Драконуса в сторону, направляясь к фургону. Нет, ничего она ему не даст, не сейчас, когда невозможна никакая надежда. Напрасно он ее зауважал. Ее собственным безумием сделалась борьба, сопротивление тому, чему нельзя противиться, сражение с тем, что невозможно победить.

Враг возьмет ее рассудок, ее собственное «я», и будет отрывать от него один кусок за другим – и она, быть может, станет ощущать эти потери, во всяком случае поначалу, как огромные провалы в памяти, или как наборы простых вопросов, на которые у нее больше нет ответа. Но скоро исчезнет и это знание, каждый ее обрывок будет плавать в вихре, ни с чем не связанный, одинокий, не подозревающий, что был когда-то частью чего-то большего, частью целого. Ее жизнь, все ее сознание рассеется вокруг, словно испуганные сироты, всхлипывающие от каждого незнакомого звука, от каждого невидимого движения в обступившей тьме. Из женщины она превратится в ребенка, в беззащитного младенца.

Она знала, что ее ожидает. И знала, что конец будет в некотором роде милосердием по отношению к этому слепому незнанию, к невинным обрывкам. Сами того не ведая, сироты растворятся, не оставив после себя ничего.

Разве существует разум, что не убоится подобной судьбы?

– Драконус, – прошептала она, хотя его уже не было рядом, она почти что добралась до фургона, – у хаоса нет другой стороны. Посмотри на нас. Мы скованы. Мы вместе – и все же каждый из нас по отдельности. Не мешай нам проводить свое время, как нам хочется, пока не наступит конец. Ты создал этот меч, но меч этот – лишь форма, данная чему-то тебе недоступному, не доступному ни одному существу, ни одному сознанию. Ты овладел им, но лишь на мгновение.

Она скользнула в полумрак за передним колесом. Под густой, липкий дождь.

– Вот Аномандр Рейк понимает, – прошипела она. – Понимает, Драконус. Больше, чем ты успел понять. Больше, чем поймешь. Мир внутри Драгнипура должен умереть. И это величайший акт милосердия из всех, что можно представить. Величайшая жертва. Скажи, Драконус, готов ли ты отказаться от собственного могущества? Растоптать свой эгоизм, согласившись на подобную… кастрацию. Этот меч, холодная стальная улыбка твоего возмездия – готов ли ты увидеть, как он умирает у тебя в руках? Делается столь же мертвым, как любой другой кусок кованого железа?

Она скользнула под переднюю ось, приподняла плечи вместе с тяжелой цепью и перевалила ее на деревянную перекладину. Потом вскарабкалась следом.

– Нет, Драконус, ты бы на это не пошел, верно?

В глазах Рейка, когда он ее убивал, была жалость. Была печаль. Но даже тогда, в тот последний миг, когда их глаза встретились, она увидела – что-то смягчает остроту этих чувств.

Стремительно приближающееся будущее. Только осознала она это лишь здесь и сейчас.

Ты даришь нам хаос. Ты даришь нам исход.

И она знала – окажись она сама на месте Аномандра Рейка, будь Драгнипур у нее в руках, она бы не решилась на подобную жертву. Поддалась бы соблазну, исходящему от даруемой оружием мощи – полностью, безвозвратно.

Никто другой. Никто, кроме тебя, Аномандр Рейк.

Хвала богам.

Он очнулся от того, что игла ужалила его в угол глаза. Отдернулся, задыхаясь, пополз прочь по теплым телам. А за ним полз слепой художник, сумасшедший тисте анди Кадаспала с лицом, искаженным досадой, отводя назад костяное стило.

– Обожди! Вернись! Обожди и обожди, останься и останься, я почти закончил. Я почти закончил, и должен закончить, пока не поздно, пока еще не поздно.

Овраг увидел, что его искалеченное тело теперь наполовину покрыто татуировками – с одной стороны, где кожа его оставалась открытой, пока он валялся без сознания на груде упавших. Сколько он пролежал там, ничего не чувствуя, пока безумное создание дырявило ему шкуру?

– Я говорил тебе, – прохрипел он, – меня нельзя. Нельзя!

– Это необходимо. Вершина, и средоточие, и опора, и сердце. Он тебя выбрал. Я тебя выбрал. Необходимо! Иначе мы все пропали, все пропали, все пропали. Вернись. Туда, где был, и туда, где был, ложись так же, рука сверху, запястье – так же зажмурь глаз…

– Я сказал – нет! Только тронь меня, Кадаспала, и я тебя придушу. Клянусь тебе! Я раздавлю твою шею, как тростинку. Или переломаю твои треклятые пальцы, один за другим.

Кадаспала, лежавший на животе, гневно сверкая пустыми глазницами, торопливо убрал руки, спрятал их под себя.

– Ты не имеешь права и ты не имеешь права. Я с тобой почти закончил. Я видел, что твое сознание унеслось прочь, оставив мне плоть – чтобы я сделал то, что нужно, а то, что нужно, все еще нужно, разве ты не понимаешь?

Овраг отполз еще дальше, где тисте анди точно не смог бы его достать, а там, неловко повернувшись, провалился между двумя телами, по виду – демонами, и оба неприятно шевельнулись под его весом.

– Не смей приближаться, – прошипел он.

– Мне нужно тебя убедить. Я призвал Драконуса. Драконус призван. Будут угрозы, как обычно с Драконусом, как всегда бывает с Драконусом. Я его призвал.

Овраг медленно перевернулся на спину. Он знал, что конца всему этому не предвидится. Всякий раз, когда сознание его оставит, улетит туда, где оно находит забытье, сумасшедший художник подползет и снова примется за работу, чему слепота совершенно не помеха. Ну и что? Почему меня это вообще беспокоит? От этого тела в любом случае мало что осталось. Если Кадаспале так нужно… но нет, будь он проклят, это все, что у меня еще есть.

– Столь многим приятно думать, – промурлыкал тисте анди, – что они сделались частью чего-то большего, чем были прежде. Речь о жертвах, а я знаю о них все, что следует знать, о да, знаю все, что следует знать. И еще, – добавил он уже совсем тихо, – конечно, есть нечто большее, нечто большее. Спасение…

– Ты шутишь.

– Это не совсем ложь, не совсем ложь, друг мой. Не совсем ложь. А правда, что ж, она никогда не настолько правдива, как тебе кажется, а если и правдива, то ненадолго, ненадолго, ненадолго.

Овраг смотрел в тошнотворное небо над головой, где сквозь нечто, бурлящее подобно тучам серой пыли, россыпями пробивались отражения серебряных вспышек. Казалось, будто вот-вот что-то произойдет, нечто маячило на самом краю зрения. В сознании сквозило какое-то странное чувство, как если бы ему предстояло сейчас услышать самые дурные новости, диагноз смертельной болезни, с которой не справиться ни одному лекарю; он знал, что нечто уже близко, понимал его неизбежность, но не знал никаких подробностей, и ему оставалось лишь ждать. Жить и дальше в бесконечном предчувствии бесстрастного жестокого сообщения.

Если у существования столько разных граней, отчего горе и боль превосходят все остальные? Почему эти мрачные силы могущественней, чем радость, или любовь, или даже сострадание? И является ли гордость достойным ответом перед лицом всего этого? Или она – лишь поднятый повыше, чтобы видели остальные, щит, за которым прячется боязливая душа, никоим образом не способная выстоять перед катастрофой, особенно личной?

Он вдруг почувствовал приступ ненависти к всеобщей бессмысленности.

Кадаспала подбирался все ближе, но его выдавало еле слышное пыхтение – от усердия он начинал задыхаться, отчего его попытки подкрасться незаметно становились жалкими, почти комичными.

Кровь и чернила, чернила и кровь, так, Кадаспала? Физическое и духовное, и каждое рисует истину, заключенную в другом.

Я сверну тебе шею, клянусь.

Он почувствовал движение, услышал негромкие стоны, и рядом с ним опустилась на корточки фигура. Овраг открыл глаза.

– О да, – сказал он с усмешкой, – тебя ведь призвали.

– Сколько еще битв ты готов проиграть, маг?

Вопрос его разозлил, но ведь ради того он и был задан?

– Так или иначе мне осталось не слишком много.

Драконус потянулся вниз, извлек лежащего между двух демонов Оврага и грубо бросил его ничком – задача вроде бы не из легких, поскольку Овраг был мужчиной довольно крупным, но против силы мускулов Драконуса маг почувствовал себя ребенком.

– Что ты делаешь? – вопросил Овраг, а Драконус взял его голову в ладони с обеих сторон и переплел пальцы пониже подбородка.

Овраг попытался отвести голову назад, выдернуть ее из сжимающегося захвата, но ничего не вышло.

Резкий поворот в сторону. В шее что-то отломилось, треск и щелчок отдались в черепе, короткая вспышка – возможно, боли, – а потом… ничего.

Что ты наделал?

– Не совсем такое решение, как мне бы хотелось, – произнес Драконус над ним, – однако было ясно, что одними лишь словами тебя к сотрудничеству не склонить.

Овраг не чувствовал своего тела. Ниже шеи не было ничего, совсем ничего. Он ее сломал – мою шею, перебил спинной мозг. Он – о боги! Боги!

– Чтоб тебя обрекли на муки, Старший бог! Тебя и твою душу! На бесконечную пытку! Чтоб все твои мечты пошли прахом, чтоб твои родственники познали вечную печаль – пусть их тоже охватит отчаяние и уныние – чтоб все твои…

– Помолчи уже, Овраг. Мне сейчас не до этого.

Картина перед глазами Оврага закачалась, резко метнулась вбок и перевернулась – Драконус волок его туда, где он лежал раньше, где он требовался Кадаспале. Вершина, и средоточие, и сердце, и что там еще? Я у тебя в руках, тисте анди.

И да, я не послушал твоих угроз, и чем я кончил? Это правда и правда, как ты сам мог бы сказать, Овраг никогда ничему не научится. Ни про угрозы. Ни про опасности. И совсем ничего – ничего – про создания вроде Драконуса. И Аномандра Рейка. И всех им подобных, кто делает то, что им следует, тогда, когда им нужно.

– Не шевели лицом, – прошептал Кадаспала прямо ему в ухо. – Я не хочу тебя ослепить и не хочу тебя ослепить. И ты сам не захочешь ослепнуть, поверь мне, сам не захочешь ослепнуть. Не дергайся, все это слишком важно, слишком, слишком, слишком важно и еще слишком важно.

Укол иглы, легкое жжение, но сейчас, поскольку это было единственным оставшимся ему ощущением, боль от укола показалось благословенной, словно милосердное божественное прикосновение, напоминающее ему про собственную плоть – что она еще существует, что кровь продолжает течь под кожей.

У лекаря, Овраг, для тебя дурные новости.

Но гордость ты сохранил. Она у тебя осталась.

О да, гордость у него осталась. Взгляни на спокойную уверенность этих неподвижных глаз, на закаменевшее лицо, на храбрость, вызванную отсутствием выбора.

Что, впечатляет?

Южные склоны хребта Божий Шаг оказались усеяны руинами. Раскрошившиеся купола, большей частью эллиптической формы, торчали вдоль ступенчатых террас, словно сломанные зубы. Их соединяли между собой невысокие стены, но и те местами рухнули – там, где вода, текущая со снежных пиков, словно зубилом прорубила в склонах русла и канавы, как если бы самим горам не терпелось поскорей смыть с себя остатки давно погибшей цивилизации.

Вода и земля заживляют все, что в этом нуждается. Вода и земля, солнце и ветер, вместе они сотрут любые следы, оставленные волей и разумом. Кирпичи рассыплются в крошку, соединявший их раствор, словно пыль, унесет ветер. Кэдевисс знала – эти горы сумеют смыть с себя все.

Понимание это ее порадовало, в подобных чувствах она мало отличалась от остальных тисте анди – во всяком случае тех, кого знала и знает. В отсутствии постоянства, в том, что любая самоуверенность, принадлежи она отдельной личности или целой гордой цивилизации, рано или поздно падет, заключалось тайное удовольствие. Остается всегда лишь тьма – за опустившимися в последний раз веками, в неосвещенных глубинах покинутых зданий, лишившихся своих богов храмов. Когда исчезает народ, любой его дом, от жалких хижин обездоленных и до дворцов, где обитали короли и королевы, делается склепом, могилой, в которой захоронены лишь воспоминания, да и те вскорости угасают.

Она подозревала, что жители деревни, расположившейся у подножия ближайшей горы на берегу резко отступившего вниз озера, ничего не знают о раскинувшемся у них над головами городе. Удобный источник обработанного камня и странного глазированного кирпича, не более того. Само собой, даже то немногое, что они могли знать, уже принесено в жертву сейманкелику – по мере того, как отряд приближался, делалось все ясней, что деревня лишена жизни, покинута.

На фоне гор фигурка Чика – шагавшего далеко впереди – соответствующим образом уменьшилась в размерах, напоминая сейчас муравья, вознамерившегося взобраться на холм. Несмотря на это, Кэдевисс обнаружила, что взгляд ее раз за разом возвращается к нему. Я не уверена. Совсем в нем не уверена. Недоверие приходит очень легко, и будь даже Чик улыбчив и скор на щедрость, она и тогда его подозревала бы. Сказать по правде, они всегда с трудом сходились с чужаками.

– Никогда еще не видел подобных городов, – сказал поравнявшийся с ней Нимандр.

– В куполах они явно знали толк, – заметил Клещик у них за спиной. – Но будем надеяться, что в тех руслах сохранилась чистая вода. Я весь просолился, словно кусок ветчины.

Переход через мертвое озеро оказался уроком на тему людских неудач. Давным-давно запутавшиеся в затонувших бревнах сети, гарпуны, якоря, крючья и какое-то совершенно неразумное количество затонувших судов. Смерть озера обнажила его предательскую сущность, таившуюся в острых подводных хребтах и мелях, в десятках окаменевших древесных стволов, торчащих из дна с того самого дня, как высоко в горах обрушилась плотина и поросшее лесом ущелье затопило наводнением. Рыбацкие и купеческие лодки, баржи, несколько изящных галер, свидетельствующих о военных конфликтах, кучки ржавых доспехов и прочие, не столь легко определимые предметы, – озерное дно могло служить наглядным учебным пособием по водным путям и тем идиотам, которым хватает неосторожности ими пользоваться. Кэдевисс вообразила, что если вдруг пересохнет море или целый океан, она увидит на дне его то же самое, только написанное еще более крупными буквами, россыпь потерь столь огромных, что дух захватит. И какой же смысл можно извлечь из разбитых вдребезги амбиций? Бойся моря. Избегай рисков. Не полагайся на удачу. Поменьше желай и ни о чем не мечтай. Безусловно, подобная реакция – в духе анди. Люди же, вне сомнения, замолчат и задумаются – о том, как повысить шансы, как изменить ход битвы и в результате победить в войне. В конце концов, любую неудачу они считают временной, как и подобает короткоживущим созданиям, которые мало что понимают.

– Похоже, в деревне мы лагерем не встаем, – заметил Клещик, когда они увидели, что Чик попросту прошел россыпь приземистых домиков насквозь и направился вверх по склону.

– Если ему так хочется, он может идти хоть всю ночь, – сказал Нимандр. – Мы остановимся. Нам нужен отдых. Вода, да и самим помыться наконец! Нам нужно перераспределить припасы, поскольку взять с собой через горы повозку никак не удастся. Будем надеяться, что местные жители попросту все побросали, как и все остальные до них.

Помыться. Да. Но вода не поможет. Рук нам не отмыть, не в этот раз.

Они миновали просевшие пристани и выбрались на бывший берег, воспользовавшись молом, сложенным из уже побывавших в употреблении каменных блоков – на многих были вырезаны загадочные символы. Хижины стояли на массивных, слишком больших для них фундаментах, и контраст между мастерством древних и современным вырождением был столь душещипателен, что граничил с комизмом. Кэдевисс расслышала, как Клещик насмешливо фыркнул, поравнявшись с первыми строениями.

Центр круглой площади посередине деревни занимал прямоугольный колодец, вокруг как попало вкопаны в землю очередные идеально обработанные камни, образуя нечто вроде рынка. Повсюду разбросаны ненужные предметы одежды и постельные принадлежности – выбеленные солнцем и солью, они напоминали ссохшиеся человеческие останки.

– Кажется, я припоминаю, – сказал Клещик, – детскую побасенку о похитителях плоти. Если ты видишь валяющуюся у дороги или на лугу одежду, это означает, что похитители забрали ее владельца. Правда, я в эту историю никогда не верил, поскольку кто будет расхаживать по дорогам, одетый лишь в рубаху? Или в один-единственный башмак? Нет, моя альтернативная теория куда правдоподобней.

Мягкосердечный Нимандр тут же ухватил приманку.

– И что это за теория?

– Разумеется, злобный ветер, который жаждет одеться во что-нибудь потеплей, но никакая одежда ему не подходит, вот он и раскидывает ее в припадке ярости.

– В детстве, – сказала Кэдевисс, – ты постоянно стремился все вокруг объяснить, верно? Сама я что-то плохо помню, поскольку давным-давно перестала слушать, что ты несешь.

– Эта женщина, Нимандр, иной раз способна больно ранить.

Ненанда подогнал повозку и спрыгнул с козел, потягиваясь, чтобы размять спину.

– Как я рад, что наконец от нее избавлюсь, – объявил он.

Мгновение спустя к ним присоединились Араната с Десрой.

Да, мы снова вместе. А Чик, если нам повезет, провалится в расщелину и сгинет навсегда.

Нимандр выглядел старше прежнего, словно из него выколотили всю молодость.

– Что ж, – сказал он со вздохом, – нужно будет обыскать хижины, вдруг там найдется что-то стоящее.

Он распорядился приступать, и все разошлись по сторонам. Кэдевисс осталась на месте, не отводя от Нимандра взгляда, пока он наконец не обернулся и не посмотрел на нее вопросительно.

– Он что-то скрывает, – сказала она.

Нимандр просто кивнул, не уточняя, о ком именно речь.

– Я не понимаю, зачем мы ему нужны, Нимандр. Ему требуются поклонники? Слуги? Или мы – его союзники в грядущих политических баталиях?

Нимандр чуть улыбнулся.

– То есть ты не думаешь, что он взял нас с собой из товарищества, потому что чувствовал, что обязан отвести нас к нашему… «Чернокрылому Господину»?

– Обратил ли ты внимание, – сказала она, – что из всех нас он единственный никогда не видел Аномандра Рейка? В известном смысле это не он ведет нас к Аномандру. А мы его.

– Будь осторожна, Кэдевисс. Если он тебя услышит, это может ранить его самолюбие.

– Может быть, я этим не ограничусь, – сказала она.

Нимандр пристально посмотрел на нее.

– Я намерена потребовать у него ответа, – объяснила она. – У меня накопилось немало вопросов.

– Быть может, лучше нам всем вместе…

– Нет. Только если у меня не выйдет. – Она надеялась, что он не станет уточнять причину, и по тому, как искривилась его улыбка, решила, что он понял. Вызов, брошенный ими совместно во главе с Нимандром, рисковал обнажить спор за руководящую роль, назревавший между Нимандром и Чиком и проявлявшийся до сих пор в безразличных или даже презрительных жестах – во всяком случае, со стороны Чика, поскольку Нимандр большей частью оставался приветливо, пусть и слегка неестественно, пассивным, отражая довольно-таки неприкрытые нападки Чика так, словно ему не впервой быть в осаде. В конце концов, на тебя могут нападать одновременно с разных сторон. Поэтому обзаведись щитом побольше и улыбайся.

Она не была уверена, понимает ли Нимандр заключенную в нем силу. Он мог бы сделаться мужем, подобным Андаристу – тем более что Андарист был ему отцом в значительно большей степени, чем Аномандр Рейк, – и однако из Нимандра вырос истинный наследник Рейка, единственный недостаток которого – что он сам этого не знает. Но это, может статься, и к лучшему, во всяком случае, пока что.

– Когда? – спросил он ее.

Она пожала плечами.

– Думаю, уже скоро.

В тысяче шагов над ними Чик сидел на одной из невысоких стен и разглядывал грязноватую деревушку внизу. Ему было видно, как его жалкая армия бродит по краям площади, заглядывая в хижины.

Практически никуда не годятся, решил он. Если бы не ради них, он никогда не стал бы бросать вызов Умирающему богу. Само собой, они этого в своем невежестве и не поняли. Даже умудрились вбить себе в головы, что спасли ему жизнь. Что ж, любое заблуждение можно обернуть себе на пользу, хотя бесконечные взгляды в его сторону – от которых так и несло ожиданием – уже начали приедаться.

Он крутанул кольца. Чик-чок… чик-чок…

О Чернокрылый Господин, я чувствую твою силу. И она меня не пускает. Скажи мне, чего ты боишься? Почему заставляешь меня тащиться этим бесконечным маршрутом?

Древние лиосан все понимали верно. Правосудие недвусмысленно. Любые объяснения демонстрируют, что внутри у каждого преступника скрывается трус, который с хныканьем пытается всех разубедить, отчаянно примеряет на себя маску за маской, тут же отбрасывая, чтобы попробовать следующую из набора. Маска я-не-виноват. Маска это-просто-ошибка. Вы-не-понимаете, и я-такой-беззащитный, и пощадите-я-сдаюсь – он мог представить себе все эти выражения на лицах, идеально круглые глаза, а в них столь же идеальная, бездонная жалость к самому себе (сюда, здесь всем найдется место). Милосердие – это порок, внезапный миг сомнения, грозящий пошатнуть огромное несокрушимое здание, которое и есть истинное правосудие. Маски нужны, чтобы посеять это сомнение, этот последний шанс виновного увернуться от причитающегося возмездия.

Жалость Чика не интересовала. В собственном понимании правосудия он не видел ни малейшего изъяна. Преступник рассчитывает на сострадание добродетельных, и использует это сострадание ровно для того, чтобы избежать того, что заслужил. Как могут добродетельные, будучи в здравом уме, угодить в подобную ловушку? Из-за этого преступники и процветают (поскольку играют по собственным правилам и не проявляют ни жалости, ни сострадания к тем, кто как-то провинился перед ними). Нет, правосудие обязано быть непорочным. А наказание – священным и не допускающим компромиссов.

Он этого добьется. Внутри своей маленькой армии, и значительно большей армии, которую обретет потом. Его народ. Тисте анди Черного Коралла. Мы больше не согласны гнить. Хватит с нас гаснущих костров, плывущей по ветру золы, жизней, что растрачиваются столетие за столетием, – ты слышишь меня, Владыка? Я заберу твой народ и свершу правосудие.

Над этим миром.

Над всеми богами и взошедшими, кто когда-либо дурно поступил с нами, предал нас, или просто косо посмотрел.

Ты увидишь, как они разлетаются по сторонам от ударов, лица в крови, маски сползли набок, в глазах угасает жалость к себе – и ее место занимает ужас понимания. На этот раз правосудия не избежать. Им пришел конец, всем до единого.

Да, Чик успел изучить историю. Он знал о лиосан, об эдур, обо всех совершенных ими ошибках, неверных суждениях, неуместном сострадании. Он также знал всю глубину совершенного Чернокрылым Господином предательства. Предательства Матери Тьмы, всех тисте анди. Тех, кому ты не помог в Андаре. Нимандра и его родичей.

И меня ты предал, Аномандр Рейк.

Солнце садилось. Кольца щелкали, и щелкали, и щелкали. Соляную равнину внизу залило золотое сияние, сгрудившиеся на берегу хижины выглядели сейчас живописно – хвала расстоянию, не позволяющему разглядеть подробности. Из их гущи поднимался дымок костра. Признак жизни. Пламя, способное отогнать наступающую тьму. Но не навсегда. Любой огонь угасает.

Верховная жрица отодвинула тарелку.

– Достаточно, – сказала она. – Еще немного, и я лопну.

Послушница первой ступени метнулась к ней, подхватила тарелку и устремилась прочь с такой поспешностью, что чуть было не рассыпала высящиеся на ней горой пустые раковые панцири.

Верховная жрица откинулась на спинку стула и обтерла с пальцев растаявшее масло.

– Все как обычно, – сказала она полудюжине сестер за столом. – Сети неожиданно приносят богатый улов, и что же мы делаем? Пожираем все без остатка.

– Куральд Галейн не прекращает нас удивлять, – сказала Третья сестра. – Почему бы нам не ожидать продолжения?

– Потому, дорогая моя, что все когда-нибудь кончается. Харканас некогда окружали леса. Мы их вырубили.

– Тогда мы были молоды…

– И это было бы приемлемым оправданием, – перебила ее Верховная жрица, – если бы мы здесь и сейчас, в куда более зрелом возрасте, не совершали ту же глупость. Только посмотрите на себя. Завтра наши одежды перестанут на нас налезать. И мы, к своему ужасу, обнаружим выпуклости там, где их никогда не было. Мы считаем, что удовольствие – достаточный повод для всевозможных излишеств, но подобные привычки выдают лишь полное отсутствие дисциплины. Ладно, проповедь окончена. Пусть разливают чай.

К столу скользнули новые послушницы.

У двери в коридор задребезжали колокольчики, внутрь вошла храмовая стражница. Одетая в доспехи из стальной чешуи и кожи с вделанными в нее кольцами, она прошагала прямо к Верховной жрице. Приподняв решетчатое забрало на шлеме, стражница нагнулась к ней поближе и что-то коротко прошептала – губ видно не было, и прочитать сообщение никто не смог.

Верховная жрица кивнула и жестом приказала стражнице удалиться.

– Вторая и Третья сестры, оставайтесь на местах. Остальные могут взять свой чай в Бессветный сад. Когда вы окажетесь там, разрешаю Шестой сестре не прятать флягу и долить уже сразу всем, хорошо?

Очень скоро в палате остались лишь трое женщин – послушниц тоже отослали.

Дверь еще раз открылась, снова появилась стражница, на этот раз она сопровождала пожилую женщину человеческой расы, которая ковыляла, используя сразу два посоха, чтобы перемещать свой немалый вес. Ткань ее свободного платья потемнела от пота – в подмышках, под грудью и там, где выпирали обширные бедра. Выражение на лице являло смесь тревоги и неудовольствия.

Третья сестра, хотя никто ей не приказывал, встала и подвинула стоявшую у стены скамью так, что та оказалась у женщины на дороге.

– Присаживайся, – сказала Верховная жрица, все мысли которой сейчас были, увы, о только что съеденных двух дюжинах слепых раков в сливочном масле, причем размером каждый больше напоминал омара. Наслаждаемся, пока дурно не станет, а потом начинаем проклинать судьбу.

Пробормотав слова благодарности, женщина опустилась на скамью.

– Позвольте мне представиться, – сказала она, слегка задыхаясь. – Я – Ведьма…

– Мне это известно, – перебила ее Верховная жрица, – и такого титула будет сейчас вполне достаточно, как и моего. Ты предприняла нелегкое путешествие, и это заставляет меня предположить, что ты принесла важные и срочные вести.

Та быстро кивнула.

– Культ Искупителя, Верховная жрица, сделался… нечист.

– И что же именно сделало его таковым?

– Здесь, знаете ли, все сложно. У них тоже имелась Верховная жрица – о, титул этот она приняла безо всякого желания, как и сопутствующие ему обязанности. Однако никто не отрицал ее прирожденную власть над…

– Прирожденная власть, – заметила Верховная жрица. – Мне нравится эта формулировка. Прошу прощения, ты можешь продолжать.

– Лагерь паломников подмяли под себя разбойники. Они употребляют концентрированную разновидность напитка под названием «келик» – не уверена, известно ли вам про него?

– Да, нам известно.

Она снова кивнула.

– Сейманкелик. Слово происходит из диалекта, которым пользуются к югу от хребта Божий Шаг. «Сейман» значит «Умирающий бог», а «келик»…

– Кровь.

Та вздохнула.

– Да.

Вторая сестра, чуть кашлянув, спросила:

– Ты же не хочешь сказать, что название следует понимать буквально?

Ведьма облизнула губы – инстинктивно, без малейшей иронии – и ответила:

– Чтобы исследовать сейманкелик, я воспользовалась определенными… искусствами. Можно с уверенностью сказать, что он обладает… неестественными свойствами. Так или иначе, разбойники пристрастили к этому питью паломников. Включая Салинд, Верховную жрицу Искупителя.

Заговорила Третья сестра:

– Если на мерзком напитке действительно лежит чье-то благословение, то я понимаю, отчего для поклоняющихся Искупителю его отравленное влияние можно считать нечистым. Если кто-то преклонил колени перед сейманкеликом… я хочу сказать, стоять на коленях сразу перед двумя господами ведь невозможно?

Если физически не разорваться на части, то нет.

– Что ты хочешь от нас, Ведьма?

– Эта нечистая зараза, Верховная жрица, она может… распространиться.

За столом воцарилось молчание.

Верховной жрице уже было ясно, что ведьма хорошенько обдумала свой предстоящий визит, пока наконец не нашла предположение, с наибольшей вероятностью способное их встревожить. Можно подумать, мы, тисте анди – те же люди, только высокие и темнокожие. Можно подумать, нас так просто… похитить.

Ободренная молчанием, ведьма продолжила:

– Верховная жрица, Салинд – ей нужна помощь. Нам всем нужна помощь. Среди вас был один воин, но он куда-то исчез. Теперь, когда Провидомин мертв, я хотела бы его отыскать. Его имя Спиннок Дюрав.

Верховная жрица встала.

– Следуй за мной, Ведьма, – сказала она. – Только мы двое. Это недалеко.

Старуха поднялась, опершись на посохи, в ее глазах мелькнуло замешательство.

Через боковой проход, в узкий коридор в двадцать шагов длиной, потом – вниз по короткой лестнице, где все еще пахло свежеобработанным базальтом, и – в обширную, хотя и с низким потолком, восьмиугольную палату без какой-либо мебели, пол в ней выложен ониксовыми плитками самых разных форм и размеров. У большинства этот путь занял бы совсем недолго, однако для ведьмы он оказался настоящей пыткой, и Верховную жертву поразила глубина ее отчаяния – как она только вообще решилась на подобные усилия? Дорога от ее дома до крепости, должно быть, представляла собой предприятие эпических масштабов.

Мысли эти поколебали нетерпение Верховной жрицы, так что задержку она сумела перенести молча и без какого-либо выражения на гладком круглом лице.

С трудом перевалившись через порог палаты, ведьма громко вздохнула.

– Да, я вижу в тебе посвященную, – заметила Верховная жрица. – В этом храме присутствуют средоточия силы. Куральд Галейн, очищающая тьма. – Она видела, что ведьма быстро и тяжело дышит, что на ее покрытом потом лице написано изумление. – Пусть твои ощущения тебя не тревожат, – добавила она. – Войдя сюда, ты приняла Куральд Галейн в свое тело, в свое дыхание, прямо через поры кожи. Теперь его магия с тобой.

– Но… зачем? Зачем вы это со мной сделали?

– Я чувствовала, как тяжко бьется твое сердце, Ведьма. Путешествие в мой храм могло оказаться для тебя последним…

– Что я и сама прекрасно знала! – перебила ее ведьма.

Ее внезапно раздраженный тон на мгновение озадачил Верховную жрицу. Она иными глазами взглянула на едва держащуюся на ногах женщину.

– Понимаю. Так значит…

– Так значит, да, я молилась, чтобы моя жертва оказалась не напрасной. Салинд такая замечательная – а поступили с ней столь отвратительно. Это… злодейство.

– Выходит, ты пришла сюда не во имя Искупителя?

– Нет. Чтобы найти ее друга.

Друга.

– Ведьма, Спиннока Дюрава сейчас нет в Черном Коралле. Я опечалена вестью о смерти Провидомина. И еще более – о постигшей Салинд судьбе. Скажи мне, что еще ты сейчас чувствуешь?

Ведьма сгорбилась, словно ее внутренности грызла боль.

– Ладно, – прошипела она, – теперь я вижу, что опасности распространения заразы не существует. Я и не думала, что она есть.

– Знаю, – негромко сказала Верховная жрица.

– Но мне нужно было как-то выторговать вашу помощь!

– Вы, люди, всегда из этого исходите. Знаешь ли ты, что когда к нам на переговоры прибыла делегация Свободных городов, когда явились рхиви и человек, претендовавший, что он – князь К'азз Д'Авор из Багровой гвардии, все они думали поторговаться. Рассчитывали заручиться нашими мечами, нашей поддержкой. Купить наш союз. Владыка Аномандр Рейк просто поднял руку – прежде, чем кто-то из них успел озвучить хоть одну просьбу. И сказал следующее: «Мы – тисте анди. Не пытайтесь с нами торговаться. Если вам требуется помощь – попросите о ней. Мы либо согласимся помочь, либо откажем вам. Но торговли не будет».

Ведьма молча уставилась на нее. Верховная жрица вздохнула.

– Для гордого мужчины – или женщины – просто попросить может оказаться нелегко.

– Да, – прошептала ведьма, – нелегко.

Дюжину ударов сердца обе молчали, потом ведьма медленно выпрямилась.

– Что вы такое со мной сделали?

– Видимо, Куральд Галейн завершил обследование. Боль ушла, верно? Тебе стало легче дышать. Через несколько дней пройдут болезни. Может статься, ты обнаружишь, что и аппетит… ослаб. Куральд Галейн предпочитает равновесие.

Ведьма вытаращила глаза.

Верховная жрица ждала.

– Я об этом не просила.

– Нет. Но мне не доставила удовольствия мысль, что визит в мой храм может тебя убить.

– В таком случае – благодарю.

Верховная жрица нахмурилась.

– Разве ты меня не поняла?

– Поняла, – ответила ведьма, в голосе которой вновь прорезалось раздражение, – только у меня тоже есть правила, и я намерена высказать свою благодарность, нравится вам это или нет.

Реакцией на заявление была мимолетная улыбка, и Верховная жрица склонила голову, подтверждая, что и она поняла.

– В таком случае, – сказала ведьма, когда молчание в очередной раз затянулось, – я прошу вас помочь Салинд.

– Нет.

Лицо ведьмы потемнело.

– Ты пришла сюда, – сказала Верховная жрица, – потому что утратила собственную веру. Да, ты хотела бы, чтобы Храм выступил на защиту Салинд. Согласно же нашей оценке, Салинд пока что в нашей помощи не нуждается. Как, собственно, и Искупитель.

– Вашей… оценке?

– Мы знаем о происходящем, – сказала Верховная жрица, – значительно больше, чем тебе могло показаться. И если в наших действиях возникнет необходимость, мы начнем действовать, хотя бы для того, чтобы опередить Силану – хотя, должна признаться, правильно оценить степень терпения элейнта не так-то просто. Она может прийти в движение в любой момент, вот только тогда будет уже слишком поздно.

– Слишком поздно?

– Да – для Салинд, для захватчиков и для лагеря паломников вместе со всеми обитателями.

– Но, Верховная жрица, кто такая Силана? И что значит «элейнт»?

– О, прошу прощения. Я не подумала. Силана находится на вершине шпиля крепости – не заметить ее довольно трудно даже в вечном полумраке. По дороге домой просто обернись и взгляни назад – и вверх, само собой. Ты ее увидишь. – Помолчав, она добавила: – «Элейнт» значит «дракон».

– Ох.

– Идем же, вернемся к остальным. Не сомневаюсь, что там успели заварить еще чаю, так что мы сможем отдохнуть.

Ведьма, похоже, лишилась слов и покорно последовала за уже вышедшей из палаты Верховной жрицей.

Обратный путь оказался заметно более быстрым.

Самар Дэв не следовало слишком уж удивляться, когда Карса Орлонг вернулся в лагерь на закате третьего дня с тех пор, как их покинул. Верхом, молча, непривычно задумчивый.

И целехонький. Словно бросить вызов Гончим Тени ничуть не опасней, чем, скажем, пасти овец или играть в гляделки с козлом (чего, само собой, делать не следует – но когда это подобные мелочи останавливали тоблакая? мало того, он ведь его и переглядит). Но нет, очевидно, встреча носила мирный характер – причиной чему, вероятно, послужило поспешное бегство поджавших хвосты Гончих.

Соскользнув со спины Погрома, Карса подошел туда, где рядом с костром из навозных лепешек сидела Самар Дэв. Путник удалился шагов на тридцать в сторону, поскольку предпочитал встречать сумерки в относительном одиночестве.

Тоблакай присел на корточки.

– А где чай? – поинтересовался он.

– Чая нет, – ответила она. – Кончился.

Карса кивнул в сторону Путника.

– Город, что он ищет, – до него далеко?

Самар Дэв пожала плечами.

– Должно быть, с неделю, поскольку двигались мы довольно медленно.

– Да. Мне даже пришлось повернуть обратно, прежде чем я вас отыскал. – Он немного помолчал, глядя в пламя, потом заметил: – Хотя он вроде бы не из таких, кто стремится потянуть время.

– Ты прав. Не из таких.

– Я проголодался.

– Приготовь что-нибудь.

– Я так и сделаю.

Она потерла лицо, чувствуя, как мозоли на ладонях царапают кожу, потом потянула за спутанные волосы.

– С тех пор как я тебя встретила, я уже начала забывать о том, что такое быть чистой, – сказала она. – Нет, в Летерасе с этим было неплохо, но там мы фактически находились в тюрьме, так что оно не считается. А так-то рядом с тобой выходят сплошные бесплодные пустоши или окровавленные пески, ну еще и сцены побоищ время от времени.

– Это ты меня нашла, ведьма, – напомнил он ей.

– Я коня тебе привела. – Она фыркнула. – Раз уж вы оба столь очевидно идеальным образом друг другу подходите, вселенское равновесие следовало восстановить. У меня не было выбора.

– Ты просто меня хочешь, – сказал он, – однако всякий раз, когда мы рядом, только и ищешь, к чему прицепиться. Смирись, женщина, прекрати спорить сама с собой. Я уже очень давно не изливал своего семени ни в одну женщину, почти столь же давно, сколь давно ты сама не знаешь мужского тепла.

Конечно, она могла достойно ему ответить, обрушить на него тучу словесных стрел, но все они, без сомнения, попросту отскочили бы от его толстой варварской шкуры.

– В тебе нежности, что в пустынном медведе. Я б рисковала после такого никогда не оправиться.

– Во мне, ведьма, есть много такого, чего ты пока что еще не видела.

Она фыркнула.

– Так и не перестала бояться, что тебя застанут врасплох?

Странный вопрос. Более того, весьма, так его, неоднозначный. Он ей не понравился. К нему даже и приближаться не хотелось.

– Когда-то я принадлежала цивилизации. Мирно жила в приличном городе, где имеется подземная канализация, малазанские акведуки, где из кранов течет горячая вода. Где вдоль стен коридоров устраивают оранжереи, а окна фасада обеспечивают дому прохладную вентиляцию. Где для стирки одежды пользуются мылом. Где в клетках поют птички. Подают охлажденное вино и засахаренную выпечку.

– Птички поют о тюрьме, Самар Дэв. Мыло варят рабочие-невольники, у них побелевшие, покрытые пузырями руки и лающий кашель. За воротами прохладного дома с оранжереей по улицам бродят беспризорные дети. Прокаженных выгоняют за пределы города, сопровождая каждый их шаг криками и градом камней. Люди воруют, чтобы не умереть с голоду, а когда попадаются, им рубят руки. Твой город отбирает воду у окружающих ферм, где сохнут растения и умирают животные.

Она яростно уставилась на него.

– Ты только и можешь, что настроение портить, Карса Орлонг!

– Ты была в настроении?

– Где тебе заметить – дело слишком для тебя тонкое!

Он лишь отмахнулся.

– Если чего хочешь, так и скажи.

– Что я и сделала, бхедерин ты безмозглый! Мне хотелось немного… комфорта. Только и всего. Хватило бы даже одной его иллюзии.

К костру вернулся Путник.

– К нам приближается гость, – сообщил он.

Самар Дэв встала, чтобы оглядеться вокруг, но равнину стремительно окутывала тьма. Повернувшись обратно к Путнику, чтобы задать вопрос, она вдруг увидела, что Карса тоже выпрямился и смотрит в небо в северо-восточном направлении. Где сквозь сгущающуюся синеву к ним скользил дракон.

– Хуже мошкары, – пробормотал Путник.

– Он на нас нападет?

Он коротко взглянул на нее и пожал плечами.

– Может, нам хоть в стороны разбежаться?

Не дождавшись ответа ни от одного из воинов, Самар Дэв всплеснула руками и вновь уселась у костра. Нет, паниковать она не станет. Ни из-за этих двух чудовищ, в компанию к которым ее занесло, ни тем более ради какого-то дракона. Хорошо, пусть он накроет их за один заход, а не за три – что она, в конце концов, муравей? Она взяла еще кусок навоза и швырнула в огонь. Мошкара? А, понимаю? Мы здесь действительно что-то вроде маяка, откровенно нарушаем первозданную пустоту этих краев. Как-то так. Давай, зверушка, порхай сюда, только на увлекательную беседу не рассчитывай.

В сотне шагов от них дракон замедлился, громоподобно захлопав крыльями, потом почти бесшумно опустился на землю. Самар Дэв сощурилась в его сторону.

– Эта штука даже и не живая?

– Да, – в унисон откликнулись Карса и Путник.

– Иными словами, – продолжила она, – делать ему здесь нечего?

– Верно, – согласился Путник.

Казалось, дракон некоторое время изучал их из полумрака, после чего существо расплылось, помутнело и обернулось, на его месте они увидели длинную тощую фигуру неопределенного пола. Серую, словно пыль или паутина, длинные бледные волосы свалялись от грязи, одет пришелец в остатки длинной кольчуги, без пояса. С перевязи под правой рукой свисают пустые треснувшие ножны. Облегающие штаны из какой-то плотной шкуры, облезлые, цвета почвы в лесу, и кожаные сапоги почти по колено.

Глазницы пришельца не отражали света. Он приблизился со странной осторожностью, больше напоминающей повадки дикого зверя, и остановился на самой границе освещенного костром пространства. Где поднял руки, сложив ладони домиком поверх лица, и поклонился.

А потом сказал на ее родном угаритском:

– Приветствую тебя, ведьма.

Самар Дэв поднялась на ноги, изумленная и озадаченная. Какая-то необычная форма вежливости, что потребовала сперва обратиться к ней? А взошедших это создание привыкло игнорировать, уделять им внимания не больше, чем простым телохранителям? Никто из ее двоих грозных спутников не издал ни звука.

– И я тебя приветствую, – наконец произнесла она.

– Меня зовут Тулас Остриженный, – сказал пришелец. – С трудом припоминаю, когда последний раз ходил по землям этого мира, если такое вообще когда-либо было. Не могу вспомнить даже обстоятельств собственной кончины, что, как ты понимаешь, не может не беспокоить.

– Это неудивительно, Тулас Остриженный. Меня зовут Самар Дэв…

– Да, та, что говорит с духами, со спящими индивидуальностями рек и камней, перекрестков и священных дорог. Жрица Огни…

– Это неправильный титул, Тулас Остриженный…

– Разве? Ты же ведьма?

– Да, но…

– Ты не пользуешься Путями, и потому не приносишь в этот мир чуждую ему силу. Твой договор – с землей, небом, водой и камнем. Ты жрица Огни, избранная среди тех, кто ей снится, как и другие тебе подобные, но ты, Самар Дэв, снишься ей чаще других.

– Откуда тебе все это известно?

Поколебавшись, Тулас ответил:

– Сон подобен смерти.

– Ты – тисте эдур, – сказал вдруг Карса Орлонг и, оскалившись, потянулся за мечом.

– И более того, – добавил Путник, – ты – Худов прислужник.

Самар Дэв стремительно развернулась к своим спутникам.

– В самом деле? Эй, вы, двое, взгляните-ка на себя! Уже месяц никого не убивали – невыносимо, наверное? Решили порубить его на кусочки? Может, сначала устроите между собой схватку за то, кому выпадет подобная честь?

Путник в ответ на эту вспышку чуть вытаращил глаза. Ухмылка Карсы, без тени юмора, сделалась еще шире.

– Тогда спроси у него, ведьма, что ему нужно.

– Как только я начну повиноваться твоим приказам, Карса Орлонг, именно так и сделаю.

Тулас отступил на шаг.

– Похоже, мне здесь не рады, так что я вас покину.

Но обозленная Самар Дэв объявила:

– Я рада тебя видеть, Тулас Остриженный, что бы там ни думали эти двое. Если они попробуют на тебя напасть, я встану у них на пути. Предлагаю тебе все права гостя – в конце концов, костер разожгла я. Если этим двум идиотам что-то не нравится, пусть разведут собственный, желательно за лигу-другую отсюда.

– Ты права, – сказал Путник. – Я приношу извинения. Добро пожаловать, Тулас Остриженный.

Карса пожал плечами.

– Думается, – сказал он, – я убил уже достаточно эдур. Тем более что этот и так мертвый. Но я все равно хотел бы знать, что ему нужно.

Тулас неуверенно приблизился – подобная осторожность казалась совершенно неуместной для мертвеца, да еще и способного в любой миг превратиться в дракона.

– У меня нет никаких немедленных целей, тартено тоблакай. Я слишком долго пробыл один и хотел бы облегчить тягость пребывания лишь в собственном обществе.

– Тогда присоединяйся, – сказал Карса, вернувшись к костру и садясь на корточки. – И вообще, – добавил он, – может статься, мне тоже когда-нибудь надоест общество самого себя.

– Не думаю, чтобы это случилось скоро, – заметил тисте эдур.

Путник фыркнул от смеха, но, похоже, тут же сконфузился.

Самар Дэв тоже уселась вновь, размышляя над словами Остриженного. «Сон подобен смерти». Казалось бы, так и есть. Только почему ее эти слова так… встревожили? Что ты хотел мне сказать, Тулас Остриженный?

– Худ тебя отпустил? – спросил Путник. – Или просто не уследил за тобой?

– Не уследил? – Похоже, тисте эдур задумался над этим словом. – Да нет, не думаю. Скорее, мне представилась определенная возможность. И я решил ее не упускать.

– И теперь, – продолжил Путник, вглядываясь в иссохшее лицо, которое оживляли лишь блики пламени, – ты летаешь туда-сюда в поисках… чего?

– Инстинкт, – сказал Тулас, – способен указать дорогу, даже если конечной цели и нет. – Он поднял ладони и стал их изучать. – Я подумал, не смогу ли еще раз испытать ощущение пробудившейся во мне жизни. Возможно ли такое, Самар Дэв? Может ей присниться, что я снова жив?

– Может ли… что? Не знаю. Называй меня жрицей, если тебе так нравится, только Огни я не поклоняюсь, а это значит, что жрица из меня так себе, верно? Но если ей снится смерть, то и жизнь тоже.

– Движение между ними, как правило, одностороннее, – заметил Путник. – Худ явится за тобой, Тулас Остриженный. Рано или поздно, но явится, чтобы предъявить на тебя права.

Ей показалось, что тисте эдур впервые ответил уклончиво:

– Думается, время у меня еще есть. Самар Дэв, Спящая богиня больна.

Она поморщилась.

– Знаю.

– Если ее не излечить, она умрет.

– Надо полагать.

– Станешь ли ты за нее сражаться?

– Я тебе не какая-нибудь треклятая жрица! – Увидев изумление на лицах Карсы и Путника, она заставила себя сдержать приступ острого гнева. – Я даже не смогу решить, с чего начать, Тулас Остриженный.

– Полагаю, что источник яда – боль чужака.

– Увечного бога?

– Да, Самар Дэв.

– И ты думаешь, что его можно излечить?

– Я не знаю. Раны бывают телесные и бывают душевные. Излечить первые проще, чем вторые. Подозреваю, что он держится лишь на ярости. Это его последний источник силы, может статься – единственный, пока он прикован к этому миру.

– Не думаю, что он в настроении о чем-то договариваться, – заметила Самар Дэв. – И даже будь в настроении, для меня и таких, как я, ненавистна сама мысль о подобных переговорах.

– Понять и почувствовать чужую боль, – проговорил Тулас, – есть акт чрезвычайной храбрости. Одни только мысли об этом требуют глубочайшей готовности, согласия взвалить на себя чужие цепи, ощутить страдания чужака, увидеть собственными глазами, в какой оттенок для него окрашено все окружающее, запятнанное чудовищным отчаянием. – Тисте эдур медленно покачал головой. – Подобной храбростью я не обладаю. Поскольку эта способность, несомненно, редчайшая.

Все умолкли. Пламя пожирало само себя, не обращая внимания на собравшихся вокруг, жадно проглатывало все то, что ему раз за разом предлагали – пока ночь и утрата гостями интереса не обрекли его на голодную смерть, пока не осталась лишь зола, в которой копошится ветер.

Если Тулас Остриженный рассчитывал найти дружелюбное общество, ему следовало завести разговор о погоде.

Когда настало утро, мертвого одиночника с ними уже не было. Как не было и двух лошадей – Путника и Самар Дэв.

– Нам стоило быть осторожней, – заметил Путник.

– Он был нашим гостем, – ответила Самар Дэв, которую подобное предательство ошеломило и даже ранило. Погром стоял немного вдалеке с беспокойным видом, словно не хотел возвращаться в лагерь после ночной охоты, словно сделался свидетелем чего-то малоприятного.

И однако никаких следов насилия не осталось. Вбитые в твердую почву колышки, к которым вчера привязали лошадей, были на месте.

– Он хотел нас замедлить, – сказал Путник. – Худов он, в конце концов, прислужник или кто?

– Хорошо, – сказала Самар Дэв, сердито глядя на молчаливого Карсу, – это я виновата. Нужно было дать вам изрубить его на куски. Прошу прощенья.

Карса покачал головой.

– За щедрость, ведьма, извиняться не нужно. Он тебя предал. Злоупотребил твоим доверием. Скитальцам, что так поступают, суждено навеки оставаться скитальцами – иного выбора у них нет. Туласа Остриженного и ему подобных можно лишь пожалеть. Его даже смерть ничему не научила.

Путник с интересом взглянул на тоблакая, но от реплики воздержался.

К ним наконец приблизился Погром.

– Я поскачу вперед, – сказал Карса, – попробую добыть для вас лошадей. Или может оказаться, что ваших эдур попросту отогнал в сторону.

– Сомневаюсь, – произнес Путник.

Карса кивнул, и Самар Дэв поняла, что предположение свое он высказал ради нее, неловко попытавшись смягчить ее самообвинительный пыл. Прошло несколько мгновений, и она сообразила, что ничего неловкого тут не было. Карса обращался не к ее внутренним терзаниям; нет, он позволил себе лишь вслух усомниться ради нее в вине Туласа, хотя сам-то ни в чем не сомневался – как, очевидно, и Путник.

Что ж, опять я оказалась полной дурой. Судьба такая.

– Тогда и нам лучше идти, – сказала она.

За спиной у них остались обложенное камнями холодное кострище и два седла.

В двух лигах оттуда высоко в голубом небе плыл на волнах свежего ветерка Тулас Остриженный, и его драные крылья громко хлопали при каждом порыве.

Как он и подозревал, троица даже не попыталась отыскать пропавших лошадей. Естественным образом умозаключив, что дракон их уничтожил.

Однако Тулас Остриженный слишком многое знал о смерти, чтобы так, между делом, расправиться с ни в чем не повинными животными. Нет, дракон отнес их, сжав каждую в когтистой задней лапе, на десять лиг к югу, где совсем неподалеку паслось небольшое дикое стадо – одно из последних сохранившихся на этой равнине.

Слишком многим животным пришлось склонить головы, служа своим более сообразительным и более жестоким хозяевам (и да, каждое из этих свойств обуславливает другое). Поэты только и делают что оплакивают зрелища бранных полей, где застыли в смерти целые армии воинов и солдат, однако Тулас Остриженный, который подобных сцен повидал бесчисленное количество, приберегал свое сочувствие, свое ощущение трагедии для множества мертвых и умирающих лошадей, боевых псов, волов в ярме поверженных в грязь и разбитых осадных башен, для животных, что страдали и истекали кровью, не имея иного выбора, умирали в тумане непонимания, утратив всю веру в своих хозяев.

Лошадь верит, что хозяин будет о ней заботиться, обеспечит едой и питьем, залечит раны, в конце дня вычешет шкуру жестким гребнем. В ответ она ему служит на пределе сил, или по крайней мере на пределе желания. Боевой пес понимает, что на двуногих членов собственной стаи нападать нельзя, и уверен, что любая охота будет успешной. Все это – непреложные истины.

А хозяин животных выступает в роли родителя для целой оравы детей, непослушных, но доверчивых. Родителя спокойного, последовательного, не находящего удовольствия в жестокости и никогда не забывающего о том, что подопечные в него – или в нее – верят. О, Тулас Остриженный прекрасно знал, что подобные убеждения не слишком распространены, ему доводилось становиться из-за них предметом насмешек даже среди собственных товарищей из тисте эдур.

Хотя насмешки неизбежно утихали, как только они видели, чего удается добиться странному немногословному воину, во взгляде которого угадывался элейнт.

Паря высоко над равниной Ламатат, уже в десятках лиг к югу от ведьмы и ее спутников, Тулас Остриженный что-то чувствовал в воздухе, столь древнее, столь знакомое, что если бы сердца дракона все еще могли биться, что ж, они бились бы сейчас очень громко. От удовольствия или даже от предвкушения.

Как давно это было?

Очень давно.

Какими путями они теперь бродят?

Чужими, разумеется.

Вспомнят ли они Туласа Остриженного? Их первого хозяина, взявшего их полудикими щенками и воспитавшего в них веру столь могучую, что предать она никогда не способна.

О да, они уже близко.

Мои Гончие Тени.

Будь у него хотя бы один миг, единственное мгновение ничем не сдерживаемого ужаса, и Остряк сумел бы вообразить себе сцену, которую мог увидеть кто-нибудь на проходящем мимо корабле – суденышке, пытающемся укрыться от бешеного шторма, оказавшемся на самом краю этого абсурдного безумия. Руки вцепились в ванты, палуба дико прыгает вверх-вниз на бурных волнах, а глазу открывается… нечто невозможное.

По колышущейся пенной дороге несется, раскачиваясь, огромный фургон, обезумевшие лошади пробиваются прямо сквозь яростно хлещущие волны. За фургон цепляются, подобно полузадохшимся клещам, человечки, а еще один торчит на козлах на самом верху, за спиной у изнемогающих животных, испуская бесконечный вопль, перекрывающий ветер, гром и волны. Со всех же сторон от них бушует шторм, словно оскорбленный подобной наглостью: ветер воет, струи дождя рассекают воздух под набухшими черными тучами, море вздымается водоворотом, швыряя одну за другой целые стены брызг.

Да, свидетелям подобного зрелища оставалось бы только раскрыть рты. От ужаса.

Однако Остряку не представилось ни малейшей возможности вообразить ничего подобного, ни мгновения роскоши, которая позволила бы ему оторвать мысленный взор от собственного насквозь промокшего, обессилевшего, избитого тела, крепко привязанного к крыше фургона, этого трясущегося шестиколесного острова, что несся вперед, каким-то чудом избегая уничтожения. Единственным смыслом его существования, одной оставшейся целью было сейчас сделать очередной вдох. Все остальное совершенно неважно.

Он понятия не имел, остался ли здесь еще кто-то кроме него, – поскольку уже целую вечность не открывал глаз, – но в любом случае был уверен, что сам долго не продержится. Его скрутила очередная судорога, вот только в желудке уже ничего не осталось – боги, его в жизни так не тошнило!

Ветер драл его волосы – шлем он потерял давным-давно – словно когтями, и он попытался пригнуться как можно ниже. Тогда невидимые пальцы ухватили сразу целый клок волос и потянули голову вверх.

Остряк открыл глаза и обнаружил перед собой безумную физиономию – черты искажены до неузнаваемости, так что он не сразу сообразил, кто это. Быть может, безвестный моряк с затонувшего корабля? Которого под неудержимый хохот богов зашвырнуло на фургон? Но нет, это Фейнт, и на лице у нее не крайний ужас – но дикое, тошнотворное веселье!

Хватаясь за кольца, вделанные в железные поручни, она ухитрилась подтянуться еще ближе, так, что их головы оказались совсем рядом, и голос ее внутри образованного их плечами подобия пещеры, казалось, зазвучал прямо у него в черепе:

– Я думала, ты помер уже! Бледный, что трупак!

И это у нее вызвало очередной приступ хохота.

– Лучше б я и правда сдох! – проорал он в ответ.

– Бывало и похуже!

Это утверждение он уже слыхал десяток раз с начала путешествия, и успел заподозрить, что оно – лишь пример той идеальной лжи, которую люди произносят, чтобы не рехнуться в очередном навалившемся на них безумии.

– Квелл когда-нибудь подобное уже проделывал?

– Подобное чему? Это, пайщик, и называется Тригалльская Торговая Гильдия. Это, приятель, наша работа!

Когда она снова захохотала, Остряк нашарил ладонью ее голову и оттолкнул Фейнт прочь. Она удалилась, цепляясь за поручень, и Остряк снова остался один.

Сколько все это длится? Часы. Дни. Десятилетия. Ему страшно хотелось пить – хлещущие по лицу струи дождя были солеными, словно само море. Он чувствовал, что слабеет – но даже найди он сейчас что-нибудь поесть, желудок пищу не удержит. Противно даже думать, что ему предстоит умереть именно здесь, что тело его будет болтаться на ремнях, а шторм – отрывать от него кусок за куском. Умереть без оружия в руках, неспособным даже проорать напоследок что-нибудь дерзкое. Не быть забрызганным горячей кровью, не глядеть в глаза своему убийце.

Худшего конца он не мог и представить. Разве что скончаться от невидимой болезни, обнаружив со всей беспомощностью, что собственное тело способно тебя подвести. Он даже не мог перед смертью огласить небеса рыком – рот его тут же заполнился бы водой, и он лишь захлебнулся бы, подавился собственной отвагой, засунутой ему обратно прямиком в глотку.

Снова вопли – или это хохот? Нет, именно вопли.

Теперь-то еще что?

Остряк попытался вдохнуть поглубже и поднял голову.

Со всех сторон водяные стены – он отшатнулся бы, если бы мог, – потом волна подняла их ввысь, фургон изогнулся и застонал. Остряка швырнуло вверх, скрипнули кольца, за которые он держался, затем ремни резко и грубо дернули его обратно.

Но он успел разглядеть – да, успел – всех своих спутников, их вытаращенные глаза, разинутые рты. А еще он успел разглядеть, что вызвало их ужас.

Они неслись, быстрей самой быстрой волны, к высящемуся впереди скальному утесу.

– Земля! – истошно взвизгнул Гланно Тарп на козлах.

С каждой волной у основания утеса взрывались клубы пены. Которая разбивалась об иззубренные черные камни, рифы, отмели и как там еще называются все эти убийцы людей и кораблей. И фургонов тоже. Все это виднелось прямо перед ними, в какой-то полулиге, и быстро приближалось.

Смогут ли эти лошади вскарабкаться на утес? Звучит смехотворно, но я не удивлюсь. Теперь уже – не удивлюсь.

Тогда чего они все так вопят?

Мгновение спустя Остряк получил на это ответ. Их снова бросило вверх, но на этот раз он сумел извернуться и кинуть взгляд назад – так, на всякий случай, ничего такого он увидеть не думал, но зрелище в любом случае обещало быть не столь жутким, как ожидающее их впереди.

Увидал же он еще одну водяную стену, но на этот раз с гору высотой.

Мутно-зеленый гребень подхватил фургон, а следом за ним и лошадей, и потащил их в самое небо. Так быстро, что с крыши фургона, с распластавшихся на ней пайщиков потоками стекла вся вода, и даже дождь здесь, в облачном чреве, уже не лил.

Остряк подумал, что, открыв сейчас глаза, увидит звезды и небесную круговерть – вверху, по сторонам, да и внизу тоже, – однако так на это и не решился. Он лишь держался изо всех сил, плотно зажмурив глаза, чувствуя, что уже совершенно обсох, и дрожа от морозного ветра.

Звуков было больше, чем способен различить мозг смертного – гром внизу, крики лошадей и человеческие вопли, бешеное биение крови в каждой вене, каждой артерии, глухое завывание ветра в распахнутом рту.

Все выше и выше…

Но ведь утес был прямо перед нами?

Открыть глаза он не мог.

Все полагали, что слабым зрением в команде славится Рекканто Илк, что с точки зрения Гланно Тарпа весьма удачно отвело подозрения от него самого. Ну и, кроме того, на расстоянии до тридцати шагов или около он-то все видел прекрасно. Дальше же контуры начинали расплываться по краям, предметы теряли форму, и основная сложность заключалась в том, чтобы правильно оценить скорость сближения с ними, а уже из этого вывести расстояние и размер. Кучер фургона достиг в подобном искусстве настоящих высот, а ведь никто ни о чем даже не догадывался.

Что в данном конкретном случае ничуть не утешало.

Он слышал, как вопят все вокруг, да и сам орал во всю глотку, хотя у него мелькнула мысль, что Рекканто Илк-то вопит от незнания – просто чтобы от других не отставать, – только громада покрытого гнилью утеса перед ними от этого сущеизбежней не делалась, лишь становилась все больше и больше!

Лошадям оставалось лишь бежать, несчастным животным, вероятно, казалось, что они скачут вниз, в то время как гребень волны задирался все выше – в дело, как Гланно знал наверняка, вступили всевозможные массомоменты, и тут уже ничего не попишешь.

С этой высоты, угла, наклона и всего такого Гланно уже была видна верхушка утеса, покрытая гуано и похожая на неровную, гримасничающую губу. С ее края зависли какие-то странные вертикальные полоски – что бы это могло быть? Лестницы? Удивительно.

Еще выше и расширительней для взгляда – просторы острова, равнина, а на ней, словно расплавленные капли мутного воска, мерцают круглые огоньки. Торчит что-то навроде башни, шпиль, башня – действительно, башня навроде башни, наверху у ней зубчатые окна, они подмигивают – фургон сейчас почти что напротив них, почти что на уровне…

Что-то тяжко сотрясло воздух, отдалось у него в костях, чуть не стерло с физиономии сопливую, то есть, это, счастливую ухмылку – и разорвало волну на части, вверх ударил столб пены, окружающий мир сделался белым, поглотив лошадей, фургон и самого Гланно.

Рот его вдруг заполнила морская вода. Глаза тоже таращились сквозь жалящую соль. В ушах защелкало, как щелкают ягоды, если давить их между пальцев – хлоп, хлоп. Да еще как больно!

Вода с шумом схлынула, открыв хорошенько отмытый мир. Что это там, впереди, – здания?

Лошади-то у него умные. И не полуслепые. Лошади что-нибудь найдут – улицу, или еще какой-нибудь проход, почему нет-то? Умницы-лошадки.

– Эгей! – Гланно натянул поводья.

Конский визг.

Колеса ударились обо что-то твердое – впервые за четверо суток.

Поскольку последние остатки смазки с осей давно смыло, их тут же заклинило, и, соприкоснувшись с землей лишь на мгновение, фургон снова взмыл в воздух, а Гланно лишь мотал головой в обе стороны, когда размытые движением колеса стремительно пронеслись мимо него.

Ого.

Когда фургон опустился вновь, мягкой посадку было уже не назвать.

Все словно взорвалось. Гланно вместе с козлами, к которым был привязан, полетел следом за лошадьми вдоль мощеной улицы. Хотя тогда он этого еще не знал, фургон у него за спиной предпочел сделать резкий левый поворот, влетел в боковую улочку позади грозной башни и, проскользив по ней на брюхе еще шагов шестьдесят, резко остановился перед приземистым зданием с двускатной крышей, над дверью которого яростно раскачивалась взад-вперед деревянная вывеска.

Гланно же на козлах кидало тем временем из стороны в сторону, поводья резали ему пальцы и запястья, а лошади, достигнув тупика в конце главной улицы, оказавшейся довольно короткой, ловко перепрыгнули одна за другой через невысокую стену, чего Гланно со своими козлами сделать, увы, не сумел. Удар расколотил вдребезги все, что только возможно, кучер обнаружил, что летит по воздуху, снижается, лошади же, которые уже стучали копытами по мягкой почве, в последний раз натянули кожаную упряжь и словно из пращи запустили его вбок – когда сами, вместо того чтобы перепрыгнуть очередную стену, свернули налево. Да и с чего им было прыгать? Они ведь оказались в загоне.

Гланно приземлился в глубокую лужу, состоявшую в основном из лошадиной мочи и навоза, что, вероятно, и позволило его ногам, уже к тому времени сломанным, не оторваться напрочь. Лошади наконец остановились под хлещущим в сгущающихся сумерках дождем, так что дикая боль в обоих вывихнутых плечах чуть ослабла и он, более или менее перевернувшись на спину, смог наконец полежать неподвижно с закрытыми глазами – по лицу его текли дождевые капли, да чуть капала кровь из ушей.

Снаружи же таверны высыпавшие оттуда при звуках разразившейся какофонии встревоженные посетители мокли сейчас, стараясь держаться поближе к кровле, и молча взирали на бесколесный фургон, с крыши которого с разных сторон по одному падали люди, поднимались, находили невидящим взглядом дверь таверны и ковыляли внутрь. Дверца фургона со скрипом открылась, оттуда сперва хлынула пенная струя, а потом начали выкарабкиваться пассажиры с татуированным гигантом во главе.

Ни у одного из посетителей таверны не нашлось слов.

В комнате на самом верху башни ее хозяин, очень высокий, с синей кожей и массивными выступающими клыками, что обрамляли его костлявое лицо, изгибаясь, словно бараньи рога, медленно отвернулся от окна и, не обращая внимания на дюжину уставившихся на него слуг, в которых не было совсем уже ничего человеческого, вздохнул и сказал:

– Ну вот, опять.

Слуги, у которых в рептильных глазах зажглось понимание, нестройным хором затянули песнь, завывающий гимн поплыл через башню вниз по винтовой лестнице, минуя этаж за этажом, пока не достиг выдолбленного в скале основания, а в нем – гробницы. Неподвижно лежащие там на каменных плитах три женщины одна за другой открыли глаза. После чего окутывавшая гробницу тьма отступила.

Из широких, накрашенных ртов женщин послышалось щелканье, словно бы за их пухлыми губами стучали коготки. Вероятно, разговор у них шел о голоде. О жажде. О жутком нетерпении.

Потом женщины завизжали.

Высоко над ними, в самой верхней палате башни, ее хозяин поморщился, услышав этот визг, что делался все громче, пока не переборол вой утихающей бури и не отшвырнул его вниз, в волны, где тот и утонул со стыда.

Остряк сидел за столом в таверне прибрежного городка под названием «Горестный Предел» вместе с остальными – жалкими, словно покойники, и однако исполненными неуверенного облегчения. Под ногами – твердая почва, над головой – прочная крыша. А посередине стола – кувшин подогретого вина со специями.

За столиком поменьше рядом с ними устроились Наперсточек – которая присутствовала здесь лишь физически, все остальное у нее было отбито до бесчувствия, – и братья Валуны, беседовавшие сейчас между собой.

– Кажись, у бури голос изменился. Ты слышишь, Юла?

– Слышу, и тебя, Амба, я тоже слышу. Тем ухом бурю слышу, а этим тебя, в середке все сходится, и у меня уже башка трещит. Вот если б ты заткнулся, это ухо освободится, тогда звук из того пойдет насквозь и прямо в стену, вот пусть она его и слушает, потому что я не желаю!

– Ты не желаешь… эй, куда это они все?

– В погреб. Ты, Амба, когда-нибудь такую прочную дверь в погребах видал? Почти такая же, какими мы ямы накрывали, куда колдунов сталкивали, – чтоб никто уже не открыл.

– Это ты их всех распугал, Юла. Зато смотри – теперь мы можем пить, сколько захочется, и ни за что не платить.

– Это пока они обратно не вылезут. А там-то ты и заплатишь за все.

– Ничего я не буду платить. Это командировочные расходы.

– Ты так думаешь?

– Надеюсь. Как Мастер Квелл проснется, у него спросим.

– Он не спит.

– Выглядит так, будто спит.

– Все так выглядят, кроме нас.

– Интересно, чего они все в погреб полезли. Может, у них там вечеринка какая?

– У этой бури голос, что у рассерженных женщин.

– Как у матушки, только их там много.

– Это плохо.

– В десять раз хуже. Что ты поломал?

– Ничего я не ломал. Это ты поломал.

– Кто-то что-то поломал, и все эти мамашки ему сейчас зададут. Как-то так звучит.

– Ага, как-то так.

– И быстро приближается.

– Лучше скорей чини, что ты там поломал.

– Ничего подобного. Я просто скажу, что это ты.

– А я скажу, что я первый… то есть ты первый. Скажу, что ты первый поломал.

– Ничего я не…

Тут визг бури сделался настолько громким, что разговаривать стало невозможно, и полуоглохшему Остряку показалось, что он действительно различает голоса. Жуткие, нечеловеческие, исполненные ярости и голода. А он-то думал, что шторм стихает; более того, он был в этом уверен. А потом все бросились в погреб…

Остряк поднял голову.

Одновременно с Маппо.

Их глаза встретились. И, да, обоим стало ясно. Это не шторм.

Глава семнадцатая

Лучший из моих учеников? О, это был юноша безупречного телосложения. С первого взгляда делалось ясно – перед тобой идеал дуэлянта. Перед его дисциплиной оставалось лишь преклоняться, движения были сама элегантность. Он мог потушить двенадцать свечей, делая выпад за выпадом, причем выпады эти были одинаковы до мелочей. Мог проткнуть на лету жужжащую муху. Спустя каких-то два года я уже ничего не мог для него сделать – он превзошел меня во всем.

Увы, его первую дуэль я не видел, однако мне ее пересказали в мельчайших подробностях. При всем своем таланте, совершенстве движений, при всей точности, мускульной памяти, он все же выказал в ней свой единственный недостаток.

Полную неспособность сражаться с реальным противником. Даже неумелый боец может представлять собой серьезнейшую угрозу, поскольку неловкость таит в себе неожиданность, а неподготовленная атака способна застать врасплох даже обладателя выдающегося защитного мастерства. То, что живой оппонент в схватке не на жизнь, а на смерть способен быть непредсказуем, оказалось для моего лучшего ученика его последним уроком.

Вся дуэль, как мне сказали, продлилась дюжину ударов пульса. С того самого дня я полностью изменил философию преподавания. Стиль важен, без отточенных повторением движений никуда, и, однако, тренировочные бои до крови у меня теперь начинаются с первой же недели обучения. Чтобы стать дуэлянтом, надо драться на дуэлях. Обучить выживанию сложнее всего.

Треван Аульт 2-й век, Даруджистан

Подойдите поближе, и поговорим о мелких гаденышах. Не надо морщиться, всем нам прекрасно знакомы эти злобные демоны в мирном обличье – столько невинности в круглых глазах, столько мрака в потаенных мыслях! Существует ли зло? И что это – некая сила, смертельный дух, что завладевает неосторожными? Особая сущность, которая подлежит обвинению и наказанию, отдельная от того, кем воспользовалась? Порхает ли оно от души к душе, сплетая свои дьявольские схемы там, куда не проникает свет, вывязывая узлы из робких опасений и отвратительных возможностей, неподдельного ужаса и жестокого эгоизма?

Или же это пугающее слово – всего лишь элегантный и, о, столь удобный термин, охватывающий любые свойства характера, очевидно лишенные морального контекста. Широкое обобщение, включающее в себя все извращенное и запредельно жестокое. Слово, чтобы определить особый блеск в глазах, вуайеристическое наслаждение тем, как причиняешь боль, ужас, страдания и невыносимое горе.

Снабдим демона багровой чешуей, острыми когтями. Щупальцами, с которых капает яд. Тремя глазами и шестью извивающимися языками. Когда такой засядет в душе, в своем очередном жилище из бесчисленного множества подобных жилищ, богам остается лишь коленопреклоненно молиться.

Но о чем это мы? Зло – всего лишь слово, овеществление того, что ни в каком овеществлении не нуждается. Отбросьте иллюзии, что за невероятной бесчеловечностью стоит какая-то внешняя сила, – печальная истина заключается в том, что это лишь наша внутренняя склонность к безразличию, к намеренному отказу от милосердия, к тому, чтобы подавить в себе любой голос совести.

Или, если подобное слишком невыносимо – давайте звать его злом. И приписывать ему пламя и яд.

Иные далеко выходящие за рамки поступки поначалу кажутся совершенно естественными, даже разумными. И случаются неожиданно, во всяком случае, так может показаться, но если присмотреться, можно различить всю ведущую к ним последовательность, шаг за шагом, и истина эта весьма горька.

Мурильо возвращался из дуэльной школы, рапира на бедре, перчатки заткнуты за пояс. Если бы на пути ему попались знакомые, им было бы простительно не сразу его узнать – так у него изменилось лицо. Его прорезали глубокие складки, хмурый лоб словно свело судорогой, как если бы мозг за ним изнемогал от муки, от отвращения к себе. Он выглядел старше и жестче. Казалось, он боится собственных мыслей, страшится неожиданно увидеть свое отражение в окне из свинцового стекла, в посеребренном зеркале, что он в испуге отдернется от собственного лица, от горящего в глазах вызова.

Заступить ему сейчас дорогу решился бы только откровенный болван.

По пятам за ним неуверенно шел ученик. Он собрался было поприветствовать учителя, но увидел его лицо, а ученик, пусть и юный, болваном не был. Вместо этого он пустился следом.

Беллам Ном не станет отсиживаться ни у какого бога за пазухой. Запомните его, запомните хорошенько.

Дискуссия случилась горячая, эмоциональная. Калека-па выглядел после нее вновь родившимся, даже неожиданно обнаружил в себе силы, чтобы влезть на хлипкую тележку, а Мирла с сияющими глазами суетилась вокруг, пока он не шлепнул ее по рукам.

Мяу и Кроха смотрели на все, как и положено безмозглым малявкам, широко раскрытыми глазами, лица их были похожи на губки – все впитывают, ничего не понимают. Что до Снелла, то его все это возбуждение лишь смешило. Он прекрасно знал, что ма и па у него полные идиоты. Слишком глупы, чтобы чего-то добиться в жизни, слишком тупы, чтобы это осознать.

Они истерзали самих себя и всех вокруг из-за пропажи Драсти, своей совместной ошибки, своей одновременной некомпетентности, за что их, погрузившихся в бесконечные самообвинения, хотелось лишь ненавидеть. Смехотворные. Жалкие. Чем быстрее Снелл сможет от них отделаться, тем лучше, и мысль эта заставила его еще раз взглянуть на сестренок. Если бы ма и па вдруг исчезли, он мог бы их продать за кругленькую сумму. Все равно они больше ни на что не годятся. Пусть кто-нибудь другой подтирает им вонючие задницы и запихивает пищу в рот – треклятые создания через раз ею давились, через раз выплевывали обратно, а стоило их за это хоть пальцем тронуть, разражались рыданиями.

Но на деле все его отвращение было лишь тонкой корочкой, и она трещала под напором ужаса, бурлящего внизу, ужаса, основанного пусть и на отдаленных, но возможностях. Ма и па собирались в храм, новый, посвященный такому же калечному и бесполезному богу, как и сам Бедек. Его Верховный жрец, называющий себя Пророком, был еще большим инвалидом. Ниже рук у него ничего не работало, половина лица бессильно обвисла, а глаз на этой половине, поскольку веки не закрывались, совершенно высох и напоминал теперь гнилое яблоко-дичок. Снелл все это видел собственными глазами на улице, когда слабосильные последователи тащили Пророка на очередную площадь, чтобы он прокаркал там очередную проповедь насчет конца света, в котором спасутся лишь болящие и недоумки.

Неудивительно, что па так возгорелся. Он наконец нашел себе бога, похожего на себя самого, а ведь так оно всегда и бывает? Люди не меняются под стать своему богу, они меняют бога под стать самим себе.

Па и ма собирались в храм Увечного бога, где надеялись поговорить с Пророком. Получить божье благословение. И узнать, что сталось с Драсти.

Снелл не верил, что у них из этого что-то выйдет. Вот только все же кто его знает? Оттого-то он сейчас и боялся. А если Увечный бог знает, что сделал Снелл? А если Пророк ему помолится, выяснит всю правду и расскажет па и ма?

Тогда Снеллу, может статься, придется убежать. Но он прихватит с собой Кроху и Мяу, чтобы продать хоть за какие-то деньги, потому что деньги-то ему тогда понадобятся, и даже очень. И пусть кто-нибудь другой подтирает им вонючие…

Хорошо, ма, я за ними присмотрю. А вы идите, вдруг и правда получится что-то узнать.

Вы только на них взгляните – на исполненных надежд, вдохновленных дурацкой идеей, что кто-то другой решит сейчас все их проблемы, отведет напасти. Увечный бог. Да чего можно ждать от бога, если он увечный? Если сам себя исцелить не в состоянии? За Пророком ходят целые толпы. В мире полно бесполезных людишек, так что удивляться тут нечему. И всем им нужно сочувствие. Что ж, семья Снелла заслужила сочувствия, да и денег, пожалуй, тоже. Новый дом, до отвала еды и пива. Более того, они заслужили слуг и горничных, а еще людей, которые будут вместо них думать и делать все необходимое.

Снелл вышел наружу, чтобы взглянуть, как ма катит па вдоль переулка, скрип-скрип.

За спиной у него громко завздыхала Кроха, вероятно, готовясь завыть, поскольку ма куда-то делась, а случалось такое нечасто. Что ж, придется паршивку заткнуть. Надавить ей как следует на грудь, пока не вырубится, и тогда снова станет тихо. Лучше, наверное, вырубить сразу обеих. Так будет легче их во что-нибудь завернуть, чтобы удобней было нести, если он все же решит сбежать.

Кроха заплакала.

Снелл повернулся в ее сторону, малявка его увидела, и ее плач превратился в визг.

– Верно, Кроха, – ухмыльнулся Снелл. – Я уже иду к тебе. Уже иду.

И направился к ней.

Беллам Ном знал, что случилось что-то плохое, даже ужасное. Атмосфера в школе казалась гнетущей, чуть ли не ядовитой. Что не слишком способствовало изучению дуэльного мастерства, всего того, что нужно для выживания в вооруженном поединке.

С личной, сугубо эгоистической точки зрения, это не могло не раздражать, но чтобы позволить подобным мыслям себя одолеть, нужно быть бесчувственным ублюдком. Источник бед заключался в том, что на Скаллу Менакис навалилось нечто. И раздавило ее. Что, в свою очередь, выбило из колеи Мурильо, который ее любит – в чем не было ни малейшего сомнения, поскольку иначе он не стремился бы быть с ней рядом, учитывая, как она с ним обращалась. Со всеми, но с ним особенно.

Выяснить, что же именно случилось, оказалось непросто, поскольку говорили об этом мало, но он взял привычку задерживаться в школе, стоя в тени, как будто ему всего лишь захотелось немного охладиться после целого колокола упражнений на палящем солнце. А слух у Беллама Нома был острый. Имелся у него и еще один талант, с которым он, похоже, родился: умение читать по губам. Оно тоже пошло на пользу. От Беллама Нома вообще мало кому удавалось хранить секреты.

Учитель Мурильо принял какое-то решение и шагал сейчас, почти не разбирая дороги, так что Беллам Ном быстро осознал – особо скрываться, следуя за ним, необходимости нет. По пятам у него мог маршировать сейчас целый легион Багровой гвардии, а он и не заметил бы.

Беллам не был уверен, какая ему выпадет роль в том, что должно произойти. Важно было лишь, что, когда настанет время, он окажется рядом.

Запомните его. Подобные мысли свидетельствуют о храбрости, непоколебимой и бескомпромиссной, а ведь герои именно так и рождаются. Маленькие. И большие. Когда разыгрывается драма, они рядом. Оглянитесь вокруг. Вы сами увидите.

Человечек выглядел совсем безобидным, имя ему, казалось очень шло, и ничто в небольшой конторе не выдавало ни амбиций Скромного Вклада, ни его кровожадной потребности в услугах Сэбы Крафара и Гильдии убийц.

Да, совершенно безвреден, вот только Сэба под своим малопримечательным одеянием весь вспотел. Это верно, он предпочитал не появляться на публике, тем более при свете дня, но в присутствии Магистра скобянщиков данное неудобство казалось совсем незначительным.

Все очень просто. Я его недолюбливаю. Разве это удивительно? Несмотря даже на то, что он сделал самый дорогой заказ на моей памяти, во всяком случае, как главы гильдии. Скорее всего, малазанцы заплатили Воркан еще больше, но только потому, что их заказ было выполнить невозможно даже этой жутковатой сучке.

Нелюбовь Сэбы была не слишком убедительной, в том числе и для него самого, поскольку вспыхнула она в результате чудовищно неудачного исполнения того, что заказал Скромный Вклад. Его было теперь очень трудно отделить от нескольких десятков убийц, погибших при попытках (все еще не увенчавшихся успехом) прикончить треклятых малазанцев. От подобных мыслей никак не получалось отделаться, даже несмотря на то, что Скромный Вклад только что небрежно отмахнулся от него пухлой рукой.

– Разумеется, неудача лишь временная, – продолжил Сэба Крафар. – Не лучше ли будет закончить этот заказ к нашему взаимному удовлетворению, прежде чем переходить к следующему?

– Я изменил свое мнение по вопросу храма К'рулла, во всяком случае, на текущий момент, – ответил Скромный Вклад. – Не беспокойтесь, я буду рад добавить к первоначальному взносу сумму, пропорциональную двум устраненным объектам. В случае, если за ними последуют и остальные, вы также будете немедленно вознаграждены. И тем не менее я предпочел бы, чтобы в первую очередь вы сконцентрировались сейчас на новом заказе.

Сэба Крафар никогда не мог подолгу выдерживать чужого взгляда. Он знал, что многие склонны воспринимать такое как слабость или как знак, что Сэбе нельзя доверять, поэтому в речах своих старался ни в коем случае не быть уклончивым. Подобная прямолинейная честность в сочетании с застенчивым взглядом обычно выбивала собеседника из колеи, что Сэбу вполне устраивало. Вот если бы и на этого клиента подействовало…

– Новый заказ, – рискнул он, – кажется политическим.

– Я так понимаю, это ваша специализация, – заметил Скромный Вклад.

– Да, но в последнее время она доставляет нам все больше хлопот. Благородное сословие научилось защищаться. Убийства сделались значительно сложней, чем прежде.

Брови скобянщика поползли вверх.

– Вы хотите увеличения оплаты?

– Сказать по правде – нет. Дело в том, что Гильдия обескровлена. Мне пришлось зачислить в ряды с дюжину кандидатов на несколько месяцев раньше, чем следовало бы. А они еще не готовы – то есть убивать-то способны не хуже прочих, но в массе своей они по сути всего лишь амбициозные бандиты. В обычной ситуации я подверг бы их безжалостной отбраковке, но сейчас не могу себе этого позволить.

– Насколько я понимаю, от вас теперь потребуется несколько изменить обычную тактику?

– Я ее уже изменил. Пятнадцать из погибших в «К'рулловой корчме» были из недавних выдвиженцев. В результате остальные тоже забеспокоились. А от неуверенного в себе убийцы проку немного.

Скромный Вклад кивнул.

– Хорошее планирование, магистр Крафар, вкупе с беспрекословным исполнением – и уверенность вернется.

– Даже этого недостаточно, потребуется также и успех.

– Согласен.

Сэба ненадолго умолк – все еще весь в поту, все еще чувствуя себя неуютно.

– Прежде чем я приму новый заказ, – начал он наконец, – я обязан предложить вам альтернативу. Существуют другие способы избраться в Совет, не столь кровопролитные. Мне кажется, в средствах вы не ограничены, и в данной ситуации… – Он умолк, поскольку его собеседник поднял руку.

В глазах Скромного Вклада неожиданно появилось что-то новое, чего Сэба прежде не замечал, а увидев, похолодел.

– Если бы я желал купить себе место в Совете, магистр Крафар, я бы вас к себе не позвал. Это должно быть очевидным.

– Да, пожалуй…

– Однако я позвал вас, верно? Следовательно, будет разумным предположить, что желания мои более сложные, нежели просто заседать в Совете.

– Вы хотите смерти именно этого советника.

Скромный Вклад подтвердил это, на мгновение прикрыв глаза, что в некотором смысле заменило ему кивок без необходимости двигать головой.

– Мы не обсуждаем, чем я руководствуюсь, поскольку это не ваше дело и к поставленной задаче отношения не имеет. Итак, вы нападаете на данную конкретную усадьбу и убиваете советника и всех остальных, вплоть до кухонной прислуги и собачки, которая ловит крыс.

Сэба Крафар отвел взгляд (впрочем, с того мгновения, как он присел здесь на стул, Сэба преимущественно этим и занимался).

– Как вам будет угодно. Звучит несложно, однако что-нибудь всякий раз да случается.

– Вы хотите сказать, что не готовы к подобной задаче?

– Нет, я хочу сказать, что успел выучить – ничего простого не бывает, и, чем проще оно кажется, тем сложней, по всей вероятности, есть на самом деле. Следовательно, понадобится тщательное планирование. Я надеюсь, у вас нет необходимости оказаться в Совете как можно скорей? В любом случае потребуется предпринять всевозможные шаги: спонсорские соглашения, права единокровных родственников, финансовые оценки и так далее… – Он умолк, быстро кинул взгляд на собеседника и убедился, что тот спокоен. Прокашлявшись, Сэба объявил: – Самое меньшее – десять дней. Вас устраивает?

– Устраивает.

– Стало быть, мы договорились?

– Договорились.

– Объяснения, данные малазанским посольством, для нас неприемлемы.

Советник Колл внимательно вгляделся в гладко выбритое лицо Ханута Орра, но не обнаружил в нем ничего такого, чего не видел прежде. Страх, наглость, изворотливость и откровенная лживость, объединенные силы ненависти и злобы.

– Как вы уже и заявили, – сказал он. – Однако, как вы, вероятно, заметили, заседание окончено. Я стараюсь не обсуждать дел Совета за пределами зала заседаний. Игры в политику могут быстро испортить вам репутацию, советник.

– Не припоминаю, чтобы требовал от вас наставлений.

– Нет, если вы чего и требовали, так это моей покорности. И выбор между этими двумя требованиями, советник, сделали неверный.

– Я так не считаю, поскольку альтернатива не имеет ни малейшего смысла.

– Я так и понял, – усмехнулся Колл. – Теперь же, с вашего позволения…

– Объяснения того, почему они желают расширить посольство, высосаны из пальца, неужели, советник Колл, вас так легко провести? Или для того, чтобы заполучить ваш голос, достаточно наполнить ваш кошелек?

– Либо вы сейчас предлагаете мне взятку, Советник Орр, либо намекаете, что я ее уже получил. Первое представляется мне маловероятным. Следовательно, второе, и поскольку нам случилось оказаться в коридоре, где присутствуют и другие – причем достаточно близко, чтобы вас услышать, – вы не оставляете мне иного выбора, кроме как добиваться вотума.

Ханут Орр презрительно усмехнулся.

– Вотум? Это то, чем пользуются трусы вместо дуэли?

– Готов признать, что случается такое достаточно редко, и я могу понять вашу неосведомленность в данном вопросе. Очень хорошо, ради вашего же блага позвольте мне объяснить.

Вокруг уже собралось не меньше дюжины советников, они внимательно слушали с подобающе серьезным выражением на лицах.

– От меня потребуется признать ваши инсинуации формальным обвинением. Согласно процедуре, после этого назначается независимый комитет, который и приступает к расследованию. Разумеется, расследование это весьма тщательное и включает в себя подробный аудит моих и ваших финансов – именно так, обвиняемого и обвинителя. Подобное следствие неизбежно… расширяется, так что на свет могут выплыть самые разнообразные вопросы личного характера. Когда вся относящаяся к делу информация собрана, мои адвокаты получат доступ к вашему делу, чтобы определить, не следует ли выдвинуть встречные обвинения. После этого вопрос поступает на рассмотрение Трибунала Совета.

Ханут Орр несколько побледнел.

Колл смотрел на него, воздев брови.

– Следует ли мне требовать вотума, советник?

– Я вовсе не предполагал, советник Колл, что вы берете взятки. Прошу извинить меня, если неудачный выбор слов заставил вас допустить обратное.

– Понимаю. Возможно, вы сами предлагали взятку?

– Разумеется, нет!

– Тогда, я полагаю, наши игры в политику закончены?

Ханут Орр вымученно поклонился, потом, развернувшись, устремился прочь. За ним сразу же последовал Шардан Лим, а чуть попозже, с напускным безразличием, – молодой Горлас Видикас.

Колл смотрел им в спину.

К нему подошел Эстрайсиан Д'Арле, взял под руку и увлек к одной из ниш в стене, предназначенных именно для политических игр за пределами зала заседаний. Двое слуг принесли им охлажденное белое вино и быстро удалились.

– На сей раз обошлось, – произнес Эстрайсиан негромко.

– Он молод. И глуп. Это у них семейное? Похоже на то.

– Взятки же не было?

Колл нахмурился.

– В общем-то нет. Но официальные причины, представленные малазанцами, Орр описал верно. Высосаны из пальца.

– Да. А про неофициальные ему неизвестно.

– Нет. Это не его комитет.

– И вряд ли случайно. Мы выделили амбициозной троице места во всех бесполезных комитетах, какие только смогли придумать – но, похоже, свободное время у них еще осталось. И они продолжают путаться у нас под ногами.

– И в результате, – сказал Колл, – в один прекрасный день действительно окажутся столь же опасны, как сами себя считают.

Снаружи здания, на ярком солнце, трое амбициозных молодых советников образовали подобие острова среди целого моря голубей. Внимания на окружающее их воркование ни один не обращал.

– В один прекрасный день я заполучу голову этого ублюдка, – объявил Ханут Орр. – И насажу ее на кол у ворот усадьбы.

– Ты был опрометчив, – заметил Шардан Лим, особо не скрывая презрительной усмешки.

Затянутая в перчатку рука больно ею задетого Ханута Орра потянулась к рукояти рапиры.

– Достал ты меня уже, приятель. Сам-то при этом явно унаследовал от предшественника все слабости вместе с соплями. Сказать по правде, я ожидал большего.

– Посмотрите-ка на себя, вы оба, – вмешался Горлас Видикас. – Большой пес вас покусал, вы теперь лаетесь между собой, и почему же? Да потому, что большой пес для вас слишком большой. Жаль, что он вас сейчас не видит.

Ханут Орр фыркнул.

– Это мне говорит человек, который собственную жену не способен удержать на достаточно тугом поводке.

Была ли столь удачная метафора преднамеренной? Кто знает. Однако, к изумлению как Орра, так и Лима, Горлас Видикас просто улыбнулся, как если бы оценил остроту. Потом демонстративно отряхнул пыль с обшлагов.

– В таком случае я вас оставлю заниматься… чем вы там заняты, поскольку дела требуют от меня покинуть город до вечера.

– Твой скобянщик никогда не попадет в Совет, Видикас, – сказал ему Шардан Лим. – Вакансий нет и в ближайшее время не предвидится. Ваше партнерство не принесет плода, и денег тебе – тоже.

– Напротив, Шардан. Я стану по-настоящему богат. Ты хоть представляешь себе, как сильно город нуждается в железе? Ага, я вижу, что вы оба превыше подобной ерунды. Что ж, в качестве дополнительной выгоды я обзаведусь также новой недвижимостью в городской черте. Партнерство до сих пор было крайне плодотворным, таким оно и останется. Доброго вам дня, судари.

Сам по себе Сэба Крафар имел грозный вид, этого никто отрицать бы не стал. Мужчиной он был крупным, медведеподобным, и, хотя практически никто в толпе на рыночной площади, сквозь которую он проталкивался, и не догадывался, что перед ними магистр Гильдии убийц, все торопились убраться у него с дороги. Если же кому-то, обладавшему сходной с ним природной воинственностью, и взбрела бы вдруг в голову храбрая мысль осадить грубияна, ему хватило бы второго, более внимательного взгляда на него, чтобы раздумать окончательно.

Он двигался сквозь давку, словно раскаленный нож сквозь свиное сало, и сравнение это как нельзя более соответствовало его представлению о человечестве и собственном в нем месте. К сожалению, одним из последствий подобного настроения было презрительное отношение к окружающим, из чего проистекало нечто вроде самоуверенной беззаботности. Внимания на пристроившегося следом малоприметного мужчину он не обратил.

Ближайший подвал, откуда открывался вход в тоннели, находился в конце узкого прямого переулка, заканчивающегося тупиком. Лестница в подвал была на задворках последнего здания слева. В подвале когда-то размещалось угольное хранилище – было это еще до газа, когда идея бездумно загрязнять свой собственный воздух просто удобства ради казалась вполне приемлемой (во всяком случае тем, кто находил в ленивом идиотизме повод для гордости). Теперь пустое помещение с низким потолком потихоньку проседало под весом трех этажей прогнившего доходного дома над собой, сделавшись символом наступления новых времен.

За лишенными ставней окнами слышался плач младенцев, сопровождаемый аккомпанементом громыхающей посуды и грязной ругани, и звуки эти были Сэбе Крафару столь же привычны, как и вонь самого переулка. В голове у него бурлили мысли, что отчасти объясняло его отрешенное состояние. Страх там сражался сейчас с алчностью, постоянно меняясь с ней масками, которые на самом-то деле почти ничем и не отличались, но это неважно, в конце концов, оно всегда и везде так. В любом случае обоим бойцам предстояло вскоре рухнуть от изнеможения. Побеждала обычно алчность, но всегда уносила страх с собой на закорках.

Так что заботы Сэбы Крафара недорого стоили. Но и не будь их, вряд ли он услышал бы того, кто шел за ним по пятам, поскольку тот обладал незаурядными талантами – до такой степени, что сумел оказаться у магистра прямо за спиной, причем с самыми дурными намерениями.

Шею Сэбы охватила рука, пальцы, словно железные когти, пережали нервы, лишив его способности управлять собственным телом, но прежде чем убийца упал (чего, собственно, тело от него сейчас требовало), его развернули и прижали к грязной каменной стене. Где он бессильно повис, не касаясь мокасинами земли.

Он почувствовал на щеке дыхание, потом услышал шепот.

– Отзови наблюдателей от «К'рулловой корчмы». Когда я уйду, под ногами ты найдешь мешочек. Пять советов. Контракт завершен – я его выкупаю. – Кожи под правым глазом Сэбы коснулось острие кинжала. – Надеюсь, пяти советов для этого достаточно. Или ты станешь возражать?

– Нет-нет, нисколько, – выдохнул Сэба. – Малазанцы в безопасности – во всяком случае, от Гильдии. Само собой, это означает, что клиент попросту изыщет другие… ээ… способы.

– Да, относительно клиента.

– Я не могу…

– Тебе и не нужно, Сэба Крафар. Я прекрасно знаю, что движет Магистром скобянщиков.

– Тебе повезло, – рыкнул Сэба. Боги, кто бы это ни был, он все еще держит его над землей, и хоть бы рука дрогнула. – Поскольку, – добавил он (храбрости ему действительно было не занимать), – сам я этого не знаю.

– В противном случае, – заметил неизвестный, – ты бы не торопился брать у него деньги, вне зависимости от предложенной суммы.

– Раз уж ты так ставишь вопрос, может быть, этих пяти советов достанет и на то, чтобы с ним произошел несчастный случай?

– Предложение щедрое, но с твоей стороны самоубийственное. Нет, я не пользуюсь наемниками для грязной работы.

Сквозь плотно сжатые зубы – к конечностям возвращалась чувствительность, и их словно огнем жгло – Сэба выдавил:

– Я уже заметил.

– Ладно, на этом все, – сказал мужчина.

– А ты что, куда-то торопишься? – сумел-таки произнести Сэба и почувствовал, что хватка несколько ослабла, а ноги его, кажется, касаются покрытых жиром булыжников.

– Что ж, – произнес голос, – тебе все-таки удалось меня впечатлить, Сэба Крафар. Протяни руку вон к тому фонарному крюку слева от тебя – ты сможешь за него держаться, пока к ногам не вернется сила. Твоему и так пошатнувшемуся достоинству падение вряд ли поможет. Оставайся лицом к стене, закрой глаза, сделай десять глубоких вдохов и выдохов. И не давай мне повода думать, что я насчет тебя ошибся.

– Соответствовать первым впечатлениям обычно нелегко, – ответил ему Сэба, – но я все же постараюсь.

Рука отпустила его, потом вернулась, чтобы чуть похлопать по плечу.

Он стоял с закрытыми глазами, упершись лбом в стену, и отсчитывал вдохи. Где-то на третьем почувствовал вонь – ох ты, оказывается, ниже шеи он утратил контроль не только за мускулами, и только теперь понял слова насчет достоинства. Да уж, хлопнуться на задницу было бы сейчас весьма неприятно.

По лицу с обеих сторон струился пот. Скосив глаза вниз, он увидел мешочек с жалкими пятью советами.

– Зараза, – пробормотал Сэба, – квитанцию-то я ему позабыл выписать.

Рыбак подождал у входа в переулок, пока не увидел, как магистр осторожно нагибается, чтобы поднять мешочек.

Соглашение вступило в силу.

Он был уверен, что Гильдия их больше не побеспокоит. Что же до Скромного Вклада, его нейтрализация потребует значительно более сложных приготовлений. Но время еще есть.

И вот вам урок, дорогие друзья. Даже такой человек, как Рыбак кель Тат, со всеми его грозными и загадочными способностями, вполне подвержен самым прискорбным ошибкам в оценке ситуации.

Пора вернуться в «К'руллову корчму». Быть может, Хватке удалось отыскать дорогу назад, в холодную плоть, что едва дышит. Если же нет, возможно, Рыбак мог бы чем-то помочь. Потерявшимся душам свойственно нарываться на неприятности.

Достаточная ли это причина для его собственной неосторожности? Все может быть. Оставив позади площадь с ее толпами, он свернул в узкий, тенистый Телячий проезд, миновал несколько торопливо прошмыгнувших мимо прохожих – проезд был печально знаменит тем, что по ночам здесь постоянно кого-нибудь грабили, и, мало того, разве не здесь городская стража нашла два дня назад очередной изувеченный труп? Прямо у этих самых ступеней, ведущих в лавку, где продаются квадратные в сечении гвозди, заклепки и деревянные рамки, в которые вставляются головы убитых зверей и разные другие достойные обозрения предметы. Даже днем ходить здесь было опасно. Дело тут, видите ли, в тенях…

Из одной как раз в этот миг выступило низенькое жабоподобное существо с широченной улыбкой, пересекавшей очень темное и несколько изрытое впадинами лицо, так что оно походило сейчас на разрезанную переспелую дыню. На голове существа каким-то образом держался моток веревки – хотя нет, это волосы, – а в нем гнездилось по меньшей мере трое пауков.

– Ты, – прошипел мужчина. Глаза его вспыхнули, потом метнулись в сторону, потом снова зажглись.

– Никто иной, – ответил Рыбак с едва уловимым вздохом.

– Само собой, не кто. – Голова наклонилась вбок, однако волосы с нее не соскользнули. – Очередной идиот, город ими прямо кишит. «Никто иной». Нашел ответ, называется. Будь это кто иной, я бы не стал прыгать ему навстречу, так ведь? Зачем еще усложнять? – Голова выпрямилась, пауки снова уселись поудобней. – У меня сообщение от моего блистательного умом, но пока-что-отсутствующего господина. – Он вдруг зашептал: – Блистательного умом, о да, какое удачное словосочетание; жаль только, что уже использовал, можно забывать. – Он снова повысил голос: – Когда все это кончится…

– Прошу прощения, – перебил его Рыбак, – когда что кончится?

– Это, само собой! Искарал, болван, не надо усложнять! Послушай, дорогой мой посредственный бард, когда все это кончится, отошли угря – нет, обожди – а, вот, отыщи угря. Угля? Проклятье, я же это сообщение наизусть заучил и все такое. Отточи – нет, отожри угря – отыщи и отточи в ночи угла – отойди, хваля, орла тащи – о, Худов дух! Как же оно там было? И у меня еще хватило дури назвать его блистательным умом. Мог бы ведь и Сордико Куолм послать, о да, а я бы шел в кильватере за ее великолепной покачивающейся кормой… – тут он принялся болтать головой вправо-влево, вправо-влево, посверкивая глазками. – Плих-плюх, плих-плюх, ооо…

– Благодарю тебя, – сказал Рыбак, поскольку собеседник его принялся что-то бормотать себе под нос, время от времени облизывая губы, – за твое, хм, сообщение. Уверяю тебя, я все понял.

– Само собой – ты ж ведь тоже мужик? Боги, подумать только, обычная небрежная походка, а благоговеешь, как лепечущий младенец, – да кому вообще нужны боги с богинями, когда есть такие задницы!

– Действительно, кому? А теперь, когда ты столь успешно передал сообщение от своего господина, могу я продолжить путь?

– Что? Само собой. Можешь проваливать. Отвлекаешь только, чтоб тебя!

Голова вновь наклонилась вбок, однако бард уже действительно продолжал свой путь.

Толпа перед недавно освященным Храмом Павшего, или Увечного бога, или перед Храмом Цепей – поскольку большинство знало его именно под этим названием – была плотной и непривычно вонючей. Люди выделяли не просто пот, тем более что утреннему солнцу столько и не выжать, но отчаяние, а обожающее предвкушение делало его еще более тошнотворным.

Однако дверь здания с узким фасадом оставалось закрытой, и, очевидно, запертой изнутри на засов. Перед ней были горой навалены приношения – медные и оловянные монеты, звенья цепей, попадались также застежки и дешевые украшения.

Бедек на своей тележке и Мирла, стоявшая рядом, держась за ее ручки, обнаружили, что окружены дрожащими алкоголиками, людьми с лицами, изрытыми оспой, хромыми, калеками. Молочно-белые глаза таращились, словно катаракты были наказанием тем, кто слишком много видел, – все же прочие глаза были исполнены умоляющей нуждой, жаждой благословения, пусть даже мимолетного касания уродливой руки, лишь бы она принадлежала Пророку. Обезображенные лица на задранных головах не отводили взглядов от двери. Вонь внутри толпы сделалась невыносимой. Запах гнилых зубов, продуктов алкогольного распада. Бедек со своего низенького насеста мог видеть лишь плечи и затылки. Он заскулил и принялся дергать жену за одежду:

– Мирла. Мирла!

Взгляд, что она на него бросила, оказался одновременно яростным и… жалким. Пораженный Бедек вдруг увидел ее – и себя тоже – бесполезными, ничего не значащими, бессмысленными. Он осознал, что они ничуть не лучше всех собравшихся вокруг. Каждого из жаждущих, чтобы их выделили, вывели отсюда, подняли над остальными. Каждый мечтал оказаться в сладостном центре внимания божественных глаз – исполненных жалости и сочувствия, знающих, что такое несправедливость и горькая доля. О да, внимания глаз бога, который их исправит. Который нас всех – каждого и всех по отдельности – исправит. Полностью.

Только у Бедека подобных желаний не было. Он явился сюда не за этим. Они с Мирлой отличались от всех остальных. Потому что у них-то ребенок пропал.

Дверь, как им объяснили, останется закрытой самое меньшее до полудня. А то и дольше. И даже тогда Пророк может не выйти. Им сказали, что когда он причащается собственной болью, то иногда не появляется по нескольку дней.

Да, но он ведь благословляет людей? Он им помогает?

Конечно. Я своими глазами видел человека в страшных муках, и Пророк забрал его боль.

Излечил его?

Нет, задушил. Передал его дух – обретший теперь покой – в руки Павшего. Если страдаешь от боли, окончить жизнь нужно именно здесь – понимаете, только здесь можно быть уверенным, что душа найдет себе дом. Здесь, в любящем сердце Павшего. Хочешь снова обрести ноги? И обретешь – по ту сторону жизни.

Бедек начал понимать, что Увечный бог, пожалуй, им не поможет. Во всяком случае, найти Драсти. И сразу же захотел вернуться домой.

Только Мирла его и слушать не желала. Жажда у нее в глазах не угасла, но сделалась иной, и то, что она теперь искала, не имело к Драсти никакого отношения. Бедек не знал, чего же именно она жаждет, но ужас объял его до глубины души.

Снелл пытался соорудить что-то вроде узла, в котором можно будет нести малявок – обе сейчас валялись без чувств на полу. Он проверил, что они дышат, поскольку слыхал, что, вырубая их таким способом, можно ненароком и убить, если слишком долго жмешь на грудь. Только он-то был осторожен. Он в таких случаях всегда был осторожен, хотя даже если одна вдруг умрет, всегда можно сказать, что она просто уснула и не проснулась, так ведь с мелкими случается? Пришлось бы еще заплакать, потому что этого от него ожидали бы.

Бедняжечка, только ведь она всегда слабенькая была, правда? Вокруг так много слабеньких детишек. А выживают только сильные и умные. В конце концов, так ведь мир устроен, а мир изменить невозможно, как ни старайся.

На даруджийском Верхнем рынке есть один торговец, всегда хорошо одетый и с кучей денег, и всем известно, что он покупает мелких. Десять или там двадцать серебряных советов, неважно, мальчик или девочка. А он уже знает других людей, богатых – торговец этот просто посредник, но если не хочешь, чтобы кто-нибудь потом дознался, иметь дело нужно именно с ним, ведь даже если тела потом и остаются, то их никто никогда не находит, а потому и вопросов никто не задает.

Путь туда нелегкий, особенно вместе с Мяу и Крохой, потому и нужно завязать узел вроде тех, которыми пользуются рхивийские мамаши. Вот только как это у них получается?

Дверь за спиной распахнулась, и Снелл в ужасе обернулся.

Стоящий на пороге мужчина был ему знаком – заходил сюда в последний раз вместе со Скаллой Менакис, – и Снелл тут же понял, что Снелл, дорогой Снелл угодил в беду. Он заледенел от страха, во рту сделалось до невозможности сухо, бешено забилось сердце.

– Они просто спят!

Мужчина вытаращил глаза.

– Что ты с ними сделал, Снелл?

– Ничего! Уходите. Ма и па нет. Они ушли в Храм Цепей. После придете.

Мужчина, однако, шагнул внутрь. Затянутая в перчатку рука небрежно отшвырнула Снелла от неподвижных девочек на полу. Удар потряс Снелла, страх заполнил его целиком, словно вышибло пробку. Мужчина опустился на колени и стянул перчатку, чтобы потрогать Мяу лоб, а Снелл отполз к дальней стенке.

– Я стражу позову… я кричать буду…

– Заткни свою пасть, пока я сам ее не заткнул. – Короткий, тяжелый взгляд в его сторону. – Я с тобой, Снелл, еще даже не начал. Все, что ты сделал, возвращается обратно. В тот день, когда пропал Драсти, в тот день, Снелл… – Он убрал ладонь со лба девочки и выпрямился. – Они что, одурманены? Отвечай, что ты с ними сделал!

Снелл собирался врать и дальше, но вдруг подумал, что если сейчас скажет правду, может статься, мужчина поверит потом, когда он будет врать про все остальное.

– Я их просто сжимаю немного, когда они сильно кричат, только и всего. Им даже и не больно, честное-пречестное.

Мужчина перевел взгляд на кусок мешковины рядом с Мяу. Наверное, сейчас сообразит, но доказать-то ничего не сможет, верно? Все будет в порядке. Все будет…

Два быстрых шага, и руки – одна в перчатке, другая, покрытая шрамами, без – ухватили Снелла за тунику. Вздернули его в воздух, так что глаза оказались на одном уровне с глазами мужчины. Снелл разглядел в этих убийственных глазах что-то темное, безжизненный отблеск, готовый в любой миг разлиться и закаменеть, и любые мысли насчет вранья его покинули, вырвавшись наружу вместе с хныканьем.

– В тот день, – произнес мужчина, – ты вернулся домой, нагруженный сушеным навозом. Ты этого ни разу не делал прежде, и ни разу не делал с тех пор. Нет, твоя мать говорит, что навоз всегда собирал Драсти. Драсти, который в пять, так-растак, лет делал для своей семьи больше, чем когда-либо сделал ты. Кто собрал тот навоз, Снелл?

Снелл выпучил глаза так сильно, как только мог. Заставил дрожать подбородок.

– Драсти, – прошептал он, – но я его пальцем не трогал – клянусь!

Он даже и не хотел врать. Само вырвалось.

– За Напастиным городком или за Двуволовыми воротами?

– За воротами. Двуволовыми.

– Вы вместе пошли или ты за ним следил? Что там произошло, Снелл?

И тут глаза Снелла его выдали, инстинктивно дернувшись, так, что он не успел их остановить, – туда, где лежали Мяу и Кроха.

Глаза мужчины закаменели – именно этого Снелл и страшился.

– Я его не убивал! Когда я ушел, он еще дышал! Если вы меня убьете, про это узнают – вас арестуют – на виселицу отправят – не убивайте меня – не надо!

– Ты его оглушил и оставил там, а собранный им навоз унес с собой. В холмах за Двуволовыми воротами.

– Я потом вернулся – через пару дней – нет, на следующий день – его там не было! Убежал, и все!..

– Пятилетний мальчик, делавший все что мог, для своей семьи, взял и убежал, да? Может, это ты его заставил уйти, Снелл?

– Я не заставлял, его там просто уже не было, – разве я в этом виноват? Может, его кто-нибудь нашел и усыновил?

– Ты все расскажешь своим родителям, Снелл, – сказал мужчина. – Я вернусь вечером, может статься, поздно, но я вернусь. Бежать даже не вздумай…

– Он не убежит, – сказал голос у двери.

Мужчина обернулся.

– Беллам – какого…

– Учитель Мурильо, я останусь здесь и присмотрю за сучонком. А когда вернутся его родители, все им расскажу. Вы можете идти, учитель, и не беспокоиться о том, что здесь оставляете.

Мужчина – Мурильо – помолчал, разглядывая худого парнишку, который стоял, опираясь на дверной косяк и скрестив на груди руки.

Потом поставил Снелла на пол и отступил от него.

– Я этого не забуду, Беллам.

– Все будет в порядке, учитель. Лупцевать до полусмерти я его не буду, как бы мне ни хотелось и как бы он этого ни заслуживал. Нет, он у меня будет сидеть и играть со своими сестрами – как только они очнутся…

– Просто плесни им в лицо немного воды.

– Значит, как только плесну. И Снелл будет не просто играть, но всякий раз проигрывать и беспрекословно их слушаться. Если они захотят, чтобы Снелл стоял на голове и ковырялся у себя в заднице, Снелл так и поступит. Верно, Снелл?

Снелл знавал пареньков постарше вроде этого. Со спокойными глазами – спокойными только затем, чтобы как следует прихватить тебя, когда ты этого не ожидаешь. Этого Беллама он боялся сейчас даже больше, чем Мурильо.

– Только тронь меня, я все своим друзьям расскажу, – прошипел он. – У меня друзья есть на улице, они тебя найдут…

– А когда услышат, что звать меня Беллам Ном, то пошлют тебя подальше – моргнуть не успеешь.

Мурильо нашел глиняную чашку и наливал сейчас в нее воду.

– Учитель, – сказал Беллам, – я с этим справлюсь. Вы добились от него, чего хотели, – по крайней мере теперь у вас есть след, есть, с чего начать.

– Хорошо. В таком случае, Беллам, до вечера, и благодарю тебя.

Когда Мурильо ушел, Беллам запер за ним дверь и шагнул к Снеллу, который снова скрючился у дальней стены.

– Ты ведь сказал…

– Ну, мы ведь всегда так делаем, когда со взрослыми разговариваем, верно?

– Не трогай меня!

– Взрослых, Снелл, рядом никого – а что ты сам любишь делать, когда их нет? Ах да, точно. Ты любишь мучить тех, кто тебя меньше. Похоже, эта игра из увлекательных. Я б сыграл, пожалуй, и знаешь что – ты ведь меня меньше. Ну, с чего начнем?

Оставим их на время, поскольку омрачать себя беспокойством относительно мучений излишне жестоких у нас, по счастью, необходимости нет. Беллам Ном, будучи поумней многих, прекрасно знает – настоящий ужас не в том, что происходит, а в том, что может произойти. Его вполне устраивает, чтобы Снелл самостоятельно вообразил все множество ожидающих его перспектив, что само по себе уже было утонченной формой пытки. Особенно удобной тем, что не оставляет синяков.

Тех, кто обижает слабых, ничему не научить, если обидишь их самих; они не извлекают из этого уроков, и в их гнусных душонках ничего не разворачивается в противоположную сторону. Принцип справедливого воздаяния – странная область, где правосудие и месть смешиваются между собой почти до неразличимости. Обиженному агрессору просто показывают обратную сторону того страха, с которым он и так прожил всю свою жизнь. Разворот происходит здесь, снаружи, но не внутри. А внутри агрессор и все то, что не дает покоя его душе, остаются все теми же.

Истина малоприятна, и, однако, заключается она в том, что совесть кулаками внутрь не вобьешь.

Хотя и жаль, что так.

Ночные бабочки распластались по стенам узкого прохода, словно чего-то ожидая, – вероятно, наступления сумерек. Для того чтобы попадать внутрь усадьбы Видикасов или покидать ее, проход требовался довольно редко – лишь дважды в сутки в определенное время, когда на кухню доставляли припасы, – так что Ваза стала им пользоваться со всей грацией беззаботной распутницы, в которую превратилась. Меньше всего она ожидала, что чуть не налетит здесь на собственного мужа, не заметив его в тени на полпути.

Еще тревожней было, что он явно дожидался здесь именно ее. Дуэльные перчатки он снял и держал в одной руке, словно собираясь отхлестать ее по щекам, и однако на лице его блуждала непонятная улыбка.

– Дорогая, – сказал он.

Она застыла перед ним, остолбенев. Одно дело было играть в эти игры за завтраком, где их разделял стол, весь уставленный фальшивыми иконами образцовой, совершенно нормальной семьи. Разговоры их столь гладко лавировали меж смертельных рифов и отмелей, что настоящее казалось готовой моделью будущего на много лет вперед: ни единой жалящей раны, ни одного неловкого маневра из тех, когда судно летит на острые камни, а моряки захлебываются в пенных волнах.

Сейчас он стоял перед ней, закрыв дорогу, высокий, весь словно из острых граней, а глаза его поблескивали, как фонари охотников за добычей на отмели, куда выбросило обломки кораблекрушения.

– Рад, что на тебя наткнулся, – продолжил он. – Мне необходимо отправиться в горняцкий поселок – тебе наверняка слышно, как у тебя за спиной готовят экипаж.

Сказано беспечным тоном, и, однако, она встрепенулась, точно испуганная птичка, панически затрепетав в полумраке крылышками, развернулась вполоборота и обнаружила, что во дворе действительно фыркают лошади и шуршит сбруя. Сумев выдавить из себя что-то утвердительное, она снова повернулась к нему. Бешеное сердцебиение стало успокаиваться.

– Даже здесь, дорогая, – сказал Горлас, – я вижу на твоих щеках трогательный румянец. Как это мило.

Ей показалось, что ее щеки касаются пальцы, чтобы сопроводить комплимент благословением. Но это оказалась встревоженная порывом пыльного ветерка бабочка, захлопавшая сухими, словно тальк, крылышками прямо у ее лица. Она отдернулась.

– Благодарю.

Само собой, это тоже было игрой. Он не хотел никаких скандалов – ни сейчас, ни в обозримом будущем. Она сказала себе это со всей возможной уверенностью, надеясь, что не ошиблась. С другой стороны, не лучше ли, если он взорвется и их семейные узы рассыплются? Освободив и его, и ее – не легче ли станет им обоим? Если только он не предпочел бы освободиться, убив ее. Такое ведь тоже случается?

– Полагаю, что дела потребуют не меньше трех дней. Так что две ночи меня не будет.

– Понимаю. Счастливого тебе пути, Горлас.

– Спасибо, дорогая. – Безо всякого предупреждения он шагнул к ней и свободной рукой сжал ее правую грудь. – Мне не нравится мысль, что это делает неизвестно кто, – проговорил он негромко все с той же непонятной улыбкой. – Я должен представлять себе лицо, и хорошо знакомое. Должен сукина сына чувствовать.

Она смотрела ему в глаза и видела в них чужака, оценивающего что-то холодно и профессионально, подобно облачителю усопших – такой пришел некогда сделать все необходимое с телом ее матери и почти сразу принялся за работу, скомкав и отбросив тонкую вуаль сочувствия, будто грязную тряпку.

– Когда я вернусь, – продолжил он, – мы поговорим. Подробно. Я желаю знать о нем все, Ваза.

Она знала, что сказанное ей вот сейчас будет эхом звучать в голове мужа практически в каждое свободное мгновение на протяжении трех дней и двух ночей, и к тому времени, когда он вернется, ее слова успеют его изменить – раздавив или же превратив в монстра. Она может сказать «Хорошо», как если бы он ее одолел, загнал в угол, и он ощутит немедленное удовлетворение – но вскоре оно приобретет иную форму, мрачную, малоприятную, и через три дня она увидит перед собой жаждущее мести существо. Она может ответить «Как тебе будет угодно», и он это воспримет как отпор и жестокое безразличие, словно его потребности ничего не значат, словно если она и соглашается, то разве что из жалости. Нет, сказать по правде, выбор слов у нее сейчас был довольно ограничен. Но он ждал ответа, и она быстро сделала этот выбор, так что ответ ее прозвучал спокойно и уверенно (хотя и не слишком):

– До встречи, дорогой.

Он кивнул, и она увидела, как расширяются его зрачки. Услышала участившееся дыхание, и поняла, что выбор оказался верным. Следующие три дня и две ночи Горлас будет гореть как на костре. Гореть от предвкушения, разыгрывая в распаленном воображении один сценарий за другим, но каждый окажется вариацией на одну и ту же тему.

Нет, Горлас, между нами, оказывается, еще не все кончено.

Он убрал руку с ее груди и, вежливо поклонившись, отступил в сторону, позволяя ей пройти.

Что она и сделала.

Мурильо взял на день напрокат коня, вместе с упряжью это обошлось ему в три серебряных совета, плюс еще двадцать в качестве залога. Животное стоило хорошо если пять из этих двадцати, и уж точно не больше. Сутулое, не меньше десяти лет от роду, усталое, изможденное, а в глазах такая тоска, что Мурильо укололо сочувствие, и он почти уже решил наплевать на залог, а коня оставить какому-нибудь добросердечному фермеру, располагающему обширным пастбищем.

Он медленно и осторожно двигался через забитые толпой улицы, пока не достиг Двуволовых ворот. Проехав тень арки, он пустил коня по мощеной дороге умеренной рысцой, минуя тяжело нагруженные фургоны, телеги и, время от времени, крестьян гадробийцев, согбенных под тяжестью корзин с соленой рыбой, кувшинов с маслом, связок свечей и прочего, что им требовалось, чтобы хоть как-то скрасить свою жизнь в жалких придорожных хижинах.

Миновав колонию прокаженных, он принялся внимательно осматриваться по сторонам в поисках ближайшего действующего пастбища. Довольно скоро он заметил овец и коз, разбредшихся по склону холма справа от себя. Вдоль гребня ковылял одинокий пастух, отмахиваясь кнутом от насекомых. Мурильо заставил коня сойти с дороги и направился к нему.

Старик заметил его и остановился.

Одет он был в лохмотья, однако посох его выглядел новым, совсем недавно пропитанным и отполированным. За много лет, проведенных на ярком солнце, на глазах у него образовались катаракты, он беспокойно и нервно щурился на Мурильо, который подъехал и откинулся в седле чуть назад.

– Приветствую тебя, добрый пастырь.

Тот лишь напряженно кивнул в ответ.

– Я ищу одного…

– Кроме меня тут никого нет, – ответил старик, взмахнув кнутом у лица.

– Это было несколько недель назад. Маленький мальчик – скорее всего, собирал здесь навоз.

– Забредают сюда такие из города.

Заметно было, что разговаривать ему не слишком охота. Старик облизывал губы, отгонял несуществующих мух. Ему есть что скрывать, понял Мурильо. Он соскочил с коня и шагнул ближе.

– Ты его видел, – сказал он. – Пять лет. Избит, возможно, без сознания.

Пастух отступил на шаг, приподняв посох.

– А что я должен был делать? – вопросил он. – Те, что сюда забредают, – у них нет ничего. Они на улицах живут. Навоз продают за кучку медяков. А мне тут никто не помогает, мы на других работаем. Каждую зиму жрать нечего – что я должен был делать?

– Просто скажи мне, что с ним случилось, – приказал ему Мурильо. – Тогда я, может статься, уйду да и все. Врать ты, старик, все равно не умеешь, если будешь продолжать, я могу и разозлиться.

– Мы даже не знали, выживет ли он, сударь, его чуть не до смерти избили. Наверное, умер бы, если бы мы его не нашли и не выходили.

– А потом?

– Продали. Нам самим-то на пропитание не хватает…

– Кому? Где он сейчас?

– На железных копях. «Эльдра», к западу отсюда.

Сердце Мурильо сжало холодом.

– Пятилетнего мальчика?…

– Их там кротами кличут. Так мне говорили.

Он вернулся к коню. Запрыгнул в седло, резко развернул животное. Погнал его обратно к дороге.

Через тысячу шагов конь потерял подкову.

Вол тащился со скоростью животного, для которого время не имеет никакого значения, что, вероятно, было мудро с его стороны. Шедший рядом человек с хлыстом периодически охаживал его по бокам, но скорее по привычке, чем из спешки. Плетеные кожаные ремни были не самым тяжким грузом, и, если погонщик удачно подгадает время, может статься, в поселке ему удастся выпросить себе обед и только потом уже пускаться в долгую дорогу обратно в город. Солнце к тому времени начнет клониться к вечеру, станет прохладней. А по нынешней жаре ни человек, ни вол спешить не собирались.

Поэтому неудивительно, что одинокий пеший путник довольно скоро их догнал, и после непродолжительной беседы – всего по нескольку слов с каждой стороны да звякнувшие монеты – телега сделалась тяжелей, хотя и не настолько, чтобы вол начал издавать возмущенные звуки. В конце концов, это было делом его жизни, определяющим само его существование. Сказать по правде, он уже почти и не помнил свободы, того, чтобы он куда-нибудь брел без тяжести за спиной, без постоянной дрожи в костях от громыхания по брусчатке колес, то соскальзывающих в выбитую в камне колею, то выбирающихся обратно.

Неторопливое помаргивание, тучи пляшущих на жаре мух, хлещущий по бокам хвост, пятна крови на бабках и груз, который нужно перетащить из одного места в другое. И рядом с ним тоже – прищур налитых кровью глаз, тучи пляшущих мух, пятна крови от укусов и груз, который нужно доставить по назначению. Вол и погонщик – параллельные годы бессмысленных жизней. Но на сей раз есть и отклонение от нормы – сидящий на телеге, свесив ноги, человек, его разбитые сапоги, сочащиеся мозоли, а в глазах темный вихрь, но не им адресованный, и вообще не их дело.

В лиге от поселка мимо них прогремела затейливо украшенная лакированная карета на листовых рессорах, окна ее были плотно закрыты, не пропуская жару и пыль.

Сидевший сзади в телеге смотрел, как она приближается. Погонщик – как она пронеслась мимо. Вол же видел, как она удаляется на скорости, с которой ему никогда не сравняться, даже если б он вдруг захотел, что, впрочем, было исключено.

Дураком Снелл не был, и, когда сплетенный из разноцветных веревок мячик подкатился к двери, а Кроха на него уставилась, словно ожидая, что тот волшебным образом вернется к ней в грязные пухлые ручонки, он поспешил на помощь – а оказавшись рядом с дверью, метнулся наружу и был таков.

Он услышал крик Беллама, но Снелл уже несся прочь, и к тому же этот тупой болван вряд ли решится оставить малявок, верно? Нет, Снелл удрал от него мастерски, да и без особого труда, потому что умный, а всякие уроды могут сколько угодно ему грозить, победа все равно останется за ним, он ведь всегда побеждает, потому что умный!

По улице, потом в переулок, сквозь дыру в заборе, через узенький двор – из-под ног врассыпную бросились куры, – дальше, где штабеля кроличьих клеток, перелезть следующий забор, двадцать шагов вперед по Кривому переулку и налево по грязи – в этом месте канализационная труба дала течь. Узеньким проходом из-за вони и остального никто не пользовался, он метнулся туда, в драных мокасинах захлюпала моча, но на том его конце – Кошельная улица и свобода.

Лучше б ему удалось прихватить малявок, чтобы продать. Еще лучше, если бы у него остались его деньги. Сейчас у Снелла не было ничего. Но зато его не поймают. У парней постарше есть знакомства в банде, которая орудует в Напастином городке, прихватывая все что можно, с протискивающихся свозь толпу торговых фургонов. Если Снелл туда попадет, он ведь окажется за пределами города? Тогда пусть его хоть всю жизнь ищут!

А он там разбогатеет. Быстро пойдет на повышение, сделается вожаком банды. Будет всем страх внушать, да что страх – ужас! Купцы будут платить ему лишь за то, что он не станет их грабить. Тогда он купит себе усадьбу и наймет убийц, чтобы разделались с Белламом Номом, и Скаллой Менакис, и Мурильо. Родительские долги он выкупит, и они теперь будут уже ему платить каждый месяц – разве не здорово? Великолепно! Сестер отправит на панель, и накопит со временем достаточно денег, чтобы прикупить себе какой-нибудь титул, войти в Совет, объявить себя королем Даруджистана – и вот тогда он понастроит вокруг достаточно виселиц, чтобы повесить каждого, кто его обидел.

Он несся сквозь толпу, а мысли были где-то еще, в будущем – пока отдаленном, но уже на расстоянии вытянутой руки…

Потом ему дали подножку, и он со всего размаху грохнулся на мостовую, да так, что одно плечо и бедро сразу онемели. Над ним стоял Беллам Ном, запыхавшийся, но довольный.

– Хорошо бегаешь, – похвалил он.

– Мяу и Кроха! Ты их бросил…

– Да, запер. Потому и подзадержался.

Нагнувшись, он ухватил его за локоть и вздернул на ноги, вывернув руку так, что Снелл взвизгнул от боли.

Беллам потащил его в обратном направлении.

– Я тебя потом убью, – прошипел Снелл и сморщился, потому что Беллам еще сильней скрутил ему руку.

– Такие, как ты, на это всегда и рассчитывают?

– На что?

– На то, что мы – не такие гады, как вы. Что мы еще много раз задумаемся, прежде чем, скажем, шкуру с тебя содрать. Или колени раздробить. Глаза выдавить. Хочешь меня убить? Да на здоровье, только не удивляйся, Снелл, если я первым до тебя доберусь.

– Ты не можешь, это преступление будет!..

– Не могу? Почему бы это? Сам-то ты вроде считаешь, что можешь, как только тебе захочется, как представится возможность. Знаешь, я ведь не Скалла Менакис. И не Мурильо. Они люди… цивилизованные. А я, Снелл, я вроде тебя – только постарше и поопытней.

– Если ты мне что-нибудь сделаешь, с тебя Мурильо спросит. Ты сам сказал, он не такой, как мы. Или Скалла. Она тебя на кусочки изрубит. Да, Скалла тебя изрубит, если па ее попросит, а он попросит!

– Тут ты, Снелл, серьезно ошибаешься.

– Почему еще?

– Потому что они даже и не догадаются, что это был я.

– Я им все скажу – как только они вернутся – все про тебя расскажу…

– До того, как признаешься, или после? В том, что ты сделал бедному Драсти?

– Это совсем другое! Я ничего ему специально не делал!..

– Ты его избил, наверное, даже убил, и бросил тело птицам. И никому ничего не сказал. Знаешь, Снелл, если я хорошенько попрошу, па твой сам тебя мне отдаст и только рад будет, вот не дай Худ соврать.

Снелл ничего не ответил. В нем сейчас пробудился настоящий ужас. Столько ужаса, что он его переполнил, потек свозь поры и по ногам. Этот Беллам – настоящее чудовище. Ему никого не жалко. Все, что он хочет, это мучить Снелла. Чудовище. Злобный демон, да, именно демон. Беллам – это все то, что неправильно с… со всем вокруг.

– Я буду хорошим, – захныкал Снелл. – Вот увидишь. Я исправлю, я все исправлю.

Вранье, и оба это понимали. Снелл был таким, каков он есть, и это не исправить ни таской ни лаской. Внутренне такие, как он, словно заявляют всем: мы пришли в ваш мир. И нас больше, чем вы в состоянии вообразить. Знай вы, сколько нас здесь, вам сделалось бы очень, очень страшно. Мы здесь. И что вы можете с этим поделать? Снелл был таким, каков он есть, верно – как и Беллам Ном.

Когда Беллам почти уже втолкнул Снелла в узкую дверь неприметной лавки в самом конце Кривого переулка, тот внезапно принялся упираться – он знал про это место. Он знал, что здесь…

– Что там у тебя такое шебуршится, Беллам?

– Свежачка тебе притащил, Горусс. Этого скину задешево.

– Подождите! – взвизгнул Снелл, но рот ему тут же зажала тяжелая лапа, его втащили в полумрак, где воняло застарелым потом, он почувствовал на своем лице чье-то дыхание – это великан по имени Горусс всматривался в него, наклонившись.

– Что, из крикунов будет?

– Хуже, тот еще мелкий засранец.

– Ничего, дурь-то мы из него скоренько повыбьем.

– Из этого – не получится. Собственную мать зарежет, просто чтоб глянуть, как кровь течет. За ним, поди, след из замученных зверушек лиг на десять тянется, в каждом соседском дворе хоть одну, да прикопал. Этот, Горусс, как раз из таких.

– Восемнадцать серебром?

– Прям звонкой монетой?

– А то.

– Годится.

Барахтающегося Снелла оттащили в заднюю комнату, потом вниз по ступенькам, в темный погреб, где пахло мочой и глиной. Здесь ему заткнули рот кляпом, связали и швырнули в низкую железную клетку. После чего Горусс удалился вверх по лестнице, и Снелл остался один.

Вернувшись в контору, Горусс уселся напротив Беллама.

– Угостить тебя элем, племянничек?

– Для меня еще слишком рано, дядюшка.

– Сколько мне его для тебя подержать?

– Столько, сколько нужно, чтобы все дерьмо из него вышло. Нужно так его напугать, чтобы он сломался.

– Тогда одной ночи будет достаточно. Как раз успеет пройти через все свои страхи до единого, но в полную апатию не впадет. Вот ведь зараза, племянничек, я вообще-то не рекрутирую никого младше лет, ну, где-нибудь пятнадцати, мы всех внимательно наблюдаем и с ними беседуем, а на галеры если кого и шлем, так уж совсем безнадежных. Но и этим начисляют жалованье, кормят по-хорошему и через пять лет списывают на берег – по большей части уже вполне исправившихся.

– Не думаю, дядюшка, что Снеллу об этом что-нибудь известно. Все, что он знает, – мальчишек загоняют в эту лавку, а обратно они уже не выходят.

– Со стороны, наверное, так и выглядит.

Беллам улыбнулся.

– Именно так, дядюшка, именно так.

– Несколько дней его не видела.

Баратол молча кивнул, потом подошел к бочке с водой, чтобы вымыть испачканные по локоть руки. Чаур сидел рядом на ящике и ел какой-то местный фрукт с желтой кожурой и розовым мясистым содержимым. По его покрытому щетиной подбородку стекал сок.

Скиллара широко ему улыбнулась и вошла внутрь. Воздух здесь был пахучий и какой-то хрупкий, как и полагается в кузницах, и она подумала, что запах этот отныне будет сопровождать каждое ее воспоминание о Баратоле, могучем человеке с добрыми глазами.

– С Гильдией больше неприятностей не было?

Он вытер руки, перебросил полотенце через плечо.

– Жизнь они мне стараются испортить, но это ожидалось. Пока что справляемся.

– Вижу. – Она пихнула ногой целую кучу вытянутых продолговатых заготовок. – Новый заказ?

– Мечи. С прибытием гарнизона малазанского посольства среди благородных завелась новая мода. Длинные имперские мечи. У местных оружейников они не очень-то выходят. – Он пожал плечами. – В отличие от меня.

Скиллара присела на единственный стул и принялась чистить трубку.

– А что такого особо выдающегося в малазанских мечах?

– Как раз ничего. Местные пока что не сообразили, что для правильного результата требуется ретроградная технология.

– Ретроградная?

– Конструкция и способ производства малазанских мечей ведут начало из Унты на имперском континенте. Им самое малое триста лет. Империя до сих пор использует унтанские плавильни, они там очень консервативны.

– Ну, если эти треклятые штуки вполне годятся на то, для чего предназначены, зачем что-то менять?

– Похоже, в империи так и думают. Местные кузнецы пробуют то одну, то другую слоистую ковку, пытаясь добиться той же грубой твердости, но дело тут в том, что в Унте традиционно работают с относительно холодными заготовками. И еще они используют красное железо – в унтанских холмах его хоть отбавляй, а в других местах оно встречается редко. – Он остановился, стал смотреть, как она раскуривает трубку. – Не может быть, Скиллара, чтобы тебя все это интересовало.

– Не то чтобы очень, но мне нравится слушать твой голос. – И она посмотрела на него сквозь дым, наполовину скрывший ее глаза.

– Ну, так или иначе, я могу делать копии приемлемого качества, и слух об этом уже разошелся. Рано или поздно кто-нибудь из оружейников тоже сообразит, но к тому времени у меня уже будет достаточно довольных покупателей, так что мне даже ценовая конкуренция не слишком повредит.

– Это хорошо, – сказала она.

Он некоторое время смотрел на нее, потом уточнил:

– Так, значит, Резчик пропал?

– Тут мне судить трудно. Знаю только, что уже несколько дней его не видела.

– И тебя это беспокоит?

Она подумала над ответом, потом – подумала еще.

– Баратол, я не поэтому к тебе пришла. Я не ищу кого-то, готового броситься в бой, как если бы Резчика похитили или что-то вроде. Я здесь потому, что хотела тебя увидеть. Мне одиноко – нет, я не в том смысле, что мне было все равно с кем повидаться, раз уж так. Я просто хотела увидеть тебя, вот и все.

После паузы он пожал плечами и развел руки в стороны.

– Ну, вот он я.

– То есть по-простому ты не хочешь, да?

– Скиллара, посмотри на меня. Прошу тебя, посмотри. Пожалуйста. Ты для меня слишком уж скорая. Резчик, потом этот историк, даже та из «мостожогов» – все болтаются на волнах, что ты поднимаешь. А я, будь у меня выбор, предпочел бы провести остаток жизни так, чтобы меня никто не замечал. Драма мне ни к чему, даже азарт, и тот лишний будет.

Она вытянула ноги.

– А я, по-твоему, их ищу?

– А в тебе жизнь через край бьет. – Баратол нахмурился, покачал головой. – Не очень-то у меня получается выражать свои мысли, да?

– А ты еще разок попробуй.

– Тебя иногда… бывает слишком много.

– Вот всегда так, стоит набрать чуть-чуть жирка, и тебя уже для них слишком много.

– Ты не жирная, и сама это прекрасно знаешь. Ты, – он поколебался, – фигуристая.

Она хотела расхохотаться, но потом решила, что это будет выглядеть попыткой скрыть обиду, отчего он почувствует себя совсем уже неловко. Кроме того, ее собственная реплика была отчаянной попыткой увести разговор в сторону – большую часть набранного за время беременности веса она давно уже сбросила.

– Баратол, тебе не приходило в голову, что я такая, какая есть, просто потому, что скрывать мне особо нечего?

Он нахмурился еще сильней.

Чаур спрыгнул с ящика и подошел поближе. Погладил ее по голове липкой ладонью – и заспешил во двор.

– Но ты столько всего пережила.

– А ты разве нет? Нижние боги, ты ж офицером был у Красных клинков! То, что ты сделал в Арене…

– Я просто пытался избежать неприятностей, Скиллара. Как и всегда.

– О чем это мы с тобой сейчас говорим?

Он отвел глаза.

– Я точно не знаю. Наверное, теперь, когда Резчик тебя бросил…

– А Дукер слишком стар, а Хватка так и вообще женщина, и вообще все это была забава, ничего серьезного – для меня, во всяком случае, – и я поняла, что мне нужен мужчина. Чаур совсем ребенок, я хочу сказать – на голову. Остаешься… ты.

Резкий сарказм ее тона ужалил его, он чуть ли не отшатнулся.

– Остаюсь, но на расстоянии, – сказал он.

– Что ж, – вздохнула она, – наверное, я именно этого и заслужила. Поскольку была несколько… непостоянной. Потворствовала собственным желаниям. Искала, пробовала, не находила, пробовала опять. И опять. На расстоянии от тебя, да, понимаю.

– Для меня все это ничего не значит, – сказал тогда Баратол. – Единственное, что мне, скажем так, не хотелось бы потом тоже болтаться за тобой на волнах.

– Неудивительно, что ты всю жизнь делаешь оружие и броню. Беда твоя в том, что ты для других все это делаешь.

Он ничего не сказал, просто смотрел на нее – чем, как она вдруг сообразила, был занят уже какое-то время. Скилларе тут же сделалось неуютно. Она поспешно затянулась трубкой.

– Баратол, тебе требуется собственная броня.

– Понимаю, – кивнул он.

– Я не буду давать обещаний, которые не в состоянии исполнить. И все-таки, может статься, самопотворствования мои подходят к концу. Люди вроде нас с тобой, которые все время ищут, часто не замечают, что уже нашли – до тех пор, пока не окажется слишком поздно.

– Резчик.

Она посмотрела на него, сощурившись.

– Его сердце занято, Баратол. В нем нет места ни для меня, ни для кого-то другого.

– Выходит, сейчас он прячется?

– Подозреваю, что более чем в одном смысле.

– Но тебе он разбил сердце, Скиллара.

– Да? – Она задумалась. – Может быть, да. Может быть, это я здесь нуждаюсь в броне. – Она фыркнула. – Вот то-то, дорогая, знай свое место.

Она поднялась со стула. Баратол вздрогнул.

– Куда ты?

– Я? Не знаю. Куда-нибудь. Никуда. Какая разница?

– Подожди. – Он шагнул к ней поближе. – Послушай меня, Скиллара. – Он снова замолчал, на лице его отражалась война чувств, неспособных отыскать слова. Потом он наморщил лоб еще сильней. – Если бы Резчик заскочил сюда вчера, просто сказать «привет», я бы ему в глотку вцепился. Худ, я б его, наверное, избил до полусмерти и привязал бы вот к этому стулу. Где бы и оставил – до тех пор, пока ты в гости не заглянешь.

– Вчера.

– Когда думал, что у меня нет шансов.

Теперь уже она не могла отыскать слов.

– А теперь?

– Кажется, я только что надел кое-какую броню.

– Солдат… вернулся из отставки.

– Что ж, я ведь мужчина, а мужчины на ошибках не учатся.

Она усмехнулась.

– Это точно.

А потом наклонилась к нему, и когда он медленно поднял руки, чтобы заключить ее в объятия, почти уже закрыла глаза – от облегчения, от предвкушаемого удовольствия, даже от радости, – но руки эти вдруг схватили ее за плечи и отодвинули в сторону. Она встревоженно обернулась и увидела в дверях целый отряд городской стражи.

Офицер во главе отряда был, видимо, человеком приличным, поскольку выглядел сейчас смущенно.

– Баратол Мехар? По решению городских властей эта кузня временно закрыта, а вас, боюсь, я должен поместить под арест.

– По какому обвинению?

– Оно выдвинуто Гильдией кузнецов. Нарушение установленного порядка слива жидких отходов. Боюсь, что обвинение довольно серьезное. Вы рискуете лишиться своего дела.

– Не понимаю, – сказал Баратол. – У меня все идет в канализацию, ни разу ничего не разливалось…

– Верно, в обычную канализацию, а вам следовало пользоваться промышленной, ее труба идет параллельно обычной.

– Впервые об этом слышу.

– Что ж, – произнес голос из-за спины стражников, – будь вы членом Гильдии, вы бы об этом знали, разве не так?

Голос был женским, но Скиллара не могла разглядеть его обладательницу позади мужчин.

Баратол всплеснул руками.

– Прекрасно, я готов подчиниться этим требованиям. Я установлю новые трубы…

– Этим вы сможете заняться, – сказал офицер, – когда дело будет должным образом рассмотрено, оплачены надлежащие штрафы и так далее. Тем временем деятельность предприятия должна быть остановлена. Газовые вентили будут опечатаны. На материалы и инструменты наложен арест.

– Понимаю. Тогда позвольте мне распорядиться насчет моего помощника – нужно найти ему место для ночлега и…

– Прошу прощения, – перебил его офицер, – обвинения выдвинуты как против вас, так и вашего подмастерья.

– Не совсем так, – сказала невидимая женщина. – Кузнец не может иметь подмастерья, не будучи членом Гильдии. Эти двое вступили против нее в сговор.

Офицер помрачнел.

– Она права. И однако я тут не для того, чтобы упражняться в юридическом красноречии. Мое дело – произвести арест и оставить здесь одного из стражников, под присмотром которого команда специалистов отключит оборудование.

– Обождите, – сказал Баратол. – Вы хотите арестовать Чаура?

– Так зовут вашего подмастерья?

– Он не подмастерье. Он умственно отсталый…

– То есть, по существу, раб, – отрезала невидимая представительница Гильдии. – Полагаю, что это – нарушение куда более серьезного закона.

Двое стражников отправились во двор и привели оттуда Чаура, который таращил глаза и хныкал. Баратол попытался его утешить, но стража не подпустила, а офицер предостерег, что не хотел бы прибегать к кандалам, но, коли придется, так и поступит. Поэтому будет лучше, если все сохранят спокойствие и покинут помещение как подобает цивилизованным людям. Баратол поинтересовался, имеет ли право нанять адвоката, и офицер ответил, что как такового подобного права не существует, это считается привилегией, которой Баратол, впрочем, сможет воспользоваться, если только у него достанет средств.

Тут заговорила Скиллара:

– Я позабочусь об адвокате, Баратол.

В его глазах отразились облегчение и признательность, но их тут же сменило беспокойство за Чаура, который уже громко плакал и вырывался всякий раз, когда стражники пытались взять его за руки.

– Не трогайте его, – сказал Баратол. – Он сам спокойно пойдет с нами, просто не нужно его хватать.

Отряд, за исключением одного стражника, промаршировал наружу вместе с арестованными. Скиллара вышла следом и наконец увидела представительницу Гильдии – солидного вида даму, достоинство которой несколько портила самодовольная ухмылка на лице.

Проходя мимо женщины, Скиллара ухватила ее за косу и как следует дернула.

– Ай! – Женщина злобно развернулась к ней.

– Прошу прощения, – сказала Скиллара. – Браслетом случайно зацепила.

Удаляясь от них вдоль улицы, Скиллара услышала за спиной слова офицера:

– На ней нет браслетов.

Женщина что-то прошипела и объявила:

– Я требую, чтобы ее…

Дальше Скиллара не слышала, поскольку завернула за угол. Она не думала, что офицер отправит за ней погоню. Он просто делал свое дело и не хотел никаких осложнений.

– А ведь я-то только что собиралась, – пробормотала она, – поймать в свою запутавшуюся паутину одного замечательного человека. И надеялась – молилась! – что он ее сможет распутать, мою жизнь. – Она хмыкнула. – И вот всегда у меня так.

Начиная от постыдных суеверий и заканчивая академическими трудами, бесчисленные человеческие поколения пытались объяснить, почему сознание некоторых из нас остается неразвитым, будто бы детским, или даже оказывается словно бы заперто в ином мире. Вселился бог или демон – похищена душа – бесчисленные химические дисбалансы или влияние малоприятных секреций – травмы, полученные при рождении или еще до того – ребенком стукнули по голове – последствия лихорадки и много еще всякого. Чего, однако, так никогда и не удастся достичь (если оставить в стороне сложные и опасные ритуалы перемещения душ), так это возможности заглянуть несчастным в их внутренний мир.

Естественно предположить, что состоит он из простых чувств, пугающих неясностей и миазмов постоянного недоумения. Или вообразить бестелесного демона, что давит своим весом каждую мысль, убивает, душит любую возможность осознать происходящее. Столь же естественно, что любые подобные предположения голословны и зиждутся лишь на внешнем наблюдении – за пустым взглядом, глупыми улыбками, однообразным поведением, необоснованными страхами.

Возьмите же меня за руку, и покрепче, поскольку сейчас мы на миг отправимся внутрь сознания Чаура.

Мир, что он видит, состоит из объектов: иные движутся, другие не движутся никогда, третьи неподвижны, но при желании их можно стронуть с места. Различие между этими тремя разновидностями не вполне очевидно, и он прекрасно знает, что предмет, казалось бы, обреченный на неподвижность, может вдруг ожить, взорваться движением. Внутренне Чаур умел распознавать все три, как бы они ни меняли свое состояние. Был еще один глубоко укорененный объект, любовь, а из него происходили тепло, радость и ощущение, что все в порядке. Иногда любовь могла протянуться наружу и принять кого-то или что-то еще из внешнего мира, но это, по большому счету, было необязательно. Любовь была внутри, была его собственным миром, куда он мог всегда удалиться по собственному желанию. Чему соответствовала своего рода мечтательная улыбка у него на лице – выражение, целиком отдельное от мира внешнего.

Любовь была могучей силой – но и уязвимой. Ее можно было ранить, и она отдергивалась от боли. Когда подобное случалось, пробуждался еще один объект. Который можно было бы назвать ненавистью, но на поверхности он являл собой смесь страха и гнева. Объект этот укоренился в душе столь же глубоко, что и любовь, и существовать друг без друга они не могли, пусть отношения их и были нелегкими, натянутыми. Пробужденная болью, которую причинили любви, ненависть открывала глаза, и смотрели они наружу – никогда не внутрь, не на то, что было Чауром. Ненависть полыхала лишь в одном-единственном направлении – во внешний мир, где были объекты движущиеся, и объекты неподвижные, и такие, что могли быть и тем, и другим, меняя состояние туда и обратно.

Ненависть могла при необходимости пользоваться телом Чаура. Чтобы дотянуться наружу и быстренько переустроить мир. Вернуть его в правильное состояние, положить конец тому, что причиняет боль его любви.

Такая необходимость основывалась на результатах наблюдения, но наблюдение это не слишком полагалось на то, что Чаур видел, слышал, обонял, осязал или ощущал на вкус. Потайное зрение ненависти было куда более острым – оно различало невидимые остальным цвета, и цвета эти на инстинктивном уровне могли заменить целую энциклопедию. Распознав эти цвета, ненависть понимала все. Понимала намного больше, чем способно постичь обыденное сознание.

Что же это такое – необычная чувствительность к невербальной коммуникации или нечто большее? Не спрашивайте об этом Чаура. В конце концов, он находится в своем собственном мире.

У объекта под названием ненависть было особое отношение к крови. К ее цвету, к тому, как она течет, к ее запаху и вкусу, и вот вам удивительная истина: его ненависть любила кровь. Видеть кровь, окунуться в кровь означало радость, тепло и удовлетворение.

Шедшие по обе стороны от Чаура стражники, расслабившиеся и со своими собственными несложными мыслями в голове, понятия не имели, что кипит сейчас во вроде бы незамысловатом рассудке арестанта. Который шел, свободно размахивая руками, поскольку скрутившее было шею и плечи верзилы напряжение уже исчезло – очевидно, болван успел позабыть, что у него неприятности, что его ведут в тюрьму, что скоро Чаур окажется в клетке из черных железных прутьев. Окружающие мозг простака толстенные стены явно успели вернуться на положенное место.

Тут и думать-то нечего.

Поэтому никто не заметил переполненных ненавистью глаз, что выглядывали сейчас из каждой расщелины, каждой бойницы, каждой амбразуры – тысяча сверкающих глаз, десять тысяч всевидящих глаз, быстро помаргивающих при виде неподвижных объектов – обнаруженных, оцененных и сброшенных со счета, – и других объектов, потенциально полезных, поскольку их, тоже неподвижных, можно было заставить двигаться. Глаза видели все, да, видели, воспринимали и обрабатывали со скоростью, которая нормальный разум ошеломила бы – поскольку это было нечто иное, чужеродное, почти безупречное своим особым образом, по своим особым правилам, по тем силам, что оно способно собрать воедино, накопить и, когда настанет время, обрушить на ничего не подозревающий мир.

Простаки не просты. Повредившиеся рассудком не повреждены. Они изменились. В лучшую или в худшую сторону? Подобные рассуждения не имеют смысла. В конце концов, вообразите себе мир, в котором практически любой рассудок проще, чем сам про себя думает, или же поврежден настолько, что не способен осознать всю поразительную глубину своих повреждений. Жизнь в таком мире будет продолжаться, безумие – процветать. Глупые поступки – раз за разом повторяться. Разрушительные – разрушать, и разрушать снова, без какой-либо возможности понять, что происходит. Будут множиться самые бесчеловечные преступления, и ни один палач даже не заподозрит, что сам однажды может сделаться жертвой, ни одна душа не осознает, что любые жестокости возвращаются десятикратно. Главное – насытиться сейчас, а завтрашние дети пусть голодают. Богатство только и делает, что обещает защиту от угроз злобного и жадного мира, и всякий раз забывает исполнить свои обещания, столкнувшись со смертельной болезнью, или предательством, или бушующими революционными толпами. Богатство не желает понять, что само же и создало ту жадность, которой боится, что она есть токсичный отход его собственного достославного возвышения. Вообразите себе такой мир – впрочем, не стоит беспокоиться. Лучше пожалейте бедного глупого Чаура.

Который вдруг взорвался – без малейшего предупреждения. Мирные мысли повышибало из голов идущих по обе стороны стражников могучими кулачными ударами, оба отлетели в стороны. Смутное ощущение чего-то пошедшего не так успело впрыснуть в кровь ближайшего из оставшихся стражников первую дозу тревожной химии, но Чаур уже ухватил его за шею и пояс, чтобы швырнуть направо, в удобно неподвижную каменную стену. Офицер и последний стражник тем временем разворачивались, чтобы противостоять непонятной еще угрозе, и Чаур встретил их улыбкой. В левой руке он держал за ушко тяжелую амфору, которую только что подхватил с прилавка, и этот объект он направил навстречу офицеру. Полетели черепки, дождем посыпалось зерно, посреди всего этого глухо рухнуло тело. Оставшийся стражник, что лихорадочно пытался сейчас вытянуть меч и уже разинул рот, чтобы поднять тревогу, в последний сознательный миг увидел перед собой широкую улыбку Чаура – простак, широко размахнувшись, нанес ему могучий боковой удар, погнувший шлем и сорвавший его с головы. Обливаясь кровью из виска и уха, стражник свалился на землю – живой, но признавать данное обстоятельство временно не готовый.

Чаур же развернулся к Баратолу с таким довольным и счастливым выражением на лице, что кузнец, неспособный вымолвить ни слова, лишь в ужасе уставился на него.

Горлас Видикас вышел из кареты и поправил панталоны, с легким неудовольствием обнаружив, что время, проведенное в душном закрытом экипаже, заставило его вспотеть, отчего на ткани остались неаккуратные складки. После этого он поднял взгляд на болезненного горного мастера, что, запыхавшись, спешил к нему.

– Благородный господин, – начал тот, не успев перевести дыхание, – насчет процентов по займу… вы же знаете, я тут приболел…

– Ты помрешь скоро, болван, – оборвал его Горлас. – А я приехал не за тем, чтобы решать твои проблемы. Мы оба знаем, что произойдет, если ты не сможешь выплатить заем, и также оба, я надеюсь, знаем, что тебе на этом свете недолго осталось, так что вопрос не столь уж и существенный. Существенно для тебя то, в собственной постели ты умрешь или тебя на улицу вышвырнут. – Он шагнул поближе и хлопнул мастера по спине, так что его окутало облако пыли. – Но у тебя, если что, в лагере тоже хижина имеется, верно? Так что давай лучше дела обсудим.

Горный мастер глядел на него, моргая, с тем омерзительно жалостным видом, который великолепно умеют напускать на себя все неудачники мира. Впрочем, это все же лучше, чем мрачная злоба во взгляде – в дураках легко вспыхивает ненависть, стоит им понять, что их провели, – так что пусть уж этот лучше строит свои плаксивые рожи, дескать, помогите же несчастному.

Горлас улыбнулся ему.

– Можешь оставаться в своем новеньком доме, приятель. Я прощу тебе проценты, чтобы ты мог покинуть сей мир в покое и комфорте.

Разве это не совершенно исключительное одолжение с его стороны? Подобная скидка, подобная тяжкая жертва – вовсе не было бы неуместным, если бы идиот рухнул сейчас на колени в униженной благодарности, ну да ладно. Он снова хлопнул его по спине, на этот раз старик зашелся кашлем.

Горлас подошел к краю огромной ямы и окинул взглядом кишащий внизу муравейник.

– Все здесь в порядке?

Мастер, откашляв целый ком желтой мокроты, подковылял к нему и тоже наклонился вперед, вытерев ладонь о покрытую коркой штанину.

– Все хорошо, сударь, можно сказать, замечательно.

Как у него сразу поднялось настроение! Грыз ведь себя все утро, ублюдок несчастный. Что ж, миру требуются подобные создания, верно? Чтобы делать всю тяжелую, грязную работу, а потом еще благодарить таких, как Горлас, за оказанную честь. Да на здоровье, идиот, и знаешь что? Вот тебе моя щедрая улыбка. Можешь в ней купаться, сколько тебе угодно, – это единственное, что я раздаю действительно даром.

– Много потерь на этой неделе?

– Трое, сударь. Среднее количество, самое что ни на есть среднее. Крота при обвале задавило, и еще двое померли от «серого лица». Мы сейчас новую жилу разрабатываем. Не поверите – это красное железо!

Брови Горласа поползли вверх.

– Красное железо?

Мастер страстно закивал.

– Весит вдвое меньше, при этом вдвое дороже, да. Похоже, на него сейчас спрос…

– Да. Из-за длинных малазанских мечей, по которым все с ума сходят. Что ж, теперь будет легче таким обзавестись, а то до сих пор с ними только один кузнец и управляется. – Он покачал головой. – Хотя и уродливы они, на мой взгляд. Что самое удивительное, у нас ведь здесь красного железа нет – ну, то есть, до сих пор не было, – как же тот болван исхитряется делать столь хорошие копии?

– Знаете, благородный господин, есть одна старинная легенда, будто из обычного железа можно сделать красное, да еще и недорого. Может статься, это и не легенда вовсе.

Горлас хмыкнул. Это любопытно. Только представить себе – если удастся узнать секрет, можно будет брать обычное железо, добавлять к нему что-то очень дешевое, а на выходе иметь красное, вчетверо дороже.

– Ты подал мне интересную идею, – пробормотал он. – Вот только сомневаюсь, что кузнец охотно поделится секретом. Нет, мне придется ему заплатить – и кругленькую сумму.

– Можно взять его в партнеры, – предложил мастер.

Горлас нахмурился. Кто у него совета спрашивал? Хотя с партнерством может и получиться. Что-то он про того кузнеца слыхал… проблемы с Гильдией? Что ж, почему бы Горласу их не уладить, само собой, не за так?

– Неважно, – сказал он, пожалуй, чуть громче, чем нужно. – Я уже раздумал, слишком оно все сложно получается, возни много. Так что забудь про этот разговор.

– Да, сударь.

Однако на лице у горного мастера появилось несколько задумчивое выражение. Быть может, подумал Горлас, придется несколько ускорить его кончину.

За спиной у них по дороге приближалась телега.

Глупо вышло. Он решил надеть сапоги для верховой езды, но они у него были старые, изрядно поношенные, и с тех пор, как он последний раз ими пользовался, плоскостопие, похоже, лишь увеличилось. Теперь он расплачивался за все огромными и жутко болезненными мозолями. Мурильо планировал явиться на рудник эффектно и громогласно, с гневной миной на лице и готовым уже взорваться, но потом сменить гнев на милость и пригоршню серебряных советов, в то время как горный мастер с облегчением отправляет гонца за никому не нужным мальчишкой. Вместо этого он трясся теперь на скрипучей телеге, весь в пыли и поту, окруженный полчищами мух.

Что ж, довольствоваться придется тем, что есть. Вол остановился на гребне холмика, старик-погонщик неторопливо, словно улитка, побрел туда, где стояли вышеупомянутый горный мастер и кто-то расфуфыренный из высокородных – оба теперь смотрели в их сторону. Мурильо же медленно сполз с телеги, морщась от ударившей вверх от ступней острой боли, и с ужасом представил себе долгое возвращение обратно в город: в его руке маленькая ладошка Драсти, из канав по обе стороны дороги постепенно выползает мгла, долгое, долгое путешествие, и как его вытерпеть, он, сказать по правде, понятия не имел.

Солдаты, те все знают о мозолях. А равно мужчины и женщины, зарабатывающие на жизнь тяжким трудом. Остальным же беда эта представляется банальной, мелким неудобством – а если с последнего раза, когда у тебя были мозоли, прошли годы, то очень легко забыть, попросту отмахнуться от воспоминаний о том, какая же это на самом деле мука.

Когда он всем весом встал на ноги, прикосновение грубой кожи сапог напомнило ему про толченое стекло. Однако ковылять тоже не годилось, и Мурильо, собрав в кулак всю свою волю, зашагал, очень аккуратно переставляя ноги, туда, где те двое что-то обсуждали с погонщиком. Когда он приблизился, взгляд его сосредоточился на высокородном, которого он, как ему показалось, уже видел… но где? Когда?

Мастер указал погонщику, куда отвезти доставленное, и тот направился к телеге, по пути поклонившись Мурильо.

Мастер смотрел на него сощурившись, а когда Мурильо подошел, сплюнул в сторону и поинтересовался:

– Не иначе, заблудились, сударь? Если у вас найдется чем заплатить, можете сесть с рабочими за обеденным столом – пища у нас тут простая, но достаточно сытная, правда, из напитков только слабый эль. – Он хрипло рассмеялся. – Здесь, в конце концов, не придорожная харчевня.

Мурильо успел как следует обдумать, с чего начать. Вот только треклятого благородного он увидеть совершенно не ожидал, и то, что должно было оказаться легкой сделкой, в результате которой он бы попросту заплатил двойную стоимость пятилетнего мальчика по текущим расценкам, представлялось теперь делом сложным и потенциально опасным.

– Вы мастер этого рудника, сударь? – спросил он после того, как отвесил благородному уважительный полупоклон. Получив в ответ кивок, Мурильо продолжил: – Очень хорошо. Я разыскиваю мальчика по имени Драсти, которого продали на шахту несколько недель тому назад. – Он поспешно поднял затянутую в перчатку руку. – Нет, я не собираюсь оспаривать данную сделку. Мне всего лишь хотелось бы выкупить ребенка обратно, чтобы скорее вернуть его… хм, безутешным родителям.

– Вот оно как? – мастер перевел взгляд на благородного.

Да, этого молодого человека Мурильо определенно знал.

– Тебя зовут Мурильо, – сказал благородный, непонятно сверкнув глазами.

– Вы, похоже, знаете меня лучше, чем…

– Это само собой. Я главный инвестор этого предприятия. И член Совета. Горлас Видикас из дома Видикасов.

Мурильо поклонился еще раз, скорее, чтобы скрыть тревогу, чем из уважения.

– Очень приятно, советник Видикас.

– В самом деле? Сомневаюсь. Я тебя не сразу вспомнил. Мне тебя показали пару лет назад на празднике в одной усадьбе.

– Правда? Что ж, было время, когда я…

– Ты в списке, – перебил его Видикас.

– Где?

– Это хобби одного из моих приятелей, хотя я сомневаюсь, что он воспринимает его именно как хобби. Более того, если бы я по неосторожности упомянул это слово по отношению к его списку при нем самом, он бы, вероятно, меня вызвал.

– Прошу прощения, – сказал Мурильо, – но я, боюсь, не имею ни малейшего представления, о ком сейчас речь. Вы упомянули список?

– Предполагаемых заговорщиков, – чуть улыбнулся Горлас, – убивших Тюрбана Орра, как, впрочем, и Равида Лима – или это был какой-то другой Лим? Не помню точно, но это сейчас вряд ли важно. Значит, Тюрбан Орр и, само собой, подозрительное самоубийство госпожи Симтал – в ту же ночь, в той же усадьбе. Известно ли тебе, что и я там был? Тюрбана Орра убили прямо у меня на глазах. – Теперь он уже улыбался во весь рот, словно вспомнив что-то, окунувшее его в волны ностальгии. Однако взгляд его оставался твердым и колол Мурильо, словно два острия рапиры. – Моего приятеля, разумеется, зовут Ханут Орр, и список составил он сам.

– Припоминаю, что на празднике в усадьбе Симтал я тоже был, – сказал Мурильо, который переживал сейчас в памяти все то, что чувствовал, выйдя из спальни госпожи Симтал – и оставив в ее распоряжении оружие, пригодное для самоубийства; вспоминал свои тогдашние мысли обо всем том, от чего отказался, и о том, что это означает для его будущего. Представлялось справедливым, что прошлое теперь вернулось и присело у его ног, готовясь прыгнуть и скаля клыки, словно бешеный пес. – Увы, стать свидетелем дуэли мне…

– Это была не дуэль, Мурильо. Тюрбана Орра спровоцировали. Все было подготовлено заранее. Он был хладнокровно убит у всех на глазах. Убийство, не дуэль – понимаешь разницу?

Мастер смотрел на них, в тупом изумлении переводя взгляд с одного на другого, и чем-то сейчас напоминал вола.

– Понимаю, сударь, но, как уже сказал, сам я не был свидетелем…

– Ты что же, утверждаешь, что я лгу?

– Прошу прощения? – Нижние боги, каких-то десять лет назад он бы справился со всем этим с безупречным изяществом и насмешливым безразличием. Все, что сейчас топорщится, удалось бы загладить, кто-то просто оказался бы у кого-то в долгу, причем обещания возвратить этот долг даже не потребовалось бы озвучивать. Каких-то десять лет…

– Ты сказал, что я лгу.

– Нет, советник, не припоминаю, чтобы я говорил подобное. Если вы считаете, что Тюрбан Орр был убит, значит, так тому и быть. Что же до моего участия в заговоре, это уже само по себе весьма тяжкое обвинение. – О, он прекрасно понимал, к чему все идет. Точнее сказать, понял уже какое-то время назад. Все можно было прочитать в глазах Горласа Видикаса – и Мурильо вспомнил наконец, где он его в последний раз видел и что о нем слышал. Горлас обожал дуэли. И обожал убивать своих противников. Да, ему довелось побывать на одной из дуэлей этого ублюдка, и он видел…

– Похоже, – произнес Горлас, – у нас тут имеет место вызов чести. – Он усмехнулся. – Когда ты отозвал обвинение, я, признаться, подумал, что ты сейчас подожмешь хвост и попятишься. Возможно, я тебе и позволил бы уйти – в конце концов, этим Ханут одержим. Не я.

Мурильо ничего не ответил, понимая, что угодил в ловушку и что мастер теперь засвидетельствует – дуэли потребовал он сам, не Горлас Видикас. Но он столь же хорошо понимал – шанса, что Горлас его отпустит, не было с самого начала, ни малейшего.

– Естественным образом, – продолжил советник, – я не собираюсь отзывать своего обвинения, Мурильо, тебе остается лишь с ним согласиться или меня вызвать. Я также смутно припоминаю, что в свое время ты считался неплохим дуэлянтом. – Он бросил взгляд на дорогу в обе стороны от себя. – Место кажется мне вполне подходящим. Согласен, аудитория более чем скромная, однако…

– Прошу меня извинить, – вклинился горный мастер, – но скоро пробьет колокол, заканчивающий дневную смену. Людям все будет отлично видно, поскольку мы на гребне холма – если вы не против.

Горлас подмигнул Мурильо и ответил:

– Разумеется, в таком случае мы подождем.

Мастер заковылял по тропинке, ведущей в яму, чтобы объявить десятникам о предстоящем. После проведенного в штреках долгого дня люди будут рады развлечению.

Как только мастер удалился на достаточное расстояние, Горлас ухмыльнулся Мурильо:

– Что ж, нет ли у нас для обсуждения чего-либо, не предназначенного для свидетелей?

– Благодарю за приглашение, – сказал Мурильо, затягивая ремешок на перчатке. – Тюрбан Орр не заслуживал почетной смерти. Этот Ханут что – ваш приятель? Скажите, вам нравится жить в гнезде со змеями или вы просто идиот?

– Если это – попытка заставить меня взорваться, то она вышла довольно жалкой. Ты думаешь, мне не известны все до единой преддуэльные штучки? Нижние боги, старик! И, однако, твое признание меня порадовало – Хануту будет приятно узнать, что его подозрения оправдались. И, что более важно, он будет у меня в долгу. – Тут он склонил голову набок. – Разумеется, если оставить тебя в живых, долг будет даже больше. Дуэль до первой крови – и пусть твою судьбу решает Ханут. Да, это наилучший вариант. Так что, Мурильо – до крови?

– Как вам будет угодно, – ответил Мурильо.

– Тебе сапоги жмут?

– Нет.

– Похоже, Мурильо, тебе как-то неуютно – или ты просто занервничал?

В яме внизу раздались удары колокола. Послышались отдаленные крики, пасти штолен начали выплевывать грязные фигурки, которые на расстоянии и на людей-то не походили. Мимо тянущихся людских верениц бежали гонцы, разнося весть о дуэли.

– К слову, кто тебе этот Драсти?

Мурильо бросил на Горласа косой взгляд.

– Вы ведь женаты на дочери Эстрайсиана Д'Арле, верно? В последнее время она сделалась довольно… популярна, не так ли? И я, кажется, начинаю понимать, в чем тут дело – вы, Горлас, похоже, как мужчина-то не очень?

Вопреки его предшествующей браваде, в вечереющем свете было прекрасно видно, как побелел советник.

– Не правда ли, ужасно, – продолжал Мурильо, – что прискорбные подробности, сколь бы личными и приватными они ни были, с такой легкостью покидают огороженный заборами благородный мир и разносятся, словно семена по ветру, среди нас, обычных людей, среди низкорожденных. Неужели мир утратил все представления о приличиях?

Рапира с шипением покинула ножны, ее острие направилось на Мурильо.

– Доставай оружие, старик.

Круйт Тальентский ступил внутрь. Раллик Ном стоял у окна, которое, однако, было забрано ставнями. С тем же успехом он мог бы стоять лицом к стене. Странный человек, да, а сейчас сделался еще странней, чем прежде. Его молчание, это постоянное чувство, будто что-то… решительно не так. У него в голове? Возможно. Мысль, что с Ралликом Номом теперь не все в порядке, была тревожной.

– Все подтвердилось, – сказал Круйт, опуская холщовый мешок с припасами для ужина. – Один контракт отменен, заключен другой. Попахивает отчаянной ситуацией, верно? Боги, Сэба даже меня позвал обратно, а это предложение, от которого в здравом уме не отказываются. – Он сделал паузу, внимательно посмотрел на своего друга, потом продолжил: – Так что с завтрашнего дня ты меня не часто будешь видеть. Насколько я понял, сам по себе заказ несложный, но он из тех, что заставит благородных заволноваться.

– В самом деле? – безразлично спросил Раллик Ном.

– Слушай, – сказал Круйт, понимая, что нервозность скрыть не получится, – я ведь не мог отказаться, верно? Нет, жить на твои деньги тоже можно, но гордость-то у меня есть? Появился шанс снова оказаться в гуще событий. Шанс снова влиться в Гильдию. Раллик, я должен был согласиться, понимаешь?

– Это так для тебя важно, Круйт?

Круйт кивнул.

– В таком случае, – сказал Раллик, – будет лучше, если я тебя покину.

– Прости меня – просто иначе я получаюсь… как это?

– Двурушником.

– Именно. Вот если б ты раньше выступил против Сэбы, ну, тогда ведь до такого бы не дошло, да? А ты решил ждать, и вот оно как вышло.

– Никто не собирался смещать Сэбу Крафара, – сказал Раллик. – Я прошу прощения, если нечаянно создал у тебя иное впечатление. Но это не означает, что Гильдия нас не интересует. – Он поколебался. – Круйт, послушай меня внимательно. Я мог бы оставить тебе денег, которых хватило бы на какое-то время, пожалуй что, на полгода. Только не принимай предложения Сэбы. Ты даже не знаешь, во что рискуешь впутаться…

– А ты знаешь? Нет, Раллик, в том-то все и дело – если я чего-то не знаю, так это оттого, что меня ни к чему не подпускают.

– Лучше скажи за это спасибо.

– Нет уж, Раллик Ном, избавь-ка меня от своей дерьмовой опеки. Ты теперь из сплошных секретов состоишь, секреты и больше ничего. Но живешь ты здесь, у меня, ешь то, что я готовлю, – а обо мне думаешь? Меня снова отпихнули в сторону, на этот раз – ты. Ну, я так больше не могу, так что тебе и правда лучше уйти. Ничего плохого не подумай, Сэбе я про тебя не расскажу.

– Может, Круйт, я мог бы дать тебе достаточно денег, чтобы ты насовсем отошел от дел?

– Нет.

Раллик кивнул и направился к двери.

– Тогда береги себя, Круйт, и хорошенько.

– Ты тоже, Раллик.

Выйдя из узенькой задней двери доходного дома, Раллик осторожно ступил в вонючий, усеянный мусором переулок. В последний свой выход в большой мир он чуть не пал от руки Крокуса Новичка, а когда восстанавливался в таверне «Феникс», то был уверен, что никто из знавших о его присутствии не проговорился – ни Крупп, ни Колл, ни Мурильо, ни Миза, ни Ирильта; Гильдия о его бесславном возвращении так и не прознала. Даже его заблудший кузен, Торвальд, никому ничего не сказал – хотя причина, по которой он столь подчеркнуто его избегает, оставалась загадкой, обескураживающей и отчасти саднящей.

Так или иначе, Раллик в некотором смысле оставался невидимкой.

Он задержался в переулке. Еще светло, над головой горит яркая полоса. Находиться снаружи при свете дня было непривычно, он был уверен, что скоро кто-нибудь его заметит, узнает в лицо, вытаращив глаза от изумления – и весть об этом быстро достигнет Сэбы Крафара. И что тогда?

Вероятно, магистр отправит одного из своих лейтенантов, чтобы тот выслушал Раллика – чего он хочет? Чего ожидает от Гильдии? Затем, наверное, последует приглашение – смертельное во всех смыслах. Прими его – угодишь в засаду. Отклони – и на тебя начнется охота. Таких, что способны справиться с Ралликом один на один, найдется немного, но эту тактику в любом случае никто использовать не станет. Обойдутся стрелой в спину.

Есть и другие места, где он мог бы укрыться – вероятно, даже попросту войти обратно в Дом Финнэста. Вот только не один Круйт начал терять терпение. И потом, Раллик не слишком-то любил скрываться. В конце концов, он никогда так не поступал, работая на Гильдию – если, конечно, не считать собственно работы.

Нет, похоже, пришло время разворошить муравейник. И если уверенность Сэбы Крафара сумели поколебать полдюжины разозлившихся малазанцев, то сейчас ей настала пора обрушиться напрочь.

При этой мысли губы Раллика тронула улыбка. Да, я вернулся.

Он направился к таверне «Феникс».

Я вернулся, так что же – приступим?

В районе не слишком-то четкой границы между Даруджийским и Озерным кварталами слышались отголоски тревожных выкриков, но они уже были в полудюжине улиц оттуда. Баратол, сжимая руку Чаура, словно тот был ребенком, тащил громадину сквозь дневную толпу. Они миновали несколько патрулей, но весть о случившемся обогнать двух беглецов пока не успела, хотя в конечном итоге скрытным их побег вряд ли окажется – ни стражникам, ни зевакам не составит труда вспомнить двух верзил-чужеземцев, одного с кожей ониксового цвета, другого цвета выделанной шкуры, что пронеслись мимо.

Так что выбора у Баратола не было, и он оставил любые попытки двигаться скрытно и неприметно. Чаур громко завывал с гневным возмущением несправедливо наказанного трехлетнего ребенка, который только что с изумлением обнаружил, что не все в мире замечательно, и ожидает, что любящие опекуны немедленно его утешат. При этом следует заметить, что столкнуть с утеса собственного брата – поведение не сказать чтобы вполне приемлемое.

Баратол пытался его успокоить, но при всей своей простоте Чаур прекрасно чувствовал, когда его действия не встречают одобрения, а Баратол по недомыслию и невнимательности это неодобрение высказал – вернее сказать, он был шокирован настолько, что ему было не до внимательности. Теперь огромное дитя будет завывать, пока его наконец не покинут силы, а до этого еще далеко.

За две улицы от бухты троица стражников в тридцати шагах от них вдруг разразилась криками, и пошла уже настоящая погоня.

К удивлению Баратола, Чаур умолк, и кузнец теперь просто как можно быстрее тащил его за собой.

– Чаур, послушай меня. Возвращайся на корабль – понимаешь? На корабль, к той женщине, да? К Злобе, она тебя спрячет. На корабль, Чаур, понимаешь?

Чаур – лицо в слезах, щеки опухли, глаза красные – кивнул.

Баратол толкнул его вперед.

– Беги! Один, я тебя догоню. Беги!

И Чаур неуклюже побежал, сшибая с ног прохожих, пока путь перед ним, как по волшебству, сам собой не очистился.

Баратол же развернулся, намереваясь задать трем стражникам работенку. Достаточную по крайней мере для того, чтобы выиграть время для Чаура.

Справился он, орудуя лишь кулаками и ступнями, коленями и локтями, совсем неплохо, и вполне мог бы одержать чистую победу, если бы не прибывшее подкрепление. Еще шести стражников, однако, оказалось для него многовато – лишних среди них было человек примерно пять, – так что его повалили наземь и избили чуть ли не до потери сознания.

Пока Баратола волокли в ближайшую тюрьму, сквозь клубящиеся боль и головокружение в мозги его проникла вяловатая мысль. К камере ему не привыкать. Дело вполне терпимое, если только тюремщики не склонны к пыткам. Он мог бы даже отправиться в турне по тюремным камерам, из города в город, с континента на континент. Все, что для этого нужно – открывать кузни без разрешения местной Гильдии.

Всего-то.

Потом обрывки мыслей уплыли прочь, и он на время погрузился в блаженное беспамятство.

– Для таких, как мы с тобой, мой дорогой Резчик, нет ничего глупее, чем видеть все совершенные нами ошибки и при этом не находить в себе способности что-то по этому поводу предпринять. Мы недвижны, оглушенные отчаянием, и, несмотря на всю нашу смекалку, всю наблюдательность, всю нашу исключительную способность провидеть истину, мы сидим в оцепенении, словно захваченные наводнением улитки, накрепко присосавшись к своему драгоценному камушку и с ужасом ожидая, когда смоет и его. Пока же не наступила эта ужасная катастрофа, мы ничего не делаем, просто держимся.

Только вообрази себе мир, где любое преступление наказано, где правосудие воистину слепо и не протягивает руку в радостной готовности склониться под весом золота или влияния. Где каждый принимает ответственность за собственные ошибки, за пренебрежение обязанностями, за смертельные последствия безразличия и лени. Увы, на деле мы лишь стремимся ускользнуть и пригнуться, уклоняемся и пританцовываем, танцуем свое ускользни-пригнись-уклоняйся, только ноги мелькают. Мы превращаемся в хаотически пляшущие тени. Мы мастера уклоняться – что поначалу, несомненно, было полезно для выживания, во всяком случае, в физическом смысле, но, используя подобные инстинкты для собственной души, мы, вероятно, совершаем свое самое откровенное из преступлений против морали. Делаем же мы это затем, чтобы продолжать жить в мире с самими собой. Из чего можно сделать вывод, что полезное с точки зрения выживания поведение превращается в конце концов в собственный антитезис, и тем самым себя же и обесценивает, отчего мы и остаемся с тем пустым, унылым, отсутствующим выражением лица, что Крупп сейчас видит перед собой.

– Прости, что ты сказал?

– Я сказал, дорогой Резчик, что сегодня скорбный день. День непонимающих и непонятых, день неудач и несчастий. День, когда мы будем горевать по непредвиденному, по зияющей пропасти «слишком поздно», что разверзается за плохими решениями, и рушатся звезды, а мы, обладай мы истинной храбростью, мы с превеликой отвагой всунем ноги в высокие, неуклюжие башмаки богов и, увидев то, что они видят, познав то, что им удалось познать, мы наконец поймем все безумие сопротивления, всю бессмысленность надежды и, рыдая, заковыляем в мрачное будущее. Мы будем рыдать, мой друг, о, как мы будем рыдать.

– Быть может, я все знаю о том, как убивать, – пробормотал Резчик заплетающимся языком, не отводя остекленевшего взгляда от зажатой в руке кружки. – Быть может, убийцам не полагаются мысли о том, кто и что заслужил, или хотя бы о мотивах. Деньги в руках или любовь в сердце – награды бывают столь… разнообразны. Но действительно ли она этого хочет? Или то был неосторожный… взрыв, вроде бутылки, которую не следовало открывать, – звон осколков, все расплескивается, а потом – пятна у тебя на руках, пятна… везде.

– Резчик, – сказал Крупп тихо и мягко, но настойчиво. – Резчик. Послушай, что говорит Крупп. Ты должен его выслушать – он закончил со своими обычными словесами, со своим приступом ужасной, прискорбной беспомощности. Послушай! Резчик, есть пути, на которые нельзя ступать. Пути, с которых невозможно вернуться – как бы искренне ты этого ни хотел, как бы громко ни плакала твоя душа. Дорогой мой друг, ты должен…

Резчик вдруг встряхнулся и встал.

– Мне нужно пройтись, – сказал он. – Она не это имела в виду. Будущее, про которое она говорит, это… сказка. Разумеется, сказка. И никак иначе. Нет, нет и нет. Только…

Крупп смотрел молодому человеку в спину, смотрел, как Резчик выскальзывает из двери таверны «Феникс» и исчезает из виду.

– Печальная правда, – произнес Крупп, а его отсутствующая аудитория вздохнула в знак согласия, – заключается в том, что склонность к словесным излишествам способна вредить точной передаче смысла. Намерение оратора оказывается скрыто за величественным переплетением нюансов, за ритмичными переходами от иронии к серьезности, за его застенчивой привычкой обращаться к себе в третьем лице – и те, кто столь нуждается во вразумлении, попросту проскакивают мимо, воображая, что их время слишком дорого, что их все равно уже не переубедить, если только новая мысль не порождена их собственным безупречным мыслительным механизмом. Вздыхайте же, вздыхайте.

И взгляните, как ковыляет в тех неуклюжих башмаках сам Крупп – воистину, даже ему не всегда удается удержать равновесие, невзирая на его совершенство во многих иных областях. Да, он ковыляет, а вокруг падают звезды, и боги воют, а безнадежность, словно переполнившийся океан, вздымается все выше и выше – но ведь не мы же одни утонем в наводнении? Нет, холодные воды будут ласкать рядом с нами столь многих! Виновных и невиновных, быстрых и неповоротливых, мудрых и неразумных, праведных и злых – наводнение уравняет всех, лица скроются под водой, и что же дальше?…

Что же дальше…

Чудо, и не просто услышанное через третьи уста – увиденное воочию! Воочию: четверо носильщиков пронесли бы свою ношу мимо них, но тут – узрите! – оттуда протянулась слабая, узловатая рука и влажные пальцы коснулись лба Мирлы.

А носильщики – которым было не привыкать к неожиданным жестам благодеяния – остановились.

Она взглянула Пророку в глаза и увидела в них жуткую боль, страдание столь глубокое, что сделалось очищающим, и знание далеко за пределами того, что способен понять ее бесполезный, забитый всевозможным мусором разум.

– Мой сын, – выдохнула она. – Мой сын… и я сама… о, сердце мое…

– Да, ты сама, – сказал он, а пальцы давили ей на лоб, словно четыре железных иглы, пригвождая ее вину и стыд, ее слабость, ее бездарную глупость. – Тебя я могу благословить. И благословлю. Чувствуешь ли ты мое прикосновение, женщина?

Мирла смогла лишь кивнуть, ибо да, она его чувствовала, еще как чувствовала.

Из-за ее спины приплыл дрожащий голосок Бедека:

– Достославный, наш сын пропал. Его похитили. Мы не знаем, где он, и мы подумали, мы подумали…

– Сына вашего уже не спасти, – произнес Пророк. – Душа его отравлена познанием. Я ощущаю, как вы двое слились, создавая его, – да, кровь ваша стала ядом, доставшимся ему при рождении. Он понимает, что есть сострадание, но отрицает его. Он понимает, что есть любовь, и пользуется ею как оружием. Понимает будущее и знает, что оно не ждет никого, включая его самого. Ваш сын – это распахнутая пасть, которую весь остальной мир обязан накормить.

Рука удалилась, оставив на лбу Мирлы четыре ледяных пятна, где отмерли все нервы – навеки.

– Даже Увечный бог не примет подобное создание. Но тебя, Мирла, и тебя, Бедек, я благословляю. Благословляю вас обоих – вашу пожизненную слепоту, ваше бесчувственное осязание, ваш дуэт недокормленных умов. Благословляю два нежных цветка, смятых вашими руками – двух ваших дочерей, – ибо вы создали их не отличающимися от себя, не лучше себя, хотя, быть может, намного хуже. Мирла. Бедек. Благословляю вас во имя бесплодной жалости. Теперь идите.

Она отшатнулась, наткнулась на тележку и опрокинула ее вместе с Бедеком. Он закричал, больно ударившись о брусчатку, через мгновение она упала на него сверху. Звук его ломающейся левой руки эхом отдался за спинами возобновивших движение вместе с Пророком носильщиков, следом за которыми водоворотом хлынула толпа о чем-то умоляющих верующих – не разбирая дороги, не глядя под ноги. На бедро Мирле опустился тяжелый башмак, что-то хрустнуло, она взвизгнула, когда всю правую ногу пронзила боль. Другая нога ударила ее по лицу, разодрав ногтями щеку. Ей ступали на ладони, пальцы, лодыжки.

Бедек, сумевший на мгновение поднять голову вверх, увидел над собой лицо человека, изо всех сил пытающегося через них перебраться – они были у него на пути, а он хотел к Пророку, – человек же тоже посмотрел вниз, и умоляющее выражение у него на лице сменилось черной ненавистью. Он ударил носком башмака Бедеку в горло, раздавив трахею.

Бедек, более неспособный дышать, поскольку от горла мало что осталось, выпучил глаза. Лицо его сделалось серо-голубым, потом – фиолетовым. Сознание покинуло его взгляд и отлетело прочь, прочь.

Мирла, не переставая визжать, поползла к мужу – заметив, что он не двигается, но еще не поняв причину, – прорвалась сквозь жесткий, движущийся лес ног – икры, колени, пинающие ступни, – и внезапно оказалась на открытом месте, где не было никого, только скользкая брусчатка.

Хотя она про это еще не знала, четыре гангренозных пятна уже распространились на весь ее лоб – она ощущала лишь запах, чудовищно отвратительный, словно кто-то из прошедших мимо что-то обронил, совсем рядом, она просто еще не рассмотрела, что именно. Боль в сломанном бедре ощущалась теперь лишь как пульсация, как тяжесть, которую нужно тащить за собой, она уходила из ее сознания все дальше и дальше.

Мы стремимся убежать оттуда, где нас ранили. Как и любое животное – убежать оттуда, где нас ранили. Убежать, или уковылять, или уползти, или хотя бы потянуться прочь. Она поняла, что на подобные усилия уже неспособна. Что в ней все сломано. Что она умирает.

Видели? Я получила благословение! Он меня благословил.

Будьте вы все благословенны!

Он стоять-то едва мог, а тут дуэль. Мурильо отвязал от пояса кошелек и швырнул его в сторону горного мастера, который только что вернулся – покраснев и задыхаясь. Кошелек тяжело ударился о землю, подняв облако пыли.

– Я пришел за мальчиком, – сказал он. – Здесь куда больше, чем он стоит – принимаешь ли ты оплату, мастер?

– Не принимает, – ответил за него Горлас. – У меня в отношении юного Драсти иные планы.

– Он не имеет к этому никакого отношения…

– Ты только что сам все изменил. Он из твоего клана, может статься, отпрыск кого-то из твоих бездарных приятелей по таверне «Феникс» – ты ведь там привык околачиваться? Ханут о тебе все знает вплоть до мелочей. Ребенок замешан в ваших делишках, и поэтому ты его не получишь. Получу я, и поступлю с ним как мне заблагорассудится.

Мурильо обнажил рапиру.

– Откуда только берутся вам подобные, Горлас?

– Я мог бы задать тебе тот же вопрос.

Откуда? В результате полной ошибок жизни. Так что мы, вероятно, похожи больше, чем каждому из нас хотелось бы признать. Он увидел, как мастер нагибается, чтобы подобрать кошелек. Мерзавец взвесил его на руке и ухмыльнулся.

– Советник, если вернуться к вопросу о процентах…

Горлас улыбнулся.

– Похоже, тебе все же представилась возможность погасить долг.

Мурильо занял позицию – рапира вытянута вперед, держащая ее рука чуть согнута в локте, левое плечо отведено назад, чтобы уменьшить площадь доступного для поражения торса. Он осторожно перераспределил вес так, чтобы центр тяжести приходился между бедер.

Горлас Видикас, не переставая улыбаться, принял аналогичную позу, наклонившись при этом чуть вперед. Значит, этот дуэлянт отступать не привык. Мурильо помнил ту же самую подробность по схватке, от которой застал лишь самый конец – как Горлас избегал делать шаг назад, не желая уступать сопернику пространство, не желая понять, что из отступления тоже можно извлечь пользу. Нет, он будет лишь наступать, давить и давить, не допуская слабины.

Горлас ударил по рапире Мурильо собственной и отбил ее в сторону, намереваясь оценить ответную реакцию.

Которой не последовало. Мурильо просто восстановил изначальную позицию.

Горлас принялся атаковать его колющими ударами в районе выпуклой гарды, пытаясь раздразнить и рискуя при этом, что его рапира окажется захвачена завитками поперечной планки, но для этого Мурильо пришлось бы изогнуть запястье – не сильно, но достаточно, чтобы Горлас смог молниеносно атаковать сквозь открывшуюся защиту, так что Мурильо предоставил ему забавляться. Спешить ему было некуда; отягощенный усталостью и больными ногами, он полагал, что для завершения дуэли у него будет только один шанс. Острием в коленную чашечку выставленной вперед ноги; или же ниже, в сапог; или стремительно рубануть по сухожилиям запястья, лишив его возможности держать оружие – может статься, навсегда. Или выше, в плечо, останавливая выпад.

Горлас все давил, сокращая дистанцию, и Мурильо сделал шаг назад.

Боги, как больно.

Он чувствовал, что в сапогах мокро, что из лопнувших мозолей сочится прозрачная жидкость, как ее там звать.

– По-моему, – заметил Горлас, – у тебя, Мурильо, что-то с ногами. Ты как по гвоздям движешься.

Мурильо пожал плечами. Ему было не до разговоров; острая боль и без того мешала сосредоточиться.

– Какая у тебя древняя стойка, старик. Слишком… вертикальная.

Горлас продолжил свои стремительные волнообразные движения рапирой, не слишком угрожающие, но с разных направлений. Он принялся ритмично раскачиваться на носках взад-вперед, пытаясь втянуть в этот ритм и Мурильо.

Когда он в конце концов атаковал, движение оказалось взрывным, молниеносным.

Мурильо разгадал его финты, поймал и парировал выпад, нанес контрудар – но для этого ему пришлось шагнуть назад, так что кончик рапиры лишь разрезал ткань на рукаве Горласа. Прежде чем Мурильо успел что-то сделать, молодой дуэлянт продолжил атаку, нанеся сперва мощный парирующий удар, а затем еще выпад, далеко вытянувшись вперед всем туловищем – так далеко, что Мурильо не успел ни отступить, ни парировать.

Левое плечо обожгла боль. Мурильо отшатнулся, снявшись этим движением с кончика рапиры, восстановил баланс, выпрямился.

– Кровь, – сказал он напряженным от боли голосом.

– А, всего лишь, – отозвался Горлас, снова начавший раскачиваться. – Я передумал.

Одним оскорблением больше, чем следовало. Ничему-то я не учусь.

Сердце Мурильо тяжело колотилось. Шрам от последней, чуть не убившей его раны пульсировал так, что, казалось, она вот-вот откроется снова. Из проколотой мышцы плеча толчками вытекала кровь, по руке ползли теплые струйки, рукав успел намокнуть на локте.

– Кровь, – повторил он. – Как ты верно догадался, Горлас, я не в той форме, чтобы продолжать. Мы договорились при свидетеле.

Горлас кинул взгляд на своего мастера.

– Помнишь ли ты в точности, что было сказано?

Старик пожал плечами.

– Кажется, что-то насчет первой раны…

Горлас наморщил лоб. Старик кашлянул:

– …но и все. По-моему, это был просто разговор. Не припоминаю, чтобы вы договорились о каких-то условиях.

Несколько сотен зрителей в яме под ними издавали крики нетерпения. Нет ли среди них и Драсти?

– В позицию! – скомандовал Горлас.

Значит, так тому и быть. Десять лет назад Мурильо стоял бы сейчас над его трупом, само собой, расстроенный и исполненный сожаления, что дело не удалось разрешить миром. Но то была роскошь дней давно минувших, когда мир был чище, а здесь и сейчас все оказалось столь… неаккуратно.

Я пришел не затем, чтобы умереть. Нужно что-то предпринять. Я обязан выжить. Ради Драсти. Он занял позицию. Что ж, он ранен, и это более или менее гарантирует, что он теперь перейдет к защите, ограничиваясь лишь контрударами и, быть может, единственной полноценной контратакой – чтобы получить еще рану, но и самому нанести убийственный удар. Разумеется, у Горласа в голове именно такая картина, которая и определит его тактику. Пора ему удивить ублюдка.

Его шаг вперед и последующий выпад были самой элегантностью – движением изящным и для человека его возраста весьма быстрым. Горлас, как раз в это время качнувшийся к нему, был вынужден отпрыгнуть на полшага и парировать удар движением резким, но неприцельным. Контрудар также был отчаянным и неточным, Мурильо поймал его собственным парирующим ударом кверху и тут же атаковал повторно – ударом, на который рассчитывал с самого начала, – полный выпад, нацеленный прямо в грудь противнику – неважно, сердце это будет или легкие…

Каким-то невозможным образом Горлас шагнул ближе к нему, миновав выпад – отпрыгивая назад, он никуда не переносил вес тела, просто изогнул туловище, – и новый его удар отчаянным вовсе не был.

Мурильо увидел, как блеснула даруджийская сталь, и вдруг утратил способность дышать. Что-то хлестало ему на грудь, и оно же выплескивалось изо рта.

Он почувствовал, как внутри горла что-то оторвалось, – Горлас выдернул клинок и сделал шаг направо.

Мурильо развернулся следом за ним, но не сумел вовремя остановить движение, ноги подогнулись, он рухнул вперед и оказался на каменистой почве.

Мир потемнел.

Горлас что-то произнес – может статься, слова сожаления, хотя это вряд ли.

Прости меня, Драсти. Прости меня…

Тьма сомкнулась над ним.

Он на мгновение пришел в себя от удара сапогом в лицо, однако боль быстро унеслась прочь вместе со всем остальным.

Горлас Видикас стоял над телом Мурильо.

– Распорядись, чтобы погонщик отвез тело, – сказал он мастеру и нагнулся, чтобы вытереть клинок о заношенный до прозрачности шелк на рукаве убитого. – Пусть доставит в таверну «Феникс», вместе с рапирой и прочим.

В яме внизу рудокопы приветствовали его радостными криками и ударами инструментов об инструмент, подобно толпе оборванных варваров. Горлас развернулся к ним и отсалютовал. Крики удвоили силу. Он снова повернулся к мастеру.

– Вечером каждому еще одну кружку эля.

– Они будут пить за вас, советник!

– Да, и пусть кто-нибудь приведет мальчишку.

– По-моему, у него сейчас смена в забое, но я отправлю за ним людей.

– Хорошо, и можно при этом обойтись без особых нежностей. Но смотри у меня – чтобы ничего такого, от чего он не смог бы восстановиться. Если его убьют, я каждому лично кишки выпущу – убедись, что они это хорошо поняли.

– Я так и сделаю, советник. – Старик поколебался. – Я никогда не видел такого мастерства – ну прямо такого мастерства, – я уж было думал, что вам конец…

– Наверное, он тоже так думал. А теперь приведи погонщика.

– Уже бегу, советник.

– Да, а кошелек оставь мне – и мы в расчете.

Старик кинулся исполнять приказ. Горлас, в первый раз получивший возможность взвесить кошелек на руке, удивленно поднял брови. Да тут жалованье горного мастера за целый год, не меньше – и вероятно, все сбережения Мурильо до последнего совета. Втрое больше, чем проценты, которые болван задолжал. С другой стороны, если бы тот подзадержался, чтобы отсчитать точную сумму с намерением все прочее оставить себе, Горласу пришлось бы сейчас избавляться от двух трупов вместо одного, так что, может статься, не так уж мастер и туп.

День удался, решил Горлас.

Итак, вол двинулся в долгий путь обратно в город, ковыляя по мощеной дороге, а в телеге у него лежало тело человека, который, может статься, был излишне поспешен в решениях, который, вероятно, был уже слишком стар для игр со смертью, но никто не мог бы сказать, что у него не было сердца. Никто не мог сказать, что ему недоставало храбрости.

И тут встает серьезнейший вопрос – если доброго и храброго сердца недостаточно, то что же нужно еще?

Вол чуял запах крови, что ему совершенно не нравилось. Так пахнут хищники, и еще охотники, и это порождало беспокойство в самой глубине его животного мозга. Чуял вол и запах смерти, тот, казалось, тянулся следом, и сколько бы неуклюжих шагов он ни делал, запах не ослабевал, чего вол понять не мог – но, по правде сказать, и не пытался.

Горевать животное не умело. Единственная доступная ему печаль была о себе самом. Пусть с его двуногими господами все и по-другому.

Мухи, которые тоже не задавали вопросов, роились вокруг, день медленно угасал.

Глава восемнадцатая

В толпе он невидим, никто его не окликнет.

Людские взгляды скользят по безликой маске.

Но тот, кто рискнет заглянуть сквозь нее и глубже,

Увидит там черный поток, что в ужасе бьется.

Такой же, как все, но не даст никому спуститься

Неровною лестницей в бездну глаз неприметных.

Звезда, что в глубинах души у других пылает,

В той бездне давно угасла и захлебнулась.

Не брат он тебе и никому не спаситель,

Навстречу шагнет лишь затем, чтоб карман обшарить.

Дрожащую руку, что молит о состраданье,

(О вялой розе) прочь отпихнет как помеху.

Свой сад до самых костей ободрать успел он,

Собрал до кусочка живое теплое мясо,

И в страхе бродит один средь камней горелых,

Зубами скрипя и в ладони вонзая ногти.

Я в ужасе вижу, как он восходит к трону,

Отбросив последний стыд, словно драный саван,

Как манит к себе, обещает кров и защиту,

Такой же, как все, но со строгим и твердым взором.

Он власть построит на безразличье нашем,

Разделит он всех, не позволит собраться вместе,

Чтоб встали мы против тирана единой волей,

И каждого он погубит поодиночке.

«Король восходит на трон» (вырезано на Стене поэтов, Королевская пещера, Унта)

Шан рыкнула, выгнулась и обернулась к Локку. Огромный, покрытый белой шерстью зверь не стал дергаться и отскакивать, просто затрусил в сторонку, вывалив язык, словно от хохота. За ними внимательно наблюдал с небольшого расстояния Блед. Шан, все еще скаля клыки, вновь скользнула в высокую траву.

Бэран, Бельмо, Крест и Зубец при виде всего этого даже не замедлили бега – в конце концов, случилось оно далеко не в первый раз – и продолжали двигаться, образуя собой неровный полумесяц, у которого Крест и Зубец замыкали фланги. С небольшого подъема к юго-западу за ними следили антилопы – поверни одна из Гончих хоть чуть-чуть голову, и они тут же унеслись бы прочь так быстро, как только позволили бы ноги, отбивая сердцами лихорадочную барабанную дробь мутного ужаса.

Но сегодня Гончие Тени охотиться не собирались. Ни на антилоп, ни на бхедеринов, ни на чернохвостых оленей, ни на земляных ленивцев. Всем этим животным, что проводили жизнь в состоянии либо блаженной неприметности, либо ужаса, не было нужды перескакивать из одного в другое – во всяком случае, не из-за огромных Гончих. Что же до степных волков, неуклюжих коротконосых медведей и живущих в высокой траве коричневых кошек, на расстоянии десяти лиг отсюда их сейчас не было вообще – они устремлялись в бегство, почуяв даже легчайший запах.

Высоко над Гончими плавали Великие вороны – крошечные точки на голубом своде.

Шан не нравились двое новых компаньонов – грязно-белые кляксы с мертвыми глазами. Особенно ее раздражал Локк, который предпочитал передвигаться так же, как и она, причем неподалеку от нее, скользя словно призрак, невидимый и неслышный. Самым же досадным было то, что в этом умении он от нее не отставал.

Однако отказываться от одиночества она не собиралась. Нападать и убивать, на ее взгляд, было намного приятнее одной. Локк же все усложнял, а она не терпела сложностей.

Где-то далеко позади за ними двигалась погоня. За свою очень и очень долгую историю Гончие Тени не раз становились объектом охоты. Чаще всего охотникам приходилось впоследствии пожалеть о своем решении, будь оно вызвано мгновенным импульсом или инстинктивной потребностью, продиктовано неким хозяином или пылающей в душе ненавистью. В любом случае оно оказывалось фатальным.

И однако же совсем изредка подобная охота оборачивалась для Гончих столь утонченным удовольствием, что они не разворачивались навстречу преследователям, но позволяли погоне длиться и длиться. Приплясывая, уходили с дороги от преследующей их ярости, слепой жажды.

Любые предметы отбрасывают тень. Если свет пылает ярким пламенем, тень может уплотниться, приобрести резкие контуры, подернуться рябью движения. Тень – это отражение, однако не все отражения правдивы. Иные тени лгут. Обман задействует воображение, а воображение порождает страх, или, возможно, все наоборот, и это страх разжигает воображение, неважно. Теням от того только лучше.

Темная магия разума может сделать реальным все воображаемое. Зверя – и отбрасываемую им тень. Тень зверя – и породивший ее свет. Они отрываются друг от друга, становятся отдельными, обращаются в кошмар.

Философы и дураки могут утверждать, что сам по себе свет не имеет формы, что он обретает существование, обрисовывая формы других предметов, и зависит от того, открыты ли глаза наблюдателя. Что без всего этого он незаметен и даже невидим. В отсутствие предметов свет ни с чем не взаимодействует, не рассеивается, ничего не обрисовывает и не отражает. Просто льется и льется. Если это так, то свет – уникальное явление во вселенной.

Но у вселенной есть один закон, что превыше всех остальных: ничто не уникально.

Увы, дураки и философы попросту не видели света.

Вообразим формы зверей, Гончих и прочих монстров, демонических и кошмарных. Из света, из тьмы и из тени. Возьмем немного глины, вдохнем в нее дар жизни, и силы эти вскипят от противоречий, впечатанных им прямо в душу.

Дераготы темны и в своей ярой уверенности могут претендовать на обладание тенями, которые отбрасывают. Локк и Блед, однако, есть свет, что дал Дераготам ту форму, без которой не могут существовать ни они сами, ни Гончие Тени. Если охотники и те, за кем они охотятся, того пожелают, звери могут однажды встретиться, злобно глянуть на противника, сгорая от жажды уничтожить друг друга, – и тогда, в один ошеломительный миг, попросту исчезнут без следа. Ха-ха.

Не всякий инстинкт способствует выживанию. В конце концов, глупость липнет к жизни, и чем сообразительней жизнь, тем глупей она может оказаться. Гончие Тени не были ни бесконечно мудры, ни безмозглы. Но, следует заметить, довольно умны.

Итак, да здравствует трехсоставная вселенная, где каждая часть столь сильно зависит от присутствия другой. Почему нет? Тем более что она не существует – разве что в ограниченном сознании, неспособном обойтись без упрощений.

Как, например, в моем, подумал Котильон.

Он бросил взгляд на своего спутника. Но не в его. Когда находишься в центре игры, вопросов не возникает. Но как такое вообще возможно? И что это значит – быть глазом бури? Что случится, дорогой Престол Тени, если ты моргнешь?

– Такого, – произнес Престол Тени, – мы не предусмотрели.

– И это все здорово усложняет, – согласился Котильон. – Гончие нужны нам здесь, просто для уверенности, что все пройдет как надо.

Престол Тени хмыкнул.

– Никогда ничего не идет как надо. Нижние боги, мне снова пришлось использовать этого безумца – Верховного жреца.

– Искарала Прыща. – Котильон вдруг сообразил, что ухмыляется. Он быстро согнал ухмылку с лица, поскольку, заметь ее Престол Тени, того мог удар хватить. – Сордико Куолм очаровательна, но недостаточно надежна, во всяком случае, для подобных заданий.

– Как и Прыщ! – отрезал Престол Тени.

Они смотрели на приближающихся Гончих, ощущая их совместное любопытство незапланированной встречей. В конце концов, задачу перед ними поставили совсем простую. Даже прямолинейную.

Котильон бросил взгляд через плечо, сощурился на тощую фигуру, шагающую к ним. Даже не так – чужак, чтоб его, был на пути к воссоединению, и еще непонятно, чем оно закончится.

– Слишком много историй, слишком много полуправды и откровенной лжи, – Престол Тени злобно скалил зубы, произнося каждое слово. – Щенки тисте эдур – казалось бы, сгодится любой, кто знает старые команды. Но теперь…

– Согласно моим, хм, изысканиям, зовут его Тулас Остриженный или вроде того, и нет, насчет пола я отнюдь не уверен, а по тому, что от него осталось, определить наверняка представляется маловероятным.

Престол Тени что-то проворчал, потом добавил:

– По крайней мере он в нынешней форме – о, как же я ненавижу драконов! Если бы паразитам был положен король, они бы трон и заняли.

– Если где-то случаются безобразия, само собой, они в самой гуще, это верно. Элейнты, одиночники – когда доходит до неприятностей, разницы никакой.

– Это все хаос у них в крови, Котильон. Только вообрази, как без них было бы скучно… а я так обожаю скуку.

Ну, как скажешь.

– Итак, – продолжил Престол Тени, – объясни мне, как все это сочетается с твоими до смешного абстрактными теориями.

– Они абстрактны лишь потому, что не описывают ничего вещественного – прошу простить мне этот непреднамеренный каламбур. Свет, Тьма, Тень. Гончие одного, другого и третьего. Эти звери существуют лишь благодаря семантике.

Престол Тени хмыкнул.

– Дерьма они действительно не оставляют – и извинить столь идиотское предположение можно лишь этим. Но от них пахнет, у них капает слюна, они, Котильон, чешутся и вылизываются! Ах да, и еще они раздирают на куски всех прочих. Когда сочтут нужным.

– Потому что мы этого от них ожидаем.

– Будет тебе уже!

– Послушай – что вообще за путаница с происхождением Дераготов? Дикие звери из каких-то ушедших пыльных эпох, во всем мире их осталось лишь семеро, и Первый император – который, само собой, был далеко не первым – избрал их, чтобы заключить в них свою разделенную душу. Пока еще туда-сюда, но теперь у нас имеются также Гончие Тени, и, предположительно, Гончие Света…

– Это просто альбиносы, Котильон, чтоб их, цвет, скорее всего, никакого значения не имеет, и к тому же их всего двое…

– Тех, о которых нам известно, а известно нам о них лишь оттого, что они оказались в нашем мире, – но почему? Кем – или чем – они сюда призваны?

– Мной, конечно же.

– И каким образом?

Престол Тени пожал плечами.

– Я размышлял вслух о необходимости… замены.

– И этого достаточно, чтобы кого-то призвать? Я, кажется, припоминаю, что слышал, как ты также размышлял вслух о «необходимости» невыразимо прекрасной Королевы Тени, готовой услужить любому твоему желанию…

– Я так и знал! Ты за шторой прятался!

– Ну и где же она?

Ответа на вопрос не последовало, поскольку Тулас Остриженный наконец приблизился и остановился от них в десяти шагах.

– Похоже, – сказал мертвый тисте эдур, – мои гончие нашли себе… новую игрушку.

– Отрежь ему башку, Котильон, – попросил Престол Тени. – Мне от него уже сейчас тошно.

Мимо Котильона скользнула Шан, вперившая глаза в Туласа. Мгновение спустя появились Бэран, Крест, Бельмо и Зубец, обогнули правителей Области Тени и двинулись вперед, окружая тисте эдура.

Который простер руки, словно приглашая зверей еще ближе.

Ни один из них не послушался.

– Думаю, живым ты им нравился больше, – заметил Котильон. – Мертвым от столького приходится отказываться.

– Если бы только мои чувства умерли вместе со мной, – сказал Тулас, вздохнув и снова опуская руки. – Но я все равно рад их видеть. Однако двух не хватает.

Котильон при этих словах оглянулся вокруг.

– И верно.

– Убиты?

– Убиты, – подтвердил Престол Тени.

– Кем?

– Аномандром Рейком.

Услышав это имя, Тулас вздрогнул.

– Да, – подтвердил Престол Тени, – он все еще здесь. Ха-ха. И убивает гончих.

– А у вас обоих, похоже, недостало сил, чтобы отомстить. Я удивлен, что мои Гончие нашли себе столь хилых хозяев.

– Кажется, речь шла об игрушках. Но неважно. Ганрод и Доан умерли, потому что оказались нетерпеливы. Винить в этом, вероятно, следует огрехи воспитания. Что я и делаю.

– Я склоняюсь к тому, чтобы бросить вам вызов, – объявил Тулас, помолчав.

– Ты хочешь Трон Тени для себя, не так ли?

– Мое первое правление оборвалось преждевременно. С тех пор я многому научился…

– Это вряд ли. Поскольку ты был мертв. – Престол Тени помахал призрачной рукой. – Но если и учился, то учился плохо. Что довольно очевидно.

– Похоже, ты в этом уверен.

– Он уверен, – подтвердил Котильон.

– И что именно на него так повлияло – мания величия?

– Собственно, да, но сейчас это неважно.

– А что важно?

– Что ты, очевидно, так ничего стоящего и не выучил.

– И почему вы оба так решили?

– Потому что ты только что сказал, что намерен бросить нам вызов.

Тулас склонил набок голову.

– По-вашему, Гончие вас защитят?

– Эти? Скорее всего, нет.

– Тогда…

Фразу он не закончил, поскольку появились Локк и Блед и, опустив голову и ощетинив загривки, встали по обе стороны от Престола Тени и Котильона. Увидев их, Тулас отступил на шаг.

– Клянусь Бездной, – прошептал он, – вы двое что, с ума посходили? Они не могут быть здесь – не должны быть среди вас…

– Почему? – спросил внезапно заинтересовавшийся Котильон, подавшись к нему.

Тисте эдур просто покачал головой.

Две грязно-белых Гончих, похоже, едва сдерживались, готовые ринуться в смертоносную атаку. В глазах их горела ненависть.

– Почему? – вновь спросил Котильон.

– Это… неукротимые силы – мы думаем, что их приручили, но они все столь же дикие. Способность ими управлять – лишь галлюцинация, которой тешат себя самопровозглашенные хозяева. – Последнее слово было изрядно сдобрено презрением. – Поводок непрочен, болваны, – неужели вы совсем ничего не понимаете?

– Быть может…

Тулас вновь вскинул обе руки, на этот раз словно защищаясь.

– Мы в свое время то же самое думали! Мы обманывали себя, считая, что мы – хозяева, что все силы слушаются наших приказаний. И чем это закончилось? Они уничтожили все!

– Я не…

– Не понимаешь? Я это вижу. Они – это иллюзия – демонстрация, – они существуют, чтобы вас предупредить. О том, что все, полагаемое вами порабощенным, набросится на вас. – Он начал отступать еще дальше. – Конец настает еще раз, настает снова.

Котильон шагнул вперед.

– Свет, Тьма и Тень – все три – ты сейчас утверждаешь…

– Три? – Тулас расхохотался, яростно и горько. – А как же Жизнь? Огонь, Камень, Ветер? А как же Гончие Смерти, болваны? Я же сказал про демонстрацию. Они набросятся на вас – о чем и предупреждают. Ради этого они и существуют! Эти клыки, эта ярость – все то, что невозможно приручить, – и каждый из этих аспектов не более чем одна из разновидностей, один из оттенков в разрушительном вихре!

Тулас Остриженный успел отступить достаточно далеко, и тисте эдур начал превращаться в дракона.

Все семь Гончих как одна рванулись вперед, но они опоздали, огромное крылатое создание поднялось в небо, взлетая на волне столь могучей магии, что Котильона отбросило назад; сквозь Престола Тени волна прошла, чуть не разорвав его на части.

Дракон-одиночник поднялся выше, словно вздымаясь на столбе беспримесной паники, или же ужаса. Или тревоги. На колонне, протянувшейся до самых небес. Великие вороны высоко вверху кинулись врассыпную.

Котильон, восстановив равновесие, обернулся к Престолу Тени.

– У нас неприятности?

Правитель Высокого Дома Тени медленно собрал себя обратно в некое подобие человеческой формы.

– Не уверен.

– Почему бы это?

– Потому что я моргнул.

Гончие впереди них снова пустились в путь. Локк слишком приблизился к Шан, и она огрызнулась.

Язык наружу, челюсть, отвисшая в беззвучном хохоте.

Вот вам и урок гордыни.

Бывают такие времена, подумалось Каллору, когда отвратительно свое собственное общество. День упивался безразличием, слепящее солнце медленно ползло вместе с пейзажем. Травы цеплялись за жесткую почву, как им это свойственно, семена их плыли по ветру, словно возвещая надежду. Коричневые грызуны стояли, подобно стражам, у входов в норки и тревожно лаяли, когда он проходил мимо. Время от времени путь перед ним пересекала дерганая тень кружащего над головой ястреба.

Как ни странно, отвращение к себе успокаивало, поскольку он знал, что в этой ненависти не одинок. Он мог припомнить времена, когда сидел на троне, почти что слившись с ним в единое целое, недвижный и нерушимый, словно одна из изображающих его же статуй перед дворцом (любым из его бесчисленных дворцов), и ощущал океанский прилив ненависти. Его подданные, десятки и сотни тысяч, как один желали ему смерти, желали, чтобы он пал, был разорван на куски. Но разве не был он при этом идеальным и единственным представителем всего того, что они ненавидели в себе самих? Кто из них не согласился бы с радостью занять его место? И обрушивать оттуда гнусные приказы на тех, кто мерзок самим своим существованием?

В конце концов, он был не чем иным, как идеальным воплощением стяжательства. Способным ухватить руками то, к чему остальные лишь тянутся, собрать в свои арсеналы все оружие мира, а потом, рассекая его уверенными ударами, придать миру новую форму, сделать его таким, каким пожелает, – и кто отказался бы занять его место? Да, они могли его ненавидеть, более того, должны были ненавидеть, поскольку он воплощал в себе идеальный успех, и само его существование было издевательством над их неудачами. А творимое им насилие? Что ж, стоит лишь глянуть, как то же самое происходит повсеместно в меньшем масштабе. Муж, неспособный удовлетворить жену, и потому набрасывающийся на нее с кулаками. Наглый уличный подросток, поваливший жертву на брусчатку и выкручивающий несчастному руку. Благородный, проходящий мимо умирающего от голода нищего. Вор с жадными глазами – нет, никто из них в самой своей основе ничем от него не отличается.

Так что можете сколько угодно ненавидеть Каллора, тем более что он сам себя ненавидит. И даже это удается ему лучше вашего. Врожденное превосходство выражает себя самыми разными способами. Пусть мир скрипит зубами – он ответит ему все понимающей улыбкой.

Он шел, и место, откуда он начал свой путь, было теперь далеко, далеко позади, место же, куда он направлялся, все приближалось, шаг за шагом, так же неотвратимо, как ползущий мимо пейзаж. Пусть стражи лают, пусть ястребы следят за ним внимательным взором. Семена путешествуют вместе с его ногами в поисках новых миров. Он шел, а в памяти у него оживали воспоминания, разворачивались, словно истрепанные пергаменты, все в складках и швах; сыпались из холщового мешка, с самого его дна, словно вспугнутые крысы, и с треском лопались, обдавая все дождем сушеных бабочек и дохлых насекомых.

Он идет, бледный и перепачканный кровью, по украшенному самоцветами коридору и волочит за ногу труп жены – одной из бесчисленной их последовательности, – а руки ее вяло тянутся следом, словно дохлые змеи, словно змеи с перерезанным горлом. В глазах ее, когда она неотрывно смотрела на него утром, не было ни тени предупреждения, ни даже пыльной патины – а он сидел за столом напротив и расставлял между ними в ряд Столетние Свечи. Приглашая ее в растянутую во времени жизнь, обещая бесконечное наслаждение – ожидающий их праздник не будет знать конца, и ограничивать себя тоже не потребуется. Они будут говорить на языке излишеств. Расстелив перед собой непрерывно расширяющуюся карту, станут отмечать на ней амбиции, которые пора бы уже удовлетворить. И остановить их не сможет ничто, даже смерть.

С ней случился приступ безумия, хлынувшего, словно кровь из перерезанной артерии, – другой причины быть не могло. Значит, безумие. Только сумасшедшая могла отказаться от столь многого. Из того, что он ей предложил. Столь многого, да, из него. Так он объяснил себе все это тогда, и продолжал потом объяснять не один десяток лет.

Теперь он знал, почему она покончила с собой. Когда тебе предлагают все, то тем самым показывают, на что ты способна – бездонную глубину твоего собственного падения, ужасы, которыми ты станешь себя забавлять, чувствительность, выщипанную волосок за волоском, пока совесть не сделается гладкой, прохладной, то ли живой, то ли нет – но не способной пробудиться. Она увидела, насколько далеко способна зайти – и сказала свое нет.

Еще один сладкий пергаментный сверток: разворачиваясь, он пахнет цветами. Каллор стоит на коленях рядом со своим боевым конем, Вадероном, а животное исходит кровавой пеной, не отводя от него единственного видного ему глаза, и словно спрашивает: стоило оно того? Что ты сумел приобрести в обмен на мою жизнь, мою кровь, конец моих дней?

Во все стороны от них простирается поле битвы. Кучи мертвых и умирающих, людей и животных, дшеков и тартено тоблакаев, разбросанные тут и там форкрул ассейлы, вокруг каждого – сотни трупов, тех, кто защищал своих боевых вождей, и тех, кто безуспешно пытался убить демона. Сухой земли нет, кровь – словно густеющее на жаре неглубокое море, и глаз, глядящих в никуда, гораздо больше, чем тех, что взирают сейчас на этот кошмар, отыскивая друзей и родичей.

Раздаются крики, но кажется, что они далеко – за много лиг от Каллора, стоящего на коленях рядом с Вадероном не в силах оторвать взгляд от его единственного глаза. Обещанное братство отброшено в багровую грязь. Безмолвные обеты чести, храбрости, службы и вознаграждения стекают по обломку копейного древка, торчащего из широкой могучей груди животного. Вадерон поднялся на дыбы, приняв удар, нацеленный в самого Каллора, поскольку животные слишком глупы, чтобы что-нибудь понимать.

Понимать, что войну эту начал сам Каллор, сам призвал сюда смерть и резню.

Что Каллор, стоящий сейчас рядом на коленях, его хозяин, на деле лишь отвратительная, жестокая личность, кожаный мешок, переполненный ядом и злобой, завистью и путаным детским эгоизмом, требующим, чтобы одновременно с ним теряли и все остальные.

Умирающий Вадерон. И Каллор, с сухими глазами проклинающий себя за то, что неспособен заплакать. Ощутить раскаяние, посеять внутри себя чувство вины, пообещать, что в следующий раз все сделает лучше.

Я таков, как и все человечество, повторял он себе. Невосприимчив к урокам. Жалок в неудаче и поражении, мстителен в победе. Любой из моих добродетелей, прочие, случись им дорваться до власти, тут же воспользуются и злоупотребят, оставив лишь пустую оболочку, истекающую каплями яда. Я проповедую благо, вижу, как его растлевают, и ничего не делаю, не жалуюсь, не высказываю неодобрения. Когда я создаю мир, то делаю это с единственной целью – позволить ему пережевать себя и всех остальных. Не верьте замешательству, написанному у меня на лице. Если что меня и удивляет, так это глупость, однако среди меня есть и умные, о да, те, кто все понимает и при этом лжет – как и я сам – вам и самим себе.

Каллор шел и тащил на плече холщовый мешок в десять тысяч лиг длиной, набитый свернутыми листами пергамента. Совсем не такой, как остальные. Рядом с ним бежали призрачные лошади. Женщины с перерезанными запястьями мертво улыбались самым краешком бескровных губ. И присмотритесь – там, где слышны стоны умирающих, мимо скользит его тень.

– Я хочу, чтобы все было просто, – сказал Ненанда. – И не хочу, чтобы приходилось работать. – Он поднял вверх воинственный, готовый к отпору взгляд.

Клещик переплетал между собой веточки, чтобы сделать из них фигурку.

– Но, Ненанда, ничего ведь не просто. Ничего простого не бывает.

– Я это знаю, лишь говорю напрямую, чего хочу, вот и все.

– То есть ты хочешь не испытывать замешательства, сталкиваясь со сложным, да?

Нимандр поднялся на ноги.

– Кле…

Но Ненанда уже успел заглотить наживку – а это была именно наживка. Хоть Клещик и казался поглощенным своим плетением, но неуверенность в голосе Ненанды тут же подметил.

– Лжецы обожают замешательство! Лжецы и воры, поскольку замешательство позволяет им обделывать свои делишки. От тебя им требуется неуверенность, но в том, чего хотят они, неуверенности нет ни малейшей, верно? Вот так они тебя и используют – и ты, Клещик, со своими мудрыми словесами, тоже таким бываешь!

– Обожди, как они могут меня использовать, если я – это они?

Десра фыркнула.

Лицо Ненанды исказилось от гнева, и он вскочил бы, но Араната положила ладонь ему на локоть, и вся его ярость волшебным образом рассеялась.

Клещик изогнул руки крохотной фигурки, так что они оказались поверх узловатой головы, на которой сохранился один зеленый листик, потом поднял ее над огнем лицом к Ненанде.

– Смотри, он сдается.

– Хватит уже издеваться, Клещик.

– Напротив, я аплодирую твоему желанию, чтобы все было просто. В конце концов, все либо можно разрубить мечом, либо нельзя.

– Ну вот, опять начал.

Перебранка, как Нимандр прекрасно знал, могла продолжаться большую часть ночи. Перескакивая с темы на тему по мере того, как Клещик раз за разом демонстрировал бы, насколько Ненанда туповат – что не имело ничего общего с действительностью. Но слова столь эфемерны – они способны проскользнуть мимо любой обороны, острые, норовящие ужалить побольней. Слова – идеальное оружие обмана, но он также знал, что слова могут быть и твердыми камнями, которыми выложена дорога, ведущая к пониманию, – или к тому, что способно сойти за понимание в этом мутном, невозможном мире.

Есть множество разных подходов к жизни, у каждого разумного существа свой – да и у неразумных, может статься, тоже, – так что если двоим удается достичь взаимопонимания, или хотя бы пассивного согласия, подобное может считаться истинным чудом. И это, как заметил однажды Клещик, доказывает, что жизнь обладает исключительной гибкостью. Однако мы, как он тут же добавил, к несчастью, существа общественные, так что, само собой, приходится терпеть и приспосабливаться.

Они разбили лагерь на широкой террасе поверх последней из загадочных руин – дневной подъем оказался долгим, пыльным и изматывающим. Чуть ли не каждый камень в засыпавшем старые дренажные канавы ломаном гравии представлял собой своего рода ископаемый объект – кусок чего-то, что прежде было костью, деревом, зубом или клыком, но ныне разбито на части. Казалось, весь склон горы – сплошная свалка возрастом во множество веков, и одни лишь попытки вообразить, сколько жизней ушло, чтобы образовать подобную кучу, повергали в бессильное благоговение. А следующие за этой горы, они точно такие же? И возможно ли такое вообще?

Разве ты не видишь, Ненанда, как все непросто? Даже сама земля, по которой мы ступаем. Как все это образовалось? И чем отличается то, чем мы начали, и то, чем закончим? Нет, это я неудачно выразился. Нужно проще. Что есть наше существование?

Ненанда на такое ответил бы, что негоже воину задаваться подобными вопросами. Будем без остановки рваться вперед, каждому шагу – свое время, пусть даже он окажется шагом в бездну. В этих вопросах нет смысла.

А как возразил бы ему Клещик? Испугай бхедерина, посмотри, как он несется и падает в пропасть. Что его убило? Острые камни внизу или же ужас, что ослепил его и лишил рассудка? А Ненанда лишь пожал бы плечами. Какая разница? Главное, что теперь его можно съесть.

Нет тут никакого поединка двух характеров, как можно подумать. Просто два профиля на одной и той же монете, тот, что с этой стороны, смотрит налево, что с той – направо. И оба подмигивают.

А Десра лишь фыркнула бы и сказала: «Все это дурацкие слова, лично я любым словам предпочла бы член у себя в ладони».

Крепко держишься за жизнь, негромко пробормотал бы Клещик, и улыбка, которой ответит Десра, никого не обманула бы. Нимандр прекрасно помнил все разговоры между своими последователями, родичами, членами семьи, и столь же хорошо помнил, как они могут повторяться, почти без отклонений, лишь бы ключевые слова звучали в нужной последовательности.

Он озадачился тем, где сейчас Чик, который ушел за пределы освещенного костром пространства и то ли слушал их сейчас, то ли нет. Если и слушал, то что нового бы услышал? Способно ли что-то из сказанного сегодня изменить его мнение о них? Маловероятно. Они всего лишь препирались, пробовали на ощупь личность собеседника, и сразу же отскакивали – с хохотом или с гневом. Тычок, прыжок в сторону, постоянный поиск, где кожа потоньше – поверх прошлых синяков. Сражение – но без мечей, и никто в нем не умирает, верно?

На глазах у Нимандра Кэдевисс – которая вела себя сегодня непривычно тихо – встала, потуже запахнула плащ. Чуть помедлила и шагнула в темноту.

В скалах где-то вдалеке завыли волки.

За пределами круга подмигивающего света костра сгустилась огромная тень, Карса и Путник обернулись к ней – и тут же вскочили на ноги, потянулись за оружием. Тень шевельнулась, будто бы покачиваясь из стороны в сторону, а потом – на уровне глаз Самар Дэв, если бы она тоже поднялась, – возникли блестящий подергивающийся нос, покрытая шерстью плоская морда, пара глазок, в которых отражалось пламя.

У Самар Дэв перехватило дыхание. Медведь был огромен. Встав на задние лапы, он, вероятно, оказался бы даже выше Карсы Орлонга. Она уставилась на его задранную голову, на плоский принюхивающийся нос. Существо, как она поняла, полагалось больше на обоняние, чем на зрение. Я-то думала, что огонь зверей отпугивает, а не притягивает.

Если медведь нападет, события будут развиваться… стремительно. На пути у него сверкнут два меча, раздастся звучный рев, взмах когтистых лап отшвырнет жалких соперников – и зверь кинется на нее. Она это понимала и не испытывала ни малейших сомнений. Медведь пришел за ней.

Дэ нек окрал. Слова вспенились на поверхности ее мыслей, словно отрыгнутые из мутных глубин инстинкта.

– Дэ нек окрал, – прошептала она.

Влажные ноздри раздулись.

А потом зверь визгливо фыркнул и отступил за пределы светового круга. Шуршание гальки – и под ногами удаляющегося прочь медведя задрожала земля.

Карса и Путник убрали руки от оружия, потом вновь спокойно уселись лицом к огню. Тоблакай подобрал палку и бросил ее в пламя. Радуясь свободе, взметнулись искры – чтобы тут же мигнуть и погаснуть. Казалось, он о чем-то задумался.

Самар Дэв увидела, что у нее трясутся руки, и поспешно спрятала их под шерстяное одеяло, которым была укутана.

– Если ратовать за точность, – заметил Путник, – то не окрал. Дэ нек… – он наморщил лоб. – Как будет «коротконосый»?

– Откуда мне знать? – возмутилась Самар Дэв.

Лоб Путника наморщился еще сильней.

– Я вообще не знаю, откуда взяла эти слова. Они просто… пришли.

– Это имасский, Самар Дэв.

– Что?

– Словом окрал называется равнинный медведь, но этот был не равнинный – слишком велик, и ноги длинные…

– Я бы не хотел, – проговорил Карса, – чтобы он за мной погнался, будь я даже верхом. Сложение у этого зверя как раз чтобы загонять свою жертву.

– Но он не охотился, – заметил Путник.

– Понятия я не имею, что он такое делал, – признал Карса, с деланой небрежностью пожав плечами. – Но в любом случае рад, что он передумал.

– Он не почуял в вас обоих, – проговорила Самар Дэв, – ни малейшего испуга. Одного этого ему хватило, чтобы заколебаться. – Тон ее был резким, она чуть ли не швырялась словами. И сама не понимала, что ее так взбесило. Возможно, это было лишь последствием перенесенного ужаса, который никто из спутников не счел нужным с ней разделить. И это ее как бы… принизило.

Путник не отводил от нее внимательного взгляда, и ей хотелось на него заорать. Однако когда он заговорил, слова его были спокойны.

– Древние боги войны возвращаются.

– Войны? Бог войны? Но им же был Фэнер? Вепрь?

– Фэнер, Тогг, Фандерея, Трич и, – пожал он плечами, – Дэ нек Окрал. Кто знает, сколько всего их было. Я бы предположил, что возникали они в зависимости от того, где жили им поклоняющиеся, – и какой именно хищник был могущественней прочих, самым жестоким…

– Но такого среди них не было, – перебил его Карса Орлонг. – Могущественней прочих. Этот титул принадлежит нам, двуногим охотникам, ясноглазым убийцам.

Путник по-прежнему всматривался в Самар Дэв.

– Жестокость хищников была лишь отражением жестокости в душах им поклоняющихся. Именно это их и объединяло во время войны. С вепрями, тиграми, волками, огромными медведями, что не ведают страха.

– Значит, вот к чему привело падение Фэнера? – уточнила Самар Дэв. – Все эти давно забытые ископаемые повыползали наружу, делить наследство? Я только не понимаю, наш-то медведь здесь при чем?

– Это был бог, – ответил Путник.

Карса сплюнул в огонь.

– Неудивительно, что я такого зверя раньше никогда не встречал.

– Но они когда-то существовали, – ответил Путник. – И царствовали над этими равнинами, пока не лишились всего того, за чем привыкли охотиться, и не исчезли – вместе с другими горделивыми созданиями.

– Вот и богу тому было б лучше отправиться следом, – проворчал Карса. – У войны и без того слишком много ликов.

– Довольно неожиданное для тебя утверждение, – фыркнула Самар Дэв.

Карса уставился на нее поверх языков костра, потом вдруг ухмыльнулся – казалось, трещины татуировок у него на лице вдруг широко раскрылись.

– Достаточно и единственного.

Твоего. Да, тоблакай, я прекрасно тебя поняла.

– По-настоящему я боюсь лишь одного, – сказала она. – Когда ты наконец разделаешься с цивилизацией, окажется, что в роли господина всего на свете ты ничуть не лучше, чем те, кого ты сверг. Ты отыщешь последний уцелевший трон, усядешься на него и обнаружишь, что тебе там вполне удобно.

– Пустые страхи, ведьма, – отозвался Карса Орлонг. – Я не оставлю никакого трона, поскольку сокрушу их все до единого. И если, завершив все это, я останусь единственным выжившим во всем мире, то буду лишь доволен.

– А как же твой народ?

– Я слишком долго прислушивался к тому, что нашептывали Байрот Гилд и Дэлум Торд. То, как мы живем, – лишь менее умелая разновидность того, как живут все остальные народы. С их любовью к разрушению, с их страстью убивать все живое, как если бы оно им принадлежало и для того, чтобы эту принадлежность утвердить, его надлежит уничтожить. – Он оскалил зубы. – Мы мыслим точно так же, просто у нас оно занимает дольше. Мы не столь… эффективны. Ты можешь сколько угодно твердить о прогрессе, Самар Дэв, но прогресс – не то, что ты думаешь. Это не инструмент в руках кого-либо из нас – в твоих, моих, в руках Путника. Не то, что мы могли бы по праву назвать своей судьбой. Знаешь почему? Потому что мы им не управляем. На это не годны ни ваши машины, ведьма, ни сотни тысяч прикованных к ним рабов – пусть даже мы и стоим рядом с плетью в руке.

Путник наконец отвернулся от нее и теперь изучал тоблакая с тем же самым изумленным любопытством, что она замечала и раньше.

– Что же в подобном случае, Карса Орлонг, – спросил он, – есть прогресс?

Тоблакай указал рукой на ночное небо.

– Медленное движение звезд, то, как заходит и восходит луна. День, ночь, рождение, смерть – прогресс есть движение самой действительности. Мы скачем у него на спине, но этого коня нам не приручить, и скакать он будет целую вечность – мы постареем, иссохнем и свалимся с него, а он даже не обратит внимания. В седло запрыгнет кто-то еще, но он не обратит внимания. Он может скакать без седока – и не обращать внимания. Он оставил далеко позади гигантских медведей. Волков – вместе с теми, кто им поклонялся. Яггутов и к'чейн че'маллей. И продолжает скакать, а мы для него – ничто.

– Ну так отчего бы не позволить нам на нем ехать? – вопросила Самар Дэв. – Оставь уже нам эту нашу треклятую иллюзию!

– Потому что, женщина, мы скачем на нем, чтобы охотиться, убивать, уничтожать. Скачем, как будто это одновременно наше право и наша обязанность.

– И однако, – спросил Путник, – разве сам ты не собираешься добиться именно этого, Карса Орлонг?

– Я уничтожу все, что смогу, но никогда не стану предъявлять прав на то, что уничтожил. Я буду воплощением прогресса – но без какой-либо алчности. Кулаком самой природы, притом слепым. Я докажу, что собственность есть ложь. Континенты, моря, вся населяющая их жизнь. Горы, равнины, города, фермы. Вода и воздух. Ничего из этого нам не принадлежит. Я намерен это доказать, и в результате моего доказательства так и станет.

Потом он наклонился вперед и зачерпнул руками горсть сухой земли. Встав на ноги, тоблакай высыпал землю в костер, сбив пламя. Тьма окутала их, словно того и дожидалась. Или, подумала она, вздрогнув, словно всегда здесь была. Свет меня ослепил, поэтому я ее не видела.

Но сейчас вижу.

Бог войны, зачем я тебе понадобилась?

Энкарал с пронзительным воплем обрушился на Жемчуга, вонзил когти в плоть демона, сомкнул острые, словно кинжалы, клыки сзади у него на шее. Тот застонал и поднял руки, одной сжал крылатой зверюге горло, другую подсунул под верхнюю челюсть – изрезав себе все пальцы, он, однако, проталкивал ее все дальше и дальше, а потом принялся разжимать рот. Клыки нижней челюсти входили при этом Жемчугу все глубже в шейные мускулы, но он не сдавался. Когти все это время продолжали яростно рвать ему спину, пытаясь сомкнуться на позвоночнике, чтобы перерубить его – однако мешали цепи и кандалы, как и сам Жемчуг, который выгибался, пытаясь избежать очередного режущего удара.

Он не прекращал сжимать горло существа и наконец услышал, что в его дыхании появились отчаянно-визгливые нотки, а хватка стала разжиматься. Потом что-то хрустнуло, Жемчугу удалось оторвать челюсти от шеи. Он наклонился вперед, выдернув огромную зверюгу перед собой, охватил его чешуйчатую глотку теперь уже обеими руками – что-то под его стальной хваткой продолжало хрустеть и лопаться.

Энкарал болтался перед ним, суча лапами, когти оставляли глубокие борозды у него на бедрах. Жемчуг прижал его к земле. Тот трепыхался все медленней, потом дернулся и обмяк.

Жемчуг медленно поднялся и отшвырнул труп в сторону – глухой удар, шлепанье крыльев, звон цепи. Потом бросил взгляд на того, кто шагал сейчас рядом с трупом.

– Я его чем-то прогневал, Драконус?

Тот прищурился и перенес тяжесть собственных цепей с одного плеча на другое, прежде чем ответить.

– Нет, Жемчуг. Его попросту охватило безумие. Ты лишь оказался рядом, только и всего.

– А, – сказал демон. Потом вздохнул: – Хорошо еще, что я, а не кто-то… помельче.

– Ты способен идти, Жемчуг?

– Да, я могу. Спасибо, что спросил.

– Думаю, осталось недолго.

– Да, уже недолго, – согласился Жемчуг. – А потом?

– А потом мы посмотрим, верно?

– Да, верно. Драконус?

– Жемчуг?

– Думаю, я буду лишь рад концу – нехорошо, наверное, так говорить?

Тот покачал головой с таким выражением, словно ему больно.

– Нет, друг мой.

Кипящая серебряная буря занимала уже ровно полнеба. От горизонта за спиной волнами накатывался гром, словно саму землю там раздирало на части и уничтожало. У их мира появилась граница, рваная, словно край утеса, и край этот все приближался – огромные участки отваливались от утеса один за другим, бешеная бездна проглатывала опрокидывающиеся каменные колонны.

Драконус вдруг осознал, что все они здесь, прежде казавшиеся одинокими, каждый в собственных кандалах, на собственной цепи, наконец, пусть на это и потребовался немалый срок, оказались вместе.

Мы – армия. Однако армия отступающая. Взгляните на то, что остается за спиной, на брошенных нами товарищей. Взгляните нам в глаза, затянутые дымкой оцепенелого истощения – когда мы наконец сорвем эту завесу, то увидим под ней отчаяние, которое копили долго, подобно скрытому листвой черному отравленному плоду, – но когда мы взглянем друг другу в глаза, оно станет явным.

Стоит ли чего-либо заключенное в этом взаимном признании утешение? Которое мы наконец-то обрели здесь? Когда поражение – все, что нас объединяет? Словно усеянное телами поле битвы. Словно вздымающееся приливом море черепов. Не слишком ли невыносима горечь подобного братства?

Ему самому теперь хотелось… чего? Да, взорваться гневом, но дайте мне сперва закрыть глаза. Хотя бы на мгновение. Дайте мне вновь обрести мою волю…

– Драконус?

– Что, Жемчуг?

– Ты слышишь барабаны? Я слышу.

– Это лишь гром… – тут он осекся и обернулся, чтобы окинуть взглядом возмущенный, безумствующий горизонт. – Нижние боги.

Хаос заготовил еще одно издевательство. На них строем надвигались легионы, сияющие оружием и броней, от штандартов в небеса летели брызги молний. Бесконечная шеренга целой армии отдаленно человекоподобных существ, обретших форму, лишь чтобы соответствовать образу, но в невообразимом количестве – не столько марширующих, столько текущих, словно поглощающий берег пенный прибой – и до них оставалось не более лиги. Сверкали наконечники копий и пик, круглые щиты вращались, точно вихри. Барабанный бой походил на костяной перестук, нарастающий, чтобы окутать все, подобно рою обезумевших ос.

Так близко… учуял ли этот голод наш запах? Не кинется ли он к нам еще быстрей, чем прежде?

Есть ли в этой буре нечто… осознающее, чего оно хочет?

– Не понимаю, – сказал Жемчуг. – Разве у хаоса может быть форма?

– Быть может, друг мой, мы видим сейчас лишь выражение того, что существует в каждом из нас. Свою скрытую любовь к разрушению, удовольствие, что мы обретаем, уничтожая, потайное наслаждение. Быть может, когда они наконец нас настигнут, мы поймем, что они – это мы, а мы – это они.

Что Драгнипур лишь рассек нас надвое, и хаос жаждет вновь воссоединиться в единое целое.

Драконус, ты совсем рехнулся?

– Если они – заключенное в наших душах зло, Жемчуг, сомневаться в том, чего они хотят, не приходится.

– Быть может, не только в наших, – задумчиво произнес Жемчуг, утирая с глаз кровь. – Быть может, во всех душах с самого мига творения. Быть может, Драконус, когда мы умираем, зло внутри нас высвобождается и устремляется во владения Хаоса. Или зло и есть то, что способно пережить все остальное…

Драконус ничего не сказал. Сказанное демоном повергло его в ужас, и ему подумалось – о да, он все еще был способен думать, – что Жемчуг нащупал жуткую истину. В одном из своих предположений.

В одном из них… я думаю… и заключается тайна. Очень важная тайна.

В одном из…

– Не хотел бы я повстречаться с заключенным во мне злом, – сказал Жемчуг.

Драконус бросил на него косой взгляд.

– Думаешь, кто-то хотел бы?

Овраг видел сон, поскольку сны теперь остались его единственной дорогой на свободу. Он мог ходить, куда ему вздумается, дотягиваться руками до предметов и все изменять по своему разумению. Мог сделать мир таким, каким хотелось, каким ему следовало быть, обителью справедливости, местом, где он сам был богом и наблюдал человечество в истинном свете: как толпу неуправляемых, но по-своему забавных детишек. Наблюдал, как они все вокруг хватают – когда, как им мнится, никто не смотрит. Как все ломают, делают больно, крадут. Слышал, как они уверяют, что не виноваты, как лихорадочно вываливают объяснение за объяснением, как раскаиваются, и раскаиваются, и опять раскаиваются, а потом идут и снова делают ровно то же самое. Детишки.

Своей божественной властью он сможет научить их, что такое последствия, тому самому страшному из уроков, от которого любой норовит уклониться до самого конца. Он научит их, поскольку сам его выучил единственным возможным способом – через шрамы и сломанные кости, через тошноту в душе, испробовавшей страх, через непоправимые последствия собственных бездумных решений.

Но детям также свойственны восторг и радость. Слишком уж это легко – во всем видеть лишь мрачное. Восторг и радость. Прекрасные порождения наивности. Он не был слеп к подобному, но, как и любой бог, понимал, что дары эти есть призыв о помощи. Просьба хоть чем-то утешить несчастных, погрязших в пороках. Искусство и гений, сострадание и любовь – лишь острова в осаде. Но никакой остров не пребудет вечно. Черные, кишащие червями, извивающиеся воды все прибывают и прибывают. Рано или поздно голодная буря поглотит все.

Хотя, быть может, природа стремится к равновесию. А очевидный дисбаланс, который Овраг, как ему казалось, наблюдал в сородичах, лишь иллюзия, и наступившее искупление будет соответствовать всем предшествовавшим ему крайностям. Падение окажется столь же внезапным и безжалостным, что и восхождение.

Во сне ему не приходило в голову, что сны эти ему не принадлежат, что подобная резкость суждений свойственна тиранам или даже богам, а таким, как он сам, – только если впасть в безумие. Он, однако, не был безумен, не был и тираном, и, несмотря на всю свою естественную (почти для каждого) склонность желать истинной справедливости, он все же был достаточно мудр, чтобы осознавать всю уязвимость моральных суждений, легкость, с которой их можно извратить. Значит ли это, что его сны были снами бога?

Хоть Кадаспала и был слеп, он ощущал многое из обуревающих Оврага видений – мог чувствовать сжигающий того гнев в том, как дрожат его веки, в жаре дыхания, в пробегающих по его лицу судорожных волнах. О, бесчувственный маг бродил сейчас по невидимому миру, исполненному возмущения и ярости, и жаждал отмщения.

Путей, чтобы сделаться богом, очень много, Кадаспала в этом не сомневался. Много путей, очень много. Стоит лишь отказаться умирать, отказаться сдаваться, отказаться умирать и сдаваться, и вот вам один из путей, на который забредают непроизвольно, и даже против желания – такие боги задумчивы и склонны к бездействию. Лучше всего их и не трогать, ибо пробуждение подобного бога грозит апокалипсисом. Нежеланная мощь – самая убийственная из всех, поскольку скрывающийся за ней гнев копился долго. Копился долго и долго, копился и копился, так что лучше его не трогать, не трогать, ни за что не трогать.

Других богов призвали к бытию, и природа подобных призывов может быть самой разной. Силы природы бушуют, пока не пробудится сама грязь. Возможность эта рождается везде, где сталкиваются несогласные между собой стихии. Жизнь. Намерение. Желание и потребность. Но и они порождались случайностью, поскольку там, где необходимые для сотворения элементы в изобилии – а это, безусловно, так и есть, – произойти может все что угодно. Нет, призвать бога можно и иным способом.

Возьми множество слов, множество слов. Возьми множество слов. Сделай их, сделай их, сделай их какими? Материальными, да, сделай их материальными, преврати из пустого эфира в отпечаток на глине, в пятно на камне, в линию на коже. Материальными, поскольку материя создает – по самой своей природе – перед взором (или внутренним взором) – создает и создает орнаменты. С которыми можно играть, можно играть, можно играть. В числах и знаках, в астральных пропорциях. Их можно записывать в кодексы внутри кодексов, пока не образуется нечто одновременно прекрасное и абсолютное. Прекрасное в своей абсолютности. В своей абсолютности, в своей врожденной невинности, нечто прекрасное.

Разве вы не понимаете истины орнаментов, не понимаете, как орнамент обретает истину через напряжение, заключенное в противопоставлении, через игру смысла, мыслимого в игре, что и являет собой совершенный орнамент языка, замаскированный под несовершенство – но разве в этом заключена какая-то ценность, заключена, заключена?

А ценность в том, что текст целиком, его тело (тело, ха-ха – тела) в своей абсолютности становится священным, а в своей святости – всем тем, что он сам описывает, жизнерадостно упорядочивая то, что по сути своей бессмысленно. Орнаменты появляются там, где раньше их не было. Из ничего творится нечто. Пробуждается из собственного отсутствия. И что же это за слово, прекрасное слово, драгоценное слово и совершенное слово, с которого начинается игра, начинается, все все все?

Конечно, это слово рождение.

Тела текста, все эти тела, все эти плоть и чернила и слова и слова о да слова. Тела и тела, орнаменты внутри орнаментов, жизни и жизни, и жизни, которым снится… снится один и тот же сон.

Один сон. Один сон один сон один один один сон. Один.

Сон о справедливости.

– Пусть космос содрогнется, – шептал Кадаспала, накалывая знак внутри знака внутри знака, переплетая язык и смысл, а чернила стекали с иглы и расцветали под кожей, точка за точкой. – Пусть содрогнется и задрожит, пусть шатается и причитает. Бог о бог да бог сейчас бог скоро бог бог пробудится. Многие жизни и жизни срублены все, как одна, срублены, о да, острым мечом справедливости – по заслугам ли это нам? Заслужено ли наказание? Если среди нас невинные, хотя бы кто-нибудь? Вряд ли вряд ли вряд ли. Итак, многие жизни и жизни, но никто никто никто из нас не получил в точности того, что заслуживал.

Ты понимаешь меня? Я к тебе обращаюсь, бог-младенец. Слушай же слушай слушай. Мы есть то, из чего ты произошел. Наказанные, наказанные, жертвы справедливости, жертвы своей собственной глупости, о да, но можно ли сказать, что ни один из нас не выучил урока? Можно ли сказать? Смотри же смотри же смотри на нас! Бог-младенец, вот твоя душа, написанная во плоти, во плоти, написанная здесь Кадаспалой, кто некогда был слеп, хотя и мог видеть, а сейчас видит, хотя и слеп. Разве я не олицетворение рассудка? Слепой в жизни, я могу видеть в смерти – олицетворение смертности, мое драгоценное дитя, осознай это и осознай, когда настанет время, ты должен действовать и решать и стоять и сидеть верша справедливость. Осознай и осознай это вечное упущение, бог-младенец.

И что, спросишь ты, написано в твоей душе? Что здесь написано? Здесь, во плоти твоей души? Так это же твой жизненный путь, бог-младенец, чтоб ты мог выучить язык собственной души, выучить его, выучить, пока ты живешь.

Скоро наступят роды. Скоро пробудится жизнь.

– Скоро я сотворю бога, – прошептал Кадаспала.

Но справедливость снилась богу уже сейчас. Поскольку, в отличие от Оврага, Кадаспала действительно был безумцем. Записанный им во плоти кодекс был кодексом законов. Законов, из которых родится бог. Подумайте об этом, хорошенько подумайте.

К примеру, в контексте милосердия…

Она была там, во впадине, стояла на коленях, опустив голову, а туловище ее раскачивалось взад и вперед, повинуясь какому-то внутреннему ритму. Всмотревшись в нее еще раз, Провидомин негромко выдохнул и отвел взгляд в сторону – что делалось все сложней и сложней, поскольку зрелище завораживало, женщина-дитя, источник разложения, и он испытал ужас от одной лишь мысли, что женщина в своем падении может быть столь притягательна, столь откровенно возбуждать. Ужас от этого приглашения. И от тьмы у себя внутри.

– Ее власть растет, – негромко произнес Искупитель у него за спиной. – Власть над тобой, Сегда Травос.

– Не хотел бы я быть сейчас рядом с ней.

– Ты уверен?

Провидомин обернулся и поглядел на бога.

– Понимание самого себя иногда становится проклятием.

– Однако необходимым.

– Похоже, что да, – неохотно признал он.

– Ты все еще собираешься с ней сражаться, Сегда Травос?

– Думаю, да.

– Почему?

Провидомин оскалился.

– Только не нужно начинать опять, Искупитель. Враг никогда не задается вопросом относительно мотиваций – враг не пытается выгрызть у себя самого почву из-под ног. – Он ткнул пальцем за спину, в направлении женщины во впадине. – У нее нет никаких вопросов. Никаких сомнений. Зато есть сила. Власть.

– Это правда, – ответил Искупитель. – Все это – правда. Потому-то одержимым неуверенностью всегда приходится отступать. Перед уверенными в собственной праведности им не выстоять. Им приходится ускользать, прятаться, просачиваться сквозь вражеские порядки…

– Где несчастных всех до единого все равно переловят и заставят их умолкнуть – ты забыл, Искупитель, я ведь жил при тирании. Вламывался в двери. Вытаскивал людей наружу. Ты и в самом деле веришь, что несогласных станут терпеть? Скептицизм – это преступление. Или ты размахиваешь флагом, или это сделают другие, но тогда они придут за тобой. Искупитель, я посмотрел в глаза врагу, и они были жесткими, холодными, в них не было ничего, кроме ненависти. О да, я увидел в них собственное отражение – и зрелище это до сих пор со мной.

Больше они не разговаривали. Провидомин снова глянул на женщину, на Верховную жрицу, которую когда-то звали Салинд. Сейчас она была лишь инструментом, оружием какой-то более могущественной воли, ее голода. Той же воли, как он теперь подозревал, что заставляет нации воевать, мужей – убивать собственных жен, а жен – мужей. Которая даже способна подчинить себе душу бога, раздавив ее.

Когда ты поднимешься, Салинд? Когда снова нападешь на меня?

Не так он представлял себе загробную жизнь. Моя битва должна была кончиться. Все мои нужды – потерять смысл, мучительные мысли – навеки умолкнуть.

Разве безразличие не есть дар смерти? Блаженное, совершенное безразличие.

Она раскачивалась взад-вперед, собираясь с силами, – как умеют лишь те, кто сдался.

Крысмонах шагал через лагерь паломников. Он и раньше был в беспорядке, теперь же выглядел так, словно сквозь него пронесся ураган. Палатки просели, покосившиеся хижины угрожали вот-вот рухнуть. Повсюду валялся мусор. Немногие дети с грязными мордашками, надолго оставшиеся без присмотра, однако сумевшие это пережить, провожали его перепуганными взглядами. Их впалые губы были изъедены болячками. Животы под лохмотьями опухли. Им ничем нельзя было помочь, да и будь даже иначе, Крысмонах ими заниматься не собирался. В мыслях своих он давно отрекся от человечества. Сердца ему никакое родство не бередило. Каждый болван в мире должен заботиться о себе сам, если только он уже не чей-то раб. Есть только эти два способа существовать, все остальные – ложь. А рабом Крысмонах становиться не собирался, каких бы желаний на этот счет ни имели Градитхан и сейманкелик.

Нет, он останется своим собственным миром. Так проще. А простота – это важно. Простота – это единственное, что только есть важного.

Он знал, что скоро от всего этого безумия придется бежать. Амбиции Градитхана полностью утратили чувство перспективы – таково проклятие келика. Теперь он безостановочно твердил о пришествии Умирающего бога, о неминуемом конце всего и последующем славном возрождении. Крысмонах подобных людей презирал. Они повторяли одно и то же так часто, что делалось до отвращения очевидным – все их слова не более чем желания, а желают они лишь того, чтобы эти слова подтвердились. Круг за кругом, ничего кроме сотрясения воздуха. Рассудок так обожает ходить кругами, придерживаться знакомой тропы, обожает саму ее знакомость. Круг за кругом, и с каждым кругом он делается все более глуп. Все больше и больше, диапазон мыслей сужается, тропа под ногами превращается в колею – он обратил внимание, что при этом уменьшается даже словарный запас, неудобные идеи отбрасываются, а вместе с ними и выражающие их слова. Круговая тропа делается мантрой, а мантра провозглашает идиотские желания – все должно быть так, как нам хочется, все так и есть, как нам хочется.

Фанатизм весьма популярен. Надо полагать, тому есть причина? Награда за то, что перестал думать, великое блаженство благословенного идиотизма. Что ж, Крысмонах подобному не доверял. Думать за себя он умел, это было единственное, что он умел хорошо, – и что же, отказаться от этого умения? Пока еще ему не доводилось слышать убедительного аргумента в пользу такого решения – но фанатики, само собой, и не используют никаких аргументов. Лишь остановившийся взгляд, угрозы, повод себя бояться.

Ну, с него достаточно. Нижние боги, он уже начал тосковать по городу, где родился. Где тень Паяцева замка и бухта с черной водой, а на дне ее спит демон, полупохороненный под илом и сброшенными балластными камнями. Может статься, там уже и не осталось никого, кто мог бы его опознать – да и с какой стати? В конце концов, его прежнее имя значилось в списках павших, и, мало того, список тот назывался «Чернопесий лес, 1159-й год сна Огни». «Мостожогов» больше нет, они мертвы, погибли в Крепи, а остатки уничтожены здесь, в Черном Коралле. Но к тому времени он уже давно считался погибшим, а прошедшие затем годы были чрезвычайно тяжкими – нет, опознают его вряд ли.

Да, сейчас, когда он шагал по главной улице жалкого лагеря, а в ушах отдавались громкие вопли чаек, название «Малаз» звучало весьма заманчиво.

Ты проиграл, Градитхан.

Отомстить тисте анди не удастся. Ни мне, ни тебе. Идея была дурацкой с самого начала, а теперь все зашло слишком далеко.

Переживать историю заново смысла нет. Он теперь понял. Только люди этому научиться не способны – и никогда не были способны, мать их так. Круг за кругом.

Из прохода между хижинами выбрался, пошатываясь, падший паломник, подбородок его был испачкан коричневым, а мутные глаза словно купались в сомнительном экстазе, рисующем в мозгу лживые картинки. Крысмонаху хотелось заехать безмозглому идиоту коленом между ног. Хотелось растоптать ему башку, чтобы оттуда потекла слизь цвета дерьма. И еще хотелось, чтобы это увидели дети, чтобы они все поняли и кинулись отсюда со всех ног.

Вот только ему было плевать.

– Верховная жрица.

Она подняла взгляд, вскочила из-за стола, подошла к нему, подобрав одежды, и поклонилась.

– Добро пожаловать, Сын Тьмы. Разве мы договаривались о встрече?

Он сухо улыбнулся.

– А мы хоть когда-то договаривались?

– Прошу, – сказала она, – входите. Я пошлю за вином и…

– Если это ради меня, Верховная жрица, то не стоит. – Аномандр Рейк вошел в небольшой кабинет, поизучал глазами два стула, выбрал из них менее изукрашенный и уселся. Вытянул ноги, сплел пальцы на коленях и задумчиво уставился на жрицу.

Она вскинула руки.

– Мне сплясать?

– А я тогда спою?

– Нет уж, возьми меня Бездна. Не стоит.

– Присаживайся, – сказал Рейк, указывая на второй стул.

Она уселась, держа спину прямо и выгнув брови в немом вопросе.

Он продолжал на нее смотреть.

Она глубоко вздохнула и откинулась на спинку.

– Хорошо, я уже расслабляюсь, видите?

– Ты мне всегда нравилась, – сказал он, отводя наконец взгляд.

– Нравилась в каком качестве?

– В качестве Верховной жрицы, разумеется. А о чем я, по-твоему, еще мог думать?

– Ну, это как раз и есть извечный вопрос.

– Которым задаются слишком многие и слишком часто.

– Вы ведь сейчас шутите, Аномандр.

Казалось, он изучал ее стол – не то, что было на нем разбросано, но саму столешницу.

– Маловат для тебя, – объявил он.

Она тоже бросила туда взгляд.

– К сожалению, вы заблуждаетесь. Это моя неорганизованность слишком велика. Дайте мне стол размером с бальную залу, я и его завалю мусором.

– Это означает, Верховная жрица, что у вас слишком обширный разум.

– Ну, – протянула она, – думать мне особенно не о чем, зато вот времени сколько угодно. – Она помахала перед собой ладонью. – Если мысли мои и растут в размере, то это от праздности. – Ее взгляд вдруг сделался пристальней. – А ведь мы все сделались праздными, не так ли?

– Она слишком давно от нас отвернулась, – сказал Аномандр Рейк. – А то, что я позволил вам взамен повернуться ко мне, всегда было сомнительным решением.

– Вы никогда не требовали поклонения, Сын Тьмы, и решение ваше сомнительно лишь в этом смысле.

Он поднял одну бровь.

– А как же мои очевидные недостатки?

– А что, Мать Тьма недостатков не имела? Тисте анди никогда не были столь глупы, чтобы требовать от своих икон недостижимого совершенства.

– От икон, – повторил Аномандр Рейк, нахмурившись и продолжая изучать стол.

– Не то слово? По-моему, самое подходящее.

– Вот потому-то я и не желал поклонения.

– Почему?

– Потому что верующие рано или поздно разбивают свои иконы.

Она хмыкнула, на какое-то время задумалась, потом, вздохнув, кивнула.

– О да, сотни рухнувших и забытых цивилизаций. А среди руин – статуи… со сбитыми лицами. Похоже, утрата веры всегда сопровождается насилием.

– В нашем случае – да.

Утверждение больно ее кольнуло.

– Так значит, мы не столь уж и отличаемся от остальных. Как это грустно осознавать.

– Коннест Силанн, – сказал он.

– От вашего взгляда у моего стола сейчас ножки подломятся, Владыка Рейк, – я вам так неприятна, что вы не решаетесь обратить на меня свой взор?

Он медленно повернул голову и посмотрел ей в глаза.

И она, встретившись с ним взглядом, едва не отдернулась и сразу же осознала то милосердие, что он ей до сих пор оказывал – глядя в сторону и тем самым скрывая глаза. И, однако, потребовав его внимания – не только из тщеславия, но и ради тайного удовольствия, поскольку была к нему неравнодушна, – она не имела теперь права отвести взор.

Собрав всю свою решимость, она сказала:

– Итак, Коннест Силанн. Причина вашего визита. Понимаю.

– Он считает, что давно сломлен, Верховная жрица. Хотя мы оба знаем, что это не так.

Она кивнула.

– Он это доказал, храня Лунное Семя под морской поверхностью, – доказал всем, кроме себя самого.

– Я не скрываю от него, что в нем уверен, – сказал Рейк, – но он всякий раз… отдергивается. Такое чувство, будто я не в состоянии дотянуться до того, что у него внутри, чтобы придать этому новые силы.

– Это значит, что сломлен не он сам, но его вера.

Он поморщился, но ничего не сказал.

– Когда настанет время, – сказала она, – я буду рядом. И сделаю все что смогу. Хотя, – добавила она, – не уверена, что это так уж много.

– Тебе нет нужды сомневаться в пользе своего присутствия, Верховная жрица. Как ты верно заметила, речь идет о вере.

– И оснований для этих сомнений тоже нет. Благодарю вас.

Он снова отвел взгляд, но теперь на его лице вновь играла сухая улыбка.

– Ты мне всегда нравилась, – повторил он.

– Я – или мой стол, в который вы, похоже, влюбились?

Он встал, она тоже поднялась.

– Верховная жрица, – сказал он.

– Сын Тьмы, – ответила она и снова поклонилась.

Он вышел, оставив за собой внезапное ощущение пустоты, почти слышный хлопок, как если бы что-то исчезло – но нет, это произошло лишь у нее в сознании, намекая, что за памятью о его лице, глазах и обо всем, что она в них увидела, скрывалось сейчас что-то еще.

Мать Тьма, услышь меня. Внемли мне. Ты не поняла тогда своего сына. Ты и сейчас его не понимаешь.

Разве ты не видишь? Всему виной Драконус.

– Что-то здесь не так, – выдохнул Рекканто Илк, брызжа кровью изо рта при каждом слове. – Если дошло до воплей, бабы должны рваться из корчмы наружу, а не внутрь.

Из дыры, что вопящие, ругающиеся, щелкающие зубами женщины проломили в двери таверны, торчало сразу несколько рук, и они тянулись внутрь, царапались в тщетных попытках прорваться сквозь преграду. Ногти впивались в татуированные плечи трелля, но тот лишь ниже пригибал голову, взрыкивая при каждом новом ударе в дверь, от которых летели щепки, – однако трелль оказался не из слабосильных и продолжал удерживать демониц с той самой первой атаки, в которой Рекканто чуть было не оторвали его драгоценную башку.

Благодарение богам, поселившимся в грязюке этой треклятой деревни, что умом демоницы не отличались. Ни одна не попыталась прорваться внутрь через прикрытые ставнями окна по обе стороны от двери, хотя рядом с одним из окон поджидал сейчас этот полосатый увалень, Остряк, с саблями наготове, а рядом с другим – Фейнт и братья Валуны, так что и сунься туда демоницы, их бы вмиг в куски изрубили. Во всяком случае, Рекканто на это рассчитывал, поскольку прятался он сейчас под столом, а стол укрытие не самое лучшее, особенно если у демониц достанет сил разорвать на части Остряка, Фейнт, Валунов и трелля, а для ровного счета и Сладкую Маету тоже.

Мастер Квелл и болотная ведьма по имени Наперсточек сбились в кучку у задней стены рядом с запертой на засов дверью погреба, занимаясь там Худ знает чем. Гланно Тарп отсутствовал – лошади унесли его, когда решили скакать прямо, в то время как фургон отправился налево, и Рекканто был уверен, что болван убился насмерть. Если не хуже.

Что же до трупака, Картографа, его Илк последний раз видел все еще привязанным к размытому от вращения колесу, когда оно слетело с оси и унеслось в ночной дождь. Вот что бы демоницам на него не кинуться? Добыча куда проще, чем…

Удары постепенно превращали дверь в решето, одна из рук протянулась вниз и процарапала по спине Маппо глубокие борозды, так что трелль застонал, а стон его не сулил ничего хорошего, поскольку означал, что Маппо может раздумать их сдерживать, тут-то они и вломятся – и сразу на того, кто прячется под столом. А так нечестно. Все вокруг нечестно, а разве это честно, так-растак?

Он вытянул рапиру и дрожащей рукой сжал рукоять. Выпад с колен – такое вообще возможно? Вот сейчас и узнаем. Ну, одну-то он точно насадит на вертел, сами увидите. А если его потом разорвут две другие (он был более или менее уверен, что всего их три), то и ладно, так тому и быть. В конце концов, все, что мог, он сделал.

Остряк что-то крикнул Маппо, трелль что-то проревел в ответ и поджал ноги, словно собираясь отпрыгнуть в сторону – вот спасибочки тебе будет, орясина! – но тут Маппо ровно так и поступил, нырнув вправо и угодив под ноги Фейнт и Валунам, так что повалил всех троих.

Дверь мгновенно взорвалась тучей щепок, размахивающих рук, щелкающих клыков, немытых волос и совершенно неприемлемых выражений, после чего три визжащие женщины ворвались внутрь.

Две остановились почти сразу – головы их, хлеща во все стороны какой-то зеленоватой гадостью, запрыгали по полу, а тела рухнули и забились в судорогах.

Третья же тем временем бросилась прямо на Рекканто. Он взвизгнул и исполнил свой выпад с колен, который оказался вовсе не выпадом. Получился скорее флеш – выброс туловища вперед вместе с вытянутой рукой и рапирой в ней, а когда он потерял от этого равновесие и грохнулся на дощатый пол, так что затрещали кости, кончик рапиры в чем-то застрял, лезвие опасно выгнулось, и он выпустил рукоять. Которая пружиной ушла вверх, а потом вернулась обратно, огрев Рекканто по макушке, причем не один раз, а дважды, оба раза вбивая его голову в пол, так что нос треснул, отчего глаза моментально затянуло водоворотом жгучих слез, а прямо в мозги ворвалась жуткая вонь мышиного дерьма и жирной грязи – ее, впрочем, тут же смыло хлынувшей кровью.

Наступила странная тишина. Рекканто со стоном перекатился на бок и приподнялся на локте.

Обнаружив, что таращится прямо в жуткие пустые зенки атаковавшей его женщины. Острие рапиры вошло ей точно между глаз и прошло насквозь, так далеко, что он должен был видеть торчащее откуда-то сзади из черепа лезвие – однако не видел. А это означает…

– Она ее сломала! – в гневе заорал он, пытаясь подняться. – Она сломала мне треклятую рапиру!

Демоническая женщина стояла на коленях, выставив вперед голову со все еще распахнутым ртом, туловище же ее покоилось на перевернутом стуле, послужившем какой-никакой, а баррикадой. Две другие, без голов, все еще дергались на полу, извергая зеленую слизь. Остряк внимательно изучал тот же самый кровезаменитель – там, где он обильно заляпал широкие лезвия его сабель.

Маппо, Валуны и Фейнт понемногу подымались на ноги.

Сладкая Маета с глиняной бутылью в руке подбрела поближе и оперлась на Рекканто.

– С рапирой тебе не повезло, – сообщила она, – но будь я проклята, Илк, такого шикарного флеша я еще не видала.

Рекканто сощурился, утер кровь с носа и рассеченных губ и с ухмылкой заметил:

– Ну так еще бы. Мастерски рассчитанное время…

– Я к тому, что это ж надо было еще догадаться, что она споткнется об одну башку и дальше уже проскользит на коленях, пока на твою рапиру не напорется.

Споткнется? Проскользит?

– Я ж и говорю, что, как истинный мастер дуэли…

– Я б тебя сейчас расцеловала, – объявила она, обдав его кислым винным перегаром, – если б ты не обоссался, а приличия все ж хоть какие-то нужно соблюдать, сам понимаешь.

– Это не моча – просто мы обсохнуть еще не успели!

– Но от нас-то, Илк, так, как от тебя, не несет.

Ощерившись, он отдернулся от нее. Будь ты проклята вместе со своим тонким нюхом!

– Моя рапира, – вновь простонал он.

– Думаю, разлетелась вдребезги прямо у нее в черепе, – сказал Остряк, – что ее мозгам вряд ли пошло на пользу. Неплохо вышло, Рекканто.

Илк решил, что у него все же есть повод приосаниться.

Пока Рекканто Илк расхаживал петухом, Наперсточек с беспокойством поглядывала на Валунов, но решив, что с ними вроде бы все в порядке, чуть успокоилась. Вот только последнее время они не уделяли ей особого внимания, да и сейчас в этом смысле ничего не изменилось. Она почувствовала легкий укол тревоги.

Мастер Квелл принялся колотить в дверь погреба.

– Я знаю, что вы меня слышите! – проорал он. – Эй, вы, там, внутри! Трех мы уложили – еще будут? Мы убили трех. Ждать нам новых?

Фейнт проверяла оружие.

– Нужно пойти отыскать Гланно, – сказала она. – Добровольцы будут?

Остряк подошел к ней, а по дороге выглянул наружу.

– Дождь стихает – похоже, буря кончилась. Я с тобой.

– Я про добровольцев спрашивала, сама идти не вызывалась.

– Я пойду! – объявил Амба.

– Я пойду! – объявил Юла.

Они переглянулись, расплылись в улыбке, словно это была понятная лишь им двоим шутка, а потом расхохотались в голос.

– Что тут смешного? – возмутилась Наперсточек, теперь уже озабоченная всерьез. Они что, оба сразу ума лишились? Это если исходить из того, что раньше он у них имелся.

Ее резкий тон отрезвил обоих, и они опустили головы, избегая ее взгляда.

Дверь погреба со скрипом приоткрылась, все посмотрели туда и увидели торчащую наружу снабженную бакенбардами физиономию с выпученными глазами.

– Трех, грите? Значит, грите, трех?

Диалект был генабакийский, а акцент – характерный для островов к югу от него.

Квелл кивнул.

– Еще где-нибудь такие остались, хозяин?

Владелец таверны отрицательно мотнул головой и осторожно выбрался наружу, но при виде мертвых тел отдернулся.

– Вы мои хорошие, – прошептал он, – бедняжки мои, бедняженьки.

– Ты их знаешь? – вопросил Квелл. – Знаешь, кто это такие?

За спиной у хозяина появились еще фигуры – бледные, с перепуганными глазами. Обладатель бакенбардов, услышав вопрос, вздрогнул.

– Склятые, – хрипло выдохнул он. – Это доченьки наши… только склятые.

– Заклятие? И оно срабатывает с наступлением совершеннолетия?

Он вздрогнул, кивнул и тут же вытаращил на мага глаза:

– Ты его знаешь? Знаешь это склятие?

– Давно оно действует, хозяин? Здесь, в этой вашей деревне – давно на ней заклятие?

– Пятый годик уже. Пятый годик. – Он отступил в сторонку. – Ай-ай, головушки-ить. Вы ж им головушки посрубали-ить!.. – Остальные у него за спиной принялись выть.

Наперсточек подняла глаза на Мастера Квелла, они кивнули друг другу.

– Думаю, еще действует, – негромко проговорила Наперсточек.

– Согласен. Идем на поиски?

Она осмотрелась. Маппо как раз вытаскивал наружу первое из голых обезглавленных тел. Зеленая кровь на полу почернела, за трупом тянулись дегтярного вида потеки.

– Я бы взяла с собой трелля.

– Мысль неплохая. – Квелл снова подошел к владельцу таверны. – В деревне есть какая-то власть? Кто управляет этими землями – и где мы, собственно, вообще, именем Худа?

Тот заморгал, словно филин.

– Горестный Предел, вот вы где нонеча. Башню видали? Тама у нас бурмистр. Вам, я так разумею, к бурмистру надыть.

Квелл отвернулся от него, потер глаза и чуть придвинулся к Наперсточку.

– Так мы согласны, что заклятие наложено ведьмой?

– Ведьмой или колдуном, – кивнула она.

– Нас занесло в Горестный Предел, они здесь промышляют тем, что грабят потерпевшие крушение суда. Я так думаю, что дочерей их как раз появление чужаков и пробудило – своих-то они, надо полагать, не трогают?

– Если взбесятся, – пожала плечами Наперсточек, – то кого угодно сожрут.

– Потому-то местные и заперлись, ага, понятно. Хорошо, ведьма, бери Маппо – и скажи ему, чтобы на этот раз прихватил оружие. Не факт, что все пройдет гладко.

Наперсточек кинула взгляд на последнее тело, которое трелль как раз выволакивал наружу.

– Не факт, – согласилась она.

Остряк в сопровождении обоих Валунов – Юла по правую руку, Амба по левую – направился в сторону главной улицы, хлюпая сапогами по грязи. Разгоряченный лоб приятно холодили последние дождевые капли. Нет, он предпочел бы схватку посерьезней. Бедой напавших на них безмозглых созданий оказалась именно безмозглость, сделавшая их до беспомощности предсказуемыми. Тем более что оказалось их лишь трое…

– Я бы первым прыгнул, – объявил Амба.

– Нет, я, – возразил ему Юла.

Остряк наморщил лоб.

– Куда именно прыгнул бы? О чем это вы сейчас?

– В окно, – объяснил ему Юла, – там, в таверне. Когда девоньки прорвались в дверь, я б в окно выпрыгнул – если б мы только ставни смогли открыть…

– Это из-за тебя все, – пожаловался Амба. – Я засов вверх давил и давил, а ты его вниз толкал все время.

– Чтобы открыть, засов опустить было надо, болван ты, Амба.

– Нет, поднять – он уже начал подниматься, я сам видел…

– А потом опустился.

– Поднялся.

– Нет, опустился.

Остряк, взрыкнув, заставил их замолчать. Путь им сейчас указывали следы – отпечатки копыт и множество борозд, оставленных всем тем, что лошади тащили за собой. В приземистых домишках по обе стороны улицы за толстыми стеклами окон мерцали неясные огоньки. Их окружали звуки стекающей отовсюду воды, иной раз перемежаемые отдаленными ударами грома. Воздух после грозы усиленно пытался казаться свежим.

– Вон они, – сказал Амба, тыкая вперед пальцем. – Вон за тем низеньким забором. Видишь их, Остряк? Видишь?

Загон. У подножия каменной стены разбросаны остатки сорванных с фургона козел.

У стены они остановились и стали вглядываться в покрытое грязным месивом поле. Лошади сбились в кучку у дальней стены и с подозрением их оттуда разглядывали, а в самой середине что-то лежало. Распростертое тело. У стены слева валялось одно из колес.

Все трое перелезли через ограду – Остряк первый – и направились к Гланно Тарпу.

Приблизившись, они услышали его голос.

– …так что по сравнению с Нивви получалось вроде как и неплохо, только у меня не один год ушел, чтобы переубедиться – женщины, они ж не все такие, а сообрази я раньше, так, пожалуй, и не согласился бы никогда. Ну, то есть, какие-то представления о приличии я все ж таки имею? Но это все оттого, что она продолжала делать вид, будто ей лет десять, взгляд такой всегда удивленный, и все эти ее милые штучки, которые, если разобраться, может, когда-то и были милыми, но не теперь же – Худа ради, она ж ведь седеть уже начала, – ага, нашли меня наконец. Это хорошо. Нет, вы пока меня не трогайте, я обе ноги сломал, и еще, может статься, плечо с предплечьем и запястьем, ага, и палец еще вывихнул. Квелла позовите – а без Квелла меня не трогайте, договорились? Благодарю. Так, на чем я остановился? Нивви? А, нет, та торговка, Люфт, но ее тоже надолго не хватило, а причины я уже изъяснил. Чтобы найти новую женщину, у меня чуть ли не полгода ушло – хотя, выражаясь аккураторней, это Кутри меня нашла. Она как раз волос лишилась…

Колесо чуть шевельнулось. Заметив это движение краем глаза, Остряк направился туда, а Гланно предоставил нести свою ахинею Валунам, которые смотрели на него, разинув рты.

Спрятав сабли в ножны, он приналег на колесо. Некоторое время оно сопротивлялось, потом с густым хлюпаньем подалось, оторвалось от грязи, и Остряк поставил его вертикально.

Картограф, все еще привязанный к спицам за руки и за ноги, походил сейчас на фигуру, целиком вылепленную из глины. Лицевые мышцы его некоторое время трудились, выталкивая изо рта комки грязи, а потом покойник спросил:

– Это ведь хлеб с вареньем был, да?

– Ничего себе, – произнес Квелл.

Наперсточек сделала охранительный жест и трижды сплюнула – вверх, вниз и вперед.

– Чернопесье болото, – сказала она. – Моттский лес. Потому-то я оттуда и убралась, будь оно все проклято! В этом беда с яггутами и заключается – куда ни сунься, всюду они.

Маппо у них за спиной хмыкнул, но ничего не возразил.

Башня представляла собой нечто среднее между квадратной и круглой – углы или обтесало ветром за многие и многие столетия, или же их сгладили намеренно, чтобы уменьшить воздействие все того же ветра, порывистого, завывающего. Вход представлял собой мрачную узкую нишу под козырьком, поросшим космами мха, с которого, образуя сплошную завесу, стекала дождевая вода – капли падали в ямки, выдолбленные за долгое время в каменной плите.

– Выходит, – сказал Квелл без особой уверенности, – деревенский бурмистр решил поселиться в яггутской башне. Очень смело с его стороны…

– Безрассудно!

– Безрассудно смело, да.

– Или же нет, – сказала она, принюхиваясь. – С яггутами имеется еще одна беда. Башни они строят, чтобы в них жить. Вечно.

Квелл застонал.

– Ведьма, я вот предпочел сделать вид, что мне такое и в голову не пришло.

– Думаешь, это поможет?

– Мне помогло!

– У нас есть два варианта, – объявила Наперсточек. – Можно развернуться, наплевать на проклятие и все прочее и постараться как можно быстрей убраться из деревни.

– Или?

– Или подойти к двери и постучать.

Квелл потер подбородок, бросил взгляд на молчаливого Маппо за спиной и снова уставился на башню.

– А это вот колдовство? Я сейчас про заклятие, Наперсточек, что настигает женщин при совершеннолетии.

– Что заклятие? Оно очень древнее, чтоб его, и из самых гнусных.

– Сможешь ты его разбить?

– Вряд ли. Наша главная надежда – что мы сумеем заставить ведьму или там колдуна передумать. Наложившему заклятие гораздо легче его и отменить, чем кому-то еще – разбить его.

– А если убить того, кто его наложил?

Она пожала плечами.

– Все может быть, маг. Пуфф – и нету. Или же… не пуфф. Только ты, Квелл, опять в сторону уходишь. Речь у нас шла об этом… бурмистре.

– Вовсе не ухожу, ведьма. Просто я подумал сейчас о тебе, Фейнт и Сладкой Маете, только и всего.

И тут она почувствовала себя, словно разом проглотила горсть холодных камней – у нее свело горло и скрутило желудок.

– Зараза!

– И поскольку, – безжалостно продолжал Квелл, – на починку фургона у нас уйдет по меньшей мере день, если не два, то…

– Думаю, лучше будет постучать, – сказала она.

– Хорошо. Только позволь мне сперва, хм, опорожнить пузырь.

Он направился влево, к выложенной камнем сточной канавке. Маппо тем временем отошел на несколько шагов в противоположную сторону и принялся копаться в своем мешке.

Наперсточек сощурилась на башню.

– Что ж, – прошептала она, – если ты яггут – а я думаю, что так оно и есть, – то ты знаешь, что мы здесь. И в состоянии обонять в нашем дыхании магию. Так вот, дурных намерений у нас нет, но ты не можешь не знать про заклятие – а нам, видишь ли, совершенно необходимо отыскать ту ведьму или того колдуна, короче, того гнусного жителя деревни, что наложил это гнусное заклятие, поскольку мы здесь застряли на несколько дней. Это тебе ясно? Нас тут три женщины застряло. И я – одна из них.

– Ты что-то сказала? – переспросил вернувшийся Квелл.

– Вперед, – скомандовала она, когда к ним присоединился Маппо с огромной палицей в руках.

Они двинулись к двери.

Которая распахнулась, когда они были на полпути.

– Моя супруга, – сказал бурмистр, – зарыта во дворе под нами. – Он стоял у окна, глядя на бурное море, что сражалось с отмелями далеко внизу.

Квелл недоуменно хмыкнул.

– В каком дворе? – Он облокотился на подоконник и уставился вниз. – В каком еще дворе?

Бурмистр вздохнул.

– Два дня назад он еще был там. – Отвернувшись от окна, он посмотрел на мага.

Который собрал все свои силы, чтобы не отшатнуться.

Бедуск Палл Ковусс Агапе, назвавший себя яггутским «анапом», был попросту великаном – весом, скорее всего, превосходившим Маппо, и при этом на полторы головы выше трелля. Кожа его была синей, оттенка более глубокого, чем у любого из напанцев, каких Квелл только мог вспомнить. Синева, казалось, коснулась даже торчащих у него из нижней челюсти клыков с посеребренными кончиками.

Квелл прокашлялся. Ему снова требовалось помочиться, но придется потерпеть.

– Давно вы ее утратили?

– Кого?

– Ну… супругу.

Бедуск Агапе взял с мраморного столика один из трех хрустальных графинов, принюхался к содержимому и снова наполнил кубки.

– А у тебя, маг, когда-либо была жена?

– Что-то не припомню.

– Я хочу сказать, что иногда вот так и случается.

– Что?

Яггут указал рукой в сторону окна.

– Есть, а потом раз – и нет.

– Вы про утес и двор?

– О нет. Я про жену.

Квелл бросил беспомощный взгляд на Наперсточка. Маппо тем временем стоял рядом с винтовой лестницей и рассматривал что-то наподобие причудливого окуляра, который был закреплен на черном металлическом штыре, снабженном необычного вида подшипником, что позволяло отклонять устройство вверх, вниз и в обе стороны. Проклятый трелль совершенно не на то обращал внимание!

Наперсточек в ответ лишь округлила глаза.

– Утрата, – произнес маг, запинаясь, – есть событие весьма прискорбное.

– Разумеется, – ответствовал Бедуск Агапе, нахмурившись.

– Хотя, пожалуй, и не всегда. Если речь, например, идет об утрате, ну, скажем, невинности или любимого драгоценного камешка…

Окаймленные красным глаза смотрели на него, не мигая.

Квеллу захотелось покрепче сжать ноги – а еще лучше, переплести их, – пока змей у него в штанах не принялся пускать слюни или, того хуже, плеваться.

Наперсточек заговорила необычно сдавленным голоском:

– Анап, наложенное на дочерей деревни заклятие…

– Всего их было двенадцать, – сообщил Бедуск Агапе. – Пока что.

– Вот как. А куда делись остальные девять?

Яггут бросил короткий взгляд в ее сторону.

– Вы здесь не первые столь неприятные гости за несколько лет. Разумеется, – добавил он, отпив вина, – девочек отсылают теперь дальше по побережью в соседнюю деревню – увы, навсегда, что не обещает этой большого будущего.

– Мне показалось, там в погребе были и женщины, – заметила Наперсточек.

– Рождение ребенка предотвращает срабатывание заклинания. Матери ему неподвластны. Так что если у тебя или твоих спутниц хоть когда-то были дети, беспокоиться не о чем.

– Хм, – сказала Наперсточек, – не думаю, что мы удовлетворяем этому критерию.

– Весьма печально, – ответил Бедуск.

– Так как же вышло, что вас избрали бурмистром? – поинтересовался Квелл. – Ничего особенного, простое любопытство – привычка, только и всего. Я ничего такого не имел в виду…

– Полагаю, что они все вместе решили как-то скрасить мое горе, мое одиночество. Хотя теперь вряд ли кто-то из них решится отрицать, что приглашение было непродуманным.

– И почему же?

– Потому что оставь они меня в покое, столь ужасного заклятия, надо полагать, не случилось бы.

– Так это ваше заклятие?

– Ну да.

Повисло молчание. Стоявший у лестницы Маппо медленно повернулся в их сторону.

– Значит, вы могли бы его снять, – сказал наконец Квелл.

– Да, мог бы, но не стану.

– Но почему?

– Потому что ваши сложности меня не слишком заботят.

Квелл сложил ноги крест-накрест.

– Могу я поинтересоваться, что случилось с вашей супругой?

– Мы поспорили. Я проиграл. Пришлось ее закопать.

Магу показалось, что в ответе отсутствует некая существенная подробность. Но его сильно отвлекал мочевой пузырь. Мысли путались.

– Значит, – проговорила Наперсточек тоненьким голоском, – если вы кому-то проспорите, то его убиваете?

– Я ничего не говорил о том, что она умерла.

– А теперь, яггут? – спросил Маппо со стороны лестницы.

Бедуск Агапе вздохнул.

– Теперь это представляется вполне вероятным, согласись?

– И долго она провела там? – снова спросил трелль. – Твоя супруга?

– Лет девять или около того.

– А что был за спор?

– Я чувствую в твоем тоне определенную воинственность, трелль.

– Всего лишь воинственность, яггут? – Маппо обнажил собственные клыки в холодной ухмылке. – Боюсь, твои чувства от одиночества несколько притупились.

– Понимаю. Ты, кажется, полагаешь, что способен меня одолеть?

– Я спросил про спор.

– Что-то банальное. Уже не помню подробностей.

– Но ты остался один, во всяком случае, пока жители деревни над тобой не сжалились и не избрали бурмистром. А потом… ты влюбился?

Бедуск Агапе поморщился.

Наперсточек громко вздохнула:

– А! Теперь я понимаю. Вот оно что! Она тебя отвергла. И ты опять озверел, только всю деревню похоронить уже не мог…

– Я рассматривал подобную возможность.

– Хм, ну, в любом случае передумал. И вместо этого наложил заклятие – на нее и на всех ее миленьких подружек, потому что они над тобой насмехались или вроде того. Превратив их в тралка вонан. В Тех, кто питается кровью.

– Но не надейся, ведьма, что сумеешь разбить мое заклятие, – сказал Бедуск. – Ничего не выйдет, пусть и с помощью мага. – Яггут перевел взгляд на Маппо. – И даже если тебе, трелль, удастся меня убить, заклятие не исчезнет. – Он в третий раз наполнил свой кубок. – Прежде чем оно подействует, у ваших женщин есть сутки или около того. Мне думается, за это время им следовало бы попытаться забеременеть.

Квелл вдруг уселся попрямей.

Однако когда увидел выражение лица Наперсточка, довольная улыбка на его собственной физиономии сделалась несколько пристыженной.

Далеко внизу, на узенькой песчаной полоске, оставшейся от берега, у самого скального подножия волны с гулом запускали пенные щупальца в мешанину глины, камня и черных волосатых корней, прогрызая в ней глубокие канавы, по которым обратно в море стекала мутная илистая вода. Все здесь непрерывно шевелилось, оседало, растворялось, целые участки рушились под напором волн.

На некотором отдалении от утеса береговая полоса появлялась вновь, белый песок на ней был усеян комками ржавчины, оставшимися от многих тысяч корабельных гвоздей и заклепок, в изобилии усеявших отмель. Чуть дальше от воды высились баррикады из древесных обломков, а за ними вытесанные в скальном подножии истертые ступени вели к зеву пещеры.

Пещера на деле была вырубленным в скале тоннелем, что шел круто вверх сквозь чрево откоса, заканчиваясь внутри самого большого здания деревни – складского помещения из дерева и камня, где грабители кораблей разгружали тележки, которые приходилось вытягивать вверх от самого подножия. Предприятие, если рассматривать его подобным образом, было поставлено на широкую ногу и обеспечивало занятием всех деревенских жителей – начиная от тех, кто поддерживал в порядке ложные маяки, и заканчивая теми, кто на больших лодках выгребал к рифам, где они, собственно, и грабили потерпевшие крушение корабли, заодно оглушая дубинками выживших членов команды, чтобы тем вернее захлебнуться. Местная легенда, сочиненная, чтобы дать хоть какое-то оправдание столь жестокой деятельности, ядром своим имела какие-то давнишние пиратские рейды и предложение, с которым выступил некто (быть может, бурмистр, живший здесь с незапамятных времен, или же местная знаменитость, Сторож Гачарж Хадлорн – который, впрочем, успел отбыть, так что возможность уточнить у него подробности отсутствовала) – раз уж море с такой готовностью приносит к берегу убийц, почему бы ему заодно не нести потенциальным убийцам и гибель? Когда мысль наконец укоренилась, внизу заработали кувалды и заступы, зачиркали кремневые кресала, и вскоре рискованный рыбный промысел ради пропитания на ближних отмелях сменился занятием куда более доходным.

Нет, сети иной раз по-прежнему забрасывались, особенно во время штилей, когда прочий урожай делался не столь обильным – и никто не стал бы отрицать, что и рыбы словно по благословению сделалось теперь намного больше, да еще какой крупной и жирной! А ведь еще недавно рыбное поголовье здесь почти совсем истощилось.

Берег вполне устраивало то, что на песок временами выбрасывало полуобглоданные трупы, где за них тут же принимались полчища чаек и крабов. Берег помогал добела отчистить каждую кость, а дальнейшее – засыпать их песком или же унести прочь – предоставлял волнам. Однако нынешним вечером, незадолго до заката, на песок выкарабкалось нечто не совсем обычное. Необычное тем, что все еще жило. Крабы разбегались у него с пути так быстро, как только им позволяли крошечные ноги.

Фигура выпрямилась, с нее хлынули потоки воды. Окаймленные красным глаза осмотрелись вокруг, пока не обнаружили ступени и зев пещеры. Фигура направилась туда, оставляя в песке глубокие отпечатки, которые берег со всей поспешностью за ней заглаживал.

– По-твоему, Квелл, я не понимаю, что сейчас происходит у тебя в башке? Ты себя видишь первым в очереди, а мы все трое лежим перед тобой рядком, раздвинув ноги. За тобой Рекканто, а дальше – Гланно, Юла, Амба, вот этот вот Маппо, Остряк, и как бы еще не тот треклятый покойник…

– Обожди-ка, – прогудел было Маппо.

– Даже и не надейся! – отрезала Наперсточек.

Они шагали обратно к таверне – впереди Наперсточек, двое других едва за ней поспевали. То обстоятельство, что по сравнению с ними она была совсем крошечной и на один их шаг у нее приходилось два, казалось, совершенно не имело значения.

– Потом, – продолжила она, – может статься, надумает присоединиться и яггут, само собой, вне очереди, и к рассвету в каждой из нас поселится по отвратительному монстру – наполовину треллю, наполовину яггуту, наполовину магу-ссыкуну, наполовину…

– Думаешь, близнецы будут? – уточнил Квелл.

Она бросила за спину злобный взгляд.

– Очень смешно!

– В любом случае, – тут же добавил Квелл, – я не думаю, что наследственность именно так работает…

– Тебе-то почем знать? Нет уж, я вместе со Сладкой и Фейнт намерена убраться отсюда, вот разве что вещички соберу – а вы нас потом по дороге подхватите. Треклятая деревня может проваливать прямиком к Худу с Бедуском Паллом Ковуссом Агапе во главе. Все равно все они тут треклятые грабители кораблей, и если кто и заслужил заклятия вместе с проклятием, так это они.

– Вот тут я согласен, – заметил Маппо.

– Нечего мне под юбку целиться, трелль!

– Что? Я ничего такого…

Его перебил Квелл, фыркнув:

– Ты, ведьма, юбок-то и не носишь. Хотя если б носила, было бы намного легче…

Теперь она наконец развернулась.

– Что там еще было бы легче, Квелл?

Он остановился и попятился.

– Извини, просто мысли вслух.

– Если тебе кажется, что этой деревне не повезло с заклятием, так обожди и увидишь еще, на что я способна!

– Хорошо, Наперсточек, хорошо, мы тебя услышали. Успокойся. Вы трое просто уходите, договорились? Мы починим фургон и вас догоним, как ты и предложила.

Она снова развернулась и возобновила свой марш.

Остряк увидел, как все трое стремительно приближаются к входу в таверну. Он крикнул, чтобы привлечь их внимание, и тоже поспешил к ним.

– Мастер Квелл, у вашего кучера все кости переломаны, но он еще дышит.

– Мог бы и выпустить поводья, – проворчал Квелл. – Теперь лечи его, на это время нужно. Просто замечательно – а фургон тогда кто чинить будет? Почему никто здесь не способен сделать ничего полезного? Вот ты, ведьма – иди тогда и исцеляй Гланно…

– Я не смогу! Ну, то есть лубки-то я смогла бы наложить, и на раны заодно поплевать, чтоб отогнать заразу, но там, похоже, одним этим далеко не обойдешься. Верно, Остряк?

Татуированный воин пожал плечами.

– Похоже на то.

– Даже не надейся! – огрызнулась она и устремилась в таверну.

Остряк уставился ей вслед.

– О чем это она? На что не надеяться?

– Залезть ей под юбку, – пояснил Квелл.

– Она ж не носит никаких…

– Неважно, – перебил его маг. – Ты думаешь как мужчина. Этим и провинился. Вернее, мы все трое провинились. Потому сейчас здесь и стоим – трое мужчин и ни одной женщины. Если бы мы сейчас зашли внутрь и сказали, дескать, Наперсточек, мы ведь ничего такого и не думали, знаешь, что она бы ответила? «А что со мной не так? Я что, настолько страшная?» И мы опять были бы виноваты.

Остряк перевел изумленный взгляд на Маппо, который просто кивнул, тем самым озадачив его еще больше.

Квелл разгладил на себе так и не высохшие одежды.

– Ладно, Остряк, отведи меня к нему.

С одной стороны загона находилась конюшня, а рядом с ней – сколоченная из выветренных досок погрузочная платформа, сразу за которой начинался огромный, серьезного вида склад. Юла и Амба помогли Гланно сесть, а Картограф, которому перерезали путы, бродил сейчас кругами по загону, отковыривая навоз с лица, шеи и остатков одежды.

Гланно успел в своем перечислении достичь своей одиннадцатой единственно возлюбленной, которую звали Хербу Наст, «она еще носила на шее лису, не просто мех какой-нибудь, а настоящую лису, лапы ей шелком пропереплела и кожаными ремешками поверх запростегнула, но больше всего я лисьи глаза запомнил – этот их взгляд. Паника такая, будто зверюга только что сообразила, что вся эта кошмарность – на самом деле. Нет, на вид-то она была довольна миленькая, эдакая козочка – знаете, когда у них в определенном возрасте на подбородке волосы такие появляются, длинные, курчавые – я ведь говорил, что женщин предпочитаю мудреноопытных? Да-да. Определенно. Чтоб в глазах у них отражались десятилетия самой что ни на есть жалкой жизни, и тут появляюсь я, пролившись, будто весенний дождик на увядшую незабудку. Это о ком я сейчас рассказывал? Так, лиса, коза, паника, лапы сплетенные – точно, Хербу Наст…»

Тут он прервался – так резко, что на внезапную зловещую тишину не среагировали ни Юла, ни Амба, продолжавшие кивать и улыбаться, чем они занимались на протяжении всего монолога Гланно. Они все еще кивали и улыбались, когда вышедшая из склада на грузовую платформу фигура – чье появление заставило напрочь онеметь безостановочно трепавшего до этого языком Гланно Тарпа – приблизилась к троице и остановилась перед ними. Лошади, звучно барабаня копытами, бросились от нее в самый дальний угол загона.

– Пока что обошлись без потерь, что не так уж и плохо, – заметил Квелл, направлявшийся к загону вместе с Остряком.

– Не думал, что вы и Дэнул практикуете, – признался Остряк.

– Я и не практикую, вернее, не совсем. У меня есть эликсиры, мази, бальзамы, и некоторые из них – совсем уж на крайний случай – это Высший Дэнул.

– На такой случай, как сейчас.

– Может статься. Посмотрим.

– Но сломанные ноги…

– Чтобы управлять фургоном, ноги не требуются, верно? Потом, он и сам может отказаться.

– Это еще почему?

– Расходы на лечение вычитаются из пая. Может выйти, что по результатам поездки это он окажется должен Гильдии, а не наоборот. – Квелл пожал плечами. – На такое не все согласны.

– Что ж, – сказал Остряк, – он сам попросил вас позвать, Мастер Квелл, так что не думаю, что он откажется.

Они достигли невысокой каменной ограды и там застыли.

– Это еще кто такой, во имя Худа? – изумился Остряк, уставившись на высокую фигуру в лохмотьях рядом с Валунами.

Квелл хмыкнул и ответил:

– Если честно, это не более чем догадка, но я бы предположил, что перед нами супруга бурмистра.

– Он что, женат на яггутке?

– Был женат, пока ее не похоронил, но потом двор его башни обрушился в море, и она вместе с ним. Теперь она вернулась, и я готов поставить все мое жалованье за эту поездку, что настроение у нее не самое лучшее. – Тут он вдруг улыбнулся Остряку снизу вверх. – Кажется, я вижу решение. О да, теперь, кажется, у нас есть решение.

Уверенность его тут же пошатнулась, поскольку Юла и Амба Валуны внезапно решили напасть на яггутку. Оба с ревом накинулись на нее, все трое некоторое время мотались по загону, осыпая друг дружку ударами, царапаясь и кусаясь, пока, наконец, не утратили равновесие и не обрушились наземь в виде многорукой и многоногой кучи, которая принялась плюхаться в грязи.

Квелл и Остряк перебрались через стену и бросились к ним.

Гланно Тарп что-то визжал, пытаясь отползти подальше от схватки, но слов было не разобрать.

Яггутка ударила магией – оглушительный громоподобный взрыв залил светом весь загон и ближайшие здания. Остряк, которого вспышка ослепила, заморгал и чуть не поскользнулся в грязи. Он услышал, как рядом хлопнулся на землю Квелл. Ядовито-фиолетовые лучи продолжали исходить от яггутки, на их фоне все окружающее превратилось в черные тени.

Гланно Тарп снова завизжал.

К Остряку вернулось зрение, и он с изумлением обнаружил, что братья Валуны все еще живы. Мало того, каждый прижал к земле одну руку яггутки и держал изо всех сил, а та лишь брыкалась и извивалась.

Остряк выхватил сабли и кинулся к ним.

– Юла! Амба! Вы что вытворяете?

К нему обратились две вымазанных грязью физиономии – искаженные мрачной яростью.

– Болотная ведьма! – объяснил ему Юла. – Это болотная ведьма!

– Мы болотных ведьм не терпим! – добавил Амба. – Мы их убиваем!

– Мастер Квелл сказал, что эта может нам помочь, – сообщил им Остряк. – Вернее, могла бы, если б вы на нее не накинулись.

– Отруби ей башку, – посоветовал Юла. – Этого обычно хватает.

– Я не собираюсь ей ничего отрубать. Вы оба сейчас же ее отпустите…

– Но она на нас нападет!

Остряк присел на корточки.

– Послушай, яггутка, – хватит щериться, лучше выслушай. Если эти тебя отпустят, ты дальше драться не станешь?

Глаза ее вспыхнули, точно пламя. Она дернулась еще несколько раз, потом замерла. Огонь во взгляде несколько поутих, яггутка несколько раз глубоко и хрипло вздохнула, потом кивнула головой.

– Хорошо. Пусть теперь эти болваны с меня слезут.

– Юла, Амба – отпустите ее!

– Отпустим, только ты ей сперва башку отруби.

– Отпускайте, Валуны, и немедленно, пока я вам головы не поотрубал!

– Сперва Амбе отруби!

– Нет, сперва Юле!

– Парни, у меня две сабли, так что я обоим одновременно срублю. Устроит?

Валуны слегка приподнялись и обменялись взглядами.

– Не устроит, – заявил Амба.

– Значит, отпускайте!

Оба откатились в стороны, подальше от яггутки, а та, освободившись, не без труда поднялась на ноги. Ее магическая аура потускнела, потом, мигнув, погасла. Все еще тяжело дыша, она обернулась к Валунам – те, откатываясь каждый по своей дуге, столкнулись между собой и сидели сейчас в грязи на корточках, сверкая глазами, словно два волка.

К ним приблизился Мастер Квелл, пошатываясь и держась руками за голову.

– Идиоты! – выдохнул он. – Яггутка, твой муж наложил на деревню заклятие. Тралка вонан. Можешь ты с этим что-то сделать?

Она тем временем пыталась обтереть грязь с полусгнившего одеяния.

– Вы ведь не из местных, – сказала она. – Кто вы такие?

– Просто ехали мимо, – ответил Квелл. – Однако нам требуется починить фургон, и среди нас есть раненые…

– Я собираюсь уничтожить деревню вместе со всем населением – у вас имеются возражения?

Квелл облизнул заляпанные грязью губы, скорчил гримасу и ответил:

– В зависимости от того, касаются ли твои кровожадные планы и нас.

– Вы – пираты?

– Нет.

– Грабители кораблей?

– Нет.

– Некроманты?

– Нет.

– В таком случае, – сказала она, наградив Валунов еще одним яростным взглядом, – можете жить дальше.

– Твой муж сказал, что даже если он умрет, заклятие останется.

Яггутка обнажила покрытые пятнами клыки.

– Врет.

Квелл посмотрел на Остряка, тот пожал плечами и сказал:

– Я не то чтобы одобряю бессмысленное смертоубийство, но эти грабители – не более чем человеческая плесень.

Яггутка направилась к каменной стене. Они смотрели ей вслед.

– Мастер Квелл, – произнес Гланно Тарп, – лубков у вас не найдется?

Квелл снова глянул на Остряка.

– Я ж говорил, этот сукин сын из экономных.

Солнце наконец взошло, над горизонтом появилась огненная полоса – заря последнего дня деревни грабителей в Горестном Пределе.

Бедуск Палл Ковусс Агапе стоял у окна башни, глядя на приближающуюся к нему по улице жену.

– Кажется, – пробормотал он, – у меня неприятности.

Перед самым восходом Кэдевисс выбралась из-под одеяла и шагнула во тьму. Ей удалось разглядеть его силуэт – он сидел на большом камне, глядя на север. Кольца вращались на цепочках, поблескивая, словно угодившие в силки звезды.

Шорох мокасинов по мелкому гравию выдал ее приближение, он обернулся и посмотрел в ее сторону.

– Ты перестал спать, – сказала она.

На это замечание Чик ничего не ответил.

– С тобой что-то случилось, – продолжила она. – Когда ты очнулся в Бастионе, то показался мне… иным. Сначала я думала, что это лишь следствие воздействия, под которое ты попал, и оно пройдет. Теперь я уже не столь уверена.

Он спрятал цепочку с кольцами и соскользнул с камня, легко приземлившись и быстро оправив плащ.

– Из них всех, – сказал он негромко, – ты, Кэдевисс, самая наблюдательная. И видишь то, что другим недоступно.

– Я просто стараюсь быть внимательной. Ты же очень умело скрывался, Чик, – или кто ты там сейчас.

– Выходит, не слишком умело.

– И что ты думаешь делать? – спросила она. – Аномандр Рейк увидит все, как только на тебя взглянет. А ведь там наверняка окажутся и другие.

– Я был Герольдом Тьмы, – возразил он.

– Сомневаюсь, – ответила она.

– Я был Смертным Мечом Чернокрылого Господина, то есть самого Рейка.

– И однако он тебя не избирал. Вы поклонялись богу, который ни разу вам не отозвался, не откликнулся ни на одну молитву. Который, по всей вероятности, даже не подозревал о вашем существовании.

– А вот за это, – прошипел Чик, – ему придется ответить.

Ее брови поползли вверх.

– Так целью похода является отмщение? Знай мы о том заранее…

– Что вы знали и чего не знали, совершенно неважно.

– Смертный Меч обязан служить.

– Как я уже сказал, Кэдевисс, я был Смертным Мечом.

– То есть уже перестал. И кто же ты в таком случае теперь, Чик?

В неясном полусвете она сумела разглядеть, как он улыбнулся и как глаза его затянула какая-то тень.

– Как-то раз в небесах над Бастионом открылся Путь. Оттуда вывалился механизм, рухнул вниз…

Она кивнула.

– Да, мы видели этот механизм.

– Тот, кто был внутри, принес с собой бога-дитя – о нет, это случилось ненамеренно. Его небесный экипаж самим своим устройством – тем, как он открывал врата, путешествуя между мирами, – забрасывал сеть, а бог-дитя в эту сеть угодил. И оказался здесь.

– А сам путешественник – что с ним случилось?

Чик пожал плечами.

Она рассматривала его, склонив голову набок.

– Так значит, мы потерпели неудачу?

Во взгляде Чика читалось, что утверждение его несколько позабавило.

– Мы думали, что изгнали из тебя Умирающего бога – на деле же лишь загнали его глубже. Уничтожив мир-пещеру, где он обитал.

– Вы прекратили его боль, Кэдевисс, – сказал Чик. – Остался лишь… голод.

– Рейк тебя уничтожит. А мы, – добавила она, – не станем тебя сопровождать в Черный Коралл. Иди своей дорогой, божок. Мы же отыщем собственную…

Он улыбнулся.

– Опередив меня? Не устроить ли нам гонку, Кэдевисс – между моим голодом и вашими предупреждениями? Рейк меня не страшит, и тисте анди тоже. Во мне они увидят лишь сородича – а потом будет уже слишком поздно.

– Божок, если ты полагаешь, что, прочитав мысли Чика, ты понял тисте анди, то уверяю тебя – ты ошибаешься. Чик был варваром. Невеждой. Неучем. Он ничего не знал.

– Тисте анди меня не интересуют – хотя Рейка я убью, поскольку он того заслуживает. Я пожру его и возьму себе его силу. Однако тот, кого я ищу, находится не в Черном Коралле, но в кургане неподалеку от города. Другой юный бог – юный, беспомощный, наивный. – Улыбка вернулась на его лицо. – И он знает, что я приближаюсь.

– Значит, нам придется тебя остановить.

– Вам? Нимандру, Ненанде, прочим щенкам? Ты шутишь, Кэдевисс.

– Если ты…

Он атаковал размытым от стремительности движением – одна рука сомкнулась у нее на горле, другая зажала рот. Она почувствовала, что гортань поддается давлению, попыталась нашарить кинжал в ножнах на поясе.

Он развернул ее и швырнул наземь с такой силой, что под затылком хрустнули камни. Удар оглушил, она пыталась сопротивляться, но руки и ноги уже не слушались.

С зажавшей ей рот ладони что-то текло – от него занемели губы, челюсти, потом оно проникло в рот, в горло. Густое, словно древесный сок. Она смотрела на него, видела мутное сияние глаз Умирающего бога – уже не умирающего, освобожденного – и думала: что же мы наделали?

Он что-то шептал.

– Я мог этим ограничиться, и ты стала бы моей. Заманчиво.

Однако то, что текло из его ладони, набухало, жирной змеей скользило сквозь ее глотку, кольцами свивалось в животе.

– Но ты можешь вырваться – на какое-то мгновение, только этого хватит, чтобы предупредить остальных, а этого я не могу позволить.

Там, где ее касался яд, на миг возникало чувство экстатической потребности, волной прокатывающееся по всему телу, но оно почти сразу же сменялось онемением, а потом… чем-то худшим. Она ощущала запах собственного разложения, подобно испарениям заливающий мозг.

Он меня убивает. Но даже это знание не смогло пробудить в ней силы.

– Дело в том, что остальные мне еще пригодятся, – пояснил он. – Так мы сможем явиться, войти, и никто ничего не заподозрит. Мне нужен пропуск, только и всего. Взять того же Нимандра. – Он фыркнул. – Такой бесхитростный, просто на редкость. Нимандр послужит мне щитом. Моим щитом.

Он уже не сжимал ей шею. В этом больше не было нужды.

Умирающая Кэдевисс глядела на него, и ее последней, уже отлетающей мыслью было: Нимандр – и бесхитростный? Ты так и не… Потом наступило ничто.

Ничто, про которое не решается говорить ни один жрец, которое не описывает ни одно священное писание, о котором не возвещает ни один пророк или ясновидящий. Ничто, подобное ничто – это душа в ожидании.

Приходит смерть, и душа начинает ждать.

Араната открыла глаза, села, протянула руку и коснулась его плеча. Нимандр проснулся, вопросительно посмотрел на нее.

– Он убил Кэдевисс, – прошептала она тихо, почти неотличимо от легкого дыхания.

Нимандр побледнел.

– Она была права, – продолжала Араната, – и мы теперь должны быть очень осторожны. Никому ничего не говори, пока не говори, или мы тоже умрем.

– Кэдевисс.

– Он отнес ее тело к расщелине и сбросил вниз, а сейчас оставляет на земле следы, показывающие, как неосторожно она шла и где край подался под ее ногами. Потом он придет к нам, потрясенный и исполненный горя. Ты не должен выказать ни тени подозрения, Нимандр, ты меня понимаешь?

Она увидела, что его собственное горе затмило сейчас все остальное – по крайней мере, временно, – и это было хорошо. Необходимо. А гнев внутри него, ярость, что обязательно придет, будут нарастать постепенно, и когда это наконец произойдет, она снова к нему обратится и даст ему необходимую силу.

Кэдевисс первой увидела истину – так, во всяком случае, могло показаться. Но Араната знала, что невинность Нимандра не есть некий врожденный недостаток, фатальная слабость. Нет, невинность была его осознанным выбором. Он сам встал на этот путь. Имея для того причины.

Ее так легко видеть – и ничего не понять. Легко принять за недостаток, а самого Нимандра счесть нерешительным.

Чик эту ошибку сделал с самого начала. А следом за ним и Умирающий бог, который знал только то, во что верил Чик, и полагал все это за истину.

Она посмотрела на него, увидела, что он сдерживает слезы – пока не явится Чик и не принесет ужасную весть, – и, кивнув, отвернулась, чтобы самой притвориться спящей.

Где-то за пределами лагеря ждала сейчас душа, застывшая, словно испуганный заяц. Это было очень печальное знание. Араната любила Кэдевисс, уважала ее за ум, за наблюдательность. Высоко ценила ее верность Нимандру – несмотря даже на то, что у Кэдевисс, вероятно, вызывали подозрения обстоятельства смерти Фейд, что она понимала – Фейд и ее тайна до сих пор не отпустили Нимандра.

Когда верность остается верностью даже перед лицом полного, жестокого понимания – понимающий все знает и о сострадании.

Кэдевисс, для нас ты была даром. А теперь твоя душа ждет, потому что должна ждать. Потому что такова судьба тисте анди. Наша судьба. Мы будем ждать.

Пока ожиданию не настанет конец.

Коннест Силанн стоял спиной к восходящему солнцу. И к городу под названием Черный Коралл. Воздух был холодным и влажным, в нем еще чувствовалось дыхание ночи, а вьющаяся от ворот дорога вдоль побережья Разреза казалась бледной, бесцветной лентой, змейкой ныряющей в темный хвойный лес в полулиге к западу. Дорога была пуста.

Окутывающий город вечный мрак не пропускал солнечных лучей, хотя западный край каменистого склона справа от них солнце уже позолотило, а далеко слева над гладкой черной поверхностью Разреза словно поднимался белый пар.

– Может выйти, – заметил Аномандр Рейк, – не слишком приятно.

– Я знаю, Владыка.

– Осложнение оказалось неожиданным.

– Верно.

– Я пойду пешком, – сказал Рейк, – пока не достигну деревьев. По крайней мере до того времени меня не заметят.

– Не слишком ли долго вы ждали, Владыка?

– Нет.

– Значит, все в порядке.

Аномандр Рейк опустил руку на плечо Коннесту.

– Друг мой, ты всегда был для меня большим, чем я того заслуживал.

Коннест Силанн смог лишь покачать головой в знак возражения.

– Если мы живем, – продолжал Рейк, – то должны рисковать. Иначе жизнь наша ничем не отличается от смерти. Не бывает задач слишком тяжких, шансов слишком незначительных, поскольку даже в поражении – даже в смерти – ты знаешь, что жил.

Коннест кивнул, говорить он не мог. Он должен был сейчас заливаться слезами, но внутри у него все было сухо – внутри черепа, за глазами, все… пересохло. Отчаяние – печь, в которой все сгорает, все превращается в золу, остается лишь жар – обжигающий, хрупкий, тревожный.

– День начинается. – Рейк убрал руку, принялся натягивать перчатки. – Когда я двинусь в путь по этой дороге… я буду радоваться, друг мой. Зная, что ты стоишь здесь и провожаешь меня.

И Сын Тьмы зашагал вперед.

Коннест Силанн смотрел ему вслед. Воину с развевающимися серебряными волосами, в блестящем кожаном плаще. Перечеркнутом ножнами Драгнипура.

В небеса просачивалась голубизна, тени отступали вдоль по склону. Верхушки деревьев там, где дорога исчезала в лесу, покрылись золотом. На самом краю леса Аномандр Рейк остановился, обернулся и высоко поднял одну руку.

Коннест Силанн сделал то же самое, но силы совсем его оставили – он с трудом дышал, поднятая рука дрожала.

Фигура вдали развернулась.

И исчезла среди деревьев.

Книга четвертая

Дань псам

Как разбитые камни

Мы берем нашу ненависть

И складываем

По холмам

В изломанную линию,

Отмечая подъемы и падения.

И я видел, как залитые

Утренним светом

Ряды воронов

Собираются у кривой стены

На пир.

Лежат разбитые кости

У каменной стены.

Это память

Былых сражений.

Вороны вертят головами

И видят останки

С обеих сторон.

Ведь слабый мир

Не в силах разбить

То, что мы сотворили

Из своей ненависти.

Я видел, как работники

Несли серые камни.

Они трудились

И слепо шагали

Скромными тропинками.

По кусочкам

Возводили бойню

Для безвинных,

Бормоча при этом

О погоде

И добрых делах.

«Мы строители» Ханасп Тулар

Глава девятнадцатая

Молись, чтобы не слышать неровного дыхания.

Пойманный в грубую паутину,

Каждый бог в конце отвернется.

И не слышно даже шепота.

Не трать жизнь на ожидание смерти,

Пойманный в грубую паутину.

Она парит и появится только,

Когда прозвучит твой последний шепот.

Молись, чтобы не слышать неровного дыхания.

«Грубая паутина» Рыбак

Душа не знает большей муки, чем вдох, начавшийся с любви, а завершившийся горем. Время раскручивается. События громоздятся одно на другое. Слишком много рассказывать, и только бы этот пузатый коротышка с печальными глазами не оступился, не запыхался. В истории случается всякое. Жить внутри одного момента – значит ничего не понять. Мы все вовлечены в эту суматоху, и признание своего невежества – лишь душный плащ, не дающий защиты. Ты будешь вздрагивать от ран. Мы все будем вздрагивать.

Как ворон, или сова, или даже крылатый угорь, воспарим над этим славным городом, над его дымовой завесой, над спешащими по улицам фигурами, над непроницаемой тьмой, выползающей из узких переулков. Воровской тракт извивается паутинкой среди домов. Лают псы, жены рычат на мужей, мужья мычат в ответ, ночные горшки выплескиваются из окон в канаву или – в самых бедных уголках Гадробийского квартала – прямо на улицу, где шарахаются в сторону прохожие, возвращаясь утром из вероломных ночных приключений на работу или домой. Утреннее солнце пробуждает тучи мух. Голуби возобновляют безнадежные попытки пройти по прямой. Крысы забиваются в тайные укрытия после очередной ночи, когда видели слишком много. Ночная затхлость рассеивается, уступая место утренней вони.

А по дороге, ведущей через колонию прокаженных на западе города, измученный вол и усталый старик везут телегу, на которой – завернутое в холстину тело; торчат только поношенные сапоги для верховой езды.

Впереди – Двуволовые ворота.

Больше не парим. И крылья, и дух опускаются вниз, к жужжащим мухам, к сладко-едкому животному теплу, к затхлой мешковине. Старик останавливается, чтобы стереть пот с морщинистого, покрытого бородавками и родинками лба; колени болят и в груди ноет.

Он уже давно возит трупы денно и нощно, по крайней мере, так кажется. И каждый раз чувствует себя все старее, и все чаще поглядывает на вола с необъяснимым отвращением, как будто животное виновато… в чем-то, хотя и непонятно в чем.

Два стражника у ворот прижались к стене, стараясь держаться в тени, которая постепенно уменьшается. Увидев торчащие сапоги, один стражник подошел к телеге.

– Ну-ка, стой. За стеной хватает и кладбищ, и просто ям; нам не нужны лишние…

– Это житель города, – ответил старик. – На дуэли убит. Канцлером Видикасом, который велел отправить его к друзьям – друзьям мертвеца, я имею в виду.

– А, ясно. Ладно, проезжай.

Как ни полны народом улицы, для вола, тянущего телегу с мертвецом, дорога расчищена – из-за непонятного отвращения. При виде трупа хочется отскочить подальше, а в голове крутятся смерчем мысли: «Это не я – посмотрите, даже не похож. Это не я, это не я. И я его не знаю, и не знал никогда. Это не я… но… мог быть и я.

Запросто мог бы».

Напоминание о смертности – как пощечина, жалящий удар. Любому хочется перетерпеть этот момент, укрепить броню вокруг души, видеть в трупе только предмет – неприятный, от которого следует поскорее избавиться. У солдат и гробовщиков в ходу мрачный юмор – он помогает справиться с неприкрытым ужасом того, что приходится видеть, с чем приходится сталкиваться. Только он редко работает. Наоборот, душа уползает, покрытая струпьями, израненная, не находя покоя.

Солдат уходит на войну. Солдат приносит ее домой. Если бы лидеры могли полностью осознать, какой вред наносят своим гражданам, ни за что не посылали бы их на войну. А если бы осознавали и посылали несмотря ни на что – движимые жаждой власти, – то пусть подавятся своей добычей.

Впрочем, пузатый коротышка отвлекся. Простите ему этот приступ гнева. Завернутый в холст друг лежит на траурной телеге. Смерть спешит домой. Простите.

По всему Гадробийскому кварталу жизнь расступалась в стороны, голоса затихали – и не сразу после того, как прошла мимо смерть, начинали звучать вновь. Занавес мух поднимался и опускался, пока вол как будто исполнял пьесу из тысячи действий, неотличимых одно от другого. И хор сменился тишиной.

Проезжай, молят все, проезжай. Наконец старик добирается до своей цели и останавливает вола напротив дверей, дернув за хомут. Стряхивает пыль с одежды и направляется в таверну «Феникс».

Ночь была долгой. Старик хромает к столу, подзывая официантку. Заказывает кружку крепкого эля и завтрак. Сначала набить желудок, а дела потом. Тело ведь никуда не убежит?

Непонятно, любовь ли это; он, похоже, не совсем понимает это слово. Но Резчик чувствовал внутри… перенасыщенность. Это чисто физическое, все эти сплетения, бисеринки пота, горячее дыхание в лицо с ароматом вина и растабака? Это только привкус запретного, которое он вкушает, как летучая мышь – нектар? Если так, то он должен был ощущать то же самое и со Скилларой, и даже больше; ведь умения Скиллары в этом деле, без сомнения, непомерно выше, чем у Вазы, чей голод шептал о ненасытности, превращавшей ее любовные игры в неистовый поиск, не приносящий успокоения, сколько бы она ни содрогалась в оргазмах.

Нет, что-то действительно было иначе. И все же он беспокоился: не связан ли этот странный привкус с предательством, которое они совершали снова и снова. Замужняя женщина – цель грязного мужчины. Неужели он стал таким? Да, пожалуй, стал, но не таким, как мужчины, которые строят карьеру соблазнителя и похитителя чужих жен. И все же, приходилось признать, что присутствовало здесь чувство – очень необычное – темного удовольствия, дикого восторга, и понятно было, каким образом такая жизнь может войти в привычку.

И все равно, он не собирался вести полную распущенности жизнь. В глубине души он жаждал конца – или, точнее, продолжения: стабильной любви, стабильной жизни, уверенности и комфорта. Он не готов был бросить Вазу и искать новую любовницу. Он напоминал себе, что он не Мурильо, который с привычной легкостью кочевал от спальни к спальне – и только посмотрите, куда это чуть не привело его, к смерти от руки какого-то пьяного ревнивца.

«Да, из этого можно извлечь урок. По крайней мере, Мурильо, похоже, внял предупреждению, если слухи о его „отставке“ верны. А я? Внял ли я? Кажется, нет. Я по-прежнему хожу к ней, я все еще погряз в предательстве. Хожу к ней, такой голодный, такой отчаянный; как будто мы стали собственными идеальными отражениями. Я и Ваза. Падаем рука в руке.

Потому что так ведь падать легче, да?»

Ничто не удержит Горласа Видикаса от мщения. Он будет в полном праве затравить их обоих и убить; и Резчик даже одобрил бы такой поступок.

Размышляя так, он шагал к складу, но мысли не мешали сладкому предвкушению. Снова в объятиях друг друга, горячая страсть до дрожи в губах, руках, паху. Это доказательство, решил Резчик, мнения некоторых ученых о том, что человек – всего лишь животное; разумное, но все же животное. Тут нет места мыслям, нет пространства разуму. Последствия – лишь эфемерный призрак, мелькнувший при первом вдохе и пропавший при следующем. Важен только миг.

Резчик не таился, не пытался скрыть цель путешествия; он понимал, как местные смотрят на него – сверкающим взглядом, в котором сразу и зависть, и отвращение, и насмешка; так же они, наверное, только что смотрели и на Вазу. Только в ее случае, вероятно, все прочие чувства побеждала похоть. Нет, это был бесстыдный роман, и от этого только больше возбуждал.

Мозг пылал, когда Резчик открыл своим ключом дверь флигеля; войдя, он ощутил в пыльном воздухе аромат ее духов. Дальше – по огромному пространству склада, и потом по деревянным ступенькам в верхнюю комнату.

Наверное, она слышала, как Резчик поднимается, и стояла лицом к двери, когда он вошел.

Что-то в ее взгляде заставило Резчика остановиться.

– Ты должен спасти меня, – сказала она.

– А что случилось?

– Любимый, пообещай, что спасешь меня. Обещай!

Резчик шагнул вперед.

– Разумеется. Да в чем…

– Он узнал.

Жар страсти испарился. В груди воцарился холод.

Ваза подошла ближе; выражение ее лица Резчик распознал не сразу, а когда понял, холод внутри превратился в лед. «Она… возбудилась».

– Он убьет тебя. И меня. Он убьет нас обоих, Крокус!

– И будет вправе…

В ее глазах – внезапный испуг; она вглядывалась ему в лицо, потом отвернулась.

– Может быть, ты не против умереть, – прошипела она, подойдя к кровати и снова повернувшись к нему лицом. – А я против!

– Что ты хочешь от меня?

– Ты знаешь, что делать.

– Что нам нужно сделать, – сказал он, – это бежать. Собери, что можешь, и бежим. Найдем другой город…

– Нет! Я не хочу уезжать! Мне нравится здесь! Мне нравится так жить, Крокус!

– Ваза, пару дней назад ты лежала в моих объятьях и говорила о побеге…

– Это только мечты, это нереально. То есть это были не реальные мечты. Не настоящие – совсем глупые. Нельзя же слушать, что я говорю после того как мы… были вместе. Просто несу всякую чушь. Крокус, мы в беде. Нужно что-то делать – и сейчас же.

«Просто несешь всякую чушь, правда, Ваза? Но ведь ты говорила, что любишь меня, только после того как мы были вместе…»

– Он убьет меня, – прошептала она.

– Это не похоже на Горласа, про которого ты рассказывала.

Она присела на кровать.

– Он допрашивал меня. Вчера.

– Ты не говорила…

Она покачала головой.

– Это выглядело, как обычная игра. Он сказал, что хочет знать о тебе, а я сказала, что расскажу, когда он вернется, – он сейчас на руднике. А потом, а потом я пошла сюда и… боги! Я вдруг поняла! Разве не ясно? Он спрашивал о человеке, которого собирается убить!

– Значит, он собирается убить меня. И что с того, Ваза?

Она оскалилась, и это было так жутко, так отвратительно, что Резчик вздрогнул.

– Я же сказала, что понимаю. Сначала тебя. Потом вернется ко мне, чтобы рассказать, что сделал с тобой. Во всех подробностях. Каждое слово будет словно нож – пока он не выхватит настоящий нож. И перережет мне горло. – Ваза посмотрела на него. – Ты этого хочешь? То, что он убьет меня, тебя не волнует, Крокус?

– Не убьет…

– Ты его не знаешь!

– Судя по твоим словам, и ты не знаешь. – В ответ на ее взгляд он добавил: – Послушай, допустим, ему будет приятно убить меня, и он так сделает. Еще больше удовольствия он получит, рассказывая тебе об этом, – так? В этом мы согласны?

Она коротко кивнула.

– Но если после этого он убьет тебя, что ему это даст? Ничего. Нет, он захочет, чтобы ты повторяла все снова, с кем-нибудь другим. Снова и снова, и каждый раз будет кончаться одним и тем же – он убивает твоего любовника и рассказывает об этом тебе. Он не захочет, чтобы все прекратилось. Он дуэлянт, да, он любит убивать противников. А так он сможет законно убивать столько мужчин, сколько ты сможешь набрать, Ваза. Он в выигрыше, и ты в выигрыше…

– Как ты можешь говорить о выигрыше!

– …потому что, – закончил Резчик, – вам обоим не придется скучать.

Она уставилась на него, как будто он распахнул какую-то невидимую дверь, спрятанную внутри нее. Потом опомнилась.

– Я не хочу, чтобы ты умер, Крокус… Резчик – я все время забываю. Теперь Резчик. Опасное имя. Имя убийцы. Будь осторожен, иначе кто-нибудь может подумать, что за ним скрывается что-то реальное.

– Ты о чем, Ваза? Ты не хочешь, чтобы я умер. Или я тот, кем хочу казаться? О чем именно ты пытаешься сказать?

– Но я люблю тебя!

Вот опять это слово. И для нее оно значит, вероятно, не то же, что для него, – хотя он, разумеется, и сам не знал, что оно значит для него. Резчик шагнул в сторону, как будто хотел обойти кровать, хотя для этого пришлось бы пройти сквозь внешнюю стену, потом остановился и запустил пальцы в волосы.

– И ты все время вела меня к этому моменту?

– Что?

Он покачал головой.

– Просто вслух рассуждаю. Неважно.

– Я хочу, чтобы моя жизнь осталась такой, как есть, Резчик, только без него. А вместо него – ты. Вот чего я хочу.

«И что бы в такой ситуации сказал Мурильо? Но я ведь не Мурильо.

И все же…

Он бы в мгновение ока сиганул в окно. Дуэль с обманутым мужем? Худов дух!»

Резчик повернулся к ней.

– И этого ты хочешь?

– Я же только что тебе сказала.

– Нет, я не про это. Я про… а, неважно.

– Ты должен это сделать. Для меня. Для нас.

– Он на руднике к западу от города? И сколько еще там пробудет?

– По меньшей мере два дня. Ты можешь отправиться туда.

И она неожиданно оказалась перед ним, положила ладони ему на лицо, крепко прижалась телом, и он уставился в ее распахнутые глаза.

«Возбуждение.

Раньше я думал… этот взгляд… этот взгляд… я думал…»

– Любимый, – прошептала она. – Это нужно сделать. Ты же понимаешь, правда?

«Но взгляд всегда был таким. И вел к этому моменту. Вот куда она меня звала – или я все неправильно понял?»

– Ваза…

Но она уже прижалась губами к его губам и глотала все его слова, пока они не кончились.

Разворачиваемся и мчимся обратно. Мурильо так и лежит в пыли, рудокопы бездумно празднуют в яме. День клонится к закату, и юный Веназ собирает свою шайку, направляясь к туннелю под названием Крутяк.

Про Веназа много и не расскажешь. Только вот что. Его продал на рудник отчим – а дорогая мамочка была слишком пьяна, чтобы хоть голову поднять, когда пришли барышники, а если и слышала звон монет, то мысли доползли только до того, что можно купить еще бутылку. Было это четыре года назад.

Понимание того, что ребенка не любят, не любит даже та, кто выносила его, оставляет самую ужасную рану. Она никогда не исцелится, а шрам будет заслонять мысленный взор, так что весь мир для сироты на всю жизнь будет запятнан; и этот внутренний взор видит то, чего не видят другие, и ослеплен вечным неверием в то, что чувствует сердце. Таков был Веназ, однако знать – не значит прощать, так что на этом и остановимся.

В шайку Веназа входили парни на год-два моложе его. Они соперничали друг с другом за место в иерархии, и каждый был порочен, как и вся шайка. Все они были копией вожака и отличались только внешне. Они послушно выполняли все, что скажет предводитель, – по крайней мере, пока он не оступится, не допустит ошибку. И уж тогда готовы будут наброситься, как полуголодные волки.

Веназ шагал бодро, возбужденный и довольный поворотом событий. Большой человек потребовал Драсти – и вовсе не для того, чтобы погладить по головке. Нет, сегодня снова прольется кровь, и, если Веназ все сделает правильно, может быть, именно он и прольет эту кровь – по одному лишь кивку Большого человека, и, может быть, Большой человек увидит, как полезен Веназ. И даже возьмет к себе на работу в дом. Любому благородному нужны люди вроде Веназа для грязных делишек.

Они дошли до спуска ко входу в туннель. Трое взрослых чинили ось у телеги и взглянули на Веназа.

– Где Бэйниск? – спросил Веназ.

– У новой жилы, – последовал ответ. – У него опять неприятности?

– Его кротишки с ним? – Приятно чувствовать себя таким важным, что можно не отвечать на вопрос.

Мужчины пожали плечами.

Веназ нахмурился.

– Кротишки с ним?

Мужчина, который спрашивал про неприятности, выпрямился. Сильный удар тыльной стороной ладони застал Веназа врасплох и заставил отшатнуться. Затем его схватили и швырнули на каменистую землю. Человек возвышался над ним.

– Следи за языком.

Веназ сел, сверкнув глазами.

– Вы что, не видали, что было? На гребне?

– Чего-то слышали.

– Дуэль – Большой человек кого-то убил!

– И что?

– А потом позвал Драсти! Ему нужен Драсти! И я пришел за ним, а вы мне мешаете, и когда он узнает…

Больше сказать он ничего не мог, потому что человек, давший ему затрещину, теперь ухватил за шею и поставил на ноги.

– Ничего он не узнает, Веназ. Думаешь, нам не накласть на драную дуэль Видикаса? Он что – убил какого-то беднягу ради нашего развлечения?

– Хайд, он уже синеет. Не жми так сильно.

Веназ отчаянно глотал воздух.

– Уясни, парень, – продолжал Хайд. – Мы принадлежим Видикасу. И мы для него – просто куски мяса, точно? И вот он зовет кого-то из нас – и зачем? Просто пожевать бедный кусок. И тебе кажется, что это классная драная идея? Вали с глаз моих, Веназ, но учти – я этого не забуду.

Побледневшие юнцы сгрудились в кучку, но некоторые уже начали прикидывать: не пора ли сместить Веназа?

Трое мужчин снова принялись за ось телеги. Веназ, лицо которого уже почти приняло нормальный цвет, стряхнул пыль с одежды и зашагал на негнущихся ногах ко входу в туннель. Банда двинулась за ним.

Очутившись в прохладной полумгле, Веназ повернулся.

– Это были Хайд, Фаво и Дул, так? Запомните их. Теперь они в моем списке, все трое. В моем списке.

Лица закивали.

И те, кто уже подсчитывал шансы, поняли, что момент упущен. Они промедлили. Веназ пришел в себя – и быстро, ужасно быстро. Он ведь, напомнили они себе, несомненно, вхож в разные дома.

Драсти скользил вдоль новой жилы, ощущая голым животом чистоту черного серебра – да, это было серебро; и откуда оно только взялось там, где всегда находили только медь на поверхности и железо в глубине? Но серебро было таким прекрасным. Лучше золота, лучше всего на свете.

Вот погодите, пока он расскажет Бэйниску, а Бэйниск – горному мастеру! Они станут героями. Им, может быть, даже дадут лишнюю пайку на ужин, а то и чашку разведенного вина!

Лаз был узким – настолько, что кроты будут нужны еще несколько недель, пока лаз не расширят настолько, что можно будет работать киркой, так что наверняка Драсти будет видеть – и гладить – это серебро, может быть, каждый день.

И все прошлые печали уйдут прочь, разом; он знал, что уйдут…

– Драсти!

Шепот раздался наверху, где-то у ног Драсти, напомнив, что он все еще вниз головой, и это опасно. Он может отключиться и даже не заметит.

– Бэйниск, у меня все хорошо! Я нашел…

– Драсти! Живо вылезай!

Драсти задрожал. Голос Бэйниска звучал странно. Испуганно…

Но это ведь пройдет? Если серебро…

– Живо!

Выползать вперед ногами не так-то просто. Драсти толкался руками, извивался, упираясь пальцами ног в твердый камень, и крутя пятками. На этот случай к ступням были привязаны кожаные подушечки, но все равно было больно. Как гусеница, складываясь и выпрямляясь, он выбирался вверх по лазу.

И вдруг крепкие руки ухватили его за лодыжки и потащили вверх.

Драсти вскрикнул, когда уткнулся подбородком в препятствие и когда камень царапнул по затылку, сдирая кожу и волосы.

– Бэйниск! Зачем…

Его вытащили из лаза и бросили на землю. Руки отпустили его лодыжки и, ухватив за плечи, поставили на ноги.

– Бэйниск…

– Чш-ш! Говорят, кто-то искал тебя – кто-то из города.

– Что?

– Видикас убил его – на дуэли, – а теперь требует, чтобы тебя доставили к нему. Плохо дело, Драсти. Думаю, он тебя убьет!

Это было уже чересчур, все сразу… кто-то ищет… кто? Остряк! А Видикас… кого-то убил. «Нет. Нет, он не мог. Он не…»

– Кто это был? – спросил Драсти.

– Не знаю. Слушай, нам надо бежать, вдвоем, Драсти – ты понимаешь?

– Но как мы можем…

– Мы пойдем вглубь, к Отвалу…

– Но это опасно…

– По эту сторону есть громадные трещины – некоторые должны вести вверх и наружу, к озеру. Мы доберемся туда, а потом по берегу – до города!

Они перешептывались, пока не услышали крики, разносившиеся эхом по главному туннелю.

– Это ведь Веназ? Давай, Драсти, пора идти!

Они пошли, держа по лампе; Бэйниск прихватил моток веревки. Шли по свежей выработке – здесь еще никого не было: сначала воздух был слишком тяжел, а потом случилось наводнение, и только в предпоследнюю смену вытянули последний шланг – посмотреть, сколько воды натекает. Шагов через пятьдесят они оказались по щиколотку в ледяной воде; вода стекала по стенам, с потолка падали капли. Чем дальше они шли, тем больше видели трещин повсюду – по бокам, сверху, снизу; значит, они приближались к Отвалу, где половина скалы нависла над озером. Ходили слухи, что она рухнет со дня на день.

Туннель понижался неровными уступами, и обжигающе холодная вода дошла Драсти до бедер. Оба тяжело дышали.

– Бэйниск, а он пойдет вверх?

– Пойдет, только бы вода не оказалась слишком глубокой, я обещаю.

– Зачем… зачем ты это делаешь? Тебе нужно было просто сдать меня.

Бэйниск ответил не сразу.

– Я хотел увидеть его, Драсти.

– Увидеть что?

– Город. Я… я только хотел его увидеть, вот и все. И когда услышал, все как будто стало на свои места. Мы как раз – нам повезло – оказались так близко к Отвалу.

– Ты уже думал об этом.

– Да, Драсти, я думал об этом, не переставая.

– О городе.

– О городе.

Что-то лязгнуло позади – еще далеко, но ближе, чем они думали.

– Это Веназ! Они гонятся за нами – проклятье, – давай, Драсти, надо спешить.

Вода дошла Драсти до пояса. Ноги плохо слушались. Он то и дело спотыкался. Два раза чуть не опустил лампу в воду. Стены эхом отражали тяжелое дыхание и плеск воды.

– Бэйниск, я не могу…

– Брось лампу – просто держись за мою рубаху – я буду тянуть. Не сдавайся.

Замычав, Драсти опустил лампу в воду. Раздалось шипение, что-то треснуло. Он отпустил ручку, и лампа исчезла во тьме. Драсти вцепился в рваную рубаху Бэйниска.

Они двинулись дальше, и Драсти чувствовал ноги только до бедер, а ниже уже не было ничего. Его наполняла странная усталость, притуплявшая ледяной холод. Вода уже была Бэйниску по грудь, он скулил, стараясь поднять лампу повыше.

Они остановились.

– Туннель уходит под воду, – сказал Бэйниск.

– Ясно, Бэйниск. Пришли.

– Нет, держись за этот выступ. Я нырну. Я недолго, обещаю.

Он поставил лампу на узкий выступ, нырнул в воду и пропал.

Драсти остался один. Было бы гораздо проще сдаться, расслабить ноющие руки. Веназ идет и скоро будет здесь. И все будет кончено. Теперь вода стала теплее – вот и способ сбежать от них. Сделать то, что сделал Бэйниск. Нырнуть, исчезнуть.

Он не нужен, Драсти знал это. Не нужен матери, не нужен кому-либо еще. А тот, кто нашел его, увы… этот человек умер. И это неправильно: никто не должен идти умирать за Драсти. Ни Остряк, ни Бэйниск, никто. Так не нужно больше ничего – он может сдаться… Вода вспенилась, забурлила, раздалось тяжелое дыхание, кашель. Ледяная рука вцепилась в Драсти.

– Там можно пробраться, Драсти… туннель на той стороне… идет вверх!

– Я не могу…

– Ты должен! Город, Драсти, ты должен мне его показать… я ведь заблужусь. Ты мне нужен, Драсти. Ты нужен мне.

– Ладно, только… – Он готов был рассказать Бэйниску правду. О городе. О том, что там вовсе не такой рай, как он расписывал. Люди там голодают. Люди плохо поступают друг с другом. Нет-нет, это подождет. Об этом сейчас говорить вовсе ни к чему. – Ладно, Бэйниск.

Лампу они оставили. Бэйниск размотал веревку и обмотал один конец вокруг груди Драсти, завязав узел онемевшими пальцами.

– Сделай несколько глубоких вдохов, – сказал он. – А потом вдохни – сколько сможешь.

Погрузившись во тьму, Драсти немедленно растерялся. Веревка вокруг груди влекла его вниз – в поток. Он открыл глаза и оцепенел от ледяной воды. Мимо мелькали странные светящиеся полоски, то ли от самой скалы, то ли это призраки проносились перед глазами. Сначала Драсти пытался помогать Бэйниску, молотя руками и еле шевеля ногами, но потом просто обмяк.

Или Бэйниск вытянет обоих, или нет. И так, и так хорошо.

Мысли поплыли, и очень хотелось вдохнуть воздуха – он еле держался. Легкие горели. Вода очень, очень кстати – она зальет этот жар навсегда. Да, вполне возможно.

Правую ладонь охватил холод… что? И вдруг голова оказалась над поверхностью воды. И Драсти вдохнул полные легкие ледяного воздуха.

Тьма и торопливое журчание несущейся воды, тянущей его обратно, вниз. Но Бэйниск уже тащил его за собой, и поток, расширившись, стал мельче. Черный, капающий потолок словно вздулся, образуя над головой выпуклый хребет. Драсти уставился на него, недоумевая, как он может вообще что-то видеть.

И наконец он оказался на разбитом камне.

Они лежали бок о бок.

И вскоре начали дрожать. Демоническая одержимость с бешеным весельем продиралась по телу Драсти. Зубы безудержно стучали.

Бэйниск дернул его за руку. Клацая зубами, он сказал:

– Веназ не остановится. Увидит лампу – и поймет. Надо идти дальше, Драсти. Только так мы согреемся, только так уберемся прочь.

Но встать было так тяжело. Ноги не хотели слушаться. Бэйниску пришлось помогать; тяжело опираясь на старшего, Драсти двинулся за ним, шатаясь, вверх по каменистой осыпи.

Драсти казалось, что они идут целую вечность, среди слабого мерцания. Иногда туннель шел чуть вниз, а потом опять вверх. В ногах Драсти пульсировала боль, но это хорошо – значит, возвращается жизнь, возвращается упрямый огонь; и теперь он хотел жить, теперь это было важнее всего.

– Смотри! – ахнул Бэйниск. – Вот куда мы шли. Смотри, Драсти!

Светящаяся плесень на стенах позволяла Драсти разглядеть мусор под ногами. Разбитые черепки. Куски обгорелых костей.

– Ведет вверх, – сказал Бэйниск. – В какую-то пещеру. Гадробийцы в таких хоронили предков. А пещера над озером. Мы почти пришли.

Однако они оказались на краю утеса.

И застыли в молчании.

Кусок скалы просто обвалился, оставив широкую пропасть. Дно провала терялось во мгле, из которой сухими порывами поднимался теплый воздух. Напротив них, шагах в десяти, пятно рассеянного света указывало на продолжение туннеля, из которого они выбрались.

– Спустимся, – сказал Бэйниск, размотав веревку и завязывая на конце узел. – А потом заберемся наверх. Все получится, вот увидишь.

– А если веревки не хватит? Бэйниск, дна не видно.

– Найдем за что цепляться. – На другом конце веревки он свернул петлю, которую надел на небольшой выступ камня. – Потом пошлю волну, и петля соскочит – и по веревке залезем на той стороне. Ну, ты первый.

Он сбросил веревку за край обрыва. Было слышно, как она развернулась на всю длину. Бэйниск хмыкнул.

– Ну, я говорил – найдем, за что держаться.

Драсти перебрался через край, вцепившись в мокрую веревку – она норовила выскользнуть; но он знал, что тогда ему конец, и держался изо всех сил. Ногой он нащупывал неглубокие борозды, протянувшиеся наискосок по поверхности утеса. Немного, но хоть чуть-чуть легче. Драсти начал спускаться.

Он спустился, наверное, всего на три своих роста, когда Бэйниск последовал за ним. Веревка начала опасно раскачиваться, и ноги Драсти соскальзывали с зыбкой опоры, каждый раз приводя к резкому рывку.

– Бэйниск! – зашипел Драсти. – Погоди! Дай, я сначала спущусь пониже – ты сбросишь меня.

– Понял. Давай.

Драсти снова нащупал опору и продолжил спуск.

Если Бэйниск и полез вниз, больше веревка не качалась и не дергалась. Веревка становилась все мокрее, а значит, он приближался к ее концу – вода стекала вниз. И тут он достиг мокрого узла. Охваченный паникой, Драсти заскользил ногой по камню, ища опору. Зацепиться на гладкой поверхности было почти не за что.

– Бэйниск! Я добрался до узла! – Он вытянул шею, чтобы посмотреть вниз. Чернота – безнадежная, бездонная. – Бэйниск! Ты где?

После первого крика Драсти Бэйниск не шевелился. Меньше всего ему хотелось случайно уронить мальчишку – когда они зашли уже так далеко. И, правду сказать, в нем самом нарастал страх. Стена слишком ровная – никаких трещин; все, что можно нащупать – мелкая рябь. Когда веревка кончится, уцепиться будет не за что – и не на чем будет закрепить петлю.

Он понял, что они в беде.

Услышав второй крик Драсти – тот достиг узла, – Бэйниск приготовился спускаться.

И тут кто-то резко дернул веревку вверх.

Бэйниск поднял голову. Над краем обрыва – смутные лица; новые и новые руки тянутся к веревке. Веназ – да, это он – улыбается.

– Попался, – пробормотал он тихим злобным голосом. – Вы оба попались, Бэйниск.

Снова рывок веревки.

Бэйниск одной рукой достал нож. Потянулся, чтобы перерезать веревку ниже себя, но помедлил, еще раз посмотрев вверх, на лицо Веназа.

Может быть, таким было и его лицо, всего несколько лет назад. Лицо, так мечтающее взять верх, командовать кротами. Ну что ж, пусть Веназ забирает их. Пусть забирает всех.

Бэйниск поднял руку с ножом – прямо над крепко сжатым кулаком. И резанул веревку.

Упирайся, сколько хочешь, не поможет. Нам пора лететь обратно в настоящее. Чтобы все стало понятно, каждая грань должна блеснуть хотя бы раз. Раньше пузатый коротышка молил о прощении. Теперь молит о доверии. У него твердая рука, хоть и дрожит. Поверьте.

Поэт сидит напротив историка. Неподалеку, за столиком в «К’рулловой корчме», Дымка наблюдает, как Скиллара пускает изо рта мудреные завитки дыма. Наблюдает алчным взглядом, но то и дело в глазах вспыхивает ярость – стоит вспомнить о женщине, лежащей наверху в коме. Да, стоит только вспомнить. Дымка стала спать в постели с Хваткой, пробовала все, что могла придумать, чтобы снова пробудить чувства в своей любовнице. Ничего не получалось. Душа Хватки потеряна и блуждает далеко от холодного, дряблого тела.

Дымка ненавидит сама себя, чувствуя, что ее душа готова двигаться дальше, искать благословения новой жизни, нового тела, которое можно исследовать и ласкать, новых губ, к которым можно прижиматься своими.

Но это глупо. В благожелательности Скиллары не было ничего особенного. Эта женщина предпочитала обаяние мужчин, какие есть. И правду сказать, Дымка и сама не раз играла в эту игру. Так откуда эта похоть? Да еще такая дикая и жадная?

Это потеря. Потеря, словно жалящий хлыст, заставляет искать опору, жаждать экстаза, восхитительной капитуляции и даже стремиться к саморазрушению. Бутон, срезанный со стебля, отдает оставшиеся силы последнему цветению, одному славному восклицанию. «Цветок бросает вызов», – если цитировать древнюю поэму тисте анди. Жизнь бежит от смерти. Иначе она не может. «Жизнь бежит», – если цитировать воплощение поэтической краткости пузатого коротышки.

Окунись в голову Дымки, проскользни за ее глаза и смотри на то, что она видит, ощути, что она чувствует, – если не боишься.

А вот Мураш – у прилавка, на котором он разместил семь арбалетов, двенадцать колчанов арбалетных стрел – всего сто двадцать, шесть коротких мечей, три метательных топора фаларского производства, генабарийский широкий меч и круглый щит, две местные рапиры с причудливыми гардами – Мураш целое утро безуспешно пытался разобраться в этой странной куче оружия – и мешочек с тремя «шрапнелями». Мураш хочет решить, что брать с собой.

Однако предстоящая им операция должна быть мирной, так что ему хватит короткого меча, как обычно, закрепленного в ножнах; да, по сути, все как обычно. Но ведь где-то поджидают убийцы, жаждущие поднять голову Мураша на остриях кинжалов, так что «как обычно» – просто самоубийство. И лучше опоясаться как минимум двумя короткими мечами, забросить за плечо пару арбалетов, в правую руку взять широкий меч, в левую – двойную рапиру, по колчану на каждое бедро, мешок со «шрапнелями» на пояс, а зубами зажать метательный топор… нет, это смешно, он так челюсть сломает. Может, еще один короткий меч… но так он отрежет себе язык, как только попытается что-нибудь сказать, а ведь говорить рано или поздно придется, так?

А можно на пояс повесить все шесть ножен для коротких мечей – тогда получится юбочка из коротких мечей, но это ведь не страшно, правда? Однако куда девать «шрапнель»? Один удар эфесом или рукоятью – и он превратится в расползающееся облако усов и обломков оружия. А арбалеты? Придется их все зарядить, но тогда уж беречь спусковые крючки, если не хочет, споткнувшись, проткнуть всех друзей.

А если…

Что там? Вернемся к Дымке? Плоть к плоти, в руках полновесные груди, колено настойчиво раздвигает бедра, пот мешается с ароматными маслами, мягкие губы мечтают слиться, языки танцуют, скользя, как…

– Я не могу надеть сразу все!

Скиллара обернулась.

– Правда, Мураш? А разве Дымка не сказала об этом колокол назад?

– Что? Кто? Она? Да что она понимает?

На этот выпад неосознанной иронии Дымка только задрала брови, перехватив взгляд Скиллары. Та в ответ улыбнулась и снова присосалась к трубке.

Дымка взглянула на поэта и обратилась к Мурашу:

– В любом случае здесь мы в безопасности.

Выпученными глазами Мураш уставился на нее с недоверием.

– Ты веришь на слово какому-то несчастному менестрелю? Да что он понимает?

– Ты все время спрашиваешь, кто что понимает, хотя очевидно, что и слушать не желаешь, что им известно.

– Чего?

– Извини, я так сбита с толку, что вряд ли смогу повторить. Контракт разорван – так сказал Рыбак.

Мураш медленно покачал головой.

– Рыбак сказал! – Он ткнул пальцем в поэта. – Это не Рыбак – по крайней мере, не тот знаменитый. Он украл имя! Был бы он знаменитым – не сидел бы тут, правда ведь? Знаменитые так не делают.

– Да что ты? – спросил поэт, который называл себя Рыбаком. – А как же мы делаем, Мураш?

– Знаменитые люди делают знаменитые дела, все время. Это всем известно!

– Контракт выкуплен, – сказал поэт. – Но если хочешь облачиться, как будто собираешься в одиночку штурмовать Семя Луны, валяй.

– Веревка! Мне нужна веревка? Надо обдумать! – И чтобы думать было легче, Мураш принялся расхаживать, шевеля усами.

Дымке хотелось скинуть сапог, чтобы двинуть ступню между бедер Скиллары. Нет, она хотела туда вся. Застолбить участок. Зашипев от расстройства, она встала и уселась у столика поэта. Она сверлила его пристальным взглядом; он в ответ поднял бровь.

– Считается, что Рыбак сочинил больше песен, чем кто-либо другой, о ком я слышала.

Мужчина пожал плечами.

– Некоторым из них сотня лет.

– Я был вундеркинд.

– А теперь?

– Поэт бессмертен, – вмешался Дукер.

Дымка посмотрела на него.

– Это обобщающее, идеологическое заявление, историк? Или ты говоришь о человеке, с которым сидишь за одним столом?

Мураш внезапно выругался и сказал:

– Не нужна мне веревка! И кому только в голову такое пришло? Пошли – я возьму этот короткий меч и «шрапнель»; и любой, кто сунется ко мне, любой подозрительный тип может съесть «шрапнель» на завтрак!

– Мы останемся, – сказал Друкер, поймав нерешительный взгляд Дымки. – Поэт и я. Я буду заглядывать к Хватке.

– Хорошо. Спасибо.

Мураш, Дымка и Скиллара ушли.

Дорога вела их из Усадебного квартала, вдоль Стены Второго яруса, в Даруджийский квартал. Город уже окончательно проснулся, и повсюду в толпе гудела бесконечная механика жизни. Голоса и запахи, нужды и желания, голод и жажда, смех и раздражение, печаль и радость – и солнце освещало все, до чего могло дотянуться, и тени уползали, прячась.

Тут и там трем путникам преграждали путь временные препятствия: телега застряла на узкой улочке – лошадь упала замертво, вытянув ноги, и половину семьи накрыло перевернувшейся телегой. Кучка людей вокруг рухнувшего домишки – все хватают кирпичи и обломки бревен, а если кого и завалило внизу, их, увы, никто не ищет.

Скиллара выступала с видом женщины, привыкшей к восхищению. И люди, да, обращали на нее внимание. В других обстоятельствах Дымка – она ведь тоже женщина – обиделась бы, но она издавна привыкла оставаться незамеченной; а вдобавок она и сама была среди восхищавшихся.

– Эти даруджистанцы очень дружелюбны, – заметила Скиллара, когда они наконец свернули от стены на юг, направляясь к юго-восточному углу квартала.

– Они улыбаются, – ответила Дымка, – потому что хотят покувыркаться с тобой. И ты уж точно не замечала их жен и подруг; а они как будто кислятину какую проглотили.

– Может, и проглотили.

– Да уж, точно проглотили. Горькую истину, что мужчины есть мужчины.

Мураш хмыкнул.

– А кем еще быть мужчине? Твоя беда, Дымка, в том, что ты видишь слишком много даже в том, чего нет.

– Ну а ты что заметил, Мураш?

– А я заметил подозрительных людей.

– Каких подозрительных людей?

– Ясно каких – которые пялились на нас.

– Так это из-за Скиллары – о чем мы только что говорили?

– Может, так, а может, нет. Может, это убийцы, готовые напасть на нас.

– Тот старик, которому жена треснула по уху, – убийца? Какую же гильдию они возглавляют?

– Откуда тебе знать, что она ему жена? – возразил Мураш. – И откуда тебе знать, что это не был сигнал кому-то на крыше? Мы точно идем прямо в западню!

– Ну конечно, – согласилась Дымка, – это была его мамаша, ведь по правилам гильдии мама должна быть рядом и проверить, что он получил сигнал, и что доел обед, и наточил ножи, и шнурки правильно завязал, чтобы не споткнуться во время смертельной атаки на сержанта Мураша.

– При моем-то везении он не споткнется, – хмуро ответил Мураш. – Если ты вдруг не заметила, Дымка, это было знамение. Опонны специально послали его мне.

– Почему? – спросила Скиллара.

– Потому что я не верю Близнецам, вот почему. Удача очень коварна. Опонны помогают сейчас, чтобы ударить потом. Если они помогли, этим дело не кончится. Ни за что. Нет, будь уверен, что удар тебя настигнет; и единственное, что тебе известно, что он придет, этот удар. Обязательно. Мы, по сути, считай, что мертвы.

– Ну что ж, – сказала Скиллара. – С этим не поспоришь. Рано или поздно Худ заберет нас всех, это точно.

– Что-то вы оба сегодня мрачные, – заметила Дымка. – Мы пришли.

Они добрались до Казарм городской стражи, тоже очень мрачных и зловещих.

Дымка увидела пристройку перед нелепым зданием с зарешеченными окнами и направилась к ней, спутники двинулись следом.

Стражник у двери мрачно посмотрел на них и сказал:

– Предъявите оружие дежурному. Вы хотите свидания с кем-то?

– Нет, – хрюкнул Мураш, – мы хотим его выкрасть! Ха-ха!

Шутку никто не оценил, особенно когда обнаружили и опознали «шрапнель». Мураш допустил ошибку, начав спорить сразу с пятью или шестью мрачного вида стражниками, и в результате его скрутили и арестовали.

После всех формальностей Мураш очутился в карцере, где уже было трое пьяных, из которых только один был в сознании – распевал старые классические песни Рыбака тоскливым голосом, – и четвертый, похоже, совершенно безумный. Он был твердо убежден, что все вокруг носят маски, скрывающие нечто демоническое, ужасное, кровожадное. Его арестовали, когда он пытался содрать лицо с торговца; сейчас он задумчиво рассмотрел Мураша и, видимо, пришел к выводу, что не стоит нападать на этого рыжеусого незнакомца, по крайней мере пока тот не уснет.

Приговор гласил: трое суток, при условии примерного поведения Мураша. Если будут проблемы, срок может быть продлен.

В результате Скиллара и Дымка не сразу сумели получить разрешение на разговор с Баратолом Мехаром. Они встретились в камере для свиданий; два стражника стояли у двери с короткими мечами наголо.

Кивнув на них, Скиллара спросила:

– Заводишь друзей, да?

Кузнец с некоторым смущением пожал плечами.

– Скиллара, я и не собирался сопротивляться аресту. Вот только мой ученик, увы, рассудил иначе. – На лице его появилась тревога. – Знаете о нем что-нибудь? Его схватили? Избили?

Скиллара пожала плечами.

– Нам ни о чем таком не известно, Баратол.

– Да я им всем повторяю: он же совсем ребенок. Это все моя вина. Но он сломал несколько костей, и они теперь очень рассержены.

Дымка откашлялась. Ей не нравилось, что происходит между Баратолом и Скилларой.

– Баратол, мы можем заплатить гильдии штраф, но вот драка – это серьезнее.

Он угрюмо кивнул.

– Да, каторга. Месяцев шесть. – Он криво улыбнулся. – И угадайте, на кого я буду работать?

– На кого?

– Завод «Эльдры». И за шесть месяцев я получу лицензию кузнеца – так можно. Этакая программа реабилитации.

От гортанного смеха Скиллары оба стражника напряглись.

– Ну да, так ты туда точно попадешь.

Он кивнул.

– Ага, похоже, я неправильно начал.

– Не знаю, – сказала Скиллара. – А гильдия не будет против? Я имею в виду, это же все в обход них?

– А им деваться некуда. Любой гильдии в городе придется согласиться, кроме, полагаю, Гильдии убийц. Очевидно, любому заключенному шесть месяцев работы дают звание ученика – но продвинуться можно очень быстро. Просто сдал экзамен – и все.

Скиллара, похоже, готова была расхохотаться. И сам Баратол еле сдерживался.

Дымка вздохнула и сказала:

– Займусь штрафом. Считай это займом.

– Весьма благодарен, Дымка, спасибо.

– В память о Каламе, – сказала она, выходя в дверь. Ни один стражник не удостоил ее вниманием. Впрочем, она к такому привыкла.

Дверь открыл бхокарал. Высший алхимик Барук внимательно оглядел его и пришел к выводу, что это всего лишь бхокарал. Не демон, не одиночник. Просто бхокарал; личико злобно сморщилось, острые ушки торчком. Он попытался закрыть служебную дверь, но Барук придержал ее, шагнув вперед.

Вспышка гнева и негодования. Шипя, плюясь и корча рожи, бхокарал помахал Баруку кулаком и умчался по коридору.

Высший алхимик прикрыл за собой дверь и двинулся по тому же коридору. Теперь к голосу первого бхокарала присоединились другие: зверская какофония тревожным эхом разносилась по храму. В одном боковом проходе алхимик наткнулся на старую далхонку, раздирающую соломенный веник. Она уставилась на Барука и отрывисто произнесла что-то на языке какого-то племени, а потом пошевелила пальцами левой руки.

Высший алхимик нахмурился.

– Отзови это проклятие, ведьма. Сейчас же.

– Ты не будешь таким храбрым, когда пауки бросятся на тебя.

– Сейчас же, – повторил он, – пока я не потерял терпение.

– Фу! Да ты не стоишь усилий! – И вдруг далхонка превратилась в кучу пауков, бросившихся врассыпную.

Барук моргнул и быстро шагнул назад. Но ни один паук не побежал в его сторону. И вскоре они все исчезли, хотя нигде не было видно трещин и щелей.

– Высший алхимик!

Он поднял взгляд.

– О, Верховная жрица. Я постучался…

– И бхокарал вас впустил, да. Теперь они этим занимаются, разогнав почти всех моих служителей.

– Я не знал, что бхокаралы так заразны.

– Да, вот так. Вы пришли поговорить со мной или с избранными… Устами Престола Тени?

– Не поверю, что вас окончательно сместили, Верховная жрица.

– Ваше благородство всем известно.

– Почему в вашем храме ведьма Ардатхи?

– Да, почему? Идемте.

Маг Тени – нижние боги! – сидел на полу алтарного зала и точил ножи. Вокруг лежала дюжина ножей – все разной формы.

– …ночью, – бормотал он, – они все умрут! Перерезанные шеи, вырванные сердца, выколотые глаза, выдранные ногти. Увечья и бойня. Резня… – Тут он поднял глаза, виновато вздрогнул, облизнул губы и вдруг улыбнулся.

– Добро пожаловать, Высшее Барукество. Прекрасный день, не правда ли?

– Высший алхимик Барук, маг. И нет, день не прекрасный. Что ты делаешь?

Маг вскинул глаза.

– Делаю? Ничего, разве не видишь? – Он помолчал. – Он не чует их запах? А они рядом, совсем рядом! Будет заваруха, и кто же виноват? Настоящая заваруха – хотя Искарал Прыщ ни при чем! Я само совершенство. – Он попытался изобразить невинный взгляд. – Я совершен… но – совершенно великолепен.

Барук не удержался и повернулся к Сордико Куолм.

– И о чем только думал Престол Тени?

Она явно расстроилась.

– Приходится признать кризис веры, Высший алхимик.

Искарал Прыщ вскочил на ноги.

– Тогда надо молиться, любовь моя. Молиться мне, ведь Престол Тени видит моими глазами, слышит моими ушами, обоняет моим носом. – Он скосил глаза и вполголоса добавил: – И пердит моей задницей, но упоминать об этом слишком грубо. – Он постарался снова смотреть прямо и снова улыбнулся. – Сордико, моя милая, существуют очень особые, очень тайные молитвы. Ну и… ритуалы. Приходи, когда этот человек уберется, нельзя терять времени!

В зал набирались бхокаралы. Десятка два их как бы тайком двигались к Искаралу Прыщу – а он, похоже, совсем не замечая их, подмигнул Сордико Куолм.

– Верховная жрица, – сказал Барук, – я вам сочувствую.

– У меня есть новости от Престола Тени, – сказал Искарал Прыщ. – Поэтому я тебя и позвал, Барухимик.

– Ты не звал меня.

– Не звал? Но мог. По крайней мере, должен был. – Маг наклонил голову. – Еще один идиот, кругом одни идиоты. Только мы с милой Сордико против всего мира. Ну что ж, мы победим!

– Престол Тени? – напомнил Барук.

– Что? Кто? Ах, он.

– Твоими устами.

– Блеск пройдет, да, да. Дайте подумать, дайте подумать. Что же это было за послание? Забыл. Нет! Погодите-ка. Там было… что-то. Поставьте стражу у Урсовых ворот. Да, точно. Урсовы ворота. Или Фоссовые? Врановые? Напастины? Резчиковы? Двуволовые?

– Все, – сказал Барук. – Других ворот нет.

– Урсовы, да, точно. Урсовы.

Сордико Куолм, казалось, вот-вот заплачет.

Барук протер глаза и кивнул.

– Очень хорошо. Тогда я ухожу. – Он поклонился Верховной жрице.

Бхокаралы бросились вперед. Расхватав ножи, они с криками унеслись прочь со своей добычей.

Искарал Прыщ застыл, разинув рот, а потом ухватил две пряди волос над ушами.

– Проклятье! – воскликнул он. – Они знали! Они все знали о моих планах! Но как? Как?

– Ну и что мне с тобой делать?

Чаур в ответ уныло посмотрел на нее. Он снова плакал, глаза набухли, две сопли стекали к красным потрескавшимся губам.

– Надо полагать, – продолжала Злоба, – Баратол не может прийти. Разумеется, пока что мы в силах только предполагать, ведь на самом деле мы и понятия не имеем, что с ним случилось. Очевидно одно: он прийти не смог. Мог бы, обязательно пришел бы, ведь так? Пришел бы за тобой, Чаур.

Он чуть опять не заревел. Одно только упоминание имени Баратола могло его раздавить.

Злоба постучала по полным губам длинным, идеально ухоженным пальцем.

– К несчастью, мне скоро придется уйти. Я могу рассчитывать, что ты останешься здесь, Чаур? Могу?

Он кивнул.

– Ты уверен?

Он снова кивнул и вытер нос, размазав сопли.

Злоба нахмурилась.

– Ну и видок. Ты понимаешь, что у тебя просто в мозгу что-то расстроилось? Практик Высшего Дэнула мог бы совершить для тебя чудо, Чаур. Это ведь хорошая мысль? А, знаю, подобные «мысли» тебя не посещают. У тебя только… порывы и смятение – из этого и состоит Чаур. И обычно, не считая вот таких случаев, ты счастлив, и, наверное, не стоит больше об этом. Богам ведомо, счастье – драгоценный и редкий товар; похоже, чем умнее и чувствительней человек, тем он обычно несчастнее. Полагаю, это цена за то, что видишь все в настоящем свете.

Конечно, есть еще моя сестра. Улыбчивая убийца. Злобная, ледяная, предательская сестрица. Она почти так же умна, как я, но несчастья обходят ее стороной. Видимо, это свойство ее помешательства.

В любом случае, Чаур, ты должен оставаться здесь и не попадаться на глаза. Потому что мне надо навестить сестру. Я быстро, ясно?

Он кивнул.

– И умойся. Я не желаю сердить Баратола; уверена, что и ты не хочешь.

Чаур обычно хорошо понимал, что ему говорят. И хорошо кивал. Но порой понимать и кивать было недостаточно. Вот как сейчас.

Но об этом потом.

Старый возница не успел доесть завтрак; уже вскоре кто-то обратил внимание на завернутый в холст труп и сообщил Мизе, что какой-то придурок оставил мертвеца у таверны, – вряд ли какой таверне нужна такая реклама, даже «Фениксу». Ругаясь, Миза вышла на улицу, чтобы убедиться самой; сапоги показались ей знакомыми. С похолодевшим сердцем Миза подняла холст с лица Мурильо.

Дальше все пошло быстро: ужасное понимание, резкое слово и, наконец, пыльная безжизненная пустота в душе – горе. Гаденькое чувство бессилия, сокрушительный удар. Ирильта насела на возницу, и он, оценив свое безвыходное положение, быстро рассказал все, что знал сам.

Тогда пузатый коротышка в углу зала поднялся с трезвым выражением лица и тихо принялся руководить. Он велел Ирильте и Мизе отнести тело в свободную комнату наверху, что они и сделали с душераздирающей нежностью. Послали сообщить Коллу. А остальные… что ж, все в итоге возвращались в «Феникс», так что мучительная эстафета дурной новости завершится не скоро, и каждый раз эмоции будут бурлить заново. Живые чувствовали эту новую тяжкую ношу и понимали, что в следующие дни будут лишены удовольствий, лишены покоя; и все чувствовали себя опустошенными, и даже Крупп не был исключением.

Мертв дорогой друг, а в смерти нет ничего справедливого. Человек умирает всегда безвременно. Проклятие пустоты, потеря, которую не возместить. И вскоре, подобно зазубренным скалам в уходящем потоке воды, появился гнев.

Возницу заставили заново рассказать все о визите в горняцкий лагерь, о дуэли из-за какого-то мальчика и о распоряжении победителя вернуть тело в таверну «Феникс». Он готов был поклясться, что больше не знает ничего, и в тот момент никто кроме Круппа – мудрого Круппа, умного Круппа – не понял, что это за мальчик.

И теперь нужно посетить некую дуэльную школу? Похоже на то.

Тяжкое бремя, ужасный груз новостей – видеть, как разбита еще одна душа; поистине ужасный день. День печали.

И всю ночь будут рыдать вдовы, будем рыдать и мы.

Двое идут в таверну «Феникс». Кто придет первым – от этого изменится все. Если бы восстановление справедливости действительно существовало в природе – точнее, в мире людей, – тогда первым услышать о смерти друга должен был Раллик Ном; и он, с недобрым взглядом, принял бы на себя этот груз, ведь хотя месть и может удовлетворить, хладнокровное убийство наносит ужасный вред душе. Разумеется, он уже поступал так, во имя еще одного друга, и полагал, что хуже уже не будет.

Увы, на этот раз никакого восстановления справедливости не было.

Озабоченный нахлынувшими мыслями, Резчик подошел к дверям таверны «Феникс». Он увидел, как старый возница ведет прочь вола, но не придал этому никакого значения. Войдя в таверну, он сразу почуял неладное. Ирильта стояла за стойкой с бутылкой в руке – нет, она не наливала посетителям, а то и дело подносила бутылку ко рту и делала мощный глоток. Покрасневшие глаза горели на бледном лице.

Все молчали, а если кто и говорил, то вполголоса.

Мизы не было видно, однако Резчик заметил Круппа, сидящего за столиком спиной к залу, – такого прежде за ним не водилось. Перед ним стояла запыленная бутылка и четыре кубка. Крупп неторопливо наполнял кубок перед стулом справа от себя.

С растущей тревогой Резчик подошел, отодвинул этот стул и сел.

На лице Круппа не было обычной приветливости. Хмурый, бледный, холодный. И страдание в глазах.

– Выпей, мой юный друг, – сказал он.

Резчик заметил, что еще два кубка пусты. Он взял свой.

– Дорогое, правда? Крупп, что случилось?

– Благородный Мурильо мертв.

Эта весть, словно удар в грудь, лишила Резчика дыхания. Он не мог шевельнуться. Сквозь оцепенение пробилась боль, утихла и возникла вновь. И снова.

– Дуэль, – добавил Крупп. – Он отправился забрать потерянного ребенка. На рудник «Эльдры» к западу от города.

Что-то дрогнуло у Резчика внутри, но он не понял, что именно. Узнавание? Чего?

– Я думал… я думал, что он это бросил.

– Бросил что, мой друг? Желание поступать правильно?

Резчик покачал головой.

– Дуэли. Я говорю про дуэли.

– Хотел добиться освобождения юного Драсти. Там был владелец рудника, по крайней мере, один из них. История повторяется, как обычно. – Крупп вздохнул. – Он был стар для таких вещей.

Следующий вопрос прозвучал совершенно спокойно.

– Кто его убил, Крупп?

Пузатый коротышка вздрогнул и промолчал.

– Крупп…

– Это ни к чему…

– Крупп!

– Ах, можно ли противостоять такому напору? Горлас Видикас.

Вот и все. Мог и догадаться, да, Резчик должен был догадаться. Рудник… «Эльдра»… История. Он знает обо мне. И хочет меня наказать. Он убил Мурильо, чтобы сделать больно мне. Убил замечательного… замечательного и благородного человека. Нужно это прекратить.

– Сядь, Резчик.

Я должен это прекратить. Немедленно. Ведь и она этого хочет.

– Колл скоро придет, – сказал Крупп. – И Раллик Ном. Крокус, оставь это Раллику…

Но Резчик уже шел к двери. Ирильта смотрела на него, и что-то в ее лице привлекло его внимание. В глазах читался темный голод – как будто она знала, куда идет Резчик, как будто знала…

– Резчик, – хрипло сказала Ирильта, – сделай ублюдка. Сделай.

И он вышел. От яркого дня, как от пощечины, закружилась голова. Резчик глубоко вдохнул, но дышать по-прежнему было трудно. От навалившейся тяжести в голове рос гнев – кошмарный левиафан, разинувший пасть, и его вой заполнял череп.

И кроме этого воя Резчик не слышал ничего.

День разорван, время исчезло, настоящее расширяется, поглощая все. Всего лишь миг – и этот миг кажется вечностью.

Вспомните, как начинался день. Единый вдох, полный любви…

Беллам Ном взял плетеный кожаный шнурок и завязал на концах две петли. Он присел на корточки перед Мяу.

– Мяу, видишь петлю? Держись за нее – я возьму за другой конец, ясно? Мы выходим. Только держись за веревку, ясно?

Мяу кивнула, выпучив глаза.

– Не бойся, – сказал Беллам, – я пойду медленно.

Он поднял Кроху и усадил на изгиб левого локтя. Она обхватила тонкими ручонками шею Беллама и потерлась мокрым носом о его щеку. Беллам улыбнулся Мяу.

– Готова?

Она снова кивнула.

Пошли.

Снелл пока оставался у старого торговца людьми, и Белламу незачем было его дергать. Он понятия не имел, что случилось с Мирлой и Бедеком, однако он нацарапал углем на столе сообщение о том, что забирает Мяу и Кроху.

Мурильо уже должен был вернуться. Беллам начинал беспокоиться. Ждать больше нельзя.

Они медленно пробирались через толпу. Дважды Мяу нечаянно выпускала петлю, но оба раза Беллам успевал ее вернуть. Они выбрались из местных трущоб, называвшихся Разлом, и сумели-таки добраться до дуэльной школы.

Беллам спустил с рук Кроху в разминочном зале, наказал Мяу оставаться с сестрой и пошел искать Скаллу Менакис.

Та сидела на каменной скамье в затененной колоннаде, на краю тренировочного двора; она вытянула длинные ноги и смотрела в пространство. Услышав шаги, она подняла глаза.

– Занятия отменили. Уходите.

– Я не на занятия пришел, – сказал Беллам, сам поразившись резкости своего голоса.

– Убирайся, – сказала она, – пока я не избила тебя до бесчувствия.

– Слишком многие, Скалла, вступаются за тебя, при том, что ты делаешь. Это нечестно.

Она нахмурилась.

– О чем ты?

– Мурильо не возвращался?

– Все уходят.

– Он нашел Драсти.

– Что?

Беллам увидел, как в ее темных глазах пробудился интерес.

– Он нашел его, Скалла. В горняцком поселке. И отправился, чтобы забрать его. Но так и не вернулся. Что-то случилось, что-то нехорошее – я чувствую.

Она поднялась.

– Где этот поселок? Как он там оказался?

– Снелл.

Она пристально взглянула на него.

– Убью этого мелкого ублюдка.

– Не убьешь. О нем позаботились. У нас новая проблема.

В коридоре появилась маленькая фигурка и уставилась на них.

Скалла нахмурилась.

– Мяу? А где мама с папой? А где Кроха?

Мяу заплакала и помчалась к Скалле, которой только и оставалось, что обнять девочку.

– Они пропали, – сказал Беллам. – Я заботился о девочках и ждал – они так и не появились. Скалла, я не знаю, что с ними делать. Мне нужно домой – мои родители наверняка с ума сходят от беспокойства.

Скалла, все еще обнимая Мяу, повернула злобное лицо к Белламу.

– Мне нужно найти Драсти! Забери их к себе домой!

– Нет. Хватит. Позаботься о них, Скалла. Я только повидаю родителей и пойду искать Мурильо. Позаботься. Ты в долгу перед Мирлой и Бедеком – они заботились о тебе. Годами.

Беллам думал, что она ударит его, – таким гневом сверкали ее глаза. Он отступил на шаг.

– Кроха в разминочном зале, наверное, спит, – она сейчас много спит. А, и еще они голодны.

И Беллам ушел.

Слова молодого человека – мальчишки – сделали то, чего не добился Остряк. Шквал грубых, честных слов настиг ее, и от них не было защиты.

Скалла стояла, держа на руках Мяу, чувствуя, как душа лопнула, оставив только пустую оболочку, которая медленно заполнялась… чем-то.

– Ох, – прошептала Скалла. – Драсти.

Шардан Лим поджидал Вазу, когда она вернулась домой. Он поднялся с богато украшенной скамьи, но не двинулся навстречу, а стоял, глядя на нее со странным выражением.

– Это неожиданно, – сказала она.

– Несомненно. Простите, что я вторгся в ваше… плотное расписание.

В его извинении не было раскаяния, так что Ваза ощутила нервную дрожь.

– Что вы хотите, советник?

– А без титулов не обойтись, Ваза?

– Зависит от обстоятельств.

– Возможно, ты и права. И все равно, когда мы закончим, формальности будут не нужны.

Не позвать ли ей стражу? И что он сделает? Да просто рассмеется.

Шардан Лим подошел ближе.

– Налей себе немного вина. Или много – если хочешь. Нужно сказать, я вовсе не рад, что меня так бесцеремонно отставили. Похоже, ты нашла любовника по вкусу, и твои аппетиты растут. Без удержу? Полагаю, да.

– Вы выломали дверь, – сказала она, – и жалуетесь, что я ушла из комнаты?

Его бледные губы сложились в улыбку.

– Что-то вроде того. Я пока не готов тебя отпустить.

– А у меня нет права голоса?

Он поднял бровь.

– Милая Ваза. Ты отказалась от этого права давным-давно. Ты позволила мужу использовать тебя – не нормальным способом, но использовать. То же самое позволила и мне, а теперь еще какому-то низкородному воришке, и кто знает скольким еще. И не спорь – я уверен, ты и сама не поверишь своим оправданиям.

– И все же это моя жизнь. – Однако слова прозвучали слабой попыткой прикрыть уродливую правду.

Он не стал даже отвечать, а посмотрел на диван.

– Вам придется тащить меня, – сказала она, – так что все будет скучно, так скучно, что даже не удастся сделать вид, что это не простое изнасилование.

Он посмотрел разочарованно.

– И снова неверно, Ваза. Ты пойдешь сама и разденешься. Ляжешь на спину и раздвинешь ноги. Это просто, ты часто так делала. Боюсь, твоему низкородному любовнику придется делиться тобой. А вскоре, думаю, ты даже не сможешь заметить разницы.

Как он мог заставить ее делать такое? Она не понимала, однако он, несомненно, понимал. Да, Шардан Лим слишком хорошо все понимал.

Она пошла к дивану.

Она еще чувствовала жгучую боль после утреннего сношения. Вскоре боль усилится и станет нестерпимее. Да, боль и удовольствие сплетаются, как любовники. Она могла испытывать их снова и снова, всегда.

Так и было. До тех пор, пока она… не проснулась.

Крокус, забудь про моего мужа. Это ни к чему. Вот что я скажу в следующий раз. Обещаю.

Обещаю.

Шардан Лим попользовался ею, но в результате именно он не понимал. И когда она, после всего, поблагодарила его, это, похоже, застало его врасплох. Пока он торопливо одевался и уходил, Ваза, лежа на диване, забавлялась его смятением; она была всем довольна.

И подумала о стеклянном шаре с заключенной внутри луной, подарке давно потерянной юности, и улыбнулась.

В жарком городе мертвых обряжают быстро. В карете приехал Колл, обезумевший от горя. Миза спустилась из комнаты, где сидела рядом с телом, и Колл отправил помощника, чтобы открыли фамильный склеп. Промедлений быть не должно. Горе обернулось яростью, когда Колл узнал, кто виновен в смерти Мурильо.

– До первой крови Видикасу недостаточно. Он любит убивать – и в других обстоятельствах уже был бы на пути к Высокой виселице. Будь прокляты эти древние дуэльные законы! Пора запретить дуэли… я обращусь к совету…

– Это не пройдет, – сказал Крупп, покачав головой. – Коллу это известно так же хорошо, как и Круппу.

Колл застыл, словно загнанный в угол.

– Ну где Раллик? – прорычал он.

Вздохнув, Крупп наполнил доверху предпоследний кубок и протянул его Коллу.

– Крупп полагает, что Раллик скоро придет. Такой сегодня день – нескончаемый; заснет ли кто-нибудь сегодня ночью? Крупп уже дрожит от надвигающегося одиночества. А вот и Раллик.

Они увидели, как Ирильту качнуло к убийце, и она чуть не рухнула в руки Раллику. Изумленный Раллик быстро помрачнел, когда она заговорила; ее голос был еле слышен, поскольку она прижалась лицом к его плечу – но он разобрал достаточно.

Раллик поднял глаза и посмотрел на Круппа, на Колла.

В зале больше никого не осталось – гнетущая атмосфера прогнала даже самых бесчувственных пьяниц. Салти и Чад, новый повар, стояли в дверях кухни, Салти тихо всхлипывала.

Крупп наполнил последний кубок и снова уселся спиной к залу. Колл рухнул на соседний стул и пил вино с легкостью алкоголика, возвращающегося к своей губительной страсти, но Крупп не зря выбрал это вино – его крепость была обманчивой: вкус алкоголя, набор тонких специй и ничего более. Однако Крупп понимал, что это лишь временная мера. Он хорошо знал Колла и понимал, какой эгоистичный круг жалости к себе обнимает этого человека, знакомо ухмыляясь, словно старая губительная любовница. И широко распахивает руки, чтобы снова обнять Колла, – впереди его ждут тяжкие дни и ночи.

Раллик наконец присоединился к ним и, не садясь, взял кубок.

– Крокус должен быть здесь, – сказал он.

– Он был, но ушел.

Колл замер.

– Ушел? Что, Мурильо так мало значит для него, что он просто ушел?

– Он отправился, – сказал Крупп, – искать Горласа Видикаса.

Колл выругался и поднялся.

– Дурачина! Видикас порежет его на кусочки! Раллик…

Убийца уже поставил кубок на столик и направился к выходу.

– Стоять! – рявкнул Крупп таким тоном, какого никто еще не слышал – по крайней мере от Круппа. – Оба! Раллик, возьми кубок. – Теперь Крупп и сам поднялся. – Память о нашем друге, вот за что мы выпьем. Давайте. Раллик, ты не догонишь Крокуса, не успеешь. Послушайте Круппа, вы оба. Во мщении нельзя торопиться…

– Так Раллик должен позволить Видикасу убить еще одного нашего друга?

Крупп повернулся к убийце.

– А в тебе, Раллик Ном, тоже нет веры?

– Дело не в этом.

– Сделанного не воротишь. Он уже отправился по этому пути. Ты же сам видел, не так ли? У таверны.

Колл потер лицо, словно пытаясь нащупать онемение, которое должно было наступить от вина.

– Если Крокус действительно…

– У него теперь новое имя, – вмешался Раллик, все-таки кивнув. – И он его честно заслужил.

– Да – Резчик, – сказал Крупп.

Колл поглядел на одного, на другого и откинулся на стуле. Он вдруг постарел на сотню лет, плечи поникли; он потянулся за бутылкой и наполнил кубок.

– Будут последствия. Видикас… не один. Ханут Орр, Шардан Лим. Что бы ни случилось, будет шум… Нижние боги, это будет заваруха.

Раллик хмыкнул.

– Ханут Орр и Шардан Лим. Я встану у них на пути, когда придет время.

Глаза Колла вспыхнули.

– Резчик ушел. Ладно. Мы можем об этом позаботиться… ты можешь, я имею в виду. Я-то бесполезен – как и всегда. – Он откинулся на спинку стула – стул затрещал – и огляделся. – Да что с этим вином? Оно не действует.

– Мурильо, – сказал Крупп, – не понравилось бы, если бы ты стоял пьяный, когда его понесут в склеп. Чти его память, Колл, сейчас и впредь.

– Отвали, – последовал ответ.

Тыльной стороной затянутой в перчатку ладони Раллик Ном крепко ударил Колла по лицу, заставив отшатнуться. Колл в ярости потянулся к богато украшенному ножу на поясе. Оба мужчины вскочили, пожирая друг друга глазами.

– Прекратите!

Бутылка разбилась о пол, залив вином ноги Коллу и Раллику. Оба повернулись к Мизе, и она прорычала:

– Давай, Колл, пей и захлебнись! А остальные пока пусть проявят уважение и отнесут его в склеп – телега гробовщика уже здесь. Пора настала – не для вас, а для него. Для Мурильо. Вы прожуете этот день, и уж он вас никогда не оставит. И – Худов дух – я тоже.

Колл опустил голову, сплюнул кровь и сказал:

– Ладно, давайте. Ради Мурильо.

Раллик кивнул.

Ирильте за стойкой вдруг стало плохо. От рвотных звуков и кашля все замолчали.

Колл выглядел смущенным.

Крупп положил ему руку на плечо. И советник тут же заплакал – так горько, что смотреть на него было невозможно, не разорвавшись на части. Раллик отвернулся, закрыв лицо руками.

Живые скорбят не вместе. Каждый скорбит в одиночку, даже если все оказались в одном месте. Горе – самое одинокое из чувств. Горе разобщает людей, и любой ритуал, любой жест, любое объятие – безнадежная попытка преодолеть это разобщение.

Ничто не помогает. Формы крошатся и рассыпаются.

Столкнуться со смертью – значит остаться одному.

Как далеко может забраться потерянная душа? Хватке казалось, что она сначала очутилась в далеком замороженном мире, пробираясь в глубоком – по бедра – снегу; вокруг завывал пронизывающий ветер. То и дело она падала, и жесткий наст царапал кожу – Хватка была голой, кончики застывших пальцев почернели. Почернели и пальцы ног, и ступни; кожа потрескалась, лодыжки распухли.

Два волка шли по ее следу. Непонятно, откуда она знала это, но знала. Два волка. Бог и богиня войны, Волки Зимы. Они выслеживали ее, как соперницу, – но она ведь не Взошедшая и уж точно не богиня. Когда-то она носила торквесы, присягала Тричу – и теперь это было ее клеймо.

Войны не может быть без соперника, без врага – это так же верно в царстве бессмертных, как и среди смертных. Пантеон всегда отражает природу бесчисленных аспектов. Его грани несут безошибочную правду. Зимой война – это безжизненный холод мертвой плоти. Летом война – гниющая куча, окруженная тучами мух. Осенью поле битвы засеяно мертвыми телами. Весной война всходит заново на тех же полях – на плодородной почве.

Хватка пробиралась по темному лесу из елей и пихт. Пальцы один за другим отваливались. Она спотыкалась о пни. Зима атаковала ее, зима была врагом, а волки подбирались все ближе.

Дальше – горный перевал; короткие вспышки просветления, и каждый раз, выныривая из забвения, она обнаруживала, что пейзаж изменился. Кучи валунов, длинные гряды, рваные пики над головой. Извилистая тропинка резко пошла вниз, мимо сосен и дубов. Звериный вой остался высоко, далеко позади.

Буйная зеленая долина была невероятно близко к заснеженным вершинам и метели – или Хватка оказалась на другом континенте. Руки были целы, босые ноги погружались в теплую глину. Вокруг жужжали насекомые.

В чаще раздался звериный кашель, тяжелый рык большой кошки.

Новый охотник нашел ее.

Хватка спешила, словно ее ждало другое место, убежище, пещера, войдя в которую, можно выйти с другой стороны, возродиться. И увидела среди мха, чернозема и сгнивших поваленных деревьев мечи, инкрустированные клинки, покрытые мхом крестообразные гарды и позеленевшие эфесы. Мечи всех стилей, так проржавевшие, что уже не годились для боя.

Снова кошачий рык, на сей раз ближе.

Паника охватила Хватку.

Увидев свободное место высокой волнующейся травы, она юркнула с тропинки в изумрудную зелень.

Что-то застучало за спиной – смертельно быстро.

Хватка закричала и упала на землю.

Вокруг раздались резкие, лающие голоса, им ответил рык – совсем рядом. Хватка перевернулась на спину. Ее окружали человекообразные фигуры; они скалили зубы и тыкали закаленными остриями копий в сторону леопарда, припавшего к земле всего шагах в трех от Хватки. Зверь прижал уши, сверкая глазами. Затем мигом исчез.

Хватка с трудом поднялась на ноги – и оказалось, что она возвышается над этими людьми, хотя они все были взрослые – это было видно даже через покрывавшую их густую шерсть. Пять женщин, четверо мужчин; и женщины были явно сильнее, с крепкими бедрами и широкими грудными клетками.

Светящиеся карие глаза смотрели на нее с каким-то почитанием, а потом тупыми концами копий ее подтолкнули на дорожку, пересекавшую тропу, по которой она шла. «Не очень похоже на почитание». Острия угрожающих копий были смазаны чем-то черным. «Я пленница. Ужасно».

Ее подгоняли по тропинке, которой явно не пользовались люди роста Хватки, и ветки то и дело хлестали ее по лицу. Вскоре они достигли еще одной поляны – у подножия утеса. Широкая каменная плита торчала над входом в пещеру, из которого валил дым. У входа присели на корточках две старухи, а из-за их спин выглядывала стайка детишек.

На удивление, дети не галдели возбужденно – да и вообще не было никаких звуков, и Хватку внезапно охватило подозрение: эти существа не были здесь хозяевами. Нет, они вели себя как жертвы. По бокам от входа были навалены камни – ими закрывали вход с наступлением сумерек.

Конвоиры впихнули ее в пещеру. Пришлось нагнуться, чтобы не оцарапать голову о низкий закопченный потолок. Дети разбежались в стороны. Не считая мерцания в глубине, пещера была темна. Кашляя от дыма, Хватка двинулась вперед, вокруг очага, и дальше – в глубину. Древки копий подгоняли ее. На утоптанном полу под ногами не было камешков, но уклон становился все круче, и она чувствовала, что скользит, не находя опоры.

Внезапно древко копья с силой ткнуло ее в спину.

Закричав от испуга, Хватка качнулась вперед, заскользила по мокрому полу, как по маслу. Она пыталась ухватиться за что-нибудь, но руки напрасно молотили по воздуху – и тут пол под ногами исчез, и она полетела вниз.

Внезапное падение Драсти быстро завершилось на острых камнях. Спина покрылась ранами, а заодно бедро и лодыжка. Удар оглушил его. Он еле расслышал, как что-то упало на камни рядом с ним, с ужасным хрустом.

Он смог пошевелиться. Боль от ран жгла его, и он ощущал, как струится кровь, однако, похоже, кости были целы. Он медленно пополз в ту сторону, куда упал Бэйниск, и услышал прерывистое дыхание.

И вот руки нащупали теплую плоть – мокрую и разодранную. Плоть дрогнула под его пальцами.

– Бэйниск!

Тихий стон и всхлипывание.

– Бэйниск, это я. Мы внизу – мы сбежали.

– Драсти? – От слабости и боли голос был неузнаваем. – Расскажи…

Драсти потянулся к Бэйниску, разглядев смутный силуэт. Лицо Бэйниска было повернуто к нему, и Драсти, сев на колени, охватил руками голову друга – чувствуя, как странные осколки смещаются под ладонями, под пропитанными кровью волосами Бэйниска, – и очень, очень осторожно положил голову друга себе на колени.

– Бэйниск…

Половина лица Бэйниска была совершенно разбита. Странно даже, что он еще мог говорить.

– Я видел сон, – прошептал он. – Сон о городе. Плыл по озеру… куда волна несет. Расскажи, Драсти, расскажи мне о городе.

– Скоро сам увидишь.

– Расскажи.

Драсти погладил лоб друга.

– В городе… Ох, Бэйниск, в городе полно магазинов, и у всех денег немерено, и покупай что хочешь. Золото и серебро, прекрасное серебро, и люди рады отдать их любому, кто пожелает. Никто ни о чем не спорит – а зачем? Нет голода, нет боли – никакой боли, Бэйниск. В городе у каждого ребенка есть мама и папа… и мама любит сыночка – всегда, а папа ее не насилует. И можешь выбирать, каких захочешь. Красивая мама, сильный, большой папа – они рады будут заботиться о тебе, – ты увидишь, ты обязательно увидишь.

Они постараются, чтобы тебе было хорошо. Они увидят, какое у тебя чистое, золотое сердце, потому что ты всегда только и хотел помочь, ведь ты не хотел быть обузой, а если бы ты помогал, они любили бы тебя и хотели, чтобы ты остался с ними, жил с ними. А если не получится, значит, ты, ну, просто мало старался. Старайся лучше, изо всех сил.

Ох, Бэйниск, в городе… там мамы…

Он замолк – Бэйниск больше не дышал. Его переломанное тело неподвижно распласталось на острых камнях, голова тяжело давила на колени Драсти.

Давайте оставим их.

Город, ах, город. Сумерки сгущаются, просыпаются голубые огни. Фигуры стоят на кладбище среди даруджийских склепов и молча наблюдают, как рабочие снова запечатывают двери склепа. Над головой порхают скворцы.

Внизу у гавани женщина легко шагает к пристани, глубоко вдыхает грязный воздух и отправляется на поиски сестры.

Ожог и Лефф нервничают у ворот усадьбы. В эти ночи они почти не разговаривают. Торвальд Ном не находит себе места. Он не уверен, нужно ли идти домой. Ночь началась странно, тяжело, и нервы его не в порядке. Мадрун и Лазан Двер бросают кости о стену, пока Наученный Замок на балконе ведет наблюдение.

Ваза Видикас сидит в своей спальне и держит в руках стеклянный шар, глядя на спрятанную в хрустальной сфере луну.

В комнате над таверной Дымка сидит рядом с неподвижным телом любовницы и всхлипывает.

Внизу Дукер медленно поднимает взгляд на Рыбака, который, обняв лютню, запевает.

В таверне «Феникс» старая, изнуренная женщина, поникнув головой, шаркает в свою каморку и опускается на кровать. Бывало на свете так, что любовь не находила голоса. Бывали тайны, так и не раскрытые, и что толку? Она не была томной красавицей. Она не блистала умом. Ей то и дело изменяла храбрость – но только не сейчас, когда она ведет острыми лезвиями по запястьям, под нужным углом, и наблюдает, как утекает жизнь. Ирильте кажется, что этот последний жест – лишь формальность.

Через Двуволовые ворота Беллам Ном выходит на дорогу. Из лачуги прокаженных доносятся всхлипывания. Ветер стих, запах гниющей плоти висит густой и неподвижный. Беллам Ном торопится проскочить мимо, как любой юнец на его месте.

Гораздо дальше по дороге Резчик скачет на коне, украденном из конюшни Колла. В груди кипит гнев, но застывшее сердце подобно холодному камню.

Сегодня утром он сделал глубокий вдох, полный любви.

И теперь – выдох, черный от горя.

Теперь, похоже, исчезло все, пропало внутри него безвозвратно. И все же перед мысленным взором – женщина.

Призрачная, завернутая в черное, темные глаза не отпускают его.

Не туда, любимый.

Он только трясет головой в ответ. Трясет головой.

Это не мой путь, любимый.

Он скачет дальше.

Я подарю тебе мое дыхание, мой милый. Возьми.

Держи мое, как я держу твое. Поверни назад.

Резчик снова трясет головой.

– Ты оставила меня.

Нет, я дала тебе выбор. И выбор остается. Любимый, у тебя осталось место, куда ты можешь вернуться, когда будешь готов. Найди меня. Разыщи меня.

– Сначала это.

Возьми мое дыхание. Но не туда, не туда.

– Слишком поздно, Апсал'ара. Всегда слишком поздно.

Душа не знает большей муки, чем вдох, начавшийся с любви, а кончившийся горем. Но есть и другие страдания, их много. Они появляются по своей воле, и жить среди них значит не понимать ничего.

Кроме, пожалуй, одного. В любви горе – это обещание. Это верно, как Худов кивок. Будет много садов, но этот последний очень тих. Он не для любовников. Не для мечтателей. А только для одной фигуры, которая стоит, одинокая, во тьме.

И делает один только вдох.

Глава двадцатая

В пустых лесах и на колокольне

Лоза отступает, и мох заполняет

Пустоту, из которой явился.

В неглубокой могиле и в расколотом склепе

Кости дрожат, и тени бегут

В промежуток между вдохами.

В покосившейся башне и в затянутом паутиной дверном проеме

Эхо стихает и шепот умирает.

Люди в масках мечут костяшки о стену,

В темных шкафах и под досками кровати

Марионетки хрустят ручками и распахивают накрашенные глазки,

Слыша льющуюся с гор песню.

И душа вздрагивает в своей пещере,

Обветшалая и ошалевшая от дикого испуга.

Это музыка зверя,

Шум мира, загнанного в тупик,

Начал безумную атаку.

Охота началась, друзья,

Псы среди нас.

Прелюдия «Дань Псам» Рыбак

Каменные лица, и никто не смотрит на Нимандра. Для них его горе – слишком холодное, слишком странное. Он не проявил особого потрясения, ужаса, волнения. Принял известие о ее смерти, как командир выслушивает доклад о гибели солдата; и лишь Араната – в краткий миг прояснения – только кивнула ему с мрачным одобрением.

Лицо Клещика застыло от предательства, когда ошеломленное неверие пропало; и близость, которую он всегда ощущал с Нимандром, теперь внезапно сменилась непреодолимой пропастью. Ненанда уже наполовину вытащил меч из ножен, только никак не мог решить, кто больше заслуживает его удара: Чик или Нимандр. Чик – за то, как пожал плечами, показав им осыпавшийся край утеса, где, видимо, она потеряла опору. А Нимандр – за то, что стоял с сухими глазами и молчал. Десра, расчетливая, эгоистичная Десра, заплакала первой.

Клещик заявил, что хочет спуститься в пропасть; это был всего лишь сентиментальный жест, который он почерпнул, живя у людей, – желание увидеть труп, возможно, даже похоронить тело Кэдевисс под камнями – и его предложение было встречено молчанием. Тисте анди не испытывают уважения к трупам. Ведь не будет возврата к Матери Тьме. Душа улетела в бесконечные одинокие блуждания.

Вскоре они двинулись в путь; Чик шел первым по грубой тропе. По бокам пиков скользили облака, как будто горы сбрасывали белые мантии, и вскоре легкие наполнились холодным и сырым воздухом, тучи поглотили мир.

Оскальзываясь на гладких ледяных камнях, Нимандр брел следом за Чиком – хотя того уже и не было видно; с тропы деваться было некуда. Нимандр спиной чувствовал нарастающее слой за слоем осуждение от Десры, от Ненанды и хуже от всего – от Клещика; казалось, этот груз никогда не растает. Хотелось, чтобы Араната заговорила, шепотом поведала правду всем, но она молчала, как призрак.

Они все в смертельной опасности. Их нужно предупредить, вот только Нимандр представлял последствия. Прольется кровь, и нет уверенности, что кровь именно Чика. Нет, не сейчас, когда Чик может явить гнев бога – или чем он там одержим.

Кэдевисс поделилась с ним своими подозрениями еще в деревне у озера, и то, о чем он и сам думал, превратилось в уверенность. Чик пробудился, но неявно, словно за вуалью. Да, он и прежде демонстрировал презрение к Нимандру и остальным, но теперь все иначе. Что-то глубинное изменилось. В новом презрении читались голод, алчность, словно Чик видел в них только куски мяса, ожидающие, когда потребуются.

И все же Нимандр понимал, что Чик набросится на них, только если его зажать в угол, спровоцировать. Как сделала Кэдевисс – а ведь Нимандр предостерегал ее. Нет, они еще нужны Чику. Им по пути. А что дальше – и сами боги не знают. Владыка Аномандр Рейк не терпел выскочек. Он не страдал от нерешительности, а в милосердии самый скупой скряга не сравнился бы с ним в сдержанности. А слова Чика о том, что он своего рода посланец Матери Тьмы, тут даже и не особо важны, разве что бог внутри воина собирается захватить саму Мать Тьму.

Такое предположение взволновало Нимандра. В конце концов богиня ушла. И осталась пустота. Может ли такой чужак, как Умирающий бог, посягнуть на Невидимую корону? Кто преклонит колени перед ним?

Уж точно не Аномандр Рейк, да и никто из тисте анди, которых знал Нимандр и его родня. Покорность никогда не считалась у тисте анди доблестью. Следовать за кем-то можно только добровольно, с открытыми глазами, убедившись, что он действительно достоин. Слишком часто формальные структуры иерархии подменяли собой личные черты и способности. Титул или чин не награждали автоматически их носителя настоящими достоинствами или хотя бы поводом для притязаний.

Нимандр и сам видел неизбежные пороки этой иерархии. У малазанцев, в мятежной армии, называемой Охотники за костями, встречались такие офицеры, за которыми Нимандр не последовал бы ни при каких обстоятельствах. Некомпетентные мужчины и женщины – да, он видел, как их частенько отсеивала неформальная система правосудия простых солдат; обычно точку ставил нож в спину, – Нимандр считал такую привычку очень опасной. Но это все – у людей, а не у тисте анди.

Если Чик и завладевший им Умирающий бог вправду верят, что могут противостоять Матери Тьме и ее избранному сыну, Аномандру Рейку, правителю тисте анди, их тщеславие обречено. И все же Нимандр не мог не вспомнить ядовитый соблазн сейманкелика. Могут существовать и другие способы добиться подчинения.

И поэтому я не могу ничего сказать. Поэтому и Араната права. Мы должны убаюкать Чика – пусть недооценивает нас, пусть считает дураками. Тогда есть шанс, когда настанет момент, что я буду рядом. Чтобы ударить. Чтобы застать его – их – врасплох.

А может быть, Аномандру Рейку и остальным в Черном Коралле не стоит опасаться Чика и Умирающего бога. Может быть, они с легкостью прихлопнут обоих.

Но мы не можем судить об этом с уверенностью.

Честно говоря, я боюсь…

– Я вижу воду.

Вздрогнув, Нимандр оглянулся на Клещика, но двоюродный брат не смотрел ему в глаза.

– Там, где долина уходит вниз, на востоке – думаю, это и есть Разрез, про который говорил Чик. И на северном берегу мы найдем Черный Коралл.

Чик стоял у груды валунов и глядел вниз, в туманную долину. Туча осталась позади – они уже спустились ниже. Большая часть скал была теперь слева от них – к западу; склон ближайшего утеса был серо-черным, с десяток снежных баранов брели вдоль уступа.

Клещик крикнул Чику:

– Похоже, плыть придется долго.

Тот повернулся, звякнув кольцами на цепочке.

– Доберемся, – сказал он. – А сейчас надо идти, пока совсем не стемнело.

– Куда торопиться? – спросил Клещик. – Дорога вниз будет опасной, особенно в полумраке. Что за радость споткнуться и… – Клещик не стал продолжать.

И сломать шею.

В наступившей неприятной тишине было слышно только клацанье колец, как будто кто-то жевал камни.

Потом Чик отступил от края обрыва и двинулся дальше по тропе.

Нимандр хотел пойти следом, но Клещик ухватил его за руку и повернул к себе.

– Хватит, – хмуро сказал Клещик; к ним подошли Ненанда и Десра. – Нимандр, мы хотим знать, что происходит.

Заговорил Ненанда:

– Она не просто так упала – держишь нас за дураков, Нимандр?

– Не за дураков, – ответил тот и помедлил. – Но вам придется изображать дураков… еще какое-то время.

– Ведь это он убил ее?

Нимандр заставил себя посмотреть Клещику в глаза, однако ничего не ответил.

Ненанда вдруг зашипел и развернулся к стоявшей рядом Аранате.

– Ты же чуяла что-то?

Она подняла брови.

– Зачем ты это говоришь?

Ненанда уже был готов обрушиться на нее, но Араната не дрогнула; лицо Ненанды исказила беспомощная гримаса, и он отвернулся от всех.

– Он был сам не свой, – сказала Десра. – Я чувствовала: он… равнодушный.

Она, конечно, говорила про Чика. Они же в самом деле не дураки, все они. И все же Нимандр ничего не сказал. Он ждал.

Клещик не выдержал взгляда Нимандра, посмотрел на Десру и отступил.

– Дураки, ты сказал. Мы должны изображать дураков.

Ненанда снова повернулся к ним.

– Что ему надо от нас? Чего он вообще хотел? Тащил за собой, как щенков. – Он уставился на Десру. – То и дело валил тебя на спину, чтобы развеять скуку, – а теперь что ты говоришь? Что ему надоело отвлекаться. Прекрасно.

Она не подала виду, что эти слова ее ранят.

– С самого его пробуждения, – сказала она, – скука его больше не заботит.

– Потому что, – добавил Клещик, – он все еще нас презирает. Да, я понял, о чем ты, Десра.

– Тогда зачем мы ему? – продолжал настаивать Ненанда. – Зачем мы ему нужны?

– А может, и не нужны, – сказал Клещик.

Молчание.

Нимандр наконец заговорил:

– Она допустила ошибку.

– Сцепилась с ним.

– Да. – Он отступил от Клещика и посмотрел на ожидающий их спуск. – Меня никто не слушает. Я говорил ей не лезть, оставить все в покое.

– То есть оставить все Аномандру Рейку.

– Нет. – Нимандр снова повернулся к Клещику. – Слишком многое нам неизвестно. Мы не знаем, что там в Черном Коралле. А может, они уязвимы. Мы не знаем ничего. И опасно полагать, что кто-то другой может все исправить.

Теперь все уставились на него.

– Ничего не изменилось. Если он даст хоть малейший намек, первыми должны будем действовать мы. Мы выберем поле боя, правильное время. Ничего не изменилось – вам понятно?

Все кивают. И у всех, кроме Аранаты, странное, беспокойное выражение лица.

– Я непонятно объяснил?

Клещик моргнул, словно в удивлении.

– Все совершенно понятно, Нимандр. Нам ведь пора идти, как думаешь?

Что… что случилось в эти мгновения? Ответа не было. Нимандр неловко двинулся по тропе.

Остальные зашагали следом.

Ненанда придержал Клещика и прошипел:

– Но как, Кле? Как он это сделал? Мы ведь уже чуть не… ну, не знаю… а потом вдруг раз – и он просто, он просто…

– Снова взял нас в руки, да.

– Как?!

Клещик только покачал головой, не в состоянии подобрать нужные слова – и для Ненанды, и для остальных. Он ведет нас. Таким способом, которого мы все не понимаем, – и не поймем.

Я смотрел ему в глаза и видел такую решимость, что не мог сказать ни слова.

У него нет сомнений? Нет, ничего подобного. У Нимандра сомнений столько, что он перестал их бояться. Относится к ним просто – как и ко всему прочему. В этом его секрет? В этом секрет величия?

Он ведет нас. Мы следуем за ним – он снова взял нас в руки, и мы все стояли, ощущая внутри то, что он дал нам: решимость, волю идти дальше – и мы покорились.

Или я слишком заморачиваюсь? А мы просто дети, и все, что происходит, – глупые, бессмысленные детские игры?

– Это он убил Кэдевисс, – пробормотал Ненанда.

– Да.

– И Нимандр ответит.

Да.

Крысмонах сидел на корточках в грязи и смотрел, как вереница новых паломников тянется к лагерю. Поначалу их внимание было приковано к самому кургану – императорскому выкупу небывалого богатства, но затем, когда они подошли ближе к дряхлым руинам, можно было разглядеть на их лицах замешательство, словно до них доходят какие-то намеки. Почти все промокли насквозь от дождя, чувства отупели от долгого, мучительного путешествия. Непросто пробудить в них беспокойство.

Крысмонах наблюдал, как обостряется их внимание по мере того, как подробности проступают через мрак, туман и дым. Труп ребенка в канаве, гниющие кучи одежды, сломанная колыбель, на которую уселись четыре ворона, нависнув над неподвижным узлом пеленок. Тропа к кургану заросла сорняками. Все не так, как должно быть.

Кто-то, возможно, и отправится восвояси – те, у кого здоровый страх заразиться. Но очень многих паломников привела отчаянная жажда – духовная потребность; именно из-за нее они прежде всего стали паломниками. Потерянные, они хотели найтись. Многие ли устоят перед первой чашей келика, долгожданного напитка, нектара, который уносит… все?

Может быть, многие, даже больше, чем среди тех, кто пришел раньше, – видя нарастающие признаки упадка, разложения всех человеческих качеств, которые ценил сам Искупитель. Крысмонах смотрел, как пришедшие колеблются, даже когда среди них появились еще не окончательно спившиеся келикоголики, предлагая каждому кружку мерзкого пойла.

– Искупитель напился пьян! – бормотали они без конца.

Нет еще. Но к тому идет, у Крысмонаха не было сомнений. И вот тогда… он чуть повернулся и поднял взгляд на высокую узкую башню, возвышающуюся над городом в тумане. Нет, отсюда ее не разглядеть, в такую угрюмую погоду, но он чувствовал ее глаза, вечно открытые. Да, он знал эту проклятую драконицу из прошлого и прекрасно помнил ужас, когда она пролетала над верхушками деревьев Чернопесьего и Моттского лесов, помнил опустошительную силу ее атак. Если Искупитель падет, она набросится на лагерь, на курган, на всех и все. Будет огонь – огонь, который не требует топлива, но пожирает всё.

А потом явится сам Аномандр Рейк, шагая через руины с черным мечом в руках, чтобы забрать жизнь бога – ту жизнь, какая останется.

Дрожа от сырости, Крысмонах встал и завернулся в поношенный дождевик. Наверное, Градитхан уже разыскивает его – хочет знать, что видели бесчисленные пары глаз Крысмонаха в городе; хотя докладывать было нечего. Тисте анди ни на что не годны, впрочем, как и всегда, если только их не подталкивает необходимость. Кроме того, Крысмонах проснулся с сильной головной болью и с тупой пульсацией за глазами – из-за погоды росло давление в пазухах носа. И даже крысы в лагере вели себя пугливо и странно, бежали прочь, когда он пробовал подманить их силой воли.

Встречаться с Градитханом не хотелось. Тот превратился из скептика в фанатика пугающе быстро, и если раньше Крысмонах легко мог понять его, то теперь недоумевал. И боялся.

Легче всего можно было избежать встречи с Градитханом, отправившись в Черный Коралл. Слишком горьким благословение тьмы было для почитателей сейманкелика.

Он побрел, увязая по лодыжки в грязи, – такова теперь тропа, ведущая к Покрову.

Где-то поблизости внезапно взвыла кошка, и Крысмонах вздрогнул, почувствовав, какая паника охватила всех крыс в пределах досягаемости его сознания. Дрожа, он продолжил путь.

Через мгновение Крысмонах понял, что кто-то идет за ним следом, – видимо, паломник, которому хватило мозгов убраться из лагеря и который теперь ищет гостиницу, позабыв все помыслы о спасении.

«Ни один верующий не придет по своей воле». Так сказала Верховная жрица, Салинд, перед тем как Градитхан уничтожил ее. Крысмонах вспомнил, как смутило его это заявление. Больше он не удивлялся. Теперь он точно понимал, что она имела в виду. Поклонение, основанное на нужде, может вызвать только подозрение, поскольку покоится на эгоистичных помыслах. «Тот, кто хочет полную чашу, выпьет все, что в нее нальют». Нет, откровения нельзя достигнуть – ни сознательным самоотречением, ни медитацией. Оно приходит неожиданно, и даже некстати. «Не доверяй легко поверившему». Да уж, она была странной Верховной жрицей.

Он вспомнил одну ночь, когда…

Холодное лезвие ножа прижалось к его горлу.

– Не шевелись, – прошептал голос за спиной, и Крысмонах не сразу осознал, что сказано было по-малазански.

– Решил, что я не узнаю тебя, солдат?

Ледяной пот заструился по горячей коже под шерстяной одеждой. Крысмонах прерывисто дышал.

– Худов дух! Если собрался убить меня, так давай сразу!

– Это очень соблазнительно, очень.

– Ну так давай! У меня готово проклятие для тебя…

Малазанец фыркнул, и вокруг залаяли собаки.

– Это точно будет ошибкой.

Голова у Крысмонаха заболела еще сильнее. Что-то потекло из ноздрей. В воздухе повисла вонь, которую он не сразу узнал. Звериный запах, как мокрая шкура.

– Нижние духи, – простонал он. – Штырь.

– Так точно. Прости, не помню твоего имени, или даже твоего взвода. Но ты был «мостожогом» – уж это я помню. Пропал на севере, числился мертвым – а на деле дезертировал, бросил боевых братьев.

– Каких боевых братьев? Все погибли. Все мои друзья были убиты. Мне хватило, Штырь. Нас мололи на куски в том болоте. Да, я ушел. А было бы лучше, если бы я остался – чтобы умереть здесь, в Черном Коралле?

– Не все умерли здесь, солдат…

– Это не то, что я слышал. «Мостожоги» мертвы, их нет.

Через мгновение нож убрался от горла.

Крысмонах повернулся и уставился на лысого коротышку в печально известной волосяной рубахе – Худов дух, как же она воняла!

– А вот интересно – сам-то что ты тут делаешь? Живой? Без формы?

– Дуджек посмотрел на нас – кто остался – и просто вписал в список. И отправил на все четыре стороны.

– А ты…

– Решил стать паломником. Искупитель… я ведь сам видел Итковиана. И видел Капастан. Я был здесь, когда насыпали курган – там есть и моя «шрапнель».

– «Шрапнель»?

Штырь нахмурился.

– Посмотрел бы ты сам, солдат.

– Крысмонах. Теперь меня зовут так.

– Вытри кровь под носом, Крысмонах.

– Послушай, Штырь, послушай хорошенько: тебе нечего делать с Искупителем. Ты не стал убивать меня, так взамен дам тебе совет. Беги, беги быстро. И далеко – как только сможешь. – Он помолчал. – Откуда же ты пришел?

– Из Даруджистана. Мы там обосновались. Я, Мураш, Перл, Хватка, Дымка, капитан Паран. А, и еще Дукер.

– Дукер?

– Императорский историк…

– Я знаю, кто он… кем был… неважно. Просто я хочу сказать, он там не к месту.

– Ага, совсем не к месту. Он был в Собачьей Цепи.

Крысмонах сделал защитный жест. Фэнер спаси.

Глаза у Штыря распахнулись. Он спрятал нож в ножны.

– Крысмонах, у меня жажда. Хочу пить.

– Надеюсь, не келик.

– Это дерьмо, которое они пытались в меня влить? Воняет блевотиной. Нет, я хочу пива. Эля. Вина.

– Это все есть в Черном Коралле.

– И расскажешь мне, что случилось с Искупителем.

Крысмонах поскреб щетину на подбородке и кивнул.

– Ладно, расскажу. – Он помолчал. – Слушай, а помнишь красную дракониху? Из Чернопесьего леса?

– Ага.

– Она здесь – и когда Искупителю станет совсем скверно, она расправит крылья.

– Тогда понятно, почему мне было хреново, когда я добрался сюда. И где она прячется?

Крысмонах скривился.

– Прямо на виду. Пошли, сам увидишь.

Два бывших солдата отправились в Черный Коралл.

Тучи нависали, толстые, как занавеси из мокрого песка. В лагере новые плясуны вертелись и кружились среди развалин, и только малая горстка перепуганных паломников устремилась прочь по тропе.

Дождь обрушился стремительным потоком, вода хлынула по склонам кургана, заблестевшим и словно пришедшим в движение. Казалось, курган дрожит и вот-вот расколется. Из туч прогрохотал железными копьями гром; от странного звука жители Черного Коралла высыпали на улицы и с изумлением уставились в небо.

Вода в черных чашах вокруг Верховной жрицы задрожала в ответ на гром. Верховная жрица нахмурилась, когда дрожь пронзила ее тело. Время пришло, поняла она. Она не готова, но ведь к некоторым вещам нельзя подготовиться. Разум просчитывал возможности, бесконечные варианты – и этот процесс только измерял время, потраченное на ожидание. И утомлял, но готовности прибавлял не больше, чем если бы, например, все время она потратила на последнюю разгульную оргию.

Ну ладно, поздно сожалеть – она покачала головой. «О, сожалеть никогда не поздно. В этом суть сожалений, глупая женщина». Она поднялась с подушки и расправила складки на платье. Наверное, нужно найти Коннеста Силанна?

Новый мощный раскат грома.

Старый жрец, конечно, слышал его, ведь смертельный заряд грохотал все напряженнее – ему не нужны были ее напоминания, пена бурлила вокруг лодыжек. Нелепая картина заставила Верховную жрицу улыбнуться; только улыбка вышла косая и горькая. Она долго училась хранить ледяное спокойствие, так важное для роли Верховной жрицы, – спокойствие, которое так часто принимают за мудрость. Но как женщине в ее положении действительно обладать мудростью, если сама богиня, которой она служила, отвергла ее и все ее убеждения? Не мудрость, а тщетность. Упрямая, упертая тщетность. И все, что получается олицетворить, это упадок разума и еще больший упадок духа. Ее служение основано на неверии, и в отсутствие настоящих отношений с богиней она – как и все, кто был до нее, – свободна выдумывать любые подробности этих отношений.

Фальшивую мудрость лучше всего прятать в монологе. Диалог обнажает ее. Большинство тех, кто пытается изображать мудрость, не осмеливаются вступать в диалог, чтобы не показать скудость своих мыслей и хрупкость убеждений. Лучше молчать и кивать с умным видом.

Идея для целого трактата? Для очередного Самодовольного свитка в библиотеку? Сколько можно исследовать? Обсуждать, взвешивать, считать и пересчитывать? «Сплошные капризы. Женщине, ищущей, чем накормить детей, не до этого. Солдаты, плечом к плечу встречающие врага, могут только проклинать так называемую мудрость, которая привела их на поле боя. Суматоха королей и их жадный ужас. Грубая солидность лжи и обид, оскорблений и споров. И все сводится к тому, кто будет есть, а кто – голодать? Или к тому, кто будет это решать? Право короля решать, кому есть, кому нет; это право – вкус власти, ее суть?»

А у богов и богинь разве не так?

На такой вопрос Аномандр Рейк только улыбнулся бы. И заговорил бы о Матери Тьме и неизбежности всех ее решений, вплоть до последнего – отвернуться от своих детей. И не моргнув глазом заявил бы, что к последнему решению ее принудило его предательство.

И она пошла бы прочь, озабоченная, и только гораздо позже, в одиночестве размышления, поняла бы, что, говоря о неизбежности решений Матери Тьмы, он говорил и о себе – о неизбежности собственных решений.

Его предательство Матери Тьмы, поняла бы она, внезапно похолодев, было неизбежным.

По крайней мере, в мыслях Рейка. А дальше события развивались неумолимо и непреклонно.

Она слышала, как хлещет по куполу храма дождь – словно стрелы по поднятым щитам. Небо содрогалось от схватки враждебных стихий. Слева от нее открылась узкая дверь, вбежала одна из ее жриц и коротко поклонилась.

– Верховная жрица!

– Подобная торопливость, – пробормотала она в ответ, – не пристала храмовому историку.

Женщина подняла спокойный взгляд.

– Дозволите спросить?

– Разумеется.

– Верховная жрица, мы в состоянии войны?

– Милый, старый друг, – вы даже не представляете.

Глаза женщины чуть расширились, и она снова поклонилась.

– Вы позовете Ферал, Верховная жрица?

– Это дикое существо? Нет, пусть убийца остается в своей башне. Пусть таится – или чем она там занимается.

– Спиннок Дюрав…

– Его здесь нет, я знаю. Знаю. – Верховная жрица помедлила и продолжила: – Мы в состоянии войны, как вы и догадались. На многих фронтах, из которых лишь один – здесь – касается нас, по крайней мере на сей момент. Однако не думаю, что уже пора обнажить оружие.

– Верховная жрица, мы победим?

– Откуда мне знать? – Она тотчас пожалела о резких словах, увидев, как посерьезнел взгляд ее старого друга. – Риск для нас, – добавила она мягче, – очень велик, такого не было со времен… со времен Харканаса.

Это потрясло жрицу-историка. Но она сдержалась и, глубоко вздохнув, сказала:

– Тогда я буду исполнять свою роль, Верховная жрица. Расскажите мне все, что нужно. Все.

– Для потомков?

– А разве это не мой долг?

– А если не будет никаких потомков? Некому будет оценить, не останется ничего, кроме пепла в настоящем и забвения в будущем? Будете строчить до последнего мига существования?

Теперь ее действительно затрясло.

– А что еще прикажете делать?

– Не знаю. Найди мужчину. Займетесь ужасной любовью.

– Я должна знать, что с нами случилось. Я должна знать, почему Владыка отослал величайшего воина, а потом и сам оставил нас.

– Очень много фронтов. Я уже сказала. Я могу рассказать о намерении – как сама его понимаю, а честно сказать, понимаю не все, – но не о результатах, потому что исход неизвестен никому. И каждый должен сделать все, что может.

– Нет места неудаче?

– Нет.

– А если кто-то проиграет?

– Тогда проиграют все.

– И пепел, забвение – наша судьба?

Верховная жрица отвернулась.

– Увы, не только наша. – За ее спиной жрица ахнула.

Со всех сторон в чашах дрожала вода, и время благодушного обсуждения возможностей истекало. Вероятно, тоже.

– Расскажи мне об искуплении.

– Я мало что знаю, Сегда Травос.

Провидомин фыркнул.

– Бог, известный как Искупитель, ничего не может сказать об искуплении. – Он махнул в сторону отдаленной неподвижной фигуры, стоящей на коленях во впадине. – Она копит силу – я чую запах. Вонь десяти тысяч душ. Что за бог, которому она служит теперь? Он как Павший? Как Увечный?

– Нет, хотя тут многое переплетено. Для последователей Увечного бога добродетелью является порок. Спасение приходит со смертью – через смертные муки. Не нужно стремиться к идеалу духа, и нет вознаграждения за веру.

– А этот?

– Черный, как сам келик. Получить благословение – значит сдаться, отбросить все мысли. Личность растворяется в танце. Всем, кто принимает нектар боли, снится один сон, но это сон забвения. В каком-то смысле это вера в анти-жизнь. Однако не в смерть. Кто рассматривает жизнь как борьбу, обреченную на поражение, для того поражение и становится сутью поклонения. Он ведь Умирающий бог.

– Они славят акт смерти?

– В каком-то смысле, да, если это называть «славят». Больше похоже на рабство. Пожалуй, поклонение как саморазрушение, где любой выбор означает проигрыш.

– И как же это все может спасти смертную душу, Искупитель?

– На этот вопрос я не могу ответить. Но возможно, мы скоро узнаем.

– Ты не веришь, что я способен тебя защитить, – по крайней мере, в этом мы сходимся. Так что, когда я паду, когда проиграю, Умирающий бог обнимет меня, как и тебя. – Он покачал головой. – Я не так уж беспокоюсь о себе. Меня больше пугает то, что вечное умирание может сделать с искуплением – вот уж действительно нечестивый союз.

Искупитель просто кивнул, и Провидомину пришло в голову, что бог, возможно, ни о чем другом не думал. Будущее, запечатанное в судьбе, конец всему, что было, и ничего славного в том, что будет.

Он потер лицо, ощутив, как устал. Здесь, оторванный от тела, от реальной плоти и кости, его дух чувствовал себя истощенным и потрепанным. И все же… и все же я встану. И сделаю все, что смогу. Чтобы защитить бога, которому не поклоняюсь, от женщины, которая когда-то мечтала о его объятиях, мечтает и сейчас – и намерения ее куда смертельнее. Он бросил взгляд на нее – почти бесформенную фигуру в сгущающихся под набухшими свинцовыми тучами сумерках.

Через мгновение по его шлему, по рукам застучали капли дождя. Он посмотрел на ладонь: дождь был черный, густой, тягучий, как слизь.

С небес капал келик.

Женщина подняла голову, и словно исчезло расстояние между ними. Ее глаза горели медленно пульсирующим, ужасным огнем.

Нижние боги…

Как разбитый край беззубой челюсти, появились Гадробийские холмы, закрывая северный горизонт. Глядя на них, Каллор остановился. Конец проклятой долины, бессмысленной качающейся травы. А на северо-западе, где холмы сходят на нет, стоит город.

Его пока не видно. Но скоро…

В неописуемом храме окажется нищий, убогий престол – символ безвкусицы. Перед ним будет корчиться в почтении разбитый дурак, звавшийся когда-то Мунуг – Верховный Жрец печали, Пророк неудачи; перед таким любой король задумается. Каллор криво ухмыльнулся. Да он достоин такого поклонения, и если в конце вырвет его у Увечного бога, так тому и быть.

Храм – его владение, два десятка согбенных и изуродованных жрецов и жриц – его двор, топчущаяся снаружи толпа поклонников, у которых нет ничего, кроме злосчастья, – его подданные. Задатки великой империи.

Терпение. Ни к чему, понял он, пытаться переманить поклонников Павшего. Не нужно. Боги уже собираются, чтобы сокрушить Увечного глупца раз и навсегда. Каллор был уверен, что на сей раз они добьются успеха. Хотя нет сомнений, что у Павшего в рукаве еще припрятаны уловки; и среди них не последняя – сила самого культа, кормящегося нищетой и страданиями; а эти два состояния будут существовать, пока существуют сами люди.

Каллор зарычал.

– Да какое терпение? Верховный король вступит на свой престол. Тогда можно будет начать… переговоры.

Дипломатом Каллор не был и учиться дипломатии не желал, даже если придется столкнуться с богом лицом к лицу. Будут условия, порой неприятные, и пусть древний ублюдок подавится своим дымом. Увы.

Еще один престол. Который ему совсем не нужен.

Каллор пошел дальше. Сапоги износились. Ветер забил пылью морщины на лице, поры на носу и на лбу; глаза сузились в щелки. Мир приставуч, но он идет дальше. Как всегда было. Как всегда будет.

Еще один престол. Даруджистан.

Давным-давно, в какую-то затерянную эпоху, на этом рваном хребте, возвышающемся над плоской долиной, люди установили громадные камни, растянувшиеся покосившиеся неровной линией на тысячу шагов. Некоторые уже упали, но в остальных Самар Дэв чувствовала воинственную живую силу. Как будто камни собирались стоять на страже вечно, пусть на них уже осели пылью истлевшие кости воздвигших их людей.

Она остановилась утереть пот со лба и посмотрела, как Путник добрался до гребня и, зайдя в тень ближайшего камня, массивного фаллического менгира, прислонился к нему спиной, сложив руки на груди. Это он ее поджидает, конечно, – она явно тормозила всех, и от этого злилась. Она понимала, что ей не хватает маниакальной одержимости, а ее путникам эта одержимость придавала энергию безумцев. Безумцами они и были – она уже давно решила это для себя.

Она скучала по коню, единственному существу, к которому привязалась в этом путешествии. Обычный скакун, просто скакун, нормальный, смертный, с милыми тусклыми глазами, отзывчивый на ласку и любовь.

Она продолжила восхождение по осыпи, ступая между кустами шалфея, – от усталости не обращая внимания на сонных змей и скорпионов, на мохнатых пауков среди заскорузлых переплетенных ветвей.

Топот копыт Погрома сотряс землю и затих на верху склона над головой Самар Дэв. Нахмурясь, она подняла голову.

Взгляд Карсы был, как всегда, бесстрастен; татуировки прятали лицо. Он склонился к шее скакуна и спросил:

– Что, плохо покормили?

– Пошел ты к Худу.

– Почему бы тебе не взобраться на Погрома, ведьма?

Поскольку Карса явно не собирался двигаться с места, ей пришлось обогнуть его, взбираясь наверх, цепляясь за кусты шалфея. Наверху она остановилась, тяжело дыша, и подняла к лицу ладони, вдыхая сладкий запах шалфея. Потом взглянула вверх на тоблакая. В голову приходили разные ответы, один другого злее. Так ничего и не сказав, она вздохнула и отвернулась, ища камень, к которому можно прислониться, – только безучастно отметила, что Путник опустил голову и что-то бормочет сам себе.

На поверхности серого сланца Самар Дэв увидела вырезанные узоры, закрученные вокруг млечных узелков кварца. Понятно, что каждый день на рассвете, когда солнце светит на эту сторону камня, узоры словно закручиваются вокруг сверкающих кристаллов. И для чего все эти усилия? Пожалуй, и боги не знают.

История, поняла Самар Дэв, почти вся потеряна. И неважно, как усердны архивариусы, очевидцы, исследователи – большей части прошлого просто не существует. И она никогда не будет известна. Это понимание словно опустошило ее глубоко внутри, запустило поток стирания памяти – мгновения, воспоминания уносились безвозвратно, навсегда. Самар Дэв кончиком пальца провела по вырезанной в камне змеистой канавке, потом обратно. Кто и когда делал так в последний раз?

Повторить старый узор, пусть ничего не понимая, просто повторить, и тем самым доказать непрерывность.

А что доказывает сама непрерывность?

Что жизнь каждого повторяет жизни всех, давно ушедших, умерших и даже позабытых. Повторяет все требования необходимости – есть, спать, любить, болеть, умирать – и желание благословенного чуда – палец в змеистой канавке, дыхание у камня. Солидная реальность, и соблазн смысла, и узор.

Но так мы доказываем существование предков. Доказываем, что они были когда-то, и что однажды с нами случится то же, что и с ними. Я, Самар Дэв, была когда-то. И больше меня нет.

Будь терпелив, камень: другой кончик пальца пробежится по канавке. Мы помечаем тебя, а ты помечаешь нас. Камень и плоть, камень и плоть…

Карса спешился и потянулся. В последнее время он много размышлял, и больше всего о своем народе – гордых, наивных теблорах. Об ужесточающейся осаде, которую ведет весь остальной мир – пристанище цинизма, место, где буквально любая тень окрашена в цвета жестокости, в бесчисленные оттенки бесцветности. Он действительно хотел вести свой народ в этот мир? Даже для того, чтобы всей этой цивилизации пришел самый поэтический конец?

Он ведь видел, насколько ядовито такое погружение, когда наблюдал тисте эдур в Летерасе. Видел завоевателей, которые бродили в изумленном смущении, не понимая, что принесла им победа. Императора, который не мог управлять даже самим собой. А Увечный бог хотел, чтобы этот меч взял Карса. С этим оружием в руке он повел бы своих воинов с гор, чтобы положить конец всему. И чтобы стать живым воплощением страданий, которые так любил Павший.

Искушению Карса нисколько не поддавался. Вновь и вновь в их вывернутом общении Увечный бог проявлял полное непонимание, когда дело касалось Карсы Орлонга. Каждый его дар Карсе был приглашением сломаться так или иначе. Но меня не сломать. Простая и прямая правда, похоже, была непостижимой силой для Увечного бога, который, столкнувшись с ней, каждый раз оставался удивленным и ошеломленным. Каждый раз он получал от ворот поворот.

Разумеется, Карса знал об упрямстве все. Знал, как эта черта может стать прочной броней, хотя временами превращается в беспросветную тупость. Сейчас он хотел изменить мир; он понимал, что его ждет жестокое сопротивление, но отказываться он своего желания не собирался. Самар Дэв назвала бы это «упрямством», подразумевая «тупость». Как и Увечный бог, ведьма не понимала Карсу.

А сам Карса понимал ее очень хорошо.

– Ты не поедешь со мной, – сказал он ведьме, отдыхавшей у одного из камней, – потому что считаешь это капитуляцией. Если и спешить с потоком, ты выберешь собственный темп, насколько возможно.

– Вот так, значит? – спросила она.

– А разве нет?

– Не знаю, – ответила Самар Дэв. – Я ничего не знаю. Меня преследует какой-то давно забытый бог войны. Почему? Какой вывод я должна сделать?

– Ты ведьма. Ты разбудила духов. Они чуют тебя, как и ты их.

– И что с того?

– Почему?

– Что «почему»? – сердито спросила она.

– Почему, Самар Дэв, ты решила стать ведьмой?

– Это… да какая разница?

Он ждал.

– Мне было… любопытно. И потом, когда видишь, что мир наполнен силами, которых большинство не видит и о которых не думает, – как не пожелать изучить их? Проследить узоры, распутать паутину существования – это все равно что строить механизм; понять – это уже удовольствие.

Он фыркнул.

– Значит, было любопытно. А вот скажи: когда ты говоришь с духами, когда вызываешь их и они приходят без принуждения – как по-твоему, почему они так поступают? Потому что они любопытны, как и ты.

Она сложила руки на груди.

– Ты хочешь сказать, что я пытаюсь найти значение в чем-то совершенно бессмысленном. Медведь чует мой запах и подходит, чтобы рассмотреть повнимательней.

Карса пожал плечами.

– Так и бывает.

– Не уверена.

– Да уж. – Карса улыбнулся. – Ты действительно от мира сего, Самар Дэв.

– И что это должно означать?

Карса повернулся к Погрому и погладил шею коню.

– Тисте эдур проиграли. Они не были достаточно основательны. Они оставили в покое цинизм и думали, что победят его только силой своей чести. Однако цинизм превратил их честь в пустое место. – Карса обернулся. – То, что было силой, превратилось в притворство.

Она озадаченно покачала головой.

К ним подошел Путник, и лицо его странно изменилось. Увидев это, Карса на мгновение прищурился, а потом отвел взгляд.

– Возможно, медведь пришел тебя предупредить, – сказал он Самар Дэв.

– О чем?

– О чем еще? О войне.

– О какой войне?

От ее крика Погром дернулся, и Карса ухватил коня за густую гриву, чтобы успокоить. Затем забрался на спину коню.

– О той, которая грядет, я думаю.

Самар Дэв посмотрела на Путника и словно только теперь заметила произошедшую с ним перемену.

Под внимательным взглядом Карсы она подошла к Путнику.

– В чем дело? Что произошло? О какой войне он говорит?

– Надо идти, – сказал он и повернулся.

Самар Дэв могла заплакать. Могла завизжать. Ничего этого она делать не стала, и Карса кивнув сам себе, протянул вниз руку.

– Этот поток, – пробормотал он, – принадлежит ему, а не нам. Езжай со мной, ведьма, ты не жертвуешь ничем ценным.

– Нет?

– Нет.

Она помедлила, а потом шагнула вперед и ухватилась за его руку.

Когда она уселась за его спиной, Карса отклонился в сторону и, повернувшись к ней, улыбнулся.

– И не ври. Уже ведь лучше, правда?

– Карса… что случилось с Путником?

Он подобрал повод и посмотрел вперед.

– Тени, – сказал он, – бывают жестоки.

Овраг с трудом открыл то, что считал глазом. Своим глазом. Драконус, стоя над слепым тисте анди, Кадаспалой, нагнулся и приподнял визжащее создание за тощую шею.

– Проклятый дурак! Ничего не выйдет, не видишь, что ли?

Кадаспала только захрипел в ответ.

Драконус еще мгновение хмурился на тисте анди, а затем снова швырнул его на груду тел.

Овраг хрипло рассмеялся.

Драконус пронзил Оврага гневным взглядом и сказал:

– Он пытался создать здесь проклятого бога!

– Который будет говорить, – отозвался Овраг, – моими устами.

– Нет, не будет. Не попадись в эту ловушку, маг. В этом месте ничего не создашь…

– Какая разница? Мы все скоро умрем. Пусть бог откроет глаза. Моргнет раз-другой, а потом подаст голос… – Овраг снова засмеялся. – Первый крик, он же последний. Рождение и смерть – а между ними ничего. Есть ли что-нибудь трагичнее, Драконус? Хоть что-нибудь?

– Драгнипур – ничья не утроба, – сказал Драконус. – Кадаспала, это просто клетка. Чтобы содержать Тьму внутри, а Хаос снаружи. Последний, отчаянный барьер – единственный дар, который мы могли предложить. Врата, уставшие от странствий, должны найти дом, убежище – крепость, пусть даже из плоти и костей. Этот орнамент, Кадаспала, должен был противостоять Хаосу – две несовместимые силы, ведь мы говорили…

– Не выйдет! – Слепой тисте анди извивался у ног Драконуса, как червяк на крючке. – Не выйдет, Драконус, – мы были идиотами. Безумием было думать, было безумием думать, безумием думать… отдай мне этого ребенка, это чудесное творение, отдай…

– Кадаспала! Орнамент – и ничего более! Только орнамент, будь ты проклят!

– Неудача. Провалы, разбитые на неудачи. Провал, провал, провал. Мы умрем, умрем, умрем, умрем!

Овраг слышал топот марширующей вдогонку армии: громовые шаги, звенят и шумят копья и штандарты, словно шелестящий под ветром тростник. Бесчисленные рты орут боевые песни – все разные – и создают какофонию войны, шум свирепого безумия. Ничего ужаснее Оврагу слышать не доводилось – ни одна армия смертных не могла бы погрузить душу в подобный ужас. И надо всем бушевало небо, ядовито-серебристое, бурлящее, пронизанное ослепительными вспышками приближающегося опустошения, спускающееся все ниже – и когда оно ударит, армия бросится в атаку. И сметет всех нас.

Овраг огляделся одним глазом – и тут понял, что глаз все еще закрыт, а может, и глаза-то никакого не осталось, а все, что ему привиделось, было выколото черными чернилами на внутренней стороне века. Глаз бога? Глаз орнамента? Как это я вообще могу видеть?

Драконус стоял, глядя в ту сторону, откуда они пришли, забыв про извивающуюся у его ног фигуру.

Такая уверенная воинственность, такая героическая поза достойны быть увековеченными в бессмертной бронзе. Героизм требует позеленевших памятников – в доказательство многих веков, прошедших с тех пор, как доблестные силы еще существовали в мире – в любом мире, неважно каком; подробности не важны. Статуя объявляет, что величия больше нет, достоинство пропало.

Цивилизациям важно, чтобы герой умер, прежде чем его чествовать. Доблесть принадлежит мертвым, а не живым. Все это знают. Живут с этим бесконечным падением порочного нынешнего века. Наследие проматывается, как и все, что досталось даром.

Овраг смотрел на Драконуса, который вдруг потемнел, расплылся и странным образом поблек. Овраг ахнул, и в тот же миг Драконус снова стал прежним.

Так мало осталось от разума, от того, что можно назвать личностью, и моменты просветления сокращались. В этом состоит ирония: хаос настиг его, только чтобы найти его исчезнувшим?

Драконус вдруг присел на корточки перед Оврагом.

– Послушай меня. Он сделал тебя узлом… ты должен был стать глазами бога… нет, его разумом… этот орнамент на твоей коже…

Овраг удивленно хрюкнул.

– В начале каждой души – одно слово. Он написал это слово – на мне. Идентичность – только орнамент. Начальная форма. Мир – жизнь и опыт – это Кадаспала, гравирующий и гравирующий все мелкие детали. И к концу жизни кто может узнать то первое слово?

– Тебе по силам, – сказал Драконус, – разорвать орнамент, Овраг. Держись хоть за часть себя, держись крепко – она может тебе понадобиться…

– Нет, она может понадобиться тебе, Драконус.

– Не может быть бога-младенца. Не может быть – в этом кошмаре, разве не понимаешь? Это будет жуткое, ужасное создание. Кадаспала безумен…

– Да, – согласился Овраг, – к сожалению, совершенно безумен. Плохое начало, плохое.

– Держись, Овраг.

– Это просто слово.

Драконус вгляделся в нарисованный глаз. Потом поднялся, подобрал цепи и ушел – Овраг не видел куда.

Кадаспала подполз поближе.

– Он хочет только сбежать, сбежать, сбежать. Но ты, но ты, но ты – главный узел, узел. Узы крепки! Никому не сбежать. Никому не сбежать. Никому не сбежать. Спокойно жди, спокойно жди, пока он не проснется, проснется, и он проснется. Мой ребенок. Понимаешь, слово это слово, это слово. Это слово – «убить».

Овраг улыбнулся. Да, он знал это. Знал.

– Жди, милый узел. Жди, жди, жди. Все обретет смысл. Все. Обещаю, обещаю, я обещаю, правда, обещаю – ведь я видел будущее. Мне известно, что грядет. Мне известны все планы. Ее брат умер, а он ведь не должен был, нет. Нет, не должен был. Я делаю это для нее, для нее, для нее. Только для нее.

Узел, я делаю это для нее.

«Убить, – подумал Овраг, кивнув. – Убить, да, я понимаю. Понимаю. Да. Убить ради нее». И оказалось, что само это слово, да, само слово умеет улыбаться.

Даже когда пепел сыплется с небес.

Под россыпью звезд Наперсточек стояла у дороги, поджидая фургон. Даже в темноте было видно, что починили ее кое-как; странный экипаж колыхался и трясся. Гланно Тарп примостился на высоких козлах, широко растопырив забинтованные ноги; лошади мотали головами, прижав уши и выпучив глаза.

По бокам фургона шли люди. Маппо и Остряк – слева, Рекканто Илк, Валуны и мерзкий Картограф – справа. Мастер Квелл, видимо, сидел внутри.

Фейнт что-то еле слышно пробурчала и поднялась на ноги.

– Поднимайся, сладкая, приехали, наконец.

В городке, известном как Предел Напасти, в полулиге от них, не горел ни один огонек.

Наперсточек подошла к Остряку.

– И что там случилось?

Он покачал головой

– Тебе правда лучше не знать, ведьма.

– Ну вот какого яггутам вообще жениться? – спросил Рекканто, бледный, как луна. – Нижние боги, как сказал бы Гланно, это ж был самый недопутевый и беспузырчатый спор, какой я в жизни видал! И он был в полном разгаре, когда мы оттудова усвистели.

– Усвистели? – переспросила Фейнт. – Илк, фургон еле ползет.

– Ничто так не прибадривает, как спасение жизни на черепашьей скорости, скажу я тебе, но кабы не заступняк Мастера, остались бы от нас полоски волосатой кожи и кусочки мяса, как и от всех там.

Наперсточек вздрогнула и сделала охранительный жест. Мастер Квелл, с трудом открыв перекосившуюся дверь, выбрался из фургона весь в поту.

– Что за проклятый мир! – выругался он.

– Я думал, мы на острове, – сказал, нахмурившись, Юла.

– Вернемся к морю? – спросила Наперсточек у Квелла.

– Невозможно – фургон не выдержит. Найдем приличное место, где сможем отсидеться.

Она смотрела, как он, сойдя с дороги, ищет укромное местечко, чтобы со стоном и вздохами опустошить мочевой пузырь, – впрочем, слишком далеко он никогда не уходил.

– Тебе нужен практик Высшего Денула, – крикнула она ему.

– Как скажешь, ведьма, как скажешь…

Картограф нашел веточку и чертил что-то в грязи на дороге, в дюжине шагов впереди. Наперсточек скривилась.

– А этот что затеял?

Похоже, никто не знал ответа.

После паузы заговорила Сладкая Маета:

– А вы, девочки, не чувствуете немного кровожадности?

Наперсточек обратила внимание, как все мигом встрепенулись, хотя сама еще боролась с собственной паникой. Проклятый комок жира еще сотрясался от смеха, а Наперсточек подумывала, не всадить ли нож в один из этих слезящихся глаз – и вряд ли кто попытается ее остановить.

Вернулся мастер Квелл.

– Что смешного, Сладкая? А, неважно. – Он оглядел всех страдающим, неприятным взглядом, как человек, усевшийся на пробку. – Ночь воняет – кто-нибудь заметил? Я грешил на Рашана, но теперь не уверен.

– Помогите мне только до порта добраться, – сказал Маппо. – А дальше я сам как-нибудь уберусь отсюда.

Квелл уставился на него.

– Доставим, как договаривались, трелль…

– А риск…

– Из-за него мы столько и запросили. И хватит об этом, и даже не думай расторгать контракт – это станет для нас жестоким оскорблением, позором на наше доброе имя. Мы доставим тебя, трелль, пусть даже на одном колесе за трехногой лошадью.

Картограф подковылял к ним.

– Если вам угодно, – сказал он, изобразив улыбку, которую Наперсточек сочла слишком отвратительной, чтобы описать, не впадая в безумие. – Я начертал решение.

– Жалко, что я пропустил, – сказал Квелл.

– Он буквально, – сказала Наперсточек, показывая на дорогу.

Вслед за Квеллом они подошли к неясным каракулям в дорожной пыли.

– Ради Худа, это еще что?

– Карта, конечно.

– Какая карта?

– Куда нам идти.

Рекканто Илк присел на корточки, чтобы разглядеть рисунок, и покачал головой.

– Я не вижу даже острова, на котором мы находимся. Это тупая карта, Картофаг. – Он выпрямился и кивнул остальным. – Вот что бывает, когда свяжешься с мертвецом. Клянусь вам, здравый смысл пропадает первым делом, когда становишься ходячим мертвяком – ну почему так?

Братья Валуны задумчиво молчали, как будто обдумывали возможный ответ. Потом, посмотрев на хмурые лица друг друга, рассмеялись. Амба фыркнул, и пришлось вытирать соплю с верхней губы тыльной стороной ладони.

– Я, наверное, с ума сошла, – прошептала Наперсточек.

Квелл спросил:

– Это ты тут какие-то ворота нарисовал, Картограф?

– Без подробностей, но да. Я не могу дать им силу. А вы можете.

– Возможно, – задумался Квелл, – но я не узнаю ничего в твоем рисунке и из-за этого нервничаю.

Картограф обошел рисунок и ткнул сморщенным пальцем в дальний конец карты.

– Видишь эту прямую глубокую бороздку? Все остальные тропы вливаются в эту, в ту, которая нам нужна. Лучшие карты показывают правильное направление. Лучшие карты – те, которые ведут к цели.

Рекканто Илк озадаченно почесал затылок.

– Так для этого и нужны карты – про что он лопочет?

– Не все карты, – поправил его Картограф, тряхнув головой (и Наперсточек решила, что нет ничего печальнее трясущего головой мертвеца). – Объективное представление – лишь одна из форм в искусстве картографии, и даже не самая полезная.

– Как скажешь, – сказал мастер Квелл. – И все же я сомневаюсь.

– У тебя нет особого выбора, волшебник. Фургон поврежден. Матримониальный спор выплеснулся за пределы городка и скоро охватит весь остров пожаром сомнительных версий: кто что сказал.

– А он уже лучше соображает, чем раньше, – заметила Фейнт.

– Это точно, – согласился Рекканто.

– Да, я все больше прихожу в себя, – сказал Картограф, снова одарив окружающих отвратительной улыбкой.

Всех передернуло.

– А отчего же, – спросил Квелл, – ты прежде не демонстрировал таких талантов?

Труп выпрямился.

– Я проявил множество талантов в этом путешествии – каждый раз самых нужных в тот момент. Про кокосы забыл?

Фейнт закатила глаза и сказала:

– Ну как можно забыть про кокосы?

– Кроме того, – продолжил Картограф, – как незваный гость, я чувствую настоятельную потребность принести пользу в предприятии. – Потрепанной рукой он ткнул в каракули на дороге. – Вложи сюда силу, мастер Квелл, и мы найдем свой путь.

– И где-то сможем остановиться на время?

Картограф пожал плечами.

– Я не способен предвидеть, что нас ожидает, только в целом понимаю, что особых опасностей нет.

Квелл выглядел так, словно ему опять нужно в кусты. Однако он снова повернулся к фургону.

– Все на борт. Наперсточек, ты со мной внутри, как обычно. И ты тоже, Маппо. – Он помолчал. – Остальные, готовьтесь.

– К чему? – спросил Остряк.

– Ко всему, разумеется.

Рекканто, все еще гордый своим выпадом с колен, похлопал ладонью по обширной спине воина.

– Не журись, дружище, со временем привыкнешь ко всему этому. Если, – добавил он, – оно раньше тебя не убьет.

Картограф поднял веревку.

– Сделайте одолжение, кто-нибудь: привяжите меня к колесу.

Ночь окутывает Заселенную равнину. Звезды на огромном небосводе бледные и расплывчатые, словно они не желают сверкать посреди странно тяжелой тьмы. Даже койоты не кричат в эту ночь. Волки разбегаются, полуслепые, в непонятном ужасе, и некоторые будут бежать, пока сердце не разорвется.

К югу от западного отрога Гадробийских холмов одинокий человек в кольчуге останавливается: он увидел наконец голубое свечение – неугомонное сердце великого, легендарного города.

Даруджистан.

За три лиги к западу от него еще три странника глядели на то же свечение, и в глазах одного – невидимо для спутников – сверкают такой ужас и такая боль, которых не вынесла бы душа послабее. Рука в перчатке то и дело тянется к обтянутой кожей рукояти меча.

Он повторяет себе, что отмщение приносит покой, но и сам этому не очень-то верит. За ждущим его городом – будущее, громадное ничто, пустота, которую, как он уверен, он никогда не увидит и уж точно в нее не попадет.

И все же, при всей бурлящей силе воли этих путников, не они – причина густой, осязаемой ночной тишины.

Меньше чем в лиге к северу от этих трех путников, на гребне холма, семь Гончих выстроились в ряд, не сводя зловещих глаз с сияния города.

Эти звери могут ощутить биение сердца кролика в полулиге от себя, так что они ясно слышат, как звенит двенадцатый колокол, провозглашая полночь в городе Даруджистане.

И семь Гончих, как одна, задирают тяжелые головы и начинают выть.

Звезды над головой рассыпались сверкающими искрами. Верховный король замирает на полушаге, и древняя, гордая кровь внезапно стынет в его жилах. Впервые за все путешествие Каллор чует страх.

Погром, задрав длинную морду, шарахается в сторону. Самар Дэв, чтобы не рухнуть с коня, отчаянно вцепляется в Карсу и чувствует, как внезапно напряглись все мышцы громадного воина.

Впереди Путник останавливается, сгорбившись, как будто близкий вой бьет его в спину. Затем встряхивается и идет дальше.

Похожий на жабу демон на карнизе ворот, выходящих на южную равнину, задирает голову, навострив ушки.

Вой постепенно затихает, и демон успокаивается.

Хотя теперь, наконец, может слышать поднимающийся от самой земли далекий топот тяжелых лап, пронзающий дрожью кости.

Все ближе, все ближе.

В городе за Чиллбайсом ясно звенел двенадцатый колокол. Очередной сезон большого фестиваля почти закончен. Еще один день посвящен Геддероне. Еще одна ночь в завершение бессмысленного празднества.

Танцуй, танцуй.

Ведь каждому известно: все, что ты видишь сейчас, продлится… э… вечно!

Глава двадцать первая

Мой друг это не то место,

Срезанные цветы брошены на тропинку,

И лунный свет блестит

На крови стеблей.

В навсегда потерянный день

Я видел, как черная оса пронзила

Паутину и упавший паук

Был пойман на лету.

Шаги не оставляют следов

За гневным голодным существом,

Ты можешь только лежать и мечтать,

Что она легко коснется земли,

И легким вздохом унесется, танцуя,

Спрячется под листьями,

А охотник кружит, прислушиваясь,

Но пусть не найдет добычу.

Мой друг, это не твое лицо,

Такое бледное и безотрадное,

Когда лунный свет упал и застыл

Холодным серебром на поляне.

Вспомни навсегда потерянный день,

Вглядись в ночь, где все не так,

В растянутой пустой паутине завывает ветер

В струнах несуществующих песен.

«Старому другу» (песня) Рыбак

Подробно об изумлении, но уж точно немногословно о горе. Представьте дровосека, стоящего с топором в руке перед лесом. Вот сейчас он шагнет вперед. А теперь представьте первый ряд деревьев, вцепившихся корнями в землю, беспомощных перед грядущим.

Ручеек у корней не забурлит. Теплые солнечные лучи на листьях не полыхнут ослепительным пламенем. Размеренный спокойный мир не изменится. Ничего не поделаешь. Дровосек размеренно и равнодушно машет сверкающим топором и не слышит хора протестующих криков.

Бесполезная фантазия? Для кого-то, даже для многих, именно так. Но знайте вот что: сочувствие – не игра.

Повернем время вспять. Начинает смеркаться, хотя пока еще достаточно светло. Одинокий всадник выезжает на гребень холма над горняцким лагерем. Здесь, наверху, еще светит солнце. Золотистая пыль и не думает оседать. В темной яме внизу снуют туда-сюда люди.

Наконец, его заметили. На тропу поднимается старик. Посыльный спешит к главному зданию, примостившемуся на холме отработанной породы.

Начинается.

– Еще один гость? Явился за мальчиком? Да что такого особенного в этом проклятом мальчишке? – Горлас Видикас не ждал ответа на свои вопросы, тем более что гонец, посланный горным мастером, и не мог много объяснить. Горлас Видикас поднялся, завернулся в плащ, взял перчатки из тонкой оленьей кожи и вышел. Его ждет удовольствие убить еще одного дурака? Хорошо бы.

Это будет старый надутый ублюдок Колл? Это было бы идеально; и кто знает, возможно, призрак госпожи Симтал воспрянет при последнем вздохе Колла и взвоет с восторгом от этого идеального мщения, от долгожданного завершения низкого предательства на ее последнем празднестве. Разумеется, этим должны бы заниматься Тюрбан Орр и, пожалуй, Шардан Лим, но Горлас отнюдь не против был бы получить нежданную награду за убийство хотя бы двух старых заговорщиков.

Смерть Колла еще и освободит место в Совете. От этой мысли Горлас улыбнулся, поднимаясь по деревянным ступенькам к месту, где гребень холма изгибался – прямо над главным зданием. Скромный Вклад предложит и собственную награду, рядом с которой благодарность Ханута и Шардана покажется нищенской милостыней. Перед Горласом вдруг возник странный образ: полдюжины нищих – попрошаек или похуже – собрались в каком-то заброшенном здании и, сидя на сырой земле, делят жалкую краюху грубого хлеба и заплесневелую головку сыра. И Горлас, присутствуя неким невидимым призраком, почувствовал, что круг нищих… неполон.

Кого-то не хватает. Кого?

Он встряхнулся, прогоняя видение, и увидел, что остановился перед площадкой и держится рукой за перила. В последний момент, перед тем как видение окончательно растаяло, он словно уловил какую-то вспышку: труп, качающийся под толстым суком, лицо повернулось к Горласу – и пропало.

Во рту у Горласа пересохло. Неужели какой-то бог или дух послал ему это видение? Если и так, то вышло очень неудачно, потому что Горлас ничего понять не мог.

Он натянул перчатки и продолжил восхождение, выйдя под благословенные лучи солнца; здесь все было окрашено золотом. Да, все богатство мира – здесь, под рукой. Ему никогда не понять бедных, их тупость, лень, отсутствие амбиций. Так много у них под носом – они что, не замечают? Как же смеют они ворчать, жаловаться и бросать на него мрачные взгляды, когда он идет и берет, что может? Пусть убираются с дороги, пусть падают. Он пойдет туда, куда хочет, и если понадобится отпихнуть их прочь или сокрушить – да будет так.

Да если б он даже родился в сточной канаве, он все равно добился бы сегодняшнего положения. Успех, победа у него в крови. Пусть дураки возмущаются и завидуют. Упорный труд, дисциплина и готовность ухватиться за представившуюся возможность – вот чего не хватает большинству. Зато в избытке – безграничная энергия на жалобы. Обида – растрата энергии; как кислота, она разъедает сосуд, в котором содержится.

Дойдя до закругления гребня, он сразу понял, что поджидает его не Колл. Но человек не был и незнакомцем. «Нижние боги, неужели? Опонны, это вы шлете мне благословение? Тяни меня вперед, Госпожа. Толкай его ко мне, Господин».

Молодой человек (вообще-то они были ровесники, но не в глазах Горласа) заметил его, медленно спешился и встал на тропе лицом к Горласу.

– Она же не настолько глупа, чтобы послать тебя сюда?

– Значит, ты знаешь, кто я.

Горлас улыбнулся.

– Я видел тебя всего несколько дней назад, на другой стороне улицы. У тебя был виноватый вид, ты это знаешь? Оглядывался, как трус… как тебя зовут? Я хочу знать твое имя, чтобы рассказать ей в подробностях, что сделал с тобой… и твоим трупом.

Человек неподвижно стоял, опустив руки.

– Я здесь не из-за Вазы, – сказал он.

– Хочешь думать, что сам все решил, пожалуйста, думай себе. Но должен сказать, что знаю ее очень хорошо – гораздо лучше, чем ты. Она трудилась над тобой, долбила голову – она просто привела тебя сюда за ручку, даже если ты по глупости этого не понимаешь. Разумеется, ей, вероятно, и не нужен был умник – он прочитал бы ее смертельные замыслы. Умный человек ушел бы прочь. Убежал бы.

Человек склонил голову.

– Для чего столько разговоров, Горлас Видикас?

Горлас вздохнул, оглянулся на горного мастера, который стоял рядом, смотрел и слушал – да, с этим еще нужно будет разобраться, – и снова повернулся к гостю.

– Раз ты так труслив, что даже не хочешь назвать своего имени, придется срезать твое лицо – и предъявить ей в качестве доказательства. Мастер! Рапира Мурильо еще у нас? Не помню, мы отправили ее с ним?

– Не уверен, сэр – хотите, пойду и проверю?

– Да, найди этому бродяге клинок. Любой сгодится – все равно он вряд ли знает, что с ним делать. И поживее, пока еще светло и толпа внизу не заскучала. – Он улыбнулся. – Они в последнее время стали кровожадны – это моя вина, ведь…

– Да, по поводу Мурильо…

– Ах, вот почему ты явился? Это была честная дуэль. Просто его мастерство не стояло вровень с моим.

– Где мальчик?

– Так все дело в нем? Просто поверить не могу. Он ведь не затерянный принц какой-нибудь? Вернее, не был?

– Был?

– Да. Боюсь, он мертв.

– Ясно.

– Так не передумал? – спросил Горлас. – Впрочем, это уже не имеет значения, ведь теперь я сам хочу, чтобы ты остался. Полагаю, ты можешь попытаться сбежать, но уверяю, я порежу тебя на куски, не успеешь ты забраться на коня, а он вполне годится для моих конюшен. Скажи, ты фехтуешь лучше, чем Мурильо? Тебе придется быть лучше. Намного.

Горный мастер, спустившись до середины тропы, уже прокричал распоряжения, и теперь какой-то юнец торопился наверх с мечом в руках – не с рапирой Мурильо; по виду, меч нашли в руднике. Тонкий клинок, сужающийся к изогнутому концу. По крайней мере сталь, однако ржавчина толстой коркой покрывала клинок, и оба лезвия были сильно зазубрены. Мастер поднес меч, и Горлас заметил, что рукоять даже без обмотки.

– Прости, что рукоять такая, – сказал Горлас. – Но, правда же, сам должен был подготовиться.

– А каково это, – спросил человек, – убивать старика?

– Это была честная дуэль…

– До смерти? Слабо верится, Видикас.

– Мне не нравится, когда мою фамилию произносят без уважения – особенно, раз ты даже не называешь мне свое имя.

– Ну ладно, твоя жена называет тебя Бесполезный; если тебе так больше нравится…

Горлас бросил клинок к ногам человека; взвился клуб золотой пыли.

– К бою, – прохрипел он. – До смерти.

Человек, похоже, не собирался поднимать оружие. Он так и стоял, чуть наклонив голову.

– Ты на самом деле трус, – сказал Горлас, обнажая рапиру. – Трус не заслуживает благородного обращения, так обойдемся без условностей…

– Я ждал, что ты это скажешь.

Горный мастер, ожидающий в стороне, когда утихнет боль в груди после пробежки, облизнул пересохшие губы. И не успел он закончить этот процесс, сцена перед глазами совершенно изменилась.

Горлас Видикас падал ничком на землю. Рапира выкатилась из руки в траву у тропинки. Взметнулась и медленно осела пыль.

Незнакомец – да двигался ли он вообще? – повернулся к горному мастеру и сказал:

– Ты ведь слышал, что он решил обойтись без условностей, верно?

Мастер кивнул.

– И, если припомнить, добрый сэр, ты хоть раз слышал, чтобы я вслух бросал формальный вызов?

– Ну, я ведь спускался вниз ненадолго…

– Но не так далеко, чтобы не слышать, я уверен.

– А, нет, если только вы не шептали…

– Вспомни. Горлас говорил без умолку – мог ли я вставить хоть что-нибудь, даже если бы захотел?

– Это верно, если подумать.

– Значит, тут мы согласны?

– С меня-то какой спрос, – ответил горный мастер. – Это пусть решает тот, на кого этот работал.

– А раз его здесь нет, ему придется полностью положиться на твой доклад.

– Э… полагаю, так.

Человек пожал плечами.

– Тогда поступай, как знаешь. – Он посмотрел вниз. – Такое впечатление, что они сейчас начнут праздновать.

– Они не решили еще.

– Нет?

– Они не решили, будет ли тот, кто придет на замену Видикасу, лучше его, понимаете?

– Потому что по опыту знают, что все одинаковы.

Мастер кивнул.

– Мне показалось, вы не из благородных.

– Нет.

– Да, вы вроде тех, кто там, внизу. И даже вроде меня.

– Полагаю, что так.

Человек подошел к трупу Горласа Видикаса, перевернул его на спину, и горный мастер увидел, что в грудь Горласа вогнаны по самую рукоятку два ножа.

Он решил еще раз облизнуть губы, и на этот раз пыль вдруг показалась слаще.

– А случаем, не знаете насчет законов о собственности?

– Прости, что?

– Ну вот, допустим, я выплачивал этому человеку заём…

– Представления не имею. Впрочем, если будешь сидеть тихонько и просто ждать, не придет ли кто за долгом, вряд ли это будет незаконно. Разве нет?

– Ну, как по мне, вполне справедливо, – согласился горный мастер.

Человек вытянул ножи, вытер кровь о грязный мятый плащ.

– А он правду сказал про Драсти?

– Что? А. Правду. Парень пытался сбежать и погиб.

Человек вздохнул и выпрямился.

– Проклятье, – пробормотал он. – Прости, Мурильо.

– Погодите… этот Драсти – он был такой важный? То есть… – горный мастер повел рукой, словно охватывая не только лежащий теперь на дороге труп, но и тот, что был здесь вчера. – Все эти смерти. Да кто был этот Драсти?

Человек подошел к коню и запрыгнул в седло. Подобрал поводья.

– Я не уверен, – сказал он, подумав. – Для начала, похоже… – Он помедлил и продолжил: – Он был мальчик, которого никто не любит.

Он произнес это с такой болью, что даже горный мастер вздрогнул.

– Как почти что все они, кто попал сюда. Почти что все.

Человек посмотрел на горного мастера.

Тот удивился: на лице всадника не было ни торжества, ни удовлетворения. И вообще было непонятно, что на нем написано. В любом случае странное выражение.

Незнакомец развернул коня и послал по дороге. Обратно в город.

Горный мастер отхаркался, собрав во рту мокроту, шагнул вперед и плюнул прицельно в лицо Горласа Видикаса. Потом отвернулся.

– Мне нужны три стражника и самые быстрые лошади, что есть! – Он проводил глазами посыльного.

Снизу донеся взрыв хриплого смеха. Горный мастер кивнул с полным пониманием.

– Да пошло оно все, выставлю им еще по бутылке эля.

Резчик скакал, пока сгущались сумерки. Конь первым почувствовал, что спешить некуда, – всадник перестал его подгонять. Скакун перешел с галопа на рысь, потом пошел шагом и в итоге решил отдохнуть на краю дороги, опустив голову, чтобы ущипнуть траву.

Резчик уставился на свои руки, на свободные поводья. И заплакал. О Мурильо, о мальчике, которого никогда не видел. А прежде всего – о себе.

Приди ко мне, любовь моя. Приди ко мне скорей.

Немного погодя мимо проскакали трое посыльных, не обратив на него никакого внимания. Топот лошадиных копыт постепенно затихал, только висело облако пыли, освещенное светом звезд.

Герой Веназ, исполняющий приказы Веназ – а если приказы подразумевают жестокость, даже убийство, значит, так тому и быть. Ни вопросов, ни сомнений. Он вернулся со зверским триумфом. Предотвращен очередной побег, доклад принят благосклонно. И тем не менее дело надо доводить до конца. Необходимо проверить все.

И когда он, главный среди кротов, взял веревку с узлами и пошел по туннелям, никто ни о чем его не спрашивал. Он же теперь может делать что захочет, ведь так? А когда он вернется, найдя доказательства смерти Бэйниска и Драсти, то Горлас Видикас поймет, как полезен Веназ, и начнется у Веназа новая жизнь.

Хорошая работа приносит хорошую награду. Простая истина.

Вода, заливавшая часть тоннеля в глубине Отвала, почти вся ушла, освободив проход к расселине. Добравшись до обрыва, Веназ присел на корточки у края, прислушиваясь – а вдруг кто-то остался жив и шуршит внизу, в темноте. Ничего не услышав, он снял с уступа обрывок веревки Бэйниска и повесил свою, размотав остаток за край расселины.

Веназ прикрутил огонек лампы до минимума и привязал к ручке конец бечевки в половину человеческого роста; второй конец он привязал к лодыжке. Опустил за край лампу, а потом и ноги. Зажав веревку ступнями, он двинулся дальше, пока не нащупал узел. Теперь все нормально, только бы бечевка не переплелась с веревкой.

Очень осторожно Веназ начал спускаться.

Внизу лежат окровавленные тела убитых камнями мальчишек – убитых не Веназом, ведь это даже не он перерезал веревку. Это сделал сам идиот Бэйниск. Впрочем, Веназ готов принять славу на себя, это нормально.

Даже с узлами на веревке от долгого спуска заболели руки и плечи. Он вообще не обязан этим заниматься. Однако, возможно, этот поступок возвысит его в глазах Горласа Видикаса. Благородные хотят разного странного. Они сами родились с умениями и талантами. И важно показать Горласу Видикасу собственные таланты во всей красе.

Лампа внизу стукнулась обо что-то, и Веназ, посмотрев, увидел отблески света на сухих неровных каменных осколках. Вскоре он уже стоял на покачивающихся камнях. Отвязав лампу, убрал бечевку и удлинил фитиль на пару щелчков. Круг света расширился.

Он увидел ноги Бэйниска, оторванные подметки мокасинов, окровавленные голени – обе были сломаны и из них торчали острые концы костей. Кровь уже не текла. Бэйниск был мертв.

Веназ подошел ближе и уставился на разбитое лицо, на котором почему-то застыла улыбка.

Веназ присел на корточки. Нужно забрать поясную сумку, в которой Бэйниск хранил все свои ценности: ножик с ручкой из слоновой кости, который давно приглянулся Веназу; полдюжины медяков – награда за особые поручения; серебряную монету, которую Бэйниск особенно ценил: на ней были очертания города то ли под радугой, то ли под громадной луной, заполнившей небеса, – кто-то говорил, что эта монета из Даруджистана, но из старого, времен Тиранов. Теперь сокровища достанутся Веназу.

Вот только он не мог найти кошель; перевернул тело, осмотрел забрызганные кровью камни вокруг. Нет кошелька. Не осталось даже ниточки.

Должно быть, он отдал его Драсти. Или потерял в туннеле – раз Веназ не нашел его внизу, придется внимательно высматривать по дороге обратно.

А теперь нужно найти тело второго мальчишки, которого он возненавидел почти с самого начала. Тот все время вел себя, как будто умнее всех. И этот взгляд – словно он знает, что лучше других, настолько лучше, что ему легко быть терпимым ко всем тупицам вокруг. Легко улыбаться и говорить приятные вещи. Легко быть полезным и великодушным.

Веназ отошел от тела Бэйниска. Чего-то не хватает – и не только трупа Драсти. И через мгновение Веназ понял, чего именно. Остатка проклятой веревки, которая должна была упасть под самый край обрыва, рядом с Бэйниском. Проклятая веревка пропала – и Драсти вместе с ней.

Веназ пошел вдоль стены, и шагов через двадцать оказался на краю провала; он понял, что шел не по дну расселины, а по насыпи из обрушившихся камней. Расселина была неизвестной глубины, и снизу дул сухой теплый воздух. Испугавшись того, что стоит на пробке, которая может провалиться в любой миг, Веназ поспешил обратно.

Драсти наверняка сильно пострадал. Наверняка. Если только… если не стоял уже внизу, держа проклятую веревку, ожидая, пока спустится Бэйниск. Веназ почувствовал, как пересохло во рту. Он проявил беспечность. Этого не простят. Остается одно: найти малявку и прикончить его. От этой мысли Веназ похолодел и задрожал – он ведь прежде никого не убивал. Сможет ли он? Должен – чтобы все было правильно.

По ту сторону от тела Бэйниска насыпь шла с небольшим подъемом, камни здесь были крупнее, и ветер снизу свистел между ними. Жуткий скрип сопровождал осторожные шаги Веназа.

Через пятнадцать шагов – снова провал. Озадаченный Веназ двинулся вдоль края. Он достиг стены – противоположной стороны расселины – и поднял лампу повыше. При ее свете он разглядел угловатую трещину – две каменные полки разошлись, одна зашла глубже, и даже было видно, где с двух сторон продолжались трещины. Дыра была на высоте человеческого роста, и трещина – шириной в руку – продолжалась в своего рода желоб.

Бэйниск ни за что не пролез бы в эту трещину. А вот Драсти мог бы – и пролез, больше ему деваться было некуда.

Веназ снова привязал лампу к ноге и заставил себя втиснуться в щель. Очень узко. Он еле мог дышать – грудная клетка упиралась в камень. Всхлипывая, он протолкнулся глубже, но не настолько, чтобы застрять – нет, чтобы лезть вверх, ему нужна хотя бы одна свободная рука. Отталкиваясь ногой и извиваясь всем телом, он нашел положение, в котором мог по чуть-чуть продвигаться вперед. Хорошо, что камень сухой. С мокрого он то и дело соскальзывал бы назад. Однако он едва продвинулся на два человеческих роста, как уже вспотел насквозь и заметил влажные полосы на потолке – следы, оставшиеся от Драсти. А еще оказалось, что удерживаться на месте между толчками можно, только набирая полную грудь воздуха – превращая ее в клин. Грубая ткань рубахи жестоко скребла по коже.

Сколько времени прошло? Сколько еще ползти по этой почти вертикальной трубе? Веназ понятия не имел. Он был в темноте, зажатый каменными стенами, сухой ветер обдувал его с одного боку, правая рука ныла от напряжения. Текла кровь. Он обильно потел. Он весь покрылся порезами и ссадинами. Но тут трещина расширилась, появились благословенные выступы, на которых можно было успокоить дрожащие мышцы. Узкий лаз превратился в просторный желоб. Веназ задышал полной грудью, и пронзительная боль в ребрах начала утихать. Веназ лез дальше и вскоре достиг нового желоба, уходящего под прямым углом.

Веназ помедлил и все же решил ползти туда – посмотреть, как далеко тянется новый лаз; и почти сразу почуял запах земли, слабый и затхлый, а дальше увидел склон, усыпанный лесным мусором. За этим пьянящим запахом ощущалось еще что-то: едкое, свежее. Веназ прибавил огонь в лампе и поднял ее перед собой. Он увидел каменную осыпь и услышал стук камней и шуршание их по опавшим листьям и сухому мху.

Веназ поспешил к основанию осыпи и посмотрел вверх.

И увидел Драсти – всего в двадцати человеческих ростах над ним: распластавшись на осыпи, он подтягивался короткими движениями.

Да, он выследил пацана.

Веназ улыбнулся и быстро прикрыл лампу. Если Драсти обнаружит, что его еще преследуют, он может попробовать обрушить лавину камней – разумеется, в этом случае он и сам рухнет вниз. Драсти не так туп. Одно неверное движение на этой осыпи – и оба мертвы. Опаснее будет, когда Драсти доберется до самого верха. Тогда Веназу может прийтись плохо.

И этот запах сверху – свежий чистый воздух. Пахнет тростником и илом. Запах озера.

Веназ подумал, потом подумал еще. И у него родился план. Отчаянный, рискованный. Но у него и вправду нет выбора. Драсти все равно услышит его, когда он полезет наверх. Ну и ладно, пусть слышит.

Он засмеялся – низкий гортанный смех разнесется по камням, как сотня змей, обовьет ядовитым клубком сердце Драсти. Веназ засмеялся, а потом взревел:

– Драсти-ии! Я нашел тебя-аа!

И услышал ответный крик. Визг хромого раздавленного щенка, вопль неприкрытого ужаса. Вот и хорошо.

Он хотел вызвать панику. Не такую, чтобы мальчишка отчаянно начал дергаться – от этого он может рухнуть, – а чтобы, достигнув верха осыпи, бросился в ночь, побежал, побежал, побежал…

Веназ отставил лампу и полез вверх.

Погоня была мучительной. Словно два червяка, они ползли по пыльным плитам сланца. Отчаянный беглец и преследователь – бешено колотятся сердца, горящие легкие судорожно глотают воздух. Но все это внутри, ведь руки и ноги могут двигаться только медленно и осторожно. Двинется камень – и оба замирают, растопырившись, сдерживая дыхание и зажмурившись.

Веназу придется убить его. Драсти умрет. Теперь иного выбора нет, и Веназ с удивлением понял, что с легкостью представляет, как выдавит жизнь из мальчишки. Ухватит за шею, лицо посинеет, потом посереет. Выпавший язык, выпученные глаза – да, это совсем не трудно.

Сверху донеслось шуршание, стук камней, и Веназ понял, что остался на осыпи один. Драсти добрался до верха – и, слава богам, он побежал.

Это ошибка, Драсти, и теперь ты попался. Твоя шея в моих руках.

Я поймал тебя.

Снова раздается тихий шепот прибывающих. Из убежищ, из укрытий, из грязных гнезд. Призрачные фигуры скользят в потоках тьмы.

Торди смотрела, как душегуб – ее муж – покидает клетку лжи, которую они называли, по странной иронии, своим домом. Когда его шаги затихли, она вышла в сад и встала на краю замощенного круга. Посмотрела в небо, но луны еще не было, ее свет не мешал голубому сиянию городских газовых ламп.

В ее голове бормотал голос – тяжелый, солидный. И слова заставляли сердце биться спокойнее, мысли текли на мирный лад. Хотя и говорил размеренный голос об ужасной законности смерти.

Она взяла единственный приличный кухонный нож и приложила холодное лезвие плашмя к запястью. В этой странной, зловещей позе она ждала.

Гэз в этот миг шел по переулку. Хотел кого-то найти. Хоть кого-нибудь. Чтобы убить, уничтожить, сломать кости, выколоть глаза, порвать губы об острые обломки выбитых зубов. Правда, предвкушение восхитительно?

В другом доме – служившем и жильем, и студией – Тисерра вытирала вымытые руки. Все чувства внезапно обнажились, словно натертые битым стеклом. Она помедлила, прислушиваясь, но не было слышно ничего, кроме ее собственного дыхания – хрупких мехов жизни, такой уязвимой. Что-то началось. Она поняла, что испугана.

Тисерра поспешила в укромное место. Начала неистовые поиски. Нашла тайник, где муж хранил драгоценные дары синих морантов.

Пусто.

Да, ее муж – не дурак. Он выживший – и это его главный талант. Заработанный громадным трудом – и вовсе не на коварной арене, где играют в свои игры Опонны. Он взял все, что ему было нужно. Он сделал все что мог.

Она стояла, ощущая беспомощность. Это чувство было неприятным, очень неприятным. Предстоящая ночь растянется в вечность.

Дымка спустилась на нижний этаж и остановилась. Поэт сидел на краю помоста, настраивая лютню. Дукер сидел за привычным столиком и хмурился на кружку эля, которую обхватил руками, как будто хотел задушить злую, непреклонную судьбу.

Мураш… Мураш в тюрьме. Скиллара ушла уже несколько колоколов назад и еще не вернулась. Баратол проводил последнюю ночь в камере – на рассвете фургон повезет его на скобяной завод.

Хватка лежала наверху, в кровати, закрыв глаза, и дышала неглубоко и прерывисто. Она, правду сказать, ушла. И, наверное, не вернется.

Дымка завернулась в плащ. Мужчины не обращали на нее внимания.

Она ушла.

С тех пор как ушла прекрасная и страшная женщина – а сколько прошло дней, недель или лет? – Чаур сидел в одиночестве, сжимая потное копье, которое дал Рещку мертвец в маске, и раскачивался взад-вперед. А потом вдруг захотел уйти. Почему? Потому что чайки снаружи кричали, не переставая, а лодка повизгивала, как крыса, зажатая в кулаке, а от плеска воды тянуло помочиться.

И потом, ему нужно найти Барала. Единственное всегда доброе лицо – его так легко запомнить. Лицо сразу папы и мамы; одно лицо – так еще легче запомнить. Без Барала мир похолодел. И стал жалким, и все стало зыбким; и пытаться держаться, когда все разваливается, так трудно.

И Чаур уронил копье, поднялся и вышел.

Искать Барала. Да, он знал, где искать. Откуда знал – никому не известно. Что у него в голове, никто не мог представить. Как глубока и велика его любовь, никому не дано постичь.

Злоба стояла на другой стороне улицы напротив отвратительной усадьбы, где временно проживала ее отвратительная сестра, и обдумывала следующий ход; каждый вариант сопровождался задумчивым постукиванием пальца по полным, густо накрашенным губам.

Вдруг палец застыл на полпути, и Злоба медленно наклонила голову.

– Ох, – тихо произнесла она. А потом опять: – Ох.

Вдали завыл ветер.

Но ведь на деле никакого ветра и не было?

– Ох…

И как это все изменит?

Стражник, упрямо не обращая внимания на тупую боль в груди и внезапные уколы в левой руке, вышел из караулки на обход: по Озерному кварталу до стены, отделяющей его от Даруджийского квартала; ночные убийства теперь совершались по обе стороны стены. Может быть, на этот раз повезет увидеть что-нибудь или кого-нибудь – и все встанет на свои места. Может быть.

Он ведь подавал заявку на мага, на колдуна, но колеса бюрократической машины в таких случаях крутятся неохотно. Наверное, нужно, чтобы убили важную птицу, чтобы все пришло в движение. А он ждать не может. Поиск этого убийцы стал для него сугубо личным делом.

Ночь была странно тихой, при том, что наступила кульминация празднества Геддероны. Народ в большинстве сидит по тавернам и корчмам, напомнил он себе, борясь с неестественной слабостью; хотя не мог не отметить напряженные лица встречных и их странную торопливость. Где-то пирушка? Пьяные танцы? Рановато еще, сказал он сам себе. Однако эти два слова и все, что они означали, не имело смысла.

Он слышал далекую бурю на равнинах к югу от города. Раскат грома, ветер в ответ; он сказал себе, что просто чувствовал приближение бури. Просто обычное напряжение в воздухе, как всегда накануне таких событий.

Он прибавил шагу, морщась от боли в груди и все еще ощущая на губах вкус прощального поцелуя жены, а на талии – торопливые объятия детей.

Этот человек никогда не просил сочувствия. Он делал только то, что считал правильным. Такие люди иногда появляются в мире, в любом мире, как припев благословенной песни, главный фрагмент, скрепляющий то, что иначе превратилось бы в какофонию.

Представьте мир без таких душ.

Да, без них пришлось бы туго.

Довольно долго простояв, в молчании уставившись на запертый склеп, четверо скорбящих отправились обратно в таверну «Феникс», где Мизу поджидает печальное открытие – хотя оно не так потрясет ее, как могло бы.

Не прошли они и пятисот шагов, Раллик Ном вдруг остановился.

– Я должен вас оставить, – сказал он спутникам.

– Крупп понимает.

Убийца прищурился на пузатого коротышку с печальным лицом.

– И что же будет дальше, Крупп?

– Будущее, мой друг, всегда отворачивается, даже когда стоит к нам лицом.

От такого странного, нелепого заявления Колл фыркнул:

– Нижние боги, Крупп!..

Однако Раллик уже развернулся и шагал к выходу из переулка.

– Что-то меня гложет, – сказала Миза.

Колл снова фыркнул и сказал:

– Пошли. Мне нужна еще бутылочка – и чтобы в ней было действительно что-то бьющее в голову.

Крупп послал ему благостную улыбку. Издевался? Да как можно.

Сэба Крафар, магистр Гильдии убийц, оглядел свою маленькую армию убийц. Всего тридцать один. Достаточно, более чем достаточно, и все же он не был так спокоен – или так уверен, – как должен бы быть.

– Просто смешно, – пробормотал он еле слышно. И подал знак.

Толпа быстро разделилась на три группы, и каждая отправилась в своем направлении, чтобы появиться у цели в назначенный час.

Настанет утро, и в Совете появится новое свободное место. Пропитанное кровью, это правда, но разве ж такое впервые?

Будущее представлялось Шардану Лиму безоблачным. Если все пойдет хорошо, он, наконец, выйдет из тени Ханута Орра. А в его собственной тени будет Горлас Видикас. Они будут делить женщину, и в этой ситуации им не достичь равенства, ведь Горлас почти совершенно беспомощен, когда речь о том, чтобы удовлетворить Вазу. И Горлас поймет, что счастье его жены зависит не от него, а от другого мужчины, делящего ее ласки – Шардана Лима, – и когда родится первый ребенок, будут ли сомнения, чей он? Продолжатель именитого рода, законный наследник дома Видикасов.

Сегодня вечером Шардан Лим вышел один и двигался привычным путем к усадьбе Видикаса; у ворот он остановился, изучая скромное, но отлично выстроенное здание. Явно угадывался гадробийский стиль. Угловая квадратная башня была выше, чем казалась; в комнатах властвовали пыль и пауки – точно такие же здания еще можно отыскать в Гадробийском квартале и в холмах на восток от города. Три из четырех стен были укрыты дотянувшимися из сада лианами. Будь эта башня деревом, она была бы мертва уже целые века. Прогнившая насквозь, рухнула бы под первым мощным ветром. Запустение было не случайным. Гадробийская кровь считалась среди благородных позором. Так было всегда – и так будет всегда.

Когда Шардан получит эту усадьбу, башню он снесет. У него чистая даруджийская кровь. Как и у Вазы.

Он услышал топот стремительно несущихся лошадей – они приближались от нижнего города, и через несколько мгновений появились трое гонцов, придержав лошадей у ворот усадьбы.

Нахмурившись, Шардан Лим подошел к ним.

Какие-то частные охранники – спешившись, они в растерянности замешкались. Взмыленные лошади мотали мордами, разбрызгивая слизь.

– Эй, вы, трое, – позвал Шардан, и они повернулись к нему. – Я советник Шардан Лим, и я собирался посетить усадьбу Видикаса. Если у вас послание для госпожи Вазы, давайте, я передам. – Подойдя ближе, он дружески улыбнулся гонцам. – Она женщина очень изысканная; если три потных мужика ввалятся к ней, это нехорошо. Я уверен, вы понимаете…

– Простите, советник, – сказал один из посыльных, – но у нас дурные вести.

– Да? Говорите же, хватит тянуть.

– Горлас Видикас мертв, сударь. Убит на дуэли сегодня. Нам велено прежде всего сообщить вдове, а уж потом к «Эльдре». Это значит, что нам придется ехать в обратную сторону, но горный мастер распорядился именно так. Чтобы по этикету. Как положено.

Шардан Лим уставился на посыльных; мысли теснились в голове.

– Никакая не дуэль это была, – буркнул другой посыльный.

– Что это значит? – строго спросил Шардан. – Эй, ты, иди сюда. Что ты сейчас сказал?

Человек явно перепугался, но подошел ближе, быстро поклонился и сказал:

– Он был убит, сэр. Горный мастер все говорил, будто все по закону, но мы же собственными глазами видели. Два ножа…

– Два ножа? Два ножа? Ты уверен?

– Все из-за другой дуэли, сэр, понимаете? Это была месть. Убийство. Советник Видикас убил другого человека, а потом уж появляется этот. Потом мелькают два ножа – так быстро, что и углядеть было нельзя, и советник Видикас падает замертво, сэр. Замертво.

– Звучит очень знакомо, – сказал Шардан Лим. – Так, слушайте меня. Один из вас пусть скачет в усадьбу Орра и сообщит советнику Хануту Орру. Остальные двое – к «Эльдре», как должны. Госпоже Вазе я сообщу сам. Потом найдите приличную гостиницу на ночь и скажите хозяину, чтобы хорошо прислуживал и записал все на дом Лима. Отправляйтесь.

Обсудив, кому куда ехать и в какой гостинице потом встречаться, трое посыльных ускакали.

Снова гром на юге, теперь ближе. Ветер уже был слышен, но вдалеке. Шардан Лим подошел к воротам и потянул плетеный шнурок колокольчика в продолговатой нише. Ожидая привратника, он раздумывал, как сообщить печальную весть. Нужно хранить серьезное выражение лица и убрать наконец эту мрачную улыбку.

Теперь она вдова. Беззащитная. И наследника нет.

Сейчас, конечно, полезут изо всех щелей кузены и дальние родственники, заурядные, но охваченные внезапными амбициями. Начнут заявлять о связи с родом Видикасов и о праве получить в управление весь дом. Без надежного союзника ее сомнут уже за неделю.

Стоит Хануту Орру услышать известия и выведать все возможные подробности, его охватит желание мести – и недюжинный страх, это уж как пить дать. О Вазе он и думать забудет, по крайней мере, в первые дни, а будет думать о представившихся возможностях. Все решится в следующие дня два, и Шардану следует укрепиться рядом с ней, чтобы у Ханута Орра не осталось и шанса, когда он опомнится.

Приоткрылся глазок, потом, щелкнув, закрылся. Ворота распахнулись.

– Дом Видикасов приветствует советника Лима, – произнес привратник, склонившись так, словно обращался к сапогам Шардана. – Госпожа поставлена в известность о вашем прибытии. Соблаговолите последовать за мной.

И они вошли.

Она задумчиво разглядывала гардероб, выбирая, чем прикрыть почти обнаженное тело. В основном это были верхние накидки, достойные благородной дамы, которой приходится развлекать гостей, но, честно сказать, ей было не до того. Она уже собиралась ложиться спать – вернее, заняться тем, что в последнее время заменяло сон: лежать неподвижно в постели.

И всегда одна, неважно, дома муж или нет. Лежать и пялиться в зернистую тьму. И заставить ее подняться могли только еще один кубок вина, еще одна трубка или призрачная прогулка в тихом саду.

В таких прогулках она словно искала что-то, сама не зная что; искала, прекрасно понимая, что ни в каком саду этого не найти. Это «что-то» не принадлежало ночи и не пряталось в завитках дыма или в привкусе крепкого напитка на онемевшем языке.

Она выбрала летящую прозрачную накидку, лавандовую, окутавшую ее обнаженные плечи словно фимиамом. Широкая полоса того же материала плотно обхватывала ее стан под грудью – живот и бедра. Тонкая полоска на груди ничего не скрывала.

Шардан Лим проявил нетерпение. И грубость. Он сидел сейчас в гостиной, потел, глаза расширились от жалкого желания. И напрасно он пытался кого-то из себя изобразить, раз личина умудренного распутства сорвана. Пропал весь шарм, хитрые подмигивания, лживая учтивость.

Она знала, что весь проклятый мир – всего лишь фанерная декорация. Иллюзия красоты пропадает, стоит приглядеться. Дешевка и грязь – вот истинная суть всех вещей. Пусть он раскрашивает все, как захочет, пятна на простынях останутся.

Она пошла к нему босиком. Представляя перешептывания горничных, слуг и охранников – разумеется, пока она не слышит. Иначе нельзя. Приличия надо соблюдать любой ценой. Пусть ждут, пока она не пройдет, пока не скроется из виду. А на сплетни имеют право – это их награда за жизнь в подчинении, за поклоны и труд, за все, что должно убедить ее и подобных ей, что они выше слуг. Благородные, богатые торговцы, знаменитости и остальные.

А на самом деле, единственные игроки в этой игре успеха – везение и невезение. Высокое рождение, внезапное стечение обстоятельств, неожиданное, необъяснимое качание маятника позже могут рассматриваться как добрый поворот судьбы. Да, они могут важничать – мы все можем – и кричать, что все дело в таланте, умениях и мастерстве. Но Ваза была уверена, что даже бедные, беспомощные, чумные и позаброшенные могут обладать и талантом, и мастерством – а добрый поворот судьбы и достойная награда их не ждут.

Слуги кланяются, и то, что они вынуждены делать это, доказывает, как хрупка иллюзия превосходства.

Она открыла дверь и с достоинством вошла в гостиную.

– Советник Лим, вас бросили здесь в одиночестве? И никто не предложил угощения? Это неприемлемо…

– Я отослал служанку, – прервал он, и ее поразило странное выражение его лица, за которым что-то скрывалось.

– Вы даже не налили себе вина. Позвольте, я…

– Нет, благодарю, госпожа Ваза. Хотя я лучше налью вам. Да.

Он выбрал графин и взял кубок. Она наблюдала, как янтарное вино плеснулось в хрусталь и перелилось через край, прежде чем советник спохватился. Он посмотрел на кубок, а потом поднял взгляд.

– Госпожа Ваза, у меня ужасные вести.

Тогда почему же ты чуть не расплываешься в улыбке?

– Ах, продолжайте, советник.

Он шагнул к ней.

– Ваза…

И она поняла: произошло что-то ужасное. Слишком уж его возбудило известие. Ему не терпелось увидеть, как она отреагирует. И сегодня ночью ее тело не было ему нужно. А она явилась разодетая, как прихотливая шлюха.

– Простите меня, – сказала она, отступая и попытавшись прикрыться поскромнее.

Он даже не обратил внимания.

– Ваза, Горлас убит. Твой муж убит.

– Убит? Он же еще в горняцком лагере. Он… – Она замолкла, пораженная, как быстро недоверие сменилось уверенностью.

– Убит, за лагерем, – сказал Шардан Лим. – Наемный убийца? Даже не представляю, кто мог бы… – И он тоже замолчал; его взгляд на нее вдруг стал острым и пронзающим.

Она не хотела слышать вопроса, который готов был прозвучать, и поэтому взяла кубок, не обращая внимания, что вино полилось по руке, и сделала большой глоток.

Он подошел сбоку, но молчал, глядя на нее.

Ваза чувствовала, как кружится голова. Было трудно сосредоточиться. Чувства и убеждения – что сначала? Правда и ужас; дыхание перехватило.

– Ваза, – прошептал Шардан Лим, неожиданно оказавшийся совсем близко. – Можно было иначе. Могла бы прийти ко мне. Если все вскроется, тебя повесят – понимаешь? Твоему отцу конец – и всему дому Д’Арле. Весь совет будет потрясен до основания. Худов дух, Ваза – если кто-нибудь узнает правду…

Она повернулась к нему и спокойным голосом спросила:

– Какую правду? О чем вы, советник? Мой муж убит. Надеюсь, вы и совет проведете расследование. Убийца должен быть найден и наказан. Благодарю, что взяли на себя тяжкий труд сообщить мне. А теперь, прошу, оставьте меня, сэр.

Он смотрел на нее так, словно никогда прежде не видел, потом отошел и покачал головой.

– Я и не думал, Ваза. Что это ты…

– Что я что, советник?

– Может быть… то есть ты вправе претендовать на место в совете. Или отправить туда любого по своему выбору…

– Советник Лим, это все подождет. Вы бесчувственны. Прошу вас, уйдите.

– Разумеется, госпожа Ваза.

Он ушел, а она осталась стоять неподвижно, держа в руке кубок, липкий от пролитого вина.

Формальное расследование. И уж оно будет тщательным. Допросят слуг. Вскроются несостыковки. Сам Шардан Лим… да, ему уже наверняка пришло в голову поменять маршрут, и он отправится не домой, а в усадьбу Орра. Чтобы начать отчаянно заметать собственные следы.

Но ее это не волнует. Судьба Шардана Лима не имеет значения.

Все получилось. Она достигла в точности чего хотела, именно о чем просила. Для себя. Для них. Да нет, для себя.

Он убил ее мужа. Потому что она попросила его. А теперь его, несомненно, повесят. Шардан произнесет обличительную речь, выставив перст, так что все будут прятать глаза, и обвинение будет огненным, сверкающим ужасными подробностями. А ее, что ж, ее он изобразит глупой молодой женщиной. Заигрывающей с низкорожденным, но не имеющей понятия, насколько злобными бывают эти существа, когда кто-то встает у них на пути. Особенно когда в дело вступает одержимая любовь. Да, она просто играла, но этот грязный низкорожденный головорез все понял иначе. И теперь ей придется жить с тем, что ее досужая забава привела к смерти мужа. Бедное дитя.

Ее отец вмешается, потому что он был именно из таких отцов. Он воздвигнет вокруг нее непроницаемую стену и будет стойко охранять каждый бастион. Лишь намек на выпад в ее сторону, и он встанет на пути. Он отплатит, яростно, и пронырливые скептики быстро усвоят, что лучше держать рот на замке, если им дорога голова.

Она окажется в центре урагана, и ее не коснется ни капля дождя, ни ветер.

Ваза поставила кубок на стол. Вышла в коридор и неторопливо направилась обратно в спальню, где взяла стеклянный шар с пойманной луной. А потом снова вышла – теперь в квадратную башню, где комнаты были набиты старинной гадробийской мебелью, где плесень расползалась по ступеням.

Я убила его. Я убила его.

Я убила его.

Ханут Орр поправил портупею и снова проверил рапиру. Он готов был избить злополучного охранника с рудника, чтобы выудить все мельчайшие подробности, связанные с убийством Горласа Видикаса, и теперь полагал, что достаточно полно представляет всю историю. Дело кислое, личное. Выяснив, куда доставили тело первого убитого, он понял, куда приведет его сегодняшняя ночь.

С четырьмя самыми умелыми охранниками он отправился в город.

Два ножа в грудь. Да, прошлое никогда не оставит тебя. Но теперь он осуществит давно откладываемую месть. А тогда уж найдет того, кто в самом центре. Рассвета Советник Колл не увидит.

Двоих он отправил к усадьбе Колла. «Следите. Любой, кто появится, не должен войти в проклятые ворота. Сегодня мы воюем. Будьте готовы убивать. Понятно?»

Конечно, понятно. Эти крепкие ребята не дураки.

Ему известна эта шайка из таверны «Феникс». Известны все хилые, низкорожденные друзья Колла, и он убьет их всех.

От Усадебного квартала к Даруджийскому кварталу. Идти недалеко.

За две улицы до таверны «Феникс» он остановил двух оставшихся при нем охранников.

– Ты смотришь за главным входом, Хавет. Каст, я хочу, чтобы ты зашел внутрь и затеял бучу – небольшую, они быстро тебя раскусят. Я в переулок – вдруг кто-нибудь выскочит. Оба ищите коротенького толстяка в красном жилете. Если будет возможность, Хавет, прирежь его – это не трудно. Есть две крутого вида женщины, они тут заправляют – их тоже, если появятся снаружи. Не знаю, кто еще там может быть в этом гадючнике – скоро выясним. Пошли.

Двое направились в одну сторону. Он сам – в другую.

Торвальд Ном хрипел и пыхтел, вылезая на крышу усадьбы. Сидеть за столом он уже больше не мог. Хотелось на волю, рыскать, приглядывать за всем. За всем. Ночь была ужасная, а ведь ничего еще не произошло. Ему очень не хватало жены. Хотелось, чтобы она была дома, а он, промокший под приближающейся бурей, приковылял бы в благословенное, теплое жилище. Если, конечно, доберется.

Он прошел вдоль края крыши, чтобы осмотреть двор. Мадрун и Лазан Двер были внизу: бросали кости об стену слева от ворот. Торвальд Ном услышал, как прямо под ним открылась дверь дома, и увидел ковер света, покрывший ступеньки крыльца и часть вымощенного двора; тень человека, стоящего в дверях, он узнал сразу. Назамок, Наученный Замок. Он не шевелился, просто смотрел. Но на что?

Костяшки застучали по камню, остановились; двое охранников нагнулись посмотреть, что выпало.

«Вот на что он смотрит. На костяшки».

Торвальд Ном увидел, как охранники медленно выпрямились и одновременно повернулись к человеку в дверях.

А тот, должно быть, зашел внутрь и тихо закрыл дверь.

«Проклятье».

За спиной послышалось шуршание, и Торвальд Ном обернулся. Слишком, чересчур темно – где же луна? Прячется за штормовыми тучами, конечно; он посмотрел наверх. И увидел россыпь ярких звезд. «Какие тучи? Нет никаких туч. И если гремел гром, то где молнии? А если выл ветер, то почему нет ни дуновения». Теперь он уже не был уверен, что слышал хоть что-то, – на крыше ничего не было видно, да и спрятаться негде. Он здесь один.

«Как громоотвод».

Он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы сдержать бешеное биение сердца. По крайней мере, он подготовился. Все инстинкты звенели, как натянутая струна; он сделал все что мог.

«Но этого недостаточно. Нижние боги, недостаточно!»

Ожог выглядел испуганным; впрочем, он всегда выглядел испуганным.

– Уймись, – зашипел Лефф. – Ты меня отвлекаешь.

– Эй, ты слышал?

– Нет.

– То-то и оно.

– И что это значит? Мы ничего не слышим. Вот и хорошо. Значит, нечего слышать.

– Они остановились.

– Кто остановился?

– Они, те, кто по ту сторону ворот, слышишь? Они остановились.

– Ну и слава Худу, – сказал Лефф. – Эти костяшки меня с ума сводят. Каждую проклятую ночь, без конца. Клик-клак, клик-клак, нижние боги! Я и не знал, что сегулехи такие игроки – это у них просто болезнь какая-то, зависимость. Ничего удивительного, что они потеряли маски – небось, на кон поставили. Представь: «Э, у меня ничо кроме маски, а мне щас повезет, давай, ладно? Я в игре – глянь, кака маска! Э?»

– Это было бы их ошибкой, – сказал, кивнув, Ожог. – Ежели не хочешь, чтоб поняли, когда ты блефуешь, лучше маски уж ничего нет! А они их потеряли – и понеслось. Да, тут есть смысл, но мне нужно подумать, Лефф.

– О чем?

– Ну, об этих сегулехах. Слушай, а может, они все блефуют?

Лефф кивнул в ответ. Так-то лучше. Отвлек неугомонного идиота. Ну ладно, может быть, и вправду все не совсем так. Есть какая-то вонь в воздухе – но не запах; и может, он сам потеет под броней, и держит руку поближе к рукоятке меча, и поглядывает на арбалет, прислоненный к воротам. Он взведен? Взведен.

Клик-клак, клик-клак. Ну, давайте, ребята, начинайте снова, пока я не начал нервничать.

Резчик остановил коня и сидел, подавшись вперед в седле, изучая судно, пришвартованное у пристани. Ни одного огонька не видно. Злоба отправилась спать в такую рань? Вряд ли. Он помедлил. И зачем он приехал сюда? Надеялся найти Скиллару?

Возможно, и так, но это нелепое желание, открывающее некрасивую сторону его натуры, на которую он не хотел бы даже внимания обращать. А ее он почти бросил. Она – чужая в Даруджистане, и нужно было действовать умнее. Нужно было стать ей другом.

Сколько еще жизней он может разбить? Существуй на свете справедливость, он должен бы разбить и свою. И чем раньше, тем лучше. Горе и жалость к себе – всего лишь тень того же варева, потакания своим слабостям; он что – хочет утопить Скиллару в своих печальных слезах?

Нет, Злоба лучше: три слова – и она изобьет его до бесчувствия. «Смирись, Резчик. Люди умирают. Это было нечестно, и ты поступил правильно. А теперь чувствуешь себя, как Худов язык после ночи бойни. И живи с этим. Утри нос и иди. Делай что-нибудь, будь кем-нибудь и живи».

Да, вот что ему сейчас нужно. Холодный неотразимый взгляд, мудрое отсутствие терпения. На самом деле, ей даже не нужно ничего говорить. Только бы увидеть ее.

Он спустился с седла и привязал повод к тумбе, потом поднялся по трапу на палубу. К мачте были пришпилены разнообразные портовые уведомления. Требования о плате за швартовку и угроза неминуемой конфискации. Резчик даже улыбнулся, представив сцену стычки в ближайшем будущем. Интересно посмотреть, хоть и страшно, – лишь бы самому не участвовать.

Он пошел вниз.

– Злоба? Ты здесь?

Нет ответа. Снова погрустнев, он потянул дверь капитанской каюты – она была не заперта. А вот это странно. Достав нож, он скользнул внутрь и подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Все, похоже, было не тронуто, никакого беспорядка – значит, сюда не забредал случайный вор, и на том спасибо. Шагнув к висящей на крюке лампе, Резчик задел что-то ногой.

Посмотрел вниз.

Его копье – то, которое ему дал мертвый всадник-сегулех в зачумленном форте в Семи Городах. Он и потом его видел – привязанным к заплечному мешку, плывущему среди обломков. Вспомнилось возвращение Злобы. С тех пор он хранил это оружие под койкой. Так что оно делает здесь?

Тут он заметил на стальном острие капельки, блестящие, как испарина.

Резчик нагнулся.

Медная накладка на древке была теплой, почти горячей. Подняв копье, он поразился, поняв, что оружие дрожит.

– Спаси, Беру, – прошептал он. Что тут происходит?

Через мгновение он снова был на палубе и уставился на коня, который отчаянно рвался с привязи, колотя копытами в толстые просмоленные доски пристани. Конь прижал уши и, казалось, вот-вот сорвет тумбу – хотя, конечно, это было невозможно. Резчик, опустив взгляд, увидел, что все еще держит копье в руке. Удивлялся он недолго: внезапно над городом пронесся многоголосый вой. По всему берегу с гнезд сорвались птицы и понеслись, крича, в ночь.

Резчик застыл на месте. Гончие.

Они здесь.

Грисп Фалаунт когда-то мечтал о многом. Быть властителем самого крупного землевладения на континенте, патриархом садов, пастбищ, рощ и кукурузных полей, тянущихся до самого горизонта. Ведь Заселенной долиной никто не владеет, так? Значит, он может беспрепятственно заявить на нее права, и никто ему не запретит.

И сорок один год спустя он проснулся утром, пораженный открытием. На Заселенную долину никто не претендовал, потому что она… бесполезна. Безжизненна. Бессмысленна. Большую часть жизни он пытался бороться с тем, что не только непобедимо, но и может своим безразличием уничтожить любого.

Первую жену он потерял. Дети слушали обещания славного наследства, а потом просто разбежались, так и не проникшись. Вторую жену он потерял. Потерял трех партнеров и семерых инвесторов. Потерял деньги, залог и последнюю рубаху – это было оскорбление со стороны вороны, подозрительно крутившейся у бельевой веревки.

Приходит время, когда человеку приходится пересмотреть свои амбиции, умерить их и нацелиться не на то, что возможно, а на то, что реально. А с возрастом реальное сводится к минимуму – как выжить, затрачивая как можно меньше усилий? Сколько человеку достаточно?

Он жил теперь в лачуге на краю Заселенной равнины, откуда открывался вид на южные пустоши, где все его мечты уносились пыльными смерчами по горам и по долам. И в компании двуногого пса, такого бесполезного, что его приходилось с рук кормить крысами, за которыми ему полагалось бы гоняться, он возделывал всего три грядки корнеплодов, длиной в жалкие двадцать шагов каждая. Одна грядка заразилась лиловым грибком; другую поразили личинки; а средняя страдала понемножку и от того, и от другого.

В эту ужасную ночь с непрекращающимся громом, невидимыми молниями и призрачным ветром Грисп Фалаунт сидел на заднем крыльце, качаясь в скрипучем кресле с кувшином кактусовки на коленях, с комком растабака за одной щекой и комком дурханга – за другой. Свободную руку он сунул под тунику, как сунул бы любой мужчина, на которого смотрит лишь двуногий пес – а дурень даже и не обращал на хозяина внимания, а ведь в эти ночи он пялился странно голодными глазами. Нет, старый Побегайчик сейчас уставился куда-то на юг, на темную равнину.

Грисп подпер кувшин тыльной стороной предплечья и сделал глоток густой едкой жидкости. Гадробийские старухи в горах еще жевали колючие кактусы, закалив слизистую рта огнем, и сплевывали мякоть в котлы с водой, подслащенной мочой девственниц. Смесь настаивалась в сшитых из овечьих кишок мехах, засыпанных кучей навоза. И в тонком букете вкусов, если зажмурить слезящиеся глаза, можно прочувствовать каждый проклятый этап замысловатого процесса приготовления. И затем – взрыв неудержимого кашля и отчаянный вдох; а потом…

Но тут Побегайчик взвился – насколько это может сделать двулапый пес. Уши торчком и как будто раздулись – нет, это пойло так действует – и шерсть на загривке встала дыбом, а крысиный дрожащий хвост отчаянно опустился и спрятался между обрубками задних ног – нижние боги, Побегайчик заскулил и бросился под крыльцо, только поглядите! И это на двух лапах!

Видать, идет буря…

Подняв взгляд, Грисп увидел приближающиеся зловещие огоньки. Они двигались парами вверх и вниз. И сколько этих пар? Грисп не мог сосчитать. Когда-то он умел считать до двадцати, но кактусовка очень плохо влияет на мозги. Похоже, и на счет, и на соображалку.

Шаровые молнии! Несутся прямо к нему!

Грисп завопил. Вернее, попытался. Вот только два комка попали в глотку, и он уже не мог дышать, а только смотрел, застыв, как стая гигантских собак с шумом несется прямо по трем жалким грядкам, оставляя за собой вскопанное, растоптанное месиво. Два зверя бросились прямо на него с разинутыми пастями. Грисп, коротко ахнув, качнулся назад на задних ножках кресла, потерял равновесие и упал на спину, задрав ноги вверх; и тут же две громадные пасти клацнули в том месте, где только что была его голова.

Лачуга за собаками разваливалась – серые обломки дерева и посуда разлетались во все стороны.

Когда Грисп упал на крыльцо, два комка вылетели у него изо рта с потоком воздуха из легких. Тяжесть кувшина, за ручку которого он еще цеплялся двумя пальцами, повалила его из упавшего кресла вбок. Грисп рухнул на живот и, подняв голову, увидел, что лачуги больше нет, а звери быстро удаляются в сторону города.

Застонав, он опустил голову и уперся лбом в доски; через трещину он видел укоризненные глазки Побегайчика.

– Это верно, – прошептал он. – Пора, старик Побегайчик, собирать пожитки и уходить. На новые пастбища? Перед нами весь мир – он ждет с распростертыми объятиями, он…

И тут громыхнули ближайшие ворота города; ударная волна снова повалила Гриспа на доски. Крыльцо заскрипело и зашаталось; Грисп успел только подумать о бедном Побегайчике – который пытался выкарабкаться так быстро, как только позволяли две лапы, – и крыльцо рухнуло.

Словно дюжина бронзовых колоколов, оглушительно зазвенев, сорвались с балок и падают, увлекая всю колокольню, – так сила семи Гончих снесла ворота с недостроенными башенками, караулку, конюшню и два соседних здания. Гончие сносили каменные блоки, бревна, кирпич и плитку, оставляя разбитую мебель и отделку – и несколько раздавленных тел. Тучи пыли, вспышки шипящего пламени из разорванных газовых труб – зловещего предвестника куда более страшных извержений…

Какой звук! Какое зловещее знамение! Друзья мои, гончие пришли. Да, они явились, чтобы принести хаос, собрать самую бессмысленную дань. Слепая, бесцельная жестокость, как удар стихии. Безжалостная в безразличии, зверская в случайности катастрофы. Как внезапный потоп, как торнадо, как гигантский смерч, землетрясение – так же слепо, бессмысленно, бесцельно!

Эти Гончие… нисколько не похожи.

За несколько мгновений до этого взрыва Злоба, все еще стоя перед усадьбой сестры, продажной сучки, пришла к решению. Она подняла к лицу прекрасно ухоженные руки и сжала кулаки. Над усадьбой собиралось пятно глубокой тьмы, раздувалось, пока на поверхности громадной бесформенной тучи не начали появляться кроваво-красные трещины.

Перед ее мысленным взором возникла сцена тысячелетней давности: разрушенный пейзаж из громадных кратеров – падение Увечного бога, стершее процветающую цивилизацию, от которой остались только пепел и эти кратеры с кипящей магмой, и в воздух поднимались высокие столбы ядовитых газов.

Древняя сцена представилась так живо, что она могла просто зачерпнуть из одного кратера магму, слепить гигантский шар размером с полгоры и вознести его над сонной усадьбой, над сонной, ничего не подозревающей сестрой. И когда все готово, можно просто… отпустить.

Громадная масса обрушилась темной кляксой. Усадьба – и соседние – исчезла, и, когда волна обжигающего жара обдала Злобу, а за ней через улицу прямо к ней устремилась стена лавы, она сообразила, взвизгнув, что и сама стоит слишком близко.

Древнее колдовство – грязное, его трудно оценивать и трудно контролировать. Злоба позволила собственной злобе влиять на суждение. Снова.

Единственным средством спастись оставался недостойный полет; и, поднявшись в воздух над переулком, она увидела в тридцати шагах, у перекрестка, темную фигуру.

Госпожа Зависть наблюдала за колдовством сначала с любопытством, потом с восхищением и благоговейным страхом, а затем – с яростной ревностью. У этой слюнявой коровы всегда получалось лучше! И все равно, увидев, как ее сестра-близнец едва избежала потока лавы, Зависть позволила себе безжалостно улыбнуться.

И направила бурлящую волну магии прямо сестре в лицо – чуть более симпатичное.

Злоба никогда не думала наперед. Вечная проблема – и она не убила себя давным-давно только благодаря явному, но кажущемуся случайным безразличию Зависти. Но раз уж корова решила напасть и положить всему конец, то и прекрасно.

Когда магия сестры обрушилась на Злобу, она сделала единственно возможное. Она вложила все силы в ответный удар. Мощь вырвалась из нее, столкнулась и перемешалась с мощью Зависти.

Они стояли меньше чем в двадцати шагах друг от друга, а пространство между ними напоминало сердце вулкана. Булыжники плавились, каменные и кирпичные стены трескались и проседали. Слышались тихие визги. С ломающихся крыш сыпалась черепица.

И, разумеется, женщины не слышали, как где-то вдали рушатся ворота, не видели огненного шара, взвившегося в ночное небо. Они даже не чувствовали прокатившейся под улицами дрожи – результата взрывов подземных газовых резервуаров.

Нет, Злоба и Зависть были заняты другим.

Внезапная атака двенадцати убийц в черном на усадьбу скрытной не получилась. Когда пять фигур возникли из переулка перед Ожогом и Леффом, еще трое с крыши дома справа послали арбалетные стрелы в одиноких стражников. Остальные четверо атаковали по двое – справа и слева.

Лобовая атака слишком быстро обнаружила себя; Ожог и Лефф пришли в движение, еще когда стрелы не добрались до цели. Такая несогласованность стала результатом недостаточной подготовки убийц: атака этой группы была, на деле, отвлекающим маневром, и в ней участвовали самые неумелые из нападающих.

Стрела отскочила от шлема Леффа. Другую отразила кольчуга Ожога, хотя удар в левое плечо заставил его пошатнуться.

Третья стрела разбилась о камень. Небо на западе озарилось вспышкой, по булыжникам прокатилась дрожь; Лефф схватил арбалет, развернулся на месте и послал стрелу в надвигающуюся толпу убийц.

Крик боли – и одна из фигур повалилась, выронив оружие.

Ожог тянулся за своим арбалетом, но Леффу показалось, что он не успеет его зарядить, и он тогда с криком обнажил короткий меч и бросился наперерез атакующим.

Однако Ожог удивил его: стрела, мелькнув, вонзилась в грудь нападающего, тот повалился, увлекая того, что бежал следом. Лефф нырнул в сторону и ткнул мечом в смутный силуэт – толстую, крепкую женщину, – почувствовав, как острие пронзило плоть и кость.

Слева мелькнули тени – но тут же на их пути вырос Ожог.

Началась заваруха.

Торвальд Ном уже собирался спускаться, когда черепица под ногами задрожала от топота бегущих ног. Он обернулся и увидел четыре приближающиеся фигуры. Видимо, они не ожидали никого здесь найти – в руках у них не было арбалетов. Торвальд успел рассмотреть ножи, кистени и оплетенные дубинки.

Ближайший вдруг покачнулся – из правого виска торчала короткая стрела – и неуклюже упал.

Торвальд отпрыгнул в сторону и покатился – прямо через край крыши. Он совсем этого не хотел и, падая, отчаянно извивался в воздухе, хотя понимал, что это не спасет.

В поясе у него были две «шрапнели» синих морантов.

Торвальд только и мог зажмуриться, падая на плитки двора. От удара его снова подбросило в воздух и пронзило болью; вот только двигался он необычайно медленно и когда открыл глаза – пораженный, что еще жив, – оказалось, что он окружен клубящимся сине-зеленым облаком, густым, сырым.

Нет, не облаком. Торвальд находился в громадном, колеблющемся шаре воды. И шар тащил его во двор.

Торвальд, увлекаемый водой, увидел, как с края крыши падает в черных брызгах крови убийца – а теперь смотрел, как Мадрун и Лазан Двер, орудуя кривыми саблями, прорубаются сквозь толпу уже бросившихся наутек убийц.

В это мгновение двор озарился вспышкой колдовства, которое прокатилось брызжущей, яростной волной по крыльцу главного здания и врезалось в дверь, разбив ее и навес над крыльцом. Взвилась туча пыли, и три смутные фигуры метнулись внутрь дома. Четвертая остановилась у треснувшего крыльца и повернулась, подняв руки в перчатках. Новая магия с визгом метнулась к двум сегулехам без масок и тем убийцам, кто еще стоял на ногах. Удар взметнул их тела в воздух.

Торвальд Ном наблюдал все это сквозь мутную воду, чувствуя неодолимую потребность дышать; шар снова повернулся, и Торвальду ничего не стало видно, он только слышал, как вода плещет во все стороны; и плитки оказались прямо перед носом.

Он лежал во дворе, промокший насквозь, и отчаянно дышал. Потом перевернулся на спину и увидел, как прямо над головой по небу несется освещенная искрами черная туча – правда, любопытно?

Взрывы в усадьбе. Внезапный, резко оборвавшийся крик. Торвальд повернулся туда, где видел Лазана Двера и Мадруна. У стены навалены тела, словно горсть черных костяшек, – они больше не катятся, не прыгают, затихли.

Кто-то шел к нему. Медленные, уверенные шаги остановились рядом.

Моргая, Торвальд Ном поднял взгляд.

– Кузен! Послушай! Прости меня, ладно? Я не хотел, честно!

– Да ради Худа, о чем ты вообще, Тор? – Раллик Ном стирал кровь с тжалукских ножей. – Ты прямо как будто боишься меня.

– Я не хотел уводить ее, Раллик. Честно!

– Тисерру?

Торвальд широко раскрытыми глазами смотрел на кузена, а сердце трепетало, как антилопа, которую преследует сотня голодных волков.

У Раллика вытянулось лицо.

– Тор, ты просто идиот. Сколько нам было – лет по семь? Конечно, она мне нравилась, но, нижние боги, послушай: если мальчик с девочкой в семь лет ходят за ручку, а спустя двадцать пять лет все еще без ума друг от друга – тут уж лучше не лезть…

– Но я же видел, как ты смотрел на нас, год за годом – это было невыносимо, я спать не мог, я знал, что ты рано или поздно придешь за мной, я знал…

Раллик хмуро посмотрел на него.

– Торвальд, на моем лице ты мог прочесть только зависть. Да, она бывает черной, но не у меня. Я смотрел на вас с изумлением, с восхищением. Проклятье, я любил вас обоих. И теперь люблю. – Раллик убрал оружие и протянул руку в красных пятнах. – Рад видеть тебя, кузен. Наконец-то.

Торвальд ухватил протянутую руку, и внезапно – годы вины и страха унеслись прочь – все в мире стало хорошо. Кузен легко поднял его на ноги.

– Погоди-ка, – сказал Торвальд. – А ты что здесь делаешь?

– Помогаю, конечно.

– Спасаешь меня…

– Ну, честно сказать, это вышло случайно. Я заметил тебя на крыше. Не каждый отважится. И в любом случае ты отлично привлек их внимание.

– А стрела у того типа в башке – твоя работа?

– С такого расстояния я не промахиваюсь.

Они обернулись, когда из разбитой передней двери вышел, хромая, Наученный Замок. Вслед за ним появилась хозяйка дома. Она была в кожаных перчатках по локоть – с прикрепленными ножнами для кинжалов. На смену привычным пышным шелкам и льну пришел облегающий боевой костюм. Торвальд задумчиво пригляделся.

Наученный Замок направился к куче тел.

Госпожа Варада, увидев Раллика и Торвальда, подошла к ним.

Раллик поклонился.

– Маг не причинил вам неудобств, хозяйка?

– Никаких. На крыше чисто?

– Разумеется.

– А Сэба?

– Наверное, улепетывает со всех ног своей дорогой. – Раллик помедлил. – Хозяйка, вы можете вернуться…

– А кто остался в моей Гильдии, Раллик? Из стоящих, я имею в виду.

– Пожалуй, Круйт. Я. И даже Сэба сгодится, если дать ему маленькое задание и все.

Торвальд не был глуп, и этот разговор помог ему многое поставить на место.

– Госпожа Варада, – сказал он. – Э… то есть госпожа Воркан. Вы ведь знали, что так будет? И, видимо, наняли меня, Ожога и Леффа, потому что сочли нас бесполезными, так сказать, расходным материалом. Вы хотели, чтобы они прошли через это, – хотели, чтобы они полегли здесь и вы забыли о них раз и навсегда.

Она поглядела на него, подняв бровь, потом повернулась и направилась к своему дому.

Торвальд хотел двинуться следом, но Раллик придержал его.

– Кузен, – негромко сказал он. – Она была Госпожой Гильдии убийц. Думаешь, она такая, как мы? Думаешь, ей не наплевать, живы мы или нет?

Торвальд посмотрел на Раллика.

– И кто из нас дуралей, кузен? Нет, ты прав насчет меня, Ожога и Леффа – и вон тех павших сегулехов – ей все равно. Но ты, Раллик, другое дело. Ослеп, что ли? Как только она вышла, сразу уставилась на тебя – и успокоилась, а потом подошла проверить, не ранен ли ты.

– Ты это серьезно?

– А ты серьезно такой глупый?

В это мгновение ворота с грохотом распахнулись, и вошли, покачиваясь, две окровавленные фигуры.

– На нас напали! – яростно заорал Ожог.

– Мы убили всех, – добавил, дико оглядываясь, Лефф. – Но тут могут быть и другие!

Торвальд заметил выражение лица кузена и тихо рассмеялся, привлекая внимание Раллика.

– У меня в кабинете есть вино, – сказал Торвальд. – Посидим, расслабимся, и я расскажу тебе кое-что про Ожога и Леффа…

– Сейчас не до того, Тор, – не слышишь, что ли?

Торвальд нахмурился и постучал кулаком по уху, потом сразу по двум.

– Извини, вода в уши залилась. Даже тебя сейчас слышу, как будто из ведра.

Похлопывание помогло прочистить, по крайней мере, одно ухо, и теперь Торвальд слышал то, к чему уже прислушивались все.

Крики, крики по всему городу. Рушатся здания. Разносится вой. Вспомнив тот огненный шар, который видел, Торвальд посмотрел на небо. Звезд не видно – небо затянуто дымом, подсвеченным пожарами в городе.

– Нижние боги!

Драсти бежал по дороге. Из порезанных камнями коленей кровь текла по икрам. Швы рубахи натирали бока, и мышцы горели. А Веназ уже так близко, что слышно его тяжелое дыхание – Веназ старше, ноги у него длиннее, и осталось недолго, каким бы усталым он ни казался.

Так далеко зайти – и теперь, похоже, всему конец… но Драсти не будет плакать. Не будет молить о пощаде. Веназ забьет его до смерти. Вот и все. И Бэйниск не встанет на пути, здесь не действуют правила лагеря. Драсти больше не крот; он теперь никому не нужен.

Такие, как он, большие и маленькие, то и дело умирают. Их убивают – и никому не интересно, что с ними случилось. На улицах Даруджистана он своими глазами видел: от этих сбившихся в кучу фигур его отличает только семья – которая его даже не хотела, как бы он ни старался. Они были родителями Снелла, и Снелла они сделали сами, и ничто на свете не могло порвать эту связь.

Именно поэтому они разрешали Снеллу играть с Драсти, и если он в игре пускал в ход кулаки и ноги, если что-то шло не так, ну так всяко бывает? Именно поэтому они так и не пришли за ним. А тот, кто пришел, Остряк, который всегда смотрел на Драсти грустными глазами, теперь мертв; и поэтому Драсти было легко на душе. Он рад отправиться туда, куда ушел Остряк. Он уцепится за громадную, покрытую шрамами ладонь и будет знать, что наконец в безопасности.

– Попался! Попался!

Рука попыталась схватить его сзади за рубаху, но соскользнула.

Драсти бросился вперед – последний рывок – прочь, изо всех сил…

Рука все же ухватила рубаху, Драсти оступился; тощая потная рука обхватила его шею и приподняла над землей.

Предплечье давило на горло. Дышать невозможно. И тут Драсти расхотел умирать.

Он задергался, но Веназ был слишком большой, слишком сильный.

Веназ прижал Драсти к каменной тропе, потом перевернул на спину, уселся на мальчика верхом и сдавил руками шею.

Торжествующее лицо смотрело на Драсти. Пот стекал грязными струйками; одна щека была порезана, и на ране копошились белыми нитками пещерные черви – они отложат яйца, и порез станет громадным нарывом, который потом лопнет, и полезут личинки, и шрам не исчезнет, а Веназ останется уродом до конца жизни.

– Попался-попался-попался, – прошипел Веназ; глаза его горели. – И сейчас умрешь. Сейчас умрешь. Попался и умрешь.

Его руки сжимались с неистовой силой.

Драсти боролся, царапался, сучил ногами – бесполезно. Он чувствовал, как распухает горячее лицо. Наливалась красная тьма.

Что-то громко треснуло, и Веназ откинулся назад; хватка ослабла. Чьи-то руки ухватили Драсти за плечи и оттащили в сторону. Тяжело дыша, он уставился на незнакомое лицо – другого мальчика, который двинулся мимо него к Веназу.

Тот поднялся на ноги, из носа текла кровь.

– А ты еще что за…

Незнакомец бросился на Веназа, и оба повалились на землю.

Кашляя, Драсти, по лицу которого текли слезы, с трудом поднялся на четвереньки. Два парня были примерно одного роста – и того возраста, когда настоящая драка кончается смертью. Они дрались, как бешеные псы. Царапали лицо, пытались выдавить глаза, сунуть палец в рот, чтобы порвать щеку. Они кусались, долбились, пинались локтями и коленями, катаясь по земле у дороги.

Что-то хрустнуло, как ветка, и кто-то взвыл от жуткой боли.

Драсти поднялся на ноги и обнаружил, что в руке у него большой круглый камень.

Веназ сломал незнакомцу левую руку и теперь, оказавшись сверху, лупил кулаками противника по лицу – а тот закрывался как мог здоровой рукой, но половина ударов достигала цели, разбивая лицо в кровь.

Драсти подошел сзади к Веназу, который оседлал противника. Драсти посмотрел на незнакомца – тот, наверное, так же смотрел на лежавшего на земле Драсти, которого убивали. Драсти поднял камень и опустил на череп Веназа.

От удара камень выскользнул из пальцев и укатился в сторону, а на голове Веназа осталась вмятина.

Веназ как будто закашлялся, из горла вырвался нечеловеческий крик. Он, шатаясь, поднялся на ноги. И повернулся к Драсти с улыбкой; зубы ярко блестели между потоками крови из ноздрей. Глаза помутнели. Веназ потерял равновесие, качнулся и, рухнув, скатился в заросшую канаву.

Драсти отправился посмотреть. Веназ, по-прежнему улыбаясь, лежал на спине, странно шевеля порезанными руками в синяках. Он обделался, и от вони Драсти отступил назад и опустился на колени рядом с другим мальчиком.

Тот сел, придерживая сломанную руку; длинные волосы закрывали лицо.

– Привет, – сказал Драсти. – Ты кто?

Ханут Орр стоял в тени за таверной «Феникс», поджидая, кто из трусливых тварей первым выскочит из двери кухни. Его человек уже должен быть внутри и затеять бучу. Уже скоро.

Внезапно он присел от зверского воя, пронесшегося над городом, а потом от грохота где-то на юге – и не очень далеко; Ханут Орр вышел на середину переулка. Какой-то проходящий мимо человек торопливо отшатнулся, чтобы не столкнуться с ним.

– Смотри, куда идешь, – рявкнул Ханут и взглянул в ночное небо, видное в провал между домами; оно вдруг окрасилось красным и оранжевым.

И это последнее, что он видел.

Пройдя мимо растяпы, Гэз развернулся, и правая рука без пальцев с хрустом ткнулась в основание шеи жертвы. Кость в кость, и хрустнули не кости руки – слишком закаленные, слишком задубевшие. Нет, хрустнула шея Ханута Орра.

Левой рукой Гэз ударил падающего человека в лоб, и голова откинулась назад, как стручок на сломанном стебле. Тело рухнуло, голова подскочила и неестественно отклонилась вбок.

Гэз пригляделся и застонал. Это был не пьяница, с устатку прислонившийся к стене у таверны. Надо же было обратить внимание на тон, с каким человек рявкнул на него.

Высокорожденный.

Гэз заметил, что тяжело дышит. Быстрый стук в груди, внезапный жар. В костяшках бился пульс.

– Торди, – прошептал Гэз. – У меня беда. Торди-и-и…

Он посмотрел в один конец переулка, в другой, никого не увидел и пошел на негнущихся ногах, подавшись вперед, уперев руки без пальцев в подбородок. Он шел домой. Да, он пойдет домой и будет там всю ночь, да, всю ночь…

В беде, в беде, я в беде. Маги и колдуны, стража повсюду, вот уже и тревогу объявили… считай, уже нашли! Ох-ох-ох, беда, Торди, какая беда…

Советник Колл толкнул его к стойке и наполовину уложил на потрепанную поверхность. От дикой боли изогнутый головорез Ханута Орра застонал.

– Так он ждет? – спросил, нагнувшись, Колл. – Твой говномордый командир ждет снаружи?

Между верностью хозяину и простым желанием выжить человек выбирал недолго. Он с трудом кивнул и прохрипел:

– В переулке. Он в переулке. И еще один у входа на улице.

– И кого вы все ищете?

– Любого… любого из вас. Нет, погодите. Убийцу с двумя ножами – того, который только что прикончил Горласа Видикаса.

Широкое опухшее лицо Колла нахмурилось, и давление на грудь, прижимавшее головореза к стойке, ослабло.

– Миза, шевельнется – убей.

Женщина с нелепым двуручным секачом посмотрела на головореза безжизненными глазами.

– Только дай повод, – сказала она.

Головорез потряс головой, не двигаясь с места и прижавшись к поручню.

Он видел, как Колл подковылял туда, где стоял коротенький пухлый человечек в красном жилете. Они поговорили – так тихо, что ничего нельзя было услышать. А потом Колл зашел за стойку и появился со старинным палашом, который очень подходил к его громадным рукам. В сопровождении пузатого коротышки он направился в кухню – видимо, к задней двери.

Ну и ладно, Ханут Орр был надменным тираном. Получит, что заслужил, и даже больше. Так бывает.

Человек вдруг вспомнил, что не сказал о двоих, дежуривших у усадьбы Колла. Прекрасно, может получиться совсем хорошо, если только удастся свалить из этой проклятой таверны до того, как Колл попадет в засаду у своих ворот.

Что-то шумно сегодня в городе… ах да, последняя ночь празднества Геддероны. Конечно, шумно; и, проклятье, как же хочется быть там, развлекаться, танцевать, тискать мягкую плоть, может, ввязаться в потасовку-другую – если, конечно, он сможет победить. Только бы не в этом дерьме…

Неожиданно вернулись Колл и толстяк – и выглядели они озадаченными.

– Салти, милая, – промурлыкал толстяк.

Одна из девиц-служанок обернулась – с полдюжины молчаливых посетителей слушали их и провожали ее глазами. Она огибала ближайший столик, когда толстяк сказал:

– Так случилось, что Ханут Орр встретил безвременную кончину – еще до нашего появления, увы Коллу. Лучше вызвать стражу…

Она скорчила гримаску.

– Что там? Что на проклятых улицах? Как будто десять тысяч волков вырвались на волю, Крупп!

– Милая Салти, Крупп уверяет, что тебе ничего не грозит! Крупп уверяет, да, и радостно встретит твое триумфальное возвращение!

– Ах, как это вдохновляет… – Она повернулась и направилась к главной двери. и головорез услышал, как она произносит еле слышно: – Вдохновляет броситься в пасть первому волку, которого увижу…

Но все же она ушла.

Стражник с любящей семьей и болью в груди шел по перекрестку по эту сторону стены, всего в одной улице от таверны «Феникс» – он озабоченно спешил на юг, где слышались звуки разрушения (разгорающийся пожар в Усадебном квартале не входил в его юрисдикцию), и тут услышал, как кто-то зовет, и повернулся, высоко подняв лампу.

Молодая женщина отчаянно махала рукой.

Он помедлил и вдруг вздрогнул – от воя такого громкого и близкого, как будто за плечом оказался демон. Стражник потрусил к женщине.

– Ради Худа! – крикнул он. – Зайдите внутрь!

Она повернулась и юркнула в дверь таверны «Феникс». Стражник пошел за ней, и тут какое-то движение в переулке чуть не заставило его развернуться, хотя, посмотрев в ту сторону, он никого не увидел. Тяжело дыша, стражник торопливо поднялся по ступенькам крыльца и вошел в таверну.

Выслушав короткий рассказ, он отправился вслед за советником Коллом и Круппом в переулок, где они обступили труп еще одного советника. Ханут Орр, без сомнений.

Поморщившись от боли, сжавшей тисками грудную клетку, стражник медленно присел на корточки, чтобы осмотреть раны. Всего два удара – не похоже на того, кого он ищет, – но вот вид самих ран…

– Думаю, это он же убил недавно другого человека, – пробормотал стражник и поднял взгляд. – А вы двое ничего не видели?

Колл покачал головой.

А Крупп – к которому стражник всегда относился с серьезным подозрением – замялся.

– Что? Говори, проклятый вор.

– Вор? Ай-ай, какое оскорбление! Крупп просто очень внимательным взглядом изучил характер упомянутых ран на лбу и на шее сзади.

– По ним я и вижу, что это именно тот, кто убил десятки людей за последние несколько месяцев. Какое-то неизвестное оружие…

– Неизвестное? Вовсе нет, полагает Крупп. Вовсе нет.

– В самом деле? Продолжай…

– Крупп полагает, многоуважаемый неусыпный страж, что все это проделано голыми руками. Только костяшки – и ничего более.

– Нет, не может быть. Я знаю, какие отметины оставляет кулак…

– Крупп не сказал «кулак». Крупп выразился точнее. Костяшки, понятно? Костяшки, не обремененные пальцами…

Стражник нахмурился и снова посмотрел на странную продолговатую вмятину на лбу Ханута Орра. И вдруг выпрямился.

– Костяшки… но без пальцев. Тогда… я его знаю!

– В самом деле? – Крупп просиял. – Что ж, поторопись, друг, и опасайся в эту ночь, опасайся.

– Что? Опасаться чего? О чем ты?

– О дани, друг. Опасайся дани. А теперь поспеши – мы занесем несчастное тело внутрь до утра, когда все нужные мероприятия будут… э… предприняты. Сколько горя нынешней ночью! Ступай друг, преследуй своего врага! Сегодня самая подходящая ночь для таких дел!

Перед глазами стражника все пульсировало, а боль поднялась из груди в череп. Даже думать было трудно. Но ведь… да, он знает этого человека. Боги, как же его имя?

Вспомнить не получалось, однако стражник уже спешил по переулку, свернул на удивительно пустую улицу. Имя он вспомнит, но точно знает, где чудовище живет, знает – и пока этого достаточно? Достаточно.

Бешеный пульс грохотал в голове. Оранжевые вспышки, сухой жар на лице – боги, с ним что-то не так, совсем не так. Недалеко от его дома живет старая знахарка – после сегодняшней ночи нужно сходить к ней. Боль пронзает руки и ноги, но он не будет останавливаться, даже чтобы отдышаться.

Он нашел убийцу. Наконец-то. И ничто его не остановит.

Стражник упрямо шел вперед, и лампа отчаянно раскачивалась.

Гэз подошел к двери, распахнул ее и остановился, оглядываясь. Тупая баба даже не разожгла очаг – где она шляется? Он прошел по единственной комнате – хватило трех шагов – до задней двери и пинком распахнул ее.

Ну конечно, вот и она, стоит спиной к нему, прямо перед кругом из плоских камней, который обустраивает днями и ночами. Просто как безумная, и взгляд у нее в последнее время… ладно, они и так в беде.

– Торди!

Она даже не обернулась, а только сказала:

– Подойди сюда, муж.

– Торди, у нас беда. Я облажался. Мы облажались… нужно подумать, нужно уходить, покинуть город… нужно бежать…

– Никуда мы не побежим, – ответила она.

Он встал рядом с ней.

– Слушай, тупая баба…

Она просто подняла руку и провела чем-то холодным и острым ему по горлу. Гэз выпучил глаза, поднял искалеченные руки и почувствовал, что по шее струится горячая кровь.

– Торди? – Он говорил, булькая.

Гэз упал на колени, а жена обошла вокруг него и легко повалила ничком на каменный круг.

– Ты был хорошим солдатом, – сказала она. – Собрал так много жизней.

Его охватывал ледяной холод. Гэз попытался приподняться, но сил уже совсем не осталось.

– И я, – продолжала жена. – Я тоже была хороша. Сны… он сделал все таким простым и очевидным. Я была хорошим каменщиком, приготовив все, мой муж… для тебя. Для него.

Лед, заполнявший Гэза, внезапно достиг самой глубины, и словно нечто – то, что принадлежало только ему, что он называл своим «я», – задрожав, закричало, пожираемое холодом; жизнь просто уходила кусочек за кусочком, кусочек за кусочком…

Торди уронила нож и отступила, когда сам Худ, Владыка Смерти, Верховный король Дома Смерти, Обнимающий Павших, начал являться во плоти на каменном циферблате перед ней. Высокий, завернутый в гниющую зелено-коричнево-черную мантию. Лицо было спрятано, однако в темноте сверкали щелки глаз и тускло поблескивали желтые клыки.

Худ стоял на забрызганных кровью камнях в заросшем саду в Гадробийском квартале города Даруджистан. Не призрачная проекция, не тень за завесой силы, даже не привидение.

Нет, это был сам Худ, бог.

Здесь и сейчас.

А над городом со всех сторон нарастал рвущий уши и сердца вой Гончих.

Владыка Смерти явился, чтобы пройти по улицам Города голубых огней.

Стражник вышел на улицу, где находился дряхлый дом, где и жил серийный убийца; только было трудно разглядеть что-либо за пульсирующими волнами тьмы, которые накатывались со всех сторон все быстрее и быстрее, как будто время жутко, как в кошмаре, сжималось: день врезался в ночь, ночь – в день, и дальше, и дальше. Стражник как будто сам врезался в собственную старость, в свой смертный миг. Рев заполнил голову стражника, мучительная боль брызнула из груди, воспламенила руки, шею. Стиснутые зубы скрипели, и дыхание причиняло мучения.

Пройдя полдороги до входной двери, стражник упал на колени, согнулся пополам и повалился на бок; лампа звякнула о булыжник. И вдруг он понял, что может думать тысячу мыслей сразу, и получил в свое распоряжение все время мира – когда испустил последний вздох. Многое стало ясно, просто – и эта простота подняла его над телом…

Паря над своим трупом, он увидел, как со стороны дома убийцы появилась фигура. Измененным зрением он различал все черты древнего, нечеловеческого лица под капюшоном: глубокие морщины – опустошенную карту бесчисленных веков. Клыки, торчащие из нижней челюсти, обколотые и потрепанные, с ободранными и растрескавшимися кончиками. И глаза… такие холодные, такие… обеспокоенные – стражник немедленно узнал, кто перед ним.

Худ. Владыка Смерти пришел за ним.

Бог поднял ужасный взор, пригвоздив стражника к месту.

В голове загрохотал голос, тяжелый, словно горная лавина.

– Я никогда не думал о справедливости. До сих пор. Мне все равно. Горе безвкусно, печаль – пустой вздох. Проживи вечность в прахе и пепле – и тогда рассказывай мне о справедливости.

Стражнику нечего было ответить. Он и так спорил со смертью ночь за ночью. Он проделал весь мучительный путь от самой таверны «Феникс». Каждый проклятый шаг. А теперь все кончено.

– И вот, – продолжал Худ, – я стою здесь. Меня окружает воздух, он врывается в мои легкие, он живой. Я не в силах предотвратить то, что происходит при каждом моем шаге в смертном мире. Я не могу не быть собой.

Стражник поразился. Владыка Смерти оправдывается?

– Однако сейчас я сделаю по-своему. Я сделаю по-своему. – И он шагнул вперед, подняв сухую руку, – стражник заметил, что на руке не хватает двух пальцев. – Твоя душа сияет. Сияет ярко. Ослепительно. Так много чести, так много любви. Сострадания. В оставшейся после тебя пустоте твои дети не получат того, что могли бы. Они замкнутся вокруг шрамов, и раны не исцелятся никогда, и они привыкнут грызть свои шрамы, лизать их, пить до дна. Так не годится.

Стражник содрогнулся и вернулся в тело на булыжнике. Он почувствовал, как сердце стукнуло и забилось неожиданно легко и с непривычной энергией. Стражник глубоко вдохнул – удивительный прохладный воздух прогнал остатки боли, прогнал далеко прочь.

Все, что было с ним в последние мгновения – сверкающая ясность зрения, захватывающее дух понимание всего на свете, – скрылось за знакомой тучей, серой и густой, где все фигуры – лишь намеки, где он совершенно терялся. Терялся всегда, как и все смертные души, сколько бы они ни твердили об определенности и вере. И все же… и все же эта туча была теплой, пронизанной драгоценными вещами: любовью к жене, к детям; интересом к их жизни, к ежедневным открытиям.

Вставая на ноги, стражник понял, что плачет. Он повернулся, чтобы посмотреть на Владыку Смерти, не надеясь, если честно, увидеть того, кто наверняка появляется только перед умершими или умирающими – и вскрикнул от изумления.

Худ – совершенно реальный – шагал по улице на восток; и связывающие их нити словно растягивались, лопались, уносясь в ночь; с каждым шагом бога стражник ощущал, как возвращается к нему жизнь, осознание важности текущего момента – и всех последующих.

Он повернулся – и это получилось легко – и устремил взор на распахнутую дверь: за ней скрывалось нечто темное и прогнившее, ужас и безумие.

Стражник не стал медлить.

Рядом с этим простым и скромным человеком, с этим храбрым и честным человеком Худ увидел истину. И о нем Владыка Смерти позволил себе позаботиться.

Запомните этот очень важный момент, этот очень пронзительный жест.

Торди услышала стук сапог по кривым доскам заднего крыльца и, обернувшись, увидела городского стражника, который вышел в заднюю дверь, держа в руке лампу.

– Он мертв, – сказала Торди. – Тот, за кем вы пришли. Это Гэз, мой муж. – Она указала окровавленным ножом. – Вот.

Стражник подошел ближе, открыл одну заслонку лампы, и луч света уперся в неподвижное тело, лежащее на камнях.

– Он признался, – сказала Торди. – И я убила его своими руками. Убила это… чудовище.

Стражник нагнулся, чтобы изучить труп. Сунув палец под манжету рубахи Гэза, он высвободил искалеченную беспалую ладонь. Потом вздохнул и медленно кивнул.

Когда он, отпустив мертвую руку, начал выпрямляться, Торди сказала:

– Я так понимаю, за него полагается награда.

Стражник посмотрел на нее.

Она не поняла выражения его лица. То ли он напуган, то ли весел, или цинично ничему не удивляется. Не важно. Ей просто нужны деньги. Ей нужны деньги.

Быть, хоть и на время, каменщиком Владыки Убитых налагает ужасную ответственность. А она и медяшки не получила за свои труды.

Стражник кивнул.

– Полагается.

Она подняла кухонный нож.

Стражник, похоже, вздрогнул, но главным для Торди было то, чтобы он снова кивнул.

И, помедлив, он так и сделал.

Бог шел по улицам Даруджистана. Это само по себе нехорошо. Только дураки могут радоваться и приветствовать такой визит, и подобный энтузиазм обычно быстро проходит. А то, что этот бог – собиратель душ, значит, что его появление не просто нежелательно; его дар выльется в беспощадную резню, в тысячи жертв среди жителей многоквартирных домов, перенаселенных трущоб Гадробийского квартала, в Озерном квартале… нет, это даже представить нельзя без содрогания.

Окунись, набравшись смелости, в этот водоворот жизни. Открой разум для суждений – холодных или горячих. Долой пристойность, прочь приличия. Этот глаз не моргает, но неужели такой стальной взгляд ведет к жестокому безразличию? К ожесточенному, бесстрастному подходу? Или честное сострадание все же пробьет броню полной бесчувственности?

И когда все кончится, осмелься взвесить собственный урожай чувств и подумай вот о чем: если все вызвало лишь равнодушное пожимание плеч, то пузатый коротышка предлагает: разверни этот жестокий, холодный взгляд и огласи последний приговор. Себе.

А пока… наблюдай.

Скиллес Навер собрался убить свою семью. Он только что вышел из корчмы Гажжета, накачавшись под завязку элем, и увидел прямо перед собой пса размером с лошадь. Окровавленная морда, яростный огонь в глазах, громадная башка, повернутая в его сторону.

Скиллес застыл на месте. У него отказал мочевой пузырь, потом кишечник.

Через мгновение высокий деревянный забор соседнего двора – где месяцем раньше целая семья умерла от какой-то гадкой лихорадки – внезапно разлетелся в щепки, и появился второй громадный пес – матово-белый.

Первый зверь развернулся и, напрягая мышцы, бросился на вновь прибывшего.

Они столкнулись, как два груженых фургона, от громового удара задрожала земля. Скиллес, заскулив, развернулся и побежал.

Побежал.

И вот он уже дома, воняет, как помойное ведро, а жена, оказывается, собирала вещи – готовилась к подлому побегу, с сыновьями. С его сыновьями. Его работничками, которые делали все, что Скиллес скажет (и Беру упаси ослушаться или огрызнуться, мелкие какашки); от одной только мысли, что он потеряет их – идеальных, частных, личных рабов, – Скиллес полыхнул жаркой ненавистью.

Жена видела, что он идет. Она выпихнула мальчиков в коридор и повернулась, чтобы отдать собственную жизнь. Сосед Беск заберет детей, чтобы сбежать неведомо куда. Ну ладно, Скиллесу придется поискать их. Хотя вряд ли слабая Сурна с крысиной мордочкой задержит его надолго.

Просто схватить ее, свернуть тощую шею и отшвырнуть бесполезную куклу в сторону…

Он даже не видел ножа и только почувствовал укол под подбородком, и тонкое лезвие пробилось в рот и, скользнув по верхнему нёбу, нырнуло на три пальца в основание мозга.

Теперь Сурне и ее мальчикам хотя бы не нужно бежать.

Девятилетний Канц любил дразнить сестру, у которой был бешеный темперамент – так мама всегда говорила, собирая черепки разбитой посуды и кусочки овощей по полу; а больше всего ему нравилось тыкать сестре в ребра, подобравшись сзади, – а она оборачивалась, глаза сверкали яростью и ненавистью, и он бросался бежать, а она – по пятам, в коридор, бегом по лестнице, вверх-вниз и кругом, и он удирал, слыша ее визг.

Вниз и кругом, и вниз и…

…и он летел по воздуху. Оступился, рука махнула мимо перил – и пол понесся навстречу.

«Вы двое поубиваете друг друга!» – всегда говорила мама. Несносимо! – это слово она всегда повторяла…

Он ударился о пол. Игры кончены.

Бешеный темперамент сестры с того вечера пропал и больше не возвращался. А мама никогда больше не произносила слово «несносимо». Конечно, ей и в голову бы не пришло, что слово исчезло из ее головы, потому что ее маленький сын забрал его с собой – это было последнее, что он подумал. Забрал, как малыш куклу или одеяло. Чтобы не так страшно было в новом темном мире.

Бенук Филл сидел и смотрел на чахнущую мать. Какой-то рак разъедал ее изнутри. Она перестала разговаривать и больше не хотела ничего; она напоминала мешок с хворостом, когда он переносил ее в корыто, чтобы смыть всю гадость, что вытекала из нее днем и ночью. Улыбка матери, так много говорившая ему о ее любви и о стыде за то, какой она стала – за растерянное достоинство, – превратилась во что-то иное: раскрытый рот, высохшие и ввалившиеся губы, хриплое с присвистом дыхание. Если это улыбка, то мать улыбается самой смерти; это просто невыносимо: видеть и понимать, что это означает.

Осталось недолго. И Бенук не знал, что будет делать. Мама дала ему жизнь. Кормила его, обнимала, дарила тепло. Она дала слова, по которым нужно жить, дала правила – как строить жизнь, как строить себя. Она не была очень мудрой, даже не слишком умной. Обычная женщина, которая усердно трудилась, чтобы заработать на жизнь; и работала еще усерднее, когда папа отправился воевать в Крепь и там, наверное, погиб, хотя точно они так и не узнали. Он просто не вернулся.

Бенук сидел, заламывая руки, и прислушивался к дыханию матери; если бы он мог, он отдал бы свое дыхание ей, наполнил ее, чтобы она смогла отдохнуть, чтобы дать ей хотя бы краткий миг без страдания, миг без боли перед тем, как она уйдет…

Но вот вам невидимая миру правда. Его мать умерла восемь дней назад. Он сидел перед пустым креслом; в мозгу что-то сломалось и заперло его в этих днях и ночах. Он смотрел, мыл, одевал. Делал, все что нужно, в моменты отчаянной заботы и любви, и снова смотрел; а свет в ее глазах погас, и она не подавала виду, что слышит хоть слово из тех, что он говорил, – слов любви и благодарности.

Заперт. Потерян. Не ест, не делает совсем ничего.

Рука Худа погладила его по лбу, и он повалился в кресле, и душа матери, все время тоскливо парившая в этой жуткой комнате, бросилась к нему – в вечное объятие.

Порой при виде истинного спасения влажнеют глаза.

Аваб Тенитт в своих фантазиях представлял себя в постели с малолетками. Такого еще не было, но скоро будет. А пока он пристрастился обвязывать веревкой шею – как петлей виселицы – и мастурбировать под одеялом, пока ничего не подозревающая жена драит тарелки на кухне.

Сегодня узел затянулся намертво. И затягивался все туже и туже, сколько Аваб ни боролся с ним, и когда он кончил, кончилась и жизнь.

Жена вошла в комнату, измотанная, с руками, покрасневшими и растрескавшимися от тяжелой домашней работы; на языке уже вертелись хлесткие слова в адрес никчемного мужа – и тут она замерла и уставилась на петлю. Посиневшее и посеревшее лицо мужа раздулось до неузнаваемости; и с ее плеч словно свалилась свинцовая гора.

Пусть псы на улице воют всю ночь. Пусть бушует пожар. Она свободна, и ее жизнь отныне принадлежит только ей и никому другому. Отныне и навсегда.

Через неделю сосед встретит ее на улице и расскажет друзьям, как внезапно Ниссала похорошела и словно наполнилась жизненной энергией, помолодев на много лет. Так засохший цветок внезапно оживает и распускается под теплыми лучами солнца.

И две старые сплетницы замолкнут, охваченные одинаковыми темными и сладкими мыслями «а вдруг» и «неужели» – такие мысли придают вкус жизни и дают тему для нескончаемых разговоров.

А десятки детишек останутся невинными немного дольше, чем могло бы быть.

Вдова Леббил обычно была весьма разумной женщиной. Но случалось, что тихое спокойствие сменялось бешенством, намного превосходящим пустяковую причину. Одно и то же ввергало ее в дикую ярость, каждый раз одно и то же.

В квартире у нее над головой жил Жирный Саборган, и каждый вечер в одно и то же время – когда приличным людям полагается спать, хотя честно говоря, кто же уснет в такую безумную ночь, когда пьяная гулянка на улицах переходит все пределы, – Саборган начинал бегать туда-сюда и по кругу.

Кто уснет под такой грохот?

И вдова вылезла из постели, застонав от боли в бедре, взяла трость и, встав на шаткое кресло, принялась стучать в потолок. Голос у нее был слишком тихий, слишком хрупкий – толстяк и не услышит, если она будет кричать. Только трость помогает. И вдова знала, что он слышит, точно слышит, вот только меняет ли это что-нибудь?

Нет! Ровным счетом ничего!

Так просто невозможно. Невозможно!

Бам-бам-фррр-бам-фррр-бам – она стучала и стучала, руки болели, плечи сводило судорогой. Стучала и стучала.

Саборган наверняка слышал протесты вдовы, но, увы, был погружен в свой собственный мир: он танцевал с Белокурой Императрицей, явившейся к нему в комнату, несомненно, из какого-то другого мира; музыка, наполнявшая его голову, была так сладка, так волшебна, а ее руки были нежны, словно голубки, и он старался держать их как можно бережнее своими толстыми неуклюжими пальцами. Мягкими хрупкими руками Императрица вела его туда-сюда, так что он еле сохранял равновесие.

Белокурая Императрица была совершенно реальна. Она была младшей демоницей, приговоренной служить в этом древнем доме на краю Гадробийского квартала. С самого начала на нее было наложено единственное заклятие – наложено какой-то древней ведьмой, мертвой вот уже триста лет.

Белокурая Императрица обязана была убивать тараканов в этой самой комнате. За долгие десятилетия действовавшие ограничения ослабевали, предоставляя совершенно безумной демонице свободу импровизации.

У этого смертного были великолепно громадные ступни, и когда они танцевали, он закрывал глаза и тихонько плакал, а она направляла его ступни на тараканов, бегающих по грязному полу. Шаг – хрусть, шаг – хрусть, получите! Вот большой – дави! Хрусть – пятно, хрусть – пятно!

В этой одинокой – не считая перепуганных тараканов – комнате царило чистое, безграничное веселье, восхитительное удовольствие и сладкая любовь.

Все рухнуло в тот же миг, что и пол. Гнилые балки, доски и толстый слой штукатурки обрушились на вдову Леббил; она умерла и от рухнувших на нее обломков, и от непомерного удивления.

Бедному Саборгану, упустившему руку визжащей Императрицы, в анус внезапно воткнулась трость – ох, даже рассказывать об этом нельзя без содрогания! – это было смертельное проникновение. А сама Императрица… раз комната пропала, то Императрица наконец была вольна отправиться домой, во владения Тараканьих Царей (ну, ладно, это пузатый коротышка выдумал на ходу. Простим?). Как знать, куда она исчезла? Точно можно сказать только то, что она танцевала всю дорогу.

Неясный грохот обрушившегося пола в многоэтажном доме где-то над головой остался незамеченным для Сэбы Крафара, магистра Гильдии убийц, который пробирался по подземному ходу к своему укромному гнездышку.

Неужели катастрофы никогда не кончатся? Все началось с проклятого культа Раллика Нома, а потом, не успела осесть пыль, нарисовался первый большой контракт против самых воинственных, злобных содержателей гостиниц, каких можно представить. А следующий?

Он подозревал, что остался в живых один. Он оставил арбалетчиков прикрывать отход – и никто его не догнал; а теперь, когда взрываются одна за другой подземные пещеры – хранилища газа, он оказался в заброшенном царстве туннелей, бежал, кашляя от пыли, которая разъедала глаза.

Все пропало. Разрушено. Он уничтожил всю проклятую Гильдию.

Все придется начинать сначала.

И это его порадовало. Да, он все создаст заново – наследовать нечего. Новая структура. И даже новая философия.

Какие возможности…

Он ворвался в свой кабинет и уперся руками в изрезанную поверхность стола. А потом нахмурился, увидев рассыпанные свитки и разбросанные по полу документы… что это, во имя Худа?

– Магистр Крафар?

Голос заставил его повернуться.

К стене у двери прислонилась спиной женщина. Рядом с ее левой ногой упирался стрелой в утрамбованный пол взведенный арбалет. Руки она сложила на груди.

Сэба Крафар нахмурился.

– Ты кто, во имя Худа?

– Не знаешь меня? Какая беспечность. Меня зовут Дымка. Я совладелица «К’рулловой корчмы».

– Контракт отменен – на тебя. И больше…

– Это неважно. Все просто – мне нужно имя. Имя того, кто предложил контракт. Можешь назвать его без суеты – я уйду, и больше ты меня не увидишь, и твоим беспокойствам конец. Гильдия вышла из уравнения. Считай это подарком, но только его нужно заслужить.

Он изучал ее, взвешивая шансы. Вид женщины не внушал опасений. Дотянуться до арбалета она не успеет – два быстрых шага, и он окажется лицом к лицу с ней. Два ножа в живот. А потом записка Скромному Вкладу, что нет еще одной – и останется сколько? Двое-трое? Он получит хорошую плату, а видит Худ, деньги понадобятся, чтобы начать все сначала.

И он ринулся в атаку.

А что случилось дальше, он не понял. Ножи наготове, женщина прямо перед ним – и вдруг ее локоть бьет его в лицо, сломав нос и ослепив от боли. А два ножа, один под грудину, другой ниже, не достигли цели. Первый удар был блокирован, второй нож вообще прошел мимо и воткнулся в стену, где только что стояла женщина.

От удара в лицо подкосились колени, но лишь на миг, ведь Сэба Крафар был здоровенный бугай и отменный драчун. Боль нужно стряхнуть и драться дальше; и он, сгорбившись, попытался нанести косой удар, чтобы разом покончить со стервой.

Что-то тяжело ударило его по запястью; нож отлетел в сторону, а в руке хрустнули кости. Покачнувшись и выдернув нож из стены, он взмахнул рукой, пытаясь отогнать женщину. Она ухватила его здоровое запястье и ногтем большого пальца, как стальным гвоздем, взрезала основание ладони. Нож выпал из бесчувственных пальцев. Женщина с силой крутанула его руку, отчего плечо пошло вниз, а за ним и голова.

Ее поджидало поднятое колено.

Сломанный нос пронзило новой болью – такую уже не стряхнешь. Ошарашенный, потерявший остатки воли, Сэба упал на спину. Инстинктивно он откатился и, ухватившись за ножку стола, снова поднялся.

В правый бок ударила арбалетная стрела – чуть выше пояса – и, скользнув по кости, вонзилась в печень.

Сэба Крафар привалился спиной к столу.

Слезящимися глазами он смотрел на женщину.

Да, малазанка. Когда-то была солдатом. Нет, «мостожогом». Он раньше только закатывал глаза. «Мостожоги»? И что с того? Надутое дерьмо собачье. А вот Сэба – убийца. Родственник Тало Крафара и просто зверь…

Сраженный стрелой. Подстреленный, как кабан в чаще.

Она подошла к нему.

– Это было глупо, Сэба. И лежишь теперь с разбитым лицом, проткнутый стрелой. Кровь, как я понимаю, из печени. Даже странно, что ты еще не умер, ну, твое счастье. – Она присела на корточки и достала маленький флакон. – Я налью это в твою рану – когда достану стрелу, конечно, и если ты это переживешь, то, скорее всего, не помрешь. Так что мне делать, Сэба? Спасти твою жалкую задницу?

Он уставился на нее. Боги, болит все тело.

– Имя, – сказала она. – Назови имя, и, возможно, выживешь. Но решай быстрее. У тебя не осталось времени.

Здесь парит Худ? В этом укромном месте так глубоко под улицами? Несомненно, он здесь.

Сэба назвал имя. И даже предупредил: не надо с ним связываться, это гнусная гадюка. У него что-то странное в глазах, клянусь…

Дымка сдержала слово.

И Худ ушел.

Лавина неожиданных смертей, необъяснимых и ужасных катастроф, печальных кончин и ужасных убийств залила каждое жилище, каждый угол, каждую лачугу смертельным потопом, растекающимся из несчастного города во все стороны. Люди всех возрастов, без разбора. Смерть забирала всех: благородных и нищих, недужных и здоровых, преступников и жертв, заброшенных и любимых.

Как по-разному звучит последний вздох: люди кашляли, вздыхали, ревели, протестуя, не веря, поражаясь. И если бы все это объединилось, вышла бы густая, сухая, острая фуга смятения в городе, где этой ночью не было ни единого голубого огня.

Были и выжившие. Много, много выживших – больше, чем умерших, – но, увы, разница была очень невелика.

Бог пошел на восток, из Гадробийского квартала в Озерный, а потом в Усадебный.

Ночь еще не закончилась. Совсем не закончилась.

Незаметная в безлунном небе, затянутом густым дымом, массивная фигура плыла низко над Гадробийскими холмами – на запад, вдоль торгового тракта. Приблизившись к мрачным огням Напастина городка, тихий летун снизился, и когти царапнули по гравию дороги.

Над ним фигуры поменьше хлопали тяжелыми крыльями, кружась, пикируя и снова взмывая ввысь. Они тоже не кричали во тьме.

В стороне от дороги, в высокой траве, койот, выбиравший момент, чтобы перебежать тракт, внезапно замер.

Пряные ароматы окутали зверя теплым, знойным порывом; там, где только что по воздуху скользили черные бесформенные облака, теперь на дороге возник силуэт человека – для койота люди всегда означали войну, страх и любопытство, шанс и смертельное предательство.

Но этот человек был… другой.

Оказавшись недалеко от койота, он повернул голову и посмотрел на зверя.

Койот выбежал из травы. Все мышцы, все инстинкты кричали о покорном подчинении, и все же, словно под воздействием громадной силы, койот высоко поднял голову и навострил уши, приближаясь к фигуре.

И человек пальцами руки в перчатке погладил затылок зверя.

И койот поскакал со всех ног – в ночь, по громадной равнине на юг.

Освобожденный, благословленный, полный такой мучительной любви, что ее хватит на всю оставшуюся жизнь в море травы, море радости и восторга.

Преображенный. Без причины, без зловещей цели. Это просто капризный жест, общее прославление жизни. Пойми или ломай голову. Койот сыграл свою роль и убегает, и сердце его горит, как яркая звезда.

Дары, от которых порой влажнеют глаза.

Аномандр Рейк, сын Тьмы, шел среди лачуг Напастина городка. У ворот не было видно ни одного стражника. Громадные створки были заперты на засов.

За воротами, в городе, ревели пожары, в черную ночь взмывали клубы дыма, освещенного искрами.

Пять шагов до ворот; что-то треснуло и упало. Ворота распахнулись. И никем не замеченный Аномандр Рейк беспрепятственно вошел в Даруджистан.

Вой поднялся, словно вырвавшееся на волю безумие.

Сын Тьмы обнажил Драгнипур.

Пар от черного лезвия, закручиваясь в эфемерные цепи, растягивался вслед за ним по широкой пустой улице. Тянулся – и от каждой цепи ответвлялись новые, и еще; вырастал, шумя над булыжником, лес с железными корнями.

Никогда прежде Аномандр Рейк не пользовался этой магией. Сдерживать ее было актом милосердия для любого, кто ее наблюдал, кто мог понять ее значение.

Но сегодня ночью у Аномандра Рейка на уме было другое.

Цепи дыма, цепи, цепи и цепи заполнили всю ширину улицы, тянулись вверх и вниз, расползались по боковым улицам и переулкам, за ворота усадеб, заползали под двери и в окна. Забирались по стенам.

Ломались деревянные преграды – двери и брусья, ворота и оконные рамы. Камни трескались, кирпичи разлетались осколками. Стены качались. Здания стонали.

Он шел дальше, и цепи туго натягивались.

Пока не требуется сверхъестественных усилий при каждом шаге. Пока не нужно раскрывать нужные силу и волю.

Он шел дальше.

По всему осажденному городу маги, ведьмы, волшебники и колдуны зажимали уши, зажмуривали глаза, спасаясь от невыносимого давления. Многие падали на колени. Другие шатались. А некоторые сворачивались на полу в клубок; мир стонал.

Бушующие пожары задыхались, захлебывались.

Вой Гончих стихал, словно прижатый тугим клапаном.

Сестры-близнецы в покрытой коркой застывшей магмы яме замерли, забыв о намерении выцарапать друг дружке глаза. Среди густых туч ядовитых испарений, по колено в магме, как в жидких нечистотах, сестры медленно подняли головы.

Словно принюхивались.

Драгнипур.

Драгнипур.

Из Усадебного квартала, через вдающийся в него клином Даруджийский и через другие ворота – на главный проспект Озерного квартала, идущий параллельно береговой линии. Дойдя до прямого, ровного участка, Сын Тьмы остановился.

В четырех улицах от него, на той же широкой дороге Худ, Владыка Смерти, вгляделся в серебряногривую фигуру, которая, казалось, помедлила, но лишь одно мгновение, и продолжила путь.

Худ чувствовал беспокойство, однако шел дальше.

От силы этого меча дух захватывало даже у бога. Дух захватывало.

Он ужасен.

Размеренными шагами двое сближались.

Гончие замолкли. Дым после утихших пожаров стелился по земле, судорожный свет голубых фонарей был еле виден. Пронзая черные тучи, кружили Великие Вороны – появлялись и исчезали; и за несколько мгновений до того, как две фигуры на дороге сблизились, громадные птицы начали рассаживаться по крышам домов, выходящих на улицу, рядами, целыми стаями десятками – и сотнями.

Они здесь.

Чтобы наблюдать.

Узнать. Убедиться.

А возможно, покормиться.

Между ними осталось три шага. Худ замедлился.

– Сын Тьмы, – сказал он. – Я обдумал…

Мелькнул меч, яркой дугой ударил Владыку Смерти в шею и прошел насквозь.

Голова Худа крутнулась в разрезанном капюшоне, а тело, потерявшее голову, качнулось назад.

С тяжелым хрустом голова бога упала на булыжники, перекатилась на одну щеку, выпучив безжизненные глаза.

Черная кровь хлынула из обрубка шеи. Еще шаг назад, ноги подогнулись, Владыка Смерти упал на колени, а потом сел.

Перед мертвым богом Аномандр Рейк, с искаженным лицом, пытался устоять на ногах.

Необычайный груз, навалившийся в этот момент на него, был невидим взгляду смертного, его не видели даже тысяча Великих Воронов, рассевшихся вдоль улицы. Но груз этот был невыносим.

Сын Тьмы, с Драгнипуром в руке, согнулся, как старик. Острие меча, скользнув, уперлось между четырьмя булыжниками. Аномандр Рейк оперся на меч, напрягая мышцы слабеющих ног – нет, этот груз не удержать.

И он осел перед мечом, ухватившись руками за перекрестье рукояти, и уперся лбом в Драгнипур – только этим он отличался от бога напротив.

Они сидели на коленях, как зеркальные отражения.

Один опирался на меч, прижавшись лбом к блестящему, окутанному дымом клинку. Второй, обезглавленный, положил ладони на бедра.

Один мертв.

Второй, в этот миг, совершенно… беспомощен. Птицы все заметили.

Птицы быстро приближались.

А ночь… ночь едва перевалила за середину.

Глава двадцать вторая

В конце пути я встретил его, и он спросил:

«Видишь ли ты, что увидеть хотел?»

И этот вопрос птицей на волю взмыл.

Как будто из-под камней взлетел

Мыслью – что злой рок мне сулил.

В пыли скривился он, от боли страдая.

«Ты видел только то, что желал?»

И я посмотрел на пятна, где кровь живая

Пролилась за то, что получал, что отдавал,

Словно о скорой панихиде объявляя.

«Нет, – сказал я. – Не таким представлялся мне ты».

Мой враг был, как надежда, юн и, как любовь, верен.

«Как море под солнцем, блестят начищенные щиты,

И увядающая доблесть привела меня к потере,

К смерти ведут надежды и мечты».

Изрек он: «Ты не можешь воевать против того, кем был,

А я убить того, кем стану когда-то, не могу.

Наш враг – мятущаяся надежда без крыл,

Твои воспоминания и тропы, по которым я побегу.

Мы – те, кто посеял сожаления и надежду убил».

«Солдат в последний день жизни» (фрагмент) Дес’Бан из Немила

Они не останавливались на ночевку. Глядя на север, на бледное свечение города, на красные вспышки, Путник шагал как одержимый. Порой Самар Дэв, выехав с Карсой на очередной пригорок и глядя на далекий пожар, боялась, что Путник догонит их и нападет. Зарубит обоих мечом. Чтобы забрать Погрома и пустить его вскачь в Даруджистан.

В городе происходило что-то ужасное. Самар Дэв не могла унять дрожь. Казалось, череп трещит от невыносимого давления, которое усиливалось с каждым шагом. Ее лихорадило, ныл живот, во рту пересохло, и она обхватила мускулистый торс Карсы Орлонга, как мачту на корабле, попавшем в шторм. Карса уже давно ничего не говорил, а ей не хватало смелости нарушить мрачное молчание.

Уже меньше лиги оставалось до вспышек и грохота города.

Когда Путник поравнялся с ними, он их словно не заметил. Он что-то бормотал себе под нос. Неясные доводы, еле слышные возражения, обрывки странных, бессвязных фраз – он как будто пытался найти оправдания тому, что сделал, или тому, что собирается сделать. Иногда получалось, что он имеет в виду и то, и другое. Будущее мешалось с прошлым в водовороте вокруг измученной души. Самар Дэв не могла слушать.

Одержимость – это безумие, горячка. Когда она прорывается на поверхность, это невыносимо. Невозможно не заметить наносимый ею урон, не видеть, по какому узкому пути вынужден идти человек – словно между зарослями терновника, между острыми лезвиями ножей. Один неверный шаг – и прольется кровь, и вскоре бедняга превратится в сплошную рану, окровавленный, не видящий ничего, кроме того, что ждет где-то впереди.

А если он найдет то, что ищет? Если победит в своей последней битве – какой бы она ни была? Что будет с Путником?

Это убьет его.

Смысл жизни будет… потерян.

Нижние боги, я не смогу смотреть на это. Не смогу.

Ведь у меня есть своя одержимость…

Путник шагал, продолжая мрачный спор с самим собой. Самар Дэв и Карса ехали на Погроме, но теперь и это устрашающее животное начало сбоить, замедляться, словно встретив какое-то препятствие. Конь тряс головой, стучал копытами в утоптанную землю.

Наконец, когда Погром чуть не начал пятиться, Карса тихо прорычал что-то и натянул поводья.

– Слезай, ведьма, – сказал он, когда Путник в очередной раз прошагал мимо. – Дальше пойдем пешком.

– А Погром…

– Он сам о себе позаботится. А когда понадобится, мы найдем друг друга.

Они спешились. Самар потянулась.

– Я выдохлась. Голова – как сырой горшок в печи для обжига – вот-вот взорвется. Карса…

– Если хочешь, оставайся здесь, – прервал он, глядя на спину Путника. – А я пошел.

– Зачем? Куда бы он ни направлялся, это его битва, а не твоя. Ты ему не поможешь. И не должен помогать, Карса, ты ведь это понимаешь?

Он сморщился.

– Я могу прикрыть его спину…

– Зачем? Мы путешествовали вместе просто потому, что так удобнее. А теперь все кончено. Не понимаешь? Кончено. Один неверный шаг, просто перейди ему дорогу, и он обнажит свой меч. – Она с силой прижала ладони к векам. Перед глазами вспыхнули огоньки. Совершенно такие же, как в близком городе. Опустив руки, она заморгала мутными глазами на тоблакая. – Карса, имей жалость, давай вернемся. Оставим ему… то, что ждет в Даруджистане.

– Ведьма, мы шли по следу.

– Прости, что?

– По следу. – Он посмотрел на нее сверху вниз. – По следу Гончих.

Она снова перевела взгляд на город, увидев поднимающийся огненный шар, и через несколько мгновений гром потряс землю у них под ногами. Гончие. Они раздирают город.

– Нам нельзя туда! Нам нельзя туда!

В ответ Карса оскалился.

– Я не доверяю этим бестиям – они пришли защищать Путника? Или затравить его на улицах? – Он покачал головой. – Я не собираюсь наступать ему на пятки, ведьма. Будем держаться на приличном расстоянии, но я прикрою его спину.

Ей хотелось завизжать. «Тупой, упрямый, своевольный, толстолобый ублюдок!»

– А кто прикроет спину нам?

Внезапно ее глаза наполнила тьма, и Самар Дэв, видимо, пошатнулась, потому что уже через мгновение Карса держал ее в руках, и на лице его была написана непритворная тревога.

– Самар, что с тобой?

– Идиот, а сам не чувствуешь?

– Нет, – ответил он.

Она подумала, что он лжет, но спорить не было сил. Огромная, бездонная тьма, казалось, хочет ее поглотить целиком. И самое ужасное, было в этом нечто соблазнительное. Мокрая от пота, с подгибающимися ногами, Самар Дэв вцепилась в руку Карсы и тихо произнесла:

– Останься здесь.

– Нет, это ничего не изменит.

Карса вдруг выпрямился и посмотрел в ту сторону, откуда они пришли.

– Что? Что там?

– Снова этот проклятый медведь.

Она обернулась. Да, примерно в сотне шагов – огромный темный силуэт. Ближе не подходит.

– Что ему нужно от меня? – спросила Самар шепотом.

– Оставайся тут, ведьма, и, может быть, узнаешь.

– Нет. Мы идем за Путником. Это решено.

Карса помолчал и вдруг фыркнул.

– Я вот думаю…

– Что?

– Ты хотела знать, кто прикроет спину нам.

Она нахмурилась, коротко ахнула и снова посмотрела на чудовищного зверя. Тот просто… стоял, медленно покачивая громадной головой, иногда задирал нос, глядя в их сторону.

– Я бы не доверяла ему, Карса, совсем не доверяла бы.

Карса пожал плечами.

И все же она упорствовала, глядя в ночное небо.

– Карса, где проклятая луна? Где, во имя Бездны, проклятая луна?

Теперь Каллор был уверен. В Даруджистане сошлись силы. Столкновение со смертельными последствиями, и пролилась кровь.

Он жил ради таких моментов. Внезапные возможности, неожиданные силы оказываются в пределах досягаемости. В нем проснулось предвкушение.

Жизнь подбрасывает возможности, и понять, чего стоит человек, можно по тому, хватает ли ему смелости, нахальной решимости ухватить удачу и не отпускать. Каллор не зевал в такие моменты. Пусть проклятия сыплются на него; пусть поражения молотят его снова и снова. Он встанет, отряхнет пыль и начнет заново.

Он знал, что этот мир проклят. Знал, что преследующее его проклятье ничем не отличается от хода самой истории – бесконечной череды неудач и мелких триумфов, которые исчезают, стоит только перестать их поддерживать. Лелеять. Знал, что сама жизнь очень просто исправляет нарушенное равновесие: стирает все и начинает с чистого листа.

Слишком часто ученые и историки рассматривают принцип схождения очень усеченно. В терминах взошедших, богов и мощных сил. Но Каллор понимал: события, которые они описывают и изучают, – лишь концентрированное выражение чего-то более громадного. Целые века сходились в хаосе и смятении, в анархии самой Природы. И обычно лишь немногие постигали творящуюся вокруг катастрофу. Остальные просто выполняли день за днем свои жалкие обязанности, не поднимая глаз и считая, что все в порядке.

И Природе неинтересно трясти их за шиворот или подсовывать гремучую змею, заставляя раскрыть глаза. Нет, Природа просто стирает их с доски.

И, если честно, они вполне этого заслуживают. И ничего более. Есть, конечно, такие, кто сочтет подобный взгляд отвратительным, а самого Каллора – чудовищем, лишенным сострадания, покрытым несмываемым позором, и все такое прочее. Но это неправда. Сострадание не спасает от тупости. Слезливая забота не заменяет спокойного понимания. Сочувствие не отменяет результатов грубого, хладнокровного наблюдения. Слишком просто и дешево – волноваться и ломать руки, стонать в искреннем сочувствии; это проклятая самозащита, дающая прекрасное оправдание тому, кто ничего не делает, а только принимает благородную позу.

Хватит об этом.

У Каллора нет времени на эти игры. Чем выше задран нос, тем легче перерезать глотку. А если дойдет до этого, что ж, он не станет колебаться. Каллор неудержим, как все силы природы.

Он шагал, вздымая дерн и клочья травы. Над головой была странная безлунная ночь, а на западном горизонте – где уже давным-давно скрылось солнце – пульсировали пунцовые вспышки.

Выйдя на гравийную дорогу, он прибавил ходу, направляясь к ожидающему городу. Дорога пошла чуть вниз, а потом начался затяжной подъем. Поднявшись наверх, он остановился.

В сотне шагов впереди кто-то установил четыре факела на высоких столбах – там, где сходились четыре дороги; пятно света освещало перекресток. Поблизости не было видно домов, и непонятно, зачем нужна такая конструкция. Нахмурившись, Каллор пошел дальше.

Подойдя к перекрестку, он увидел, что на дорожном камне, прямо под одним из факелов кто-то сидит. В капюшоне, неподвижный, упершись предплечьями в бедра, руки в перчатках – на коленях.

Каллор почувствовал беспокойство. Он шаркнул сапогом по гравию и увидел, как поднимается капюшон, как встает и распрямляется фигура.

Вот дерьмо.

Незнакомец откинул капюшон и вышел на центр перекрестка.

Каллор узнал его, и волна смятения накрыла его.

– Нет, Спиннок Дюрав, нет.

Тисте анди обнажил меч.

– Верховный король, я не могу тебя пропустить.

– Пусть сам сражается в своей битве!

– Это не обязательно будет битва, – ответил Спиннок. – Я встал лагерем у самой дороги. Пойдем туда, посидим у огня, выпьем вина с пряностями. А придет утро – ты развернешься и пойдешь в другую сторону. А Даруджистан, Верховный король, не для тебя.

– Проклятый дурак. Ты же знаешь, что тебе не превзойти меня. – Он смотрел на воина с сомнением. В глубине души ему хотелось… боги… хотелось заплакать. – Сколько его преданных, доблестных поклонников умрут? И за что? Послушай, Спиннок. Я не испытываю вражды к тебе. И к Рейку. – Он повел рукой в кольчужной перчатке. – И даже к тем, кто преследует меня. Выслушай меня. Я тебя уважаю, Спиннок… Бездна возьми, я возмущался, как Рейк использовал тебя…

– Ты не понимаешь, – сказал тисте анди. – И никогда не понимал, Каллор.

– Ты не прав. Я не имею ничего против всех вас!

– А Корлат…

– Думаешь, я намеревался убить Скворца? Думаешь, я резал честных людей и верных солдат просто по злобе? Тебя там не было! Это Серебряная Лиса должна была умереть, и об этой неудаче мы все еще пожалеем. Попомни мои слова. Ох, боги, Спиннок. Проклятье, они встали у меня на пути! Как и ты теперь!

Спиннок вздохнул.

– Похоже, сегодня не будет пряного вина.

– Не надо…

– Я здесь, Верховный король, чтобы встать у тебя на пути.

– Ты умрешь. Я не сдержу свою руку, когда все зайдет слишком далеко. Спиннок Дюрав, прошу! Этого не нужно.

Легкая улыбка тисте анди чуть не разорвала Каллору сердце. Нет, он понимает. И очень хорошо. Это будет его последняя схватка, во имя Рейка, во имя кого-либо.

Каллор обнажил меч.

– А кто-нибудь из вас понимает, что все это делает со мной? Разумеется, нет. Верховный король обречен на неудачи, но не на погибель. Верховный король это всего лишь… Кто? А, воплощение честолюбия. Живое доказательство его неизбежной цены. Прекрасно. – Он обнажил двуручный меч. – И ты сдохни.

С ревом, который вырывался из горла, как пожар, Каллор ринулся вперед и взмахнул мечом.

Сталь зазвенела о сталь.

Четыре факела освещали перекресток. Четыре факела окрашивали сошедшихся в битве воинов. Они были единственными свидетелями? Слепыми и печальными, безразлично дарящими свет?

Пока что ответ, должно быть, «да».

Черная вода была ледяной на вид. Бездонная кровь темноты. Она вливала силу в холодный туман, наползающий на берег, поглощающий разбитые камни и поваленные деревья. Словно сама ночь проливалась в море.

Сверкающие кольца звякнули, Чик медленно повернулся к Нимандру и остальным.

– Я могу использовать ее, – сказал он. – От этой воды поднимается сила, она наполнена потоками чистого Куральд Галейна. И я могу его использовать.

– Врата?

– Ну, хоть один из вас соображает. Врата, Нимандр, да. Врата. Которые приведут нас к Черному Кораллу.

– И как близко? – спросил Клещик.

Чик пожал плечами.

– Достаточно близко. Там будет видно. В самом крайнем случае – в виду городских стен.

– Так начинай, – сказал Ненанда, и слова прозвучали как рык.

Улыбнувшись, Чик снова повернулся к Разрезу.

– Молчите все. Дело трудное.

Нимандр потер лицо. Он окоченел, утомился и присел на валун. От крутого берега и вверх по склону густой мох покрывал все: пни сгнивших деревьев, вывороченные корни, черные камни. Нимандра до костей пронизывал, сжимая сердце, холодный и сырой ночной воздух. Нимандр слушал тихий плеск воды, журчащей среди камней. Сильно пахло гнилью, туман был сладким от морской соли.

От холодного валуна немели руки.

Чик крутил цепочку, два кольца – золотое и серебряное – непрерывно вращались. Сам Чик стоял совершенно неподвижно, спиной ко всем.

Клещик остановился рядом с Нимандром. Они посмотрели друг на друга, Клещик пожал плечами в немом вопросе, а Нимандр в ответ чуть покачал головой.

Он думал, что у него в запасе еще несколько дней. Чтобы решить: когда, как. Что делать, если ничего не выйдет. Выбрать тактику. План отступления. Так много нужно обдумать, а поговорить не с кем, нельзя даже намекнуть, что он считает нужным делать. Чик на склоне стоял слишком близко к ним, словно подозревал что-то, словно заставлял Нимандра молчать.

А ему нужно так много рассказать им, и нужно многое услышать. Обсудить, поспорить, взвесить риски, непредвиденные обстоятельства и согласовать действия. Вот что требуется от главного; однако невозможность рассказать о намерениях, отдавать окончательный приказ, завершая обсуждение, делала его почти бесполезным.

Чик одним своим присутствием тормозил Нимандра.

В этой игре ходов и встречных ходов Чик переиграл его, и это бесило. Как только личины спадут, начнется хаос, и у Чика будет преимущество. Ведь он беспокоится только о себе, и больше ни о ком.

Нет, у Нимандра нет другого выбора – только действовать одному и верить, что остальные последуют за ним.

Он знал, что все наблюдают за каждым его шагом, ловят любое значительное выражение лица, любой тихий намек, а значит, необходимо сдерживать себя. Нельзя ничем себя выдать – иначе кто-то из них может неправильно истолковать и совершить смертельную ошибку; все это утомляло.

Внезапно из черной воды что-то с шумом поднялось. Участок тьмы, верхняя кромка которого словно таяла.

– За мной, – выдохнул Чик. – Быстрее!

Нимандр поднялся и оттянул Клещика назад.

– Вы все, держитесь за мной, – скомандовал он и, увидев, как Чик пропал внутри Врат, поспешил следом.

Однако Ненанда оказался у портала раньше и ринулся вперед, обнажая меч.

Вполголоса выругавшись, Нимандр метнулся за ним.

Врата смыкались. Кто-то сзади вскрикнул.

Нимандр покачнулся на скользком неровном камне, наполовину ослепленный полосами света, тянувшимися, как паутина. Он услышал тяжкий вдох – почти под ногами – и через мгновение споткнулся обо что-то. Раздался стон.

Нимандр нагнулся и нащупал лежащее тело. Под ладонью текло что-то горячее – из узкой раны струилась кровь.

– Ненанда?

Снова тяжкий вдох – и:

– Прости, Нимандр… я видел… я видел, как он вытащил кинжал, как только прошел… я видел… Он знал, знал, что ты идешь следом, понимаешь… он…

Где-то впереди раздался глухой смех.

– Идиотом меня считаешь, Нимандр? Жаль, это был не ты. А я ждал тебя. Но так и так – вот еще одна смерть, которая ляжет на твои плечи.

Нимандр напрасно вглядывался во тьму.

– Мы еще нужны тебе!

– Возможно, но теперь слишком рискованно приближаться к вам. Если я вижу гадюку, я не зову ее в свою поясную сумку. Так блуждай здесь… вечно, Нимандр. Думаю, в твоей жизни мало что изменится.

– Бог внутри тебя, – сказал Нимандр, – просто глупец. Мой Владыка зарубит его, а заодно и тебя, Чик. Ты не знаешь его. Да ты вообще ничего не знаешь!

Снова смех, и теперь уже издалека.

Нимандр вытер слезы с щеки свободной рукой. Под ладонью, накрывшей рану, кровь текла уже слабее.

Слишком много потерь. Слишком много поражений.

В душе у каждого ограниченный запас храбрости. И он не пополняется. И чем больше тратишь, тем меньше остается.

И сколько осталось у меня?

Как бы то ни было, пришло время испить все до дна. В последний раз. Нимандр выпрямился.

– Десра! Клещик! Кто-нибудь!

Отозвалось только эхо.

Нимандр обнажил меч и пошел вперед. Туда, где слышался издевательский смех.

Со всех сторон плыли полоски света.

Не видно было стен, не чувствовалось потоков воздуха. Земля под ногами была неровной, и Нимандр то и дело спотыкался, а однажды упал на колени, сильно ободрав их.

Потерян. И не слышно ни звука – невозможно понять, где теперь Чик.

Да, достойный конец Нимандра, и Чик наверняка ощущает восторг предвкушения. Потерян во тьме. Потерян для своих родных. Для Владыки, для будущего, которое никогда не наступит. Какое утонченное, какое идеальное наказание…

«Да хватит уже, жалкое создание».

Фэйд…

«Они тоже здесь, дуралей. Потеряны, как и ты».

Что? Кто? Оставь меня. Я же говорил, что сожалею. О том, что случилось с тобой, о том, что пытался сделать. Сожалею…

«Слишком поздно. И потом, ты не понимаешь. Я жила в страхе. В нескончаемом ужасе. От всего. От всех вас. Боялась, что меня разоблачат. Ты можешь представить, Нимандр, каково это? Жизнь – пытка, ожидание конца. Я знала, что этим кончится. Так должно было случиться. Такие, как я, побеждают, только пока кто-то не обратит внимание – и с гримасой отвращения не растопчет.

Или не выбросит меня из окна».

Пожалуйста, перестань…

«Они здесь. Десра, Клещик. Милая Араната. Найди их».

Как?

«Я не могу сделать это за тебя. Криков никто не услышит. В этом месте много пластов. Пласты, пласты, пласты. Можешь пройти насквозь и ничего не заметить. Нимандр Голит, в тебе кровь нашего Владыки. В тебе кровь элейнтов – в этом весь секрет? Именно об этом твоем оружии не подозревал Чик? И откуда ему знать? Откуда знать хоть кому-нибудь? До сих пор мы это таили внутри себя…»

Потому что так велел нам Андарист!

«Потому что так велел нам Андарист. Ведь он был озлоблен. И опасен. Он думал, что может отнять детей у брата и сделать их своими, а не детьми Рейка».

А Ненанда…

«У него была самая жидкая кровь из всех. Мы знали это. И ты знал. Потому он и был таким предсказуемым. Возможно, именно это убило его. Брат, отец, сын – эти пласты так драгоценны, правда? Взгляни на них еще раз, мой возлюбленный, мой убийца, но теперь взгляни… глазами дракона».

Но, Фэйд, я не знаю как! Как это сделать?

Ответить она не могла. Нет, так просто быть не может. Фэйд – не воспоминание, не тихий призрак. И не проделка его совести. Вовсе нет.

Просто еще одна родственница, чья кровь обагрила руки Нимандра.

Он остановился и стоял, окруженный забвением.

– Мои руки, – прошептал он и посмотрел на ладони, – обагрены. Да, обагрены.

Кровь родственников. Кровь тисте анди. Кровь драконов.

Она светит, как маяк. Который зовет, ведет, гонит, пока…

Женская рука, появившись ниоткуда, вцепилась в его ладонь холодным пожатием.

И вот она явилась перед ним; в глазах, сияющих из-под распахнутых вуалей век, светилась бездонная, захватывающая дух любовь.

Он ахнул и от головокружения чуть не пошатнулся.

– Араната.

Она сказала:

– У нас мало времени, брат. Нужно спешить.

Все еще держа его за руку, она пошла и потянула его за собой, как маленького ребенка.

И Нимандр не думал протестовать.

Он смотрел в ее глаза. Он видел их. Видел любовь. Видел.

Более того, он понял.

Умирающий бог приближался. Чистый, как музыка, яркий, как истина, прочный, как определенность. Кулак силы, неудержимый, сметающий все на своем пути; а потом кулак развернется, ладонь раскроется, чтобы сомкнуться вокруг души Искупителя. Более слабого бога, бога, застывшего в собственной растерянности.

И этим кулаком будет Салинд, она будет и этой ладонью. Преподнесет дар, из которого родится настоящая вера. Это кровь искупления. Ты поймешь, Искупитель. Выпей до дна кровь искупления и танцуй.

Песня – слава, а слава – мир, который мы никогда не покинем. Так что, мой любимый Итковиан, танцуй со мной. Смотри, я тянусь к тебе…

Салинд лежала на грязном полу хижины Градитхана; черная слизь текла у нее изо рта, из носа, из слезных протоков. Из-под черных ногтей тоже сочилась чернильная жижа. Она лежала обнаженной, и Градитхан, опустившись рядом с ней на колени, некоторое время, тяжело дыша, наблюдал, как черное молоко течет из ее сосцов.

Крысмонах, завернутый в плащ, стоял у двери с бесстрастным выражением лица. Он видел, что Градитхан борется с внезапной жаждой, страстью – наполовину детской, наполовину сексуальной, – глядя на сочащиеся груди. Ублюдок уже изнасиловал ее, в каком-то извращенном акте, украв ее невинность, так что теперь его, видимо, останавливает лишь некий императив. Крысмонаху даже думать об этом не хотелось.

Градитхан одной рукой приподнял голову Салинд, а второй рукой раскрыл ей рот. Потом потянулся за графином с сейманкеликом.

– Пора, – пробормотал он. – Пора, пора, пора. Сейчас. – Он наклонил графин, и черный сок полился в разинутый рот Салинд с черными губами.

Она глотала, глотала; и казалось, что она никогда не остановится, что ее тело – бездонный сосуд. Она заливала жажду, и жажда была ненасытной.

Крысмонах крякнул. Таких людей он знал предостаточно. Их секрет раскрывался очень просто – достаточно знать, что искать в их глазах. Надежду и ожидание, голод и намек на злобную ярость – если вдруг не исполнится единственное желание. Все это появляется – и больше не исчезнет. Да, он знал таких людей.

И, конечно, есть еще их бог, он сверкает в глазах Салинд. Бог нужен каждому. Слепленный безумными руками божок из глины и веток. Созданный из желаний и всех не имеющих ответа вопросов, терзающих смертную душу. Неврозы, вырезанные в камне. Злобная одержимость, обретшая жесткое, осуждающее лицо; он видел их во всех вариациях, в разных городах, за долгие кампании Малазанской империи. Они украшали фризы храмов; щурились с балюстрад. Десять тысяч богов, по одному на каждую прихоть. Пантеон преувеличенных пороков.

Салинд начала содрогаться в конвульсиях; густая, как мед, черная отрава текла изо рта по подбородку; липкие нити свисали, словно жуткая борода.

Когда Салинд улыбнулась, Крысмонах вздрогнул.

Конвульсии приобрели четкий ритм; Градитхан отшатнулся, когда Салинд приподнялась, подобно змее, полной сладкого яда.

Крысмонах отступил назад; не успел Градитхан обернуться к нему, бывший «мостожог» выскользнул наружу. Косой дождь бил по лицу. Крысмонах остановился, по лодыжки в потоке жидкой грязи, и накинул капюшон. Вода была чистой. Если бы только она могла все смыть. Не только лагерь – от него уже ничего не осталось, – а вообще все. Принятые решения, неверный выбор, годы бессмысленной жизни. Он когда-нибудь сделает что-нибудь правильно? Список его ошибок так вырос, что он чувствовал себя в плену какой-то неудержимой инерции. И десятки новых ошибок еще впереди…

Из дождя появилась грязная фигура. Запачканное лицо, промокшая насквозь волосяная рубаха. Проклятое прошлое, упырь, скалящийся жутким напоминанием обо всем, что было отброшено.

Штырь подошел к Крысмонаху.

– Пора.

– Что пора? Э, мы напились, мы смеялись и плакали, как водится. Возможно, я сболтнул лишнего, но не так уж много, как я понимаю, чтобы ты решил, что можешь хоть что-то сделать с этим. Речь идет о боге, Штырь. О боге.

– Плевать. Прошелся я по этой дерьмовой дыре. Крысмонах, тут ведь дети. Просто… брошенные.

– Ненадолго. Их подберут. Кормить Умирающего бога.

– Нет – если мы первые их заберем.

– Заберем? Куда?

Штырь оскалился, и только теперь Крысмонах ощутил еле сдерживаемую ярость собеседника.

– Куда? Как насчет прочь? Слишком сложно для тебя? Может, на холмы к западу, в лес. Ты сказал – все рушится. И если оставим их тут, они все умрут, а этого я не допущу.

Крысмонах почесал бороду.

– Ты восхитителен, но…

Острие короткого меча уперлось Крысмонаху под подбородок. Он нахмурился. Ублюдок быстр, а старый Крысмонах теряет форму.

– И теперь, – прошипел Штырь, – или вьешься хвостиком за своим Гредитхреном…

– Градитханом.

– Да плевать. Или бегаешь за ним, как щенок, или помогаешь мне с теми малявками, кто еще жив.

– А ты оставляешь мне выбор?

– Вроде того. Если скажешь, что хочешь быть щенком, я отпилю тебе голову – как можно неаккуратнее.

Крысмонах помедлил.

Глаза Штыря расширились.

– Берегись, солдат.

– Я больше не солдат.

– Может, в этом все и дело. Ты много позабыл. Много важного.

– Например?

Штырь поморщился, как будто подбирал нужные слова; а Крысмонаху вдруг представилась трехногая собака, гоняющаяся по полю за кроликами.

– Ладно, – хрипло сказал Штырь. – Такое с тобой наверняка случалось хоть раз. Ты со своим взводом приходишь в какой-нибудь затхлый городок или деревушку. Припасы пополнить, дорогу узнать, одежду подлатать, неважно. Но убивать никого не собираешься. И начинаешь разговаривать. В таверне. С кузнецом. Со шлюхами. И они рассказывают. Про несправедливость. Ублюдки землевладельцы, местные бандюки, ухмыляющиеся временщики-тираны. Обычное дерьмо. Коррупция и прочее. Ты знаешь, о чем я, Крысмонах?

– Еще бы.

– И как ты поступал?

– Отыскивали подонков и надирали задницу. А могли и вздернуть.

Штырь кивнул.

– Ты вершил правосудие, вот что ты делал. Вот что может сделать солдат, если больше некому. У нас есть мечи, у нас есть броня, есть все, что нужно, чтобы напугать, кого захотим. Но Дассем учил нас – как учил каждого солдата малазанских армий. Конечно, у нас есть мечи, но на кого их поднимать, решали мы. – Штырь опустил меч. – Мы были солдатами, Крысмонах. У нас была возможность – и было право – поступать правильно.

– Я дезертировал…

– А меня выгнали в отставку. И все же ничто не отменит, кем мы были.

– Тут ты не прав.

– Тогда послушай вот что. – Меч снова поднялся к горлу Крысмонаха. – Я еще могу вершить правосудие, и если понадобится, то прямо здесь и сейчас. Перережу глотку трусу.

– Не смей говорить мне о трусости! – отрезал Крысмонах. – Солдаты так не говорят! Ты нарушил первое правило!

– Если ты отказался быть солдатом – в душе, – то это трусость. Не нравится слово – не будь трусом.

Крысмонах смотрел Штырю в глаза, и ему не нравилось то, что он видел. Он обмяк.

– Тогда валяй, Штырь. У меня ничего не осталось. Я выдохся. Что делать, если солдат внутри умирает раньше тебя? Расскажи.

– Действовать, Крысмонах. Просто идем со мной. Делай, как я. Начнем, а об остальном подумаем позже.

Крысмонах понял, что Штырь все еще ждет. «Делай то, что правильно», – говорил нам Дассем. Боги, столько времени прошло, а он все еще помнит слова Первого Меча. «Этот закон выше приказа любого офицера. Даже выше, чем слова самого императора. На вас форма; но это не разрешение пугать всех подряд – только вражеского солдата, если он попадется на пути. Делайте то, что правильно, потому что броня, которую вы носите, не защищает плоть и кость. Она защищает честь. Она защищает доблесть. Защищает справедливость. Солдаты, слушайте меня хорошенько. Эта броня защищает человечность. И когда я смотрю на своих солдат, когда я вижу эту форму, я вижу сострадание и правду. Как только эти добродетели падут, то пусть помогут вам боги, потому что никакая броня вас уже не спасет».

– Хорошо, Штырь. Я с тобой.

Штырь коротко кивнул.

– Дассем гордился бы тобой. И не удивился бы, вовсе не удивился бы.

– Нужно остерегаться Градитхана – он нацелился на девственниц. Он хочет их крови, когда явится Умирающий бог.

– Да ну? Пусть этот Гредитхрен грызет Худову задницу. Он их не получит.

– Штырь, я только что думал…

– Думал что?

– Что ты трехногая собака. Я ошибался. Ты проклятая Гончая Тени – вот кто ты. Пошли. Я знаю, где все они прячутся от дождя.

Провидомин покрепче перехватил меч и взглянул на Искупителя. Бог не двигался. Он сидел на коленях, подавшись вперед, прикрыв лицо ладонями. Поза полного подчинения. Поражения и отчаяния. Никак не вдохновляет защищать его, сражаться за него; Провидомин ощутил, как тает его воля, когда повернулся к танцующей во впадине женщине.

Дрожащие тучи над головой, нескончаемый дождь из келика, окрашивающий все в черное. Капли жалили, от них немели глаза. Провидомин перестал вздрагивать от вспышек молнии, от раскатов грома.

Когда-то он сражался за нечто никчемное, и дал себе слово: «больше никогда». И вот он стоит между богом невообразимой мощи и богом, недостойным, чтобы в него верили. Один хочет есть, а другой как будто готов к тому, чтобы его проглотили, – и зачем вставать между ними?

Вздох Искупителя прозвучал так несчастно, что Провидомин резко обернулся. Дождь, раскрасивший Итковиана черным, стекал навозной жижей по задранному к небу лицу.

– Умирающий, – пробормотал Итковиан так тихо, что Провидомину пришлось подойти, чтобы расслышать. – Но не до конца. Умирающий вечно. Кто захочет такой судьбы? Для себя? Кто пожелает такого? Могу ли я… могу ли помочь ему?

Провидомин отшатнулся, как от удара в грудь. Это – Беру сохрани – неправильный вопрос! Для этого… для него. Посмотри на себя, Искупитель! Нельзя исцелить того, кто не хочет исцеляться! Нельзя починить то, что хочет оставаться сломанным!

– Ты не можешь. – Он нахмурился. – Ты не можешь ему помочь, Искупитель. Ты можешь только пропасть. Пропасть, исчезнуть, быть проглоченным.

– Он хочет меня. Она хочет меня. Она отдала ему это желание, понимаешь? Теперь они разделяют это желание.

Провидомин обернулся, чтобы посмотреть на Верховную жрицу. Она отрастила еще новые руки – и в каждой был клинок; все они, вращаясь, сливались в звенящую паутину наточенной стали. С лезвий тучей капель брызгал келик. Танцуя, она приближалась.

Атака началась.

– А кто, – прошептал Провидомин, – разделит это со мной?

– Найди ее, – сказал Искупитель. – Она цела, глубоко внутри. Тонет, но жива. Найди ее.

– Салинд? Она для меня никто!

– Она огонь сердца Спиннока Дюрава. Его жизнь. Сражайся не за меня. И не за себя. Сражайся, Провидомин, за своего друга.

Из груди воина вырвался всхлип. Его душа обрела голос – голос мучительной боли. Дыша с трудом, он поднял меч и устремил взгляд на женщину, танцующую смертельный танец.

«Смогу ли я? Спиннок Дюрав, идиот, как ты мог так пасть?

Найду ли я ее?

Не знаю. Вряд ли».

Однако его друг нашел любовь. Нелепую, смешную любовь. Его друг, где бы он ни был, заслуживает шанса. За единственный дар, который имеет значение. Единственный.

Смаргивая с век черные слезы, Провидомин пошел навстречу.

Ее восторженный вой вселял ужас.

В ужасный, сокрушительный момент солдат может вдруг понять, что все, на чем основывалось чувство долга, было ложью, гнилой зловонной массой, разъедающей, как раковая опухоль, солдата; и любая добродетель коренится в чьем-то яде.

Ты полагаешься на несчастного дурака рядом с собой. Прекрасно знаешь, что еще один у тебя за спиной. Вот как съеживается мир, когда все прочее тает перед глазами – слишком испорченное, чтобы видеть ясно, чтобы просто и без затей распознать ложь.

Оторванные от Малазанской империи, от Армии Однорукого, несколько оборванных выживших, все, что осталось от «мостожогов», притащили жалкие задницы в Даруджистан. Нашли себе пещеру, где можно спрятаться в окружении немногих знакомых лиц, напоминающих о каждом шаге от прошлого к настоящему. И надеяться, что этого хватит, чтобы осторожными шажками добраться до будущего.

Ткни ножом в середину этой жалкой, уязвимой горстки – и она распадется.

Молоток, Перл.

Как козлы с завязанными глазами, которых тащат на алтарный камень.

Не то чтобы козлам нужно завязывать глаза. Просто очень неприятно глядеть в глаза умирающих животных.

Хватка падала в темноте. Может быть, во плоти. А может быть, от нее осталась только душа, оторванная и несущая лишь груз собственных сожалений. Однако руки напрасно хватали ледяную пустоту, ноги пытались найти опору там, где не существовало ничего. И дышать становилось все тяжелее от усиливающегося потока воздуха.

В мире грез все законы перевернуты, перепутаны, искажены. И, почувствовав приближение невидимой земли, она повернулась ногами вниз, замедлилась – внезапно, но аккуратно, и через несколько мгновений мягко опустилась на неровный каменный пол. Под ногами хрустели раковины улиток и потрескивали кости мелких грызунов.

Моргая, жадно глотая воздух, она постояла, чуть согнув колени и положив ладони на бедра.

Чувствовался животный запах, как будто она очутилась в какой-то берлоге в склоне холма.

Тьма понемногу рассеивалась. Хватка рассмотрела, что на некоторых каменных стенах нацарапаны рисунки, а другие покрашены в землистый цвет. На земле она увидела половинки выдолбленных тыкв – вдоль стен прохода шириной шага в три. Впереди, шагах в шести-семи, проход упирался в каменную стену. За спиной тропа терялась во тьме. Хватка еще раз посмотрела на тыквенные чаши вдоль прохода. В каждой была налита густая, темная жидкость. Чутьем Хватка поняла, что это кровь.

Ее внимание привлек рисунок на стене, где кончался проход; постепенно начали проявляться детали. Карета или фургон, неясные фигуры лезут наверх с обеих сторон, а позади угадываются другие. Безумная паника; на козлах возница словно щелкает вожжами… да нет, это ее воображение шалит в призрачном свете, а скрип и стук колес по неровностям дороги – лишь стук ее собственного сердца и шум крови в ушах.

Однако Хватка смотрела, застыв на месте.

Солдат, которому больше не во что верить, – страшное зрелище. Если кровь на руках несправедливая, душа увядает.

Смерть становится любовницей, и эта любовь ведет в единственное место. Каждый раз в единственное место.

Друзья и родные только беспомощно наблюдают. И где же в этой трагической сцене лжецы, циничные носители яда – что-то их не видно.

Коннест Силанн был когда-то жрецом и верил в силы за пределами царства смертных; верил в благосклонный пригляд предков, духов, которые словно компас ведут прямо, не позволяя обманывать, уклоняться от ответственности, отрицать вину – был верующим в самом традиционном смысле слова. Но больше все это не находило отклика в душе. Предки сгнили в могилах, не оставив ничего, кроме хрупких осколков кости в темной земле. Духи не приносили даров, а если еще цеплялись за жизнь, то были едкими и злобными; их так часто предавали, на них так часто плевали, что не осталось любви ни к кому.

Теперь он считал, что смертные прокляты. Какая-то врожденная склонность вновь и вновь вела их по тому же пути. Смертные предавали каждый полученный дар. Предавали и дарителя. Предавали собственные обещания. Богов, предков, детей – кругом одно предательство.

Великий лес Харканас был вырублен; все оставшиеся островки растительности уничтожены огнем или гниением. Богатую почву размыли реки. Унесенная плоть земли обнажила каменные кости. Голод косил детей. Матери причитали, отцы пытались хранить решительный вид, а раньше и те, и другие смотрели на уничтоженный мир с обиженным недоверием: кто-то виноват, кто-то всегда виноват, но во имя Бездны, не смотрите на меня!

Но смотреть больше было не на кого. Мать Тьма отвернулась. Предоставила им самим решать собственную судьбу, и теперь им не на кого было пенять. Таков стал мир без бога.

Можно подумать, в таких условиях человек гордо выпрямится в полный рост и поймет ответственность за каждое принятое или непринятое решение. Да, это было бы прекрасно. На такой мир хотелось бы взглянуть, это добавило бы оптимизма. Вот только таким мир не будет никогда. Светлые века или были в прошлом, или ожидают в будущем. Они покрыты мифическим налетом и остаются абстракциями. А мир сегодняшний реален, усыпан правдой и компромиссами. Люди не стоят в полный рост. Они сгибаются.

Коннесту Силанну не с кем было все это обсуждать. Никто не смог бы понять значения всех его мыслей.

Торопись. Дела в разгаре. Стоящие камни падают и падают один на другой. Приливные волны все выше. Дым и крики, жестокость и страдания. Жертвы навалены в кучу, как добыча каннибалов. Это мясо ликования, от настоящего захватывает дух, нетерпение жжет, как кислота. Когда уж тут понимать?

Коннест Силанн стоял на верхушке меньшей башни крепости. Он вытянул руку, сложив ладонь лодочкой, и в нее натекал черный дождь.

Неужели правда так убога, как представляется?

Неужели требуется, чтобы один-единственный встал в полный рост? Чтобы противостоять сонму разрушений, жестокости истории, лжи прогресса, осквернению дома, прежде священного, невообразимо ценного? Один? Один-единственный?

Как будто ему недостаточно своей ноши? За что ему еще наша? За что мы так поступили с ним? Да потому что так проще, а мы любим как попроще, правда? Минимум усилий – главное достоинство. Не беспокойте нас, мы не терпим беспокойства.

Дети голодны. Леса мертвы, реки отравлены. Бедствие следует за бедствием. Болезни лезут, как грибы на трупе. И вскоре мы начнем воевать за то, что осталось. Как было у нас в Харканасе.

Он возьмет на себя эту ношу, но что это означает? Что мы можем не меняться? Свободны ничего не делать?

Черная вода переполнила ладонь и снова пролилась дождем.

Даже Верховная жрица не понимала. Не все, совсем не все. Ей виделась только простая отчаянная уловка, бросок костяшек, на котором основано все. А если не получится, что ж – будет другая игра. Игроки новые, а правила – старые, уже приевшиеся. Богатство на кону не теряет ценности, ведь так? Куча золотых монет не раскрошится. А только станет еще больше.

Так если игроки приходят и уходят, а правила неизменны, не сама ли эта куча управляет игрой? И что – кланяться этому богу золота? Неодушевленной иллюзии ценности?

Так кланяйся. Прижмись лбом к жесткому полу. Но если все пойдет не так, не гляди с обиженным недоверием.

Да, Аномандр Рейк возьмет эту ношу и понесет в новый мир. Но не подарит освобождения. А принесет единственный дар – незаслуженный – время.

Самую большую драгоценность. И скажите, молю, что мы с ней будем делать?

Слева от него, на гораздо более высокой башне, дракон уставился щелями глаз на старый лагерь, укрытый покровом Ночи. Никакой дождь не мог ослепить Силану, помешать ей караулить. Она наблюдала. И ждала.

И ожидание почти подошло к концу.

Так торопитесь на празднество. Сбегайтесь, голодные, к мясу ликования.

Городская стена никогда не была настоящей преградой. Местами разрушена, местами недостроена. Она не выдержала бы хоть сколько-нибудь длительной осады. И даже при всем плачевном состоянии стены брешь, проделанная Гончими Тени, была слишком заметна. Ворота снесены целиком; пламенем объяты развалины блокгауза и с дюжину ближайших строений. Среди них копошились силуэты: отыскивали выживших, боролись с огнем.

А дальше целые районы города – где к небу вздымались громадные клубы дыма, подсвеченные всполохами горящего газа, – внезапно поникли, словно у Даруджистана перехватило дыхание. Самар Дэв покачнулась и упала на колени. От сковывающего голову обруча, казалось, вот-вот лопнет череп. Она вскрикнула, когда Карса присел рядом с ней на корточки.

Впереди Путник повернул в сторону от разрушенных ворот, подыскивая другой проход на восток, через который перепуганные беженцы выплескивались в пригород лачуг, где новые пожары вспыхивали над разбитыми хижинами. Как Путник собирался пробиться сквозь плотную толпу…

– Ведьма, нужно собраться.

– Что?

– Построй стену – в мозгу. Со всех сторон. Крепкую, чтобы она противостояла тому, кто появился.

Самар Дэв отстранилась.

– Кто? Кто появился? О, духи, я не выдержу…

Он ударил ее, так сильно, что повалил на землю. Пораженная, она выпучила глаза.

– Самар Дэв, я не знаю, кто или что, – но это не Гончие. И даже не Престол Тени. Здесь кто-то, и этот кто-то пылает. Я… я представить не могу такое существо…

– Бог.

Он пожал плечами.

– Построй стену.

Давление в голове стало слабее; Самар Дэв сначала удивилась, а потом поняла, что Карса обошел ее и встал между ней и городом. Она увидела, что по лицу тоблакая струится пот. Увидела, как напряжены его глаза.

– Карса…

– Если мы с тобой идем следом, то сделай вот что. Построй стену, ведьма, и торопись.

Карса вдруг посмотрел куда-то за спину Самар Дэв, и тут же она почувствовала, как порыв силы налетел на нее сзади, проникая под одежду, под кожу, под плоть – до костей. Она глубоко вдохнула.

Давление пропало, оставшись за громадными щитами, защищавшими теперь ее разум.

Она поднялась на ноги.

Бок о бок они двинулись за Путником.

Он шел по непаханому полю, поднимая каждым шагом пыль, направляясь под острым углом к воротам.

Толпа людей, запрудившая проход, похоже, раздавалась, и Самар Дэв подивилась: что же беженцы видят в лице Путника, идущего им навстречу? Так или иначе, связываться с ним никто не хотел.

Странный рассеянный свет окрасил город, неровную стену, купола, минареты и шпили. Из тысяч глоток вырвался протяжный вопль. Потрясения, ужаса. Лица поднимались кверху. Глаза расширялись.

Зарычав, Карса посмотрел назад и остановился.

– Нижние боги!

Самар Дэв повернулась. Шагах в двадцати неясно виднелся гигантский медведь; его очертания освещались серебряным светом… и этот свет… луна наконец взошла над горизонтом… Но она была… Ох, Королева Грез…

– Разбита, – сказал Карса. – Луна разбита. Лики в Скале, да что произошло?

В небо взошла масса осколков среди тонких колец пыли. Облако фрагментов расширялось и теперь было вдвое больше обычного размера луны. Огромные обломки расходились по спирали от центра. Нездоровый свет был удивительно ярок.

Чудовищный медведь наполовину повернулся и поднял нос к уничтоженному миру, словно мог учуять смерть через бесчисленные лиги.

Карса потянул Самар Дэв за собой.

– Он в городе, ведьма. Нельзя его потерять.

Она позволила ему тащить себя; ее ладонь утонула в его кулаке.

Умостившись в нише рядом с воротами, Чиллбайс наблюдал за тем, кого называли Путником. Демон не мог сдержать дрожи. Рев Гончих, взрывы целых зданий, появление Сына Тьмы, убийство бога – о, любое из этих событий могло бы вызвать эту дрожь. Как и разрушенная луна на южном небе. Увы, в ужасное состояние крылатую жабу привело совсем другое.

Нет, источник продирался через толпу, проходя сейчас под аркой. Тот, кого звали Путник. И в нем чувствовалась такая мощная, неудержимая воля, что Чиллбайс был уверен: пожелай тот, поднимется в небеса, к осколкам, и заново слепит целую луну.

Но его сила была не исцеляющей. Не милостивой.

Гончие снова взревели, в ответ на то, что учуяли, от чего бросились врассыпную. Они помчались во все стороны, бездумно убивая встречных. И вновь на беззащитных жителей Даруджистана обрушилось безумие.

О, хозяин будет в ярости из-за этой утраты контроля. В ярости.

Чиллбайс раскрыл рот в невероятно широкой улыбке. Улыбнулся безумному ночному небу. Потом выбрался из ниши и несколько раз взмахнул крыльями, чтобы расправить складки. И взметнулся в воздух.

Он и не собирался врезаться в густую толпу, так что паника, поднявшаяся из-за появления скромного демона, показалась ему чрезмерной. После нескольких неприятных моментов Чиллбайс, помятый и исцарапанный, снова сумел взлететь повыше и направился к усадьбе хозяина.

Чтобы доставить послание.

Он здесь! Он здесь! Дассем Ультор здесь!

Теперь мне можно уйти?

И Карса, и Самар Дэв видели, в какую неприятность попал демон, но никто из них ничего не сказал, даже когда демон, поднявшись в воздух, скрылся за стеной. Они спешили, и внушительный Карса прокладывал в толпе дорогу прямо к воротам.

Однако вскоре они все-таки застряли – на широкой улице, на которую со всех сторон выплескивались жители.

Путник был виден шагах в шестидесяти впереди, у перекрестка, почти свободного от людей. Те, кто оказывался поблизости, в панике разбегались.

Путник остановился – одинокая фигура, омытая светом расколотой луны.

Слева от воина появился Гончий пес. В пасти он держал изувеченный обезглавленный труп, еще истекающий кровью. Сияющие глаза зверь устремил на Путника, который не двинулся с места, хотя ясно было, что он следит за псом.

Карса обнажил меч и прибавил шагу. Самар Дэв с колотящимся сердцем спешила следом.

И вдруг тоблакай остановился – шагах в тридцати от перекрестка; через мгновение она поняла почему.

К Путнику шагал Котильон. Еще один Гончий пес – черный – появился с другого бока, охраняя бога.

Неподалеку внезапно рухнуло здание, и среди грохота послышался рев двух сцепившихся в смертельной схватке зверей; ни один не хотел уступать. Эхо разносило ломкий контрапункт криков.

Путник ждал. Котильон остановился прямо перед ним и заговорил.

Самар Дэв хотела подойти ближе, хотя бы настолько, чтобы расслышать бога и ответные слова Путника. Однако Карса придержал ее и покачал головой, пробормотав:

– Это не для наших ушей, ведьма.

Путник, похоже, отказывался, сделал шаг назад и посмотрел в сторону.

Котильон настаивал.

– Он не хочет, – сказал Карса. – Что бы тот ни предлагал, Путник не хочет.

Да, она и сама это видела.

– Пожалуйста, я должна…

– Нет.

– Карса…

– Ты не должна, а просто хочешь.

– И прекрасно! Я любопытная сучка, так отпусти меня…

– Нет. Это только их дело, пусть так и будет. Самар Дэв, вот ответь мне. Если бы ты могла услышать их слова, если бы поняла, что они означают, смогла бы промолчать?

Она ощетинилась и сердито прошипела:

– У меня не слишком-то получается, да? Ладно, Карса, – но если я и скажу что-то? Что тут плохого?

– Оставь его, – сказал Карса. – Оставь, пусть сам выбирает.

Что бы ни говорил Котильон, его слова словно физические удары вонзались в Путника, а тот по-прежнему смотрел в сторону, не в силах глядеть в глаза богу.

Гончий пес продолжал жевать изъеденный труп, жадно, как изголодавшийся хищник. Второй зверь наполовину отвернулся, словно прислушиваясь к далекой схватке.

Котильон продолжал настаивать.

Для бога, для Путника, для Самар Дэв и Карсы весь остальной мир словно перестал существовать. Миг обретал зловещие очертания – словно из каменной глыбы постепенно высекалось лицо. Миг вращался вокруг какого-то решения, которое должен был принять Путник, – здесь и сейчас; было очевидно, что Котильон, преградивший путь воину, не отступит.

– Карса… если что-то пойдет не так…

– Я прикрою его спину, – прорычал тоблакай.

– А что, если…

Нечеловеческий крик Путника оборвал ее слова, проник, словно острый нож, в мысли. Такой несчастный, отчаянный звук не мог издать Путник, не мог; однако он вытянул руку, словно отодвигая Котильона с пути.

Они стояли слишком далеко друг от друга для этого. И все же замолчавший Котильон просто отошел в сторону.

И воин прошел мимо него; однако теперь он словно с трудом тащил ноги, словно преодолевая ужасный невидимый прилив. Свирепая одержимость словно утихла – он шел как потерянный.

Котильон смотрел вслед, а потом поднял руку к глазам, словно хотел не запоминать увиденное, а стереть его простым жестом.

Самар Дэв ничего не поняла, но в сердце хлынула печаль. Печаль о ком? Разумного ответа не было. Хотелось плакать. О Путнике. О Котильоне. О Карсе. О проклятом городе и проклятой ночи.

Гончие потрусили прочь.

Самар Дэв моргнула. Котильон тоже исчез.

Карса встряхнулся и повел ее дальше.

Давление нарастало, упираясь в ее защитную стену. Самар Дэв ощущала трещины в стене, струйки пыли. Идя по следу Путника, она поняла, что воин шагает прямо к узлу этой силы.

На языке она ощутила горький привкус страха.

«Нет, Путник, нет. Передумай. Прошу тебя, передумай».

Но он ведь не передумает? Нет. Не может. «Обреченность обреченных… да, неуклюже звучит, но все же… как еще сказать? Сила неизбежности, вольная и невольная, ненужная и неумолимая. Обреченность обреченных».

Они шли по городу, охваченному кошмаром, в призрачном свете умирающей луны. Путник словно тянул цепи, и к этим цепям были прикованы Карса Орлонг и Самар Дэв. Да и сам Путник был как будто в железном ошейнике, и неумолимая сила тащила его вперед.

Никогда Самар Дэв не ощущала себя такой беспомощной.

В вечности, ведущей к появлению Владыки Смерти, мир Драгнипура начал медленно, смертельно и, похоже, неумолимо содрогаться. Повсюду – обещание уничтожения. Повсюду – хор отчаянных криков, яростного рева и безнадежного неповиновения. Пробудилась дикая природа всех скованных, и зазвучали голоса, и в каждом голосе звенел привкус острой правды. Драконы пронзительно ревели, демоны кричали, дураки бились в истерике. Отважные герои и отчаянные головорезы набирали в грудь воздуху так, что ребра трещали, и издавали воинственные вопли.

Серебряные огни срывались с неба сквозь тучи пепла. Невообразимого размера армия, от которой нет спасения, начала неудержимую атаку, мечи грохотали о щиты, и эта белая волна разрушения вздымалась все выше, словно желая слиться с грозовыми тучами.

Слабые, неясные фигуры на цепях махали непослушными конечностями, словно стараясь заслониться от быстро приближающегося забвения. Глаза закатывались в потрепанных черепах, остатки жизни и знаний вспыхивали в последний раз.

Нет, никто не хочет умирать. Если смерть – это забвение, жизнь плюет ей в лицо. Если может.

И мыслящие, и неразумные были, наконец, едины.

Встряхни разум. Инстинкты – не конец, а средство. Греми цепями, если должен, но знай: то, что сковывает, не ломается, а путь не такой непредсказуемый, как может показаться.

Овраг уставился глазом в опускающиеся небеса, испытывая ужас, но не свой. Бог, который смотрел тем же глазом, наполнил череп Оврага воплями. «Рожден, чтобы умереть! Я рожден, чтобы умереть! Я рожден, чтобы умереть! Нечестно, нечестно, нечестно!» – а Овраг лишь рассмеялся, или ему так показалось, и ответил: «Мы все рождены, чтобы умереть, идиот! Хоть через единственный удар сердца, хоть через тысячу лет. Растяни сердцебиение, сомни века – разницы никакой. Они не отличаются, когда приходит конец».

Боги чувствуют то же самое!

Нет, его не слишком впечатлял божок, съежившийся в его душе. Кадаспала безумен, если думает, что подобное создание может чего-то достичь. Глубоко в его сердце вырезано беспощадное желание убивать, и вот его ужас беспомощности – разве это не непомерная жестокость? Разве это не дорога к его собственному сумасшествию?

Кадаспала, ты творишь лишь копии себя самого. И не можешь иначе – да, я понимаю.

Но, будь ты проклят, моя плоть принадлежит мне. А не тебе.

Будь проклят…

Но проклятия уже ничего не значат. Все судьбы сходились. «Ха-ха, вот вам, жалкие набожные лицемеры, и высокомерные засранцы, и скулящие жертвы – смотрите, что идет! Конец у всех один, один!»

И вот он сам – в ловушке грандиозного плана. Его кожа – кусок гобелена. А что на нем? Орнамент, который он не может прочитать.

Демон Жемчуг держал тела, от которых вниз витками и кольцами тянулся лес железных корней. Больше демон нести не мог и стоял, тихо всхлипывая; толстые, как древесные стволы, ноги дрожали. Демон уже давно иначе смотрел на ненависть. К Верховному Магу Тайшренну, который первым призвал его и подчинил своей воле. К Бену Адаэфону Делату, натравившему его на Сына Тьмы. И к самому Аномандру Рейку, меч которого кусался больно. Ненависть – ложь, которая сама насыщается, а ненавидящему дарит лишь иллюзию насыщения, хотя его дух голодает. Нет, Жемчуг больше не испытывал ненависти. Жизнь – переговоры между ожидаемым и неожиданным. И приходится выбирать.

Драконус поднялся.

– Жемчуг, друг мой, я пришел попрощаться. И сказать, что сожалею.

– Что печалит тебя? – спросил демон.

– Я жалею, Жемчуг, обо всем этом. О Драгнипуре. Об ужасе, который я выковал своими руками. Правда, справедливо, что оружие обернулось против своего создателя? Думаю, да. Справедливо. – Он помедлил, потом поднес ладони к лицу. Казалось, он сейчас начнет рвать бороду. Но он опустил руки под тяжестью цепей.

– Мне тоже жаль, – сказал Жемчуг, – видеть конец всего этого.

– Чего?

– Здесь так много врагов – и не по своей воле. Враги, а так долго работали вместе. Это замечательно, правда, Драконус? Когда необходимость вынуждает работать вместе, объединиться. Замечательно.

Воин уставился на демона. И не мог ничего сказать.

Апсал’ара пробиралась по балке. Держаться было трудно, фургон шатался и раскачивался, по-прежнему продвигаясь вперед, а балка была густо покрыта потом, кровью и слизью. Но что-то происходило в портале – в черном ледяном пятне под самым центром фургона.

Странный поток струился через Врата; из-под основания фургона через зловонный воздух тянулись запутанные щупальца – чернильно-черные, окруженные нездоровым свечением, которое слабо пульсировало, медленнее, чем бьется сердце смертного.

Это жалкий бог Кадаспалы? Пытается воспользоваться безумным шедевром татуировщика, как вантами, решеткой, чтобы проскользнуть во Врата? Хочет сбежать?

Если так, то она сделает это первой.

Пусть холод обжигает плоть. Пусть хоть целые куски отваливаются. Лучше такой конец, чем ревущее воплощение хаоса, раздирающее глотку.

Она подобралась еще ближе, пар от дыхания замерзал, оседая сверкающими кристалликами льда. Это напомнило ей юность, ночи в тундре, первый снег, когда дрожащие тучи сбрасывали алмазную кожу и мир погружался в тишину, такую безмолвную и идеальную, что казалось, будто само время застыло – чтобы удержать ее навечно на этом месте, сдержать ее мечты и амбиции, сохранить в памяти лица всех, кого она любит, – матери, отца, родных, возлюбленных. Никто не будет стареть, никто не умрет, не свернет с пути, а сам путь, что ж, он никогда не кончится.

Замереть на полушаге. Нога никогда не опустится на землю, я никогда не дойду до конца. Да, остаться здесь. В самом сердце возможностей, из которых осуществятся все. Никаких неудач, никаких потерь, никаких сожалений о поцелуе – и я не буду чувствовать холода.

Я не буду чувствовать холода…

Она вскрикнула от смертельно холодного воздуха. Как больно – сможет ли она подобраться еще ближе?

Апсал’ара подтянула колени под себя. И уставилась на узор; вот он, на расстоянии человеческого роста и все еще стремится вниз. Если она прыгнет отсюда, просто бросится вперед, – подхватит ли ее струящаяся сеть?

Или просто рассыплется? Или раздвинется, пропустив мимо тело – замороженное, безжизненное, с открытыми, но ничего не видящими глазами?

Внезапная мысль всколыхнула ее сомнения и страхи. И онемевшими руками она начала подтягивать свои цепи, укладывая звенья на балку перед собой.

А может ли холод Врат расколоть эти звенья? Если бросить их во Врата, так далеко, как получится, разорвутся ли цепи?

И тогда?

Она зарычала. Да, что тогда? Бежать, как заяц, оставив фургон за спиной, спасаться от легионов хаоса?

А когда разрушатся сами Врата, куда тогда бежать? Будет ли существовать сам этот мир?

Она поняла, что все это не имеет значения. Обрести свободу, даже на единый миг, этого достаточно.

«Апсал’ара, Госпожа Воров. Сильна была? – Да не то слово, она освободилась от цепей Драгнипура!»

Она продолжала собирать звенья цепи; воздух с трудом пробивался в онемевшие легкие.

Драконус отошел от Жемчуга. Демон всколыхнул в нем невыносимые чувства. Невозможно понять, где найти такую силу прощать, не говоря уж о полном безумии – найти хоть что-то стоящее в этом проклятом мире. А видеть Жемчуга, почти раздавленного под извивающимися, кровоточащими телами товарищей, – нет, это слишком.

Кадаспала ошибся. Орнамент был неправильный; он не мог противостоять тому, что надвигалось на них. Это была отчаянная уловка, единственная оставшаяся у Драконуса, и он даже не мог сердиться на слепого безногого тисте анди. Никто из нас не был готов к такому.

Как только Рейк перестал убивать, мы были обречены.

И все же он не ощущал гнева, когда думал об Аномандре Рейке. По сути, он начал понимать и даже сочувствовать утомленному желанию уничтожать. Покончить со всем. Было ошибкой называть это игрой. Этот основной принцип привел к окончательной неудаче. Скучающие боги и дети, обладающие ужасной силой, – вот худшие арбитры в такой схеме существования. Они борются с изменениями, хотя заставляют меняться других; они хотят получать все, что захочется, и воровать у соперников все, что удастся. Они говорят о любви только затем, чтобы убивать ее предательством и злобой.

Да, Драконус понимал Рейка. Играть в игры с горем – дурно, это мерзость. Уничтожь. Уничтожь все, Рейк. Рейк, мой наследник, мой сын по духу, мой неизвестный и непостижимый преемник. Делай, что должен.

Я отойду в сторону.

О, это все громкие слова.

А правду говоря, у меня нет выбора.

Сила, обрушившаяся на мир Драгнипура, была так велика, что Драконус на мгновение решил, что хаос все-таки настиг его, повалил на колени, ошеломил и наполовину ослепил. Страшное давление прижимало к земле, и Драконус опустил голову, прикрыв ее ладонями; позвоночник сгибался под давящей силой.

Если и был звук, он его не слышал. Если был свет, он видел только тьму. Если был воздух – он не мог сделать вдох. Кости стонали…

Пытка ослабла, когда на правое плечо опустилась костлявая рука с длинными пальцами.

Снова появились звуки, странно приглушенные. Все та же буря ужаса и смятения. Мир вокруг Драконуса обрел привычные очертания, хотя и призрачные, эфемерные. Он смог наконец сделать глубокий вдох – и ощутил смерть.

Стоящий над ним заговорил:

– Он в самом деле держит слово.

И Драконус вывернулся, поднял глаза – рука соскользнула с его плеча, гремя костями, – и уставился на говорящего. На Худа, Владыку Смерти и Верховного короля Мертвых.

– Нет! – взревел Драконус, дернувшись вверх; цепи повалили его обратно. – Нет! Что он наделал? Во имя Бездны, что наделал Рейк?

Худ приподнял руки и словно уставился на кандалы, сковывающие запястья.

Недоверие переросло в потрясение, а затем в ужас. Это бессмыслица. Драконус не мог понять. Не мог же… боги… поверить невозможно…

Он повернулся и увидел, что легионы хаоса отброшены на целую лигу или больше – так подействовало появление этого существа, так велика была сила Худа. Рваные тучи торопливо удирали и собирались в отдалении, словно в нерешительности, – да, наступила передышка. Но…

– Напрасно! Все напрасно! Зачем? Этим ничего не добьешься! Худ – тебя предали. Разве ты не понимаешь? Нет… – Драконус обхватил голову руками. – Рейк, ах, Рейк, зачем? Как ты мог подумать, что из этого что-то выйдет?

– Я скучал по тебе, Драконус, – сказал Худ.

Драконус снова повернулся к богу. Яггут. Да, безумный, непостижимый яггут.

– Проклятый дурак! Ты сам просил об этом? Совсем лишился рассудка?

– Это сделка, старый друг, – ответил Худ, все еще изучая цепи на запястьях. – Это… игра.

– И что будет? Когда хаос поглотит тебя? Когда хаос пожрет само царство мертвых? Ты предал богов – всех. Ты предал жизнь. Когда ты падешь…

– Драконус, – прервал со вздохом Худ, стягивая капюшон и открывая высохшее яггутское лицо, изборожденное морщинами вечной печали. – Драконус, друг мой, – мягко сказал он, – ты правда полагаешь, что я пришел сюда один?

Драконус непонимающе уставился на бога. И вдруг услышал отдаленный гул – с трех сторон; неясный горизонт шевелился.

Армии мертвых шагали по велению своего Владыки.

К Драконусу и Худу быстро приближались два десятка всадников.

– Худ, – сказал пораженный Драконус. – На них нет цепей.

– Именно так.

– Это не их битва.

– Возможно. То есть пока это не решено.

Драконус покачал головой.

– Им нельзя быть здесь. Они не могут сражаться с врагом: Худ, у этих мертвых осталась только доблесть, да и той чуть-чуть. Ты не можешь так поступить с ними! Не можешь просить их об этом!

Бог теперь рассматривал фургон.

– Все, о чем я попрошу павших, Драконус, это о выборе. Об их собственной воле. А после этого я не буду просить их ни о чем. Никогда.

– А кто заберет мертвых?

– Пусть боги сами разбираются.

Холодный ответ поразил Драконуса.

– А что с теми, кто не поклоняется никаким богам?

– Да, что с ними?

– И что это должно означать?

– Когда все кончится, – сказал Худ, все еще изучая фургон, – мертвые – не моя забота. Больше не моя.

Приближающиеся всадники ехали на полусгнивших конях-скелетах. Рваные мантии развевались за спинами воинов. Над шагающими армиями вздымались бесчисленные штандарты и наконечники копий. Число воинов было воистину невообразимо. Ветер доносил обрывки военных песен. Царство Драгнипура стонало – Драконус и представить не мог, какая тяжесть навалилась на носителя меча. Смог бы Драконус выдержать такое? Неизвестно. А может быть, в этот самый миг сам Аномандр Рейк умирает – ломаются кости, брызжет кровь…

И еще кое-что. Прямо перед его глазами.

Все прикованные к фургону перестали тянуть громадину – впервые за тысячелетия фургон остановился. И все стояли или опустились на колени, молча глядя, как будто не веря, на приближающиеся легионы мертвых. На потоп, целый океан железа и костей…

Всадники приблизились. Все были незнакомы Драконусу. Шестеро подъехали ближе. Один был в маске – такие маски Драконус прежде видел – эту армию перебил Аномандр Рейк. Сегулехи. Знаки на этой маске подсказали Драконусу, что он видит Второго. Он бросил вызов Первому? Или кто-то бросил вызов ему самому?

Первым заговорил Второй:

– И ты хочешь, чтобы мы сражались за эту жалкую погань, Худ? Чтобы ринулись в глотку хаоса. – Лицо в маске, похоже, изучало грязных, закованных в цепи существ, сбившихся в кучу у фургона. – Да кто они такие, чтобы мы снова умирали за них? Чтобы пропадали? Жалкие твари, все до одного! Бесполезные идиоты! Худ, ты просишь слишком много.

Владыка Смерти даже не посмотрел на Второго.

– Ты решил передумать, Рыцарь?

– Нет, – ответил тот. – Я просто жалуюсь. – Он обнажил два зазубренных, покрытых ржавчиной меча. – Ты ведь меня знаешь. И все же… ах, как мне не хватает Шкуродера. Так потерять его… во имя Тиранов, просто саднит.

– Вот поэтому, – сказал Худ, – ты не поведешь мертвых на эту войну.

– Что? Я Рыцарь Смерти! Сам проклятый костяной кулак! Я требую…

– Ох, тише, Второй, – вздохнул Худ. – Тебя ждут другие дела – и я уверен, ты не пожалеешь. Искар Ворец, примешь командование у Второго? На острие атаки, прямо в сердце врага?

Тот, кому был задан вопрос, был, похоже, ветераном из ветеранов. Седобородый, лицо в шрамах, цвета на простой кольчуге поблекли и потерлись. Серый и пурпурный, обведенные черным. Услышав вопрос, он повернулся к Худу.

– Укрепим кулак, – сказал он. – Малазанцами. А на самом острие – мои «мостожоги». Дуджек на левом фланге, Бальт на правом, с Седьмой армией и виканцами. – Он повернулся в седле к другому воину. – Брухалиан со своими Серыми мечами – справа от Бальта.

Брухалиан кивнул.

– Большая честь, Искар Ворец.

– Скамар Ара, твои якурукские легионы – слева от Дуджека. Худ, послушай меня. Помимо этих сил, почти все остальные – просто шлак. Их воля ослабла за бесчисленные тысячелетия – они пойдут в бой, но долго не продержатся.

– Да, – сказал Худ.

– Просто чтобы ты знал, – сказал Искар Ворец. – Просто чтобы знал.

– Возвращайтесь к своим войскам, – скомандовал Худ. – Искар Ворец, пришли ко мне одноглазого вестника. Бальт, найди моего солдата – когда-то его звали Бодэн. Нужно еще кое-что сделать.

Драконус смотрел, как разъезжаются командиры; остался только сегулех, снова убравший мечи в ножны.

– Худ, – сказал Драконус. – Что здесь творится? Ты попросишь мертвых воевать за нас? Они проиграют. Их ждет забвение – и ничего более. Они не могут преуспеть, Худ. Хаос, захватывающий Драгнипур, не одолеть – ты понимаешь, о чем я говорю?

Рыцарь фыркнул.

– Это ты не понимаешь, Старший. Задолго до того, как стать Владыкой павших, он был яггутом. Яггуты – Владыки Последних Рубежей, ха! Часовые Разбитых Крепостей. Пожиратели Последней Надежды. Ты, Старший, кто снова и снова противостоял тисте анди и тисте эдур, кто шагал по пеплу самого Харканаса – пойми меня. Суровые тисте анди и самоубийственные эдур – просто ничто рядом с несчастным безумием яггутов!

Во время этой речи Худ продолжал изучать фургон и копошащуюся кучу тел. Потом Владыка Мертвых заговорил:

– Я часто пытался представить, на что похожа эта Обитель, скрипящая на деревянных колесах… действительно, жалкое зрелище. Грубое, неуклюжее. – Он повернулся к Драконусу, клыки раздвинули гниющие губы. – А теперь разворачивайте.

Глава двадцать третья

Спроси, что встречают мертвые,

Отдергивая занавес,

Каменистые тропинки в слепые миры,

Где идешь, ощупью вспоминая

Все прекрасные драгоценности жизни.

Спроси, что видят мертвые,

Оглянувшись в последний раз.

Оставшиеся неразвязанными узлы амулета,

Где каждое сухожилие тянется,

Чтобы прикоснуться еще раз.

Спроси, что знают мертвые,

Если знание ничего не значит.

Руки, полные безделушек,

Словно хотят построить новый дом

Там, где мы не были никогда.

Спроси, но мертвые не отвечают,

Скрываясь за вуалью соленого дождя,

Кружась среди гнилых остатков,

Когда червяки зароются

В богатую тишину.

«Утраченные сокровища Индароса» Рыбак кель Тат

Сверкая белками выпученных глаз, вол бежал со всех ног. Подпрыгивающая телега накренилась на одном колесе, когда мычащее животное свернуло за угол и помчалось по мощеной улице.

Даже богам не дано проникнуть через этот толстый череп к узелку ужаса в замутненном мозгу. Разбуженная нужда замутняет весь мир, оставляя лишь узенький туннель – путь к далекому-далекому спасению. И кто поймет такое безумие? Ни смертный, ни даже бог с вечно озабоченным челом, увидев такую сцену, несущееся полуслепое обезумевшее животное, не разберет: что это вообще такое?

Животное и есть животное. Хоть на четырех ногах, хоть на двух. И в панике пригодятся все, сколько есть, да и руки пригодятся. Паника правит телегой и грохочет испачканными в навозе копытами. Паника лезет на стену, когда одна за другой мимо крадутся вселяющие ужас Гончие.

Ночной воздух воняет, и эта вонь наполняет ноздри безумными сигнальными флагами корабля, скребущего дном по мели. Дым и кровь, желчь и моча. И больше всего крови.

И крики. Они звучали со всех сторон, внезапно обрываясь или хуже того – захлебываясь. Матери никогда прежде не слышали столько молящих призывов! И возможно, даже вол своим ревом взывал к матери, к сладкой титьке, к нависшей над головой туше с ее успокаивающим запахом и соленым теплом? Увы, его маму уже давно отправили тянуть великую телегу за печальный покров; да и если бы она могла пробиться на отчаянный зов своего отпрыска, как ей противостоять Гончим?

Нет, каждый спасается в одиночку. Каждый. Вол, конь, пес, кот, мышь и крыса, ящерица и комар. И люди – каждый. Хромые старики и старики, никогда не хромавшие прежде, но захромавшие теперь. Женщины всех возрастов, любого размера и положения, которые могут и захромать, если этим добьются сочувствия. А если крыша собственного дома не дает спасения, кого волнует скачущая в панике телега? Лучше просто беспомощно хлопнуться оземь, парой быстрых движений одернув платье. Это пусть мужчины обгадятся от ужаса – все равно они всегда мылись кое-как.

Благородные смывались, забыв о благородстве, падшие летели словно на крыльях, воры ревели, а громилы скулили и умоляли, стражники в слепом страхе не замечали ничего, а солдаты шарахались от каждого звона железа, стука клыка или когтя. Дураки, не имевшие ничего, стояли на своем. Игроки танцевали, а шлюхи блефовали; и в Храме Тени женственные послушники с писком отскакивали с дороги Мага, который верхом на мулице с криками мчался по громадному алтарному залу; курильницы разлетались, сверкая глазами углей и оставляя змеистый дымный след. Летящие вслед за мулицей крылатые бхокаралы визжали, сморкались в бегущих соплями и кидались какашками с налипшими волосами; а из давно высохших стоков для крови у жертвенного камня лезли пауки – плотным ковром суетливых лапок, блестящих животов, узорчатых спинок и крохотных далхонских глазок-бусинок – их были тысячи, нет, десятки тысяч! И нужно ли удивляться, что двери в дальнем конце зала сами распахнулись навстречу Магу и мулице?

Как только Верховная жрица – выйдя из-за занавеса с видом женщины, вырванной из томных любовных объятий, с поцарапанным подбородком, опухшими губами, с перекошенными, покачивающимися бледными грудями – врезалась в середину черного копошащегося ковра злобы и яда, она начала безумный мятежный танец; но скажем прямо, сама Могора была слишком ошеломлена и поражена, чтобы вонзить лес клыков в это сладкое мясо – и бхокаралы ринулись вниз, набирая пригоршни вкусненьких паучков и – хрум, хрум – набивая свои утробы; и если бы пауки могли кричать, то кричали бы, утекая обратно под жертвенный камень.

Мулица и Маг проскакали вдоль колоннады и в другие разбитые двери, в унылый переулок, полный ищущих спасения беженцев, которые бросились наутек при их появлении и при виде вопящих бхокаралов.

А теперь метнемся через весь город, снова к утомленному волу, который с колотящимся сердцем и вздымающимися боками спасался от злой телеги и кто знает от чего еще, и оказался уже у развалин какого-то громадного здания…

Случайность – наилучшее описание неустойчивого хаоса, который устроили Гончие Тени. Вскоре после того, как рухнули ворота, Бэран бросился на запад, преследуя Бледа, – матово-белый зверь своенравно отбился от стаи и углубился в другую часть пораженного города.

Блед не знал, что его преследуют; он обнаружил дюжину городских стражников, спешащих по середине улицы к разрушенным воротам. Чудовищный зверь бросился в их середину, бешено работая слюнявыми челюстями. Броня мялась, конечности отлетали прочь, оружие – за ними вслед.

Когда Блед раскусил голову последнего стражника, лавиной налетел Бэран. От гулкого удара грудная клетка упавшего набок Бледа загудела; оба зверя врезались в стену большого здания.

Они пробили насквозь прочный, укрепленный вход. Острые каменные осколки осыпали трех людей, некстати оказавшихся в прихожей. Громадные блоки, обрамлявшие дверной проем, прыгая, как костяшки, обрушились на одного из раненых – он не успел даже вскрикнуть. Двух других, истекающих кровью, пригвоздила к дальней стене широкая передняя панель. Оба умерли через несколько мгновений, раздавленные всмятку.

Две Гончие, катающиеся с ревом и завыванием по полу, разбили в щепы эту панель, и отлетевшая от нее железная решетка грохнула в потолок, который уже начал проседать – опоры и скобы не выдерживали. С жутким стоном рухнула передняя стена здания, и среди пыли раздались приглушенные жалобные крики.

Под напором зверей рухнула вторая стена – за ней открылся коридор с запертыми на засовы клетками и еще два стражника, которые пытались убежать по проходу; но вся комната уже обрушивалась, железные засовы выскакивали из гнезд, замки ломались. Узники исчезли под градом деревянных балок, штукатурки и кирпичей.

Вставший на задние лапы Блед получил новый удар от Бэрана и влетел в одну из клеток. Заключенный откатился в сторону, когда Гончие, снова сцепившись, пробили заднюю стену и выкатились, злобно рыча, наружу – в переулок, уже наполовину засыпанный кирпичами разваливающейся тюрьмы.

Оставшийся в одиночестве узник поднялся на ноги и поспешил вслед за Гончими…

Но не успел: этаж сверху рухнул, завалив клетку.

В переулке Блед ухитрился вцепиться зубами в плечо Бэрана и могучим рывком подбросил в воздух – в то, что осталось от стены; она сложилась внутрь под ударом тяжелого тела Гончего пса.

В развалинах первой камеры шевельнулся пласт штукатурки и кирпича; и из-под него начал выбираться узник – в пыли, синяках и крови.

Услышав эти звуки – тяжелое дыхание, кашель и царапание, – Блед повернул голову, сверкнув глазами.

Баратол замер – его ноги еще были зажаты кирпичами – и уставился в ужасные глаза зверя, понимая, что это последнее, что он видит.

Блед присел для прыжка. Грязные, порванные губы оттянулись, обнажив громадные клыки… и он прыгнул.

И тут же какая-то фигура врезалась ему в бок, под правое плечо, и силы удара хватило, чтобы развернуть зверя на лету.

Баратол как мог откинулся назад и в сторону, а забрызганная алым голова Гончего пса промелькнула мимо, и извивающееся тело рухнуло на груду камней.

Поднявшись с земли, Чаур посмотрел на Баратола и улыбнулся яркой красной улыбкой, подняв громадный боевой топор, который он прихватил в кузне – это было собственное оружие Баратола. Пока Блед снова вставал на ноги, Чаур бросил топор в сторону Баратола, а сам подобрал осколок камня.

Баратол вскрикнул, отчаянно пытаясь освободиться, а белый Гончий пес, зарычав, повернулся к Чауру с дикой яростью в глазах.

Дальше по переулку Бэран выбрался из-под груды обломков, но он не успеет. А Чаур успеет.

Баратол отчаянно пытался освободиться, не обращая внимания, что обдирает ноги до крови.

Чаур метнул камень как раз в тот момент, когда белый Гончий пес прыгнул.

И попал зверю точно в нос.

Рев боли, и по инерции пес врезался в Чаура, который, отлетев, с хрустом врезался в стену. Упав на грязный булыжник, он больше не шевелился.

Баратол вырвал ноги из плена, оставляя полосы крови и куски мяса. Он перекатился на живот, ухватил рукоять топора и с трудом поднялся на ноги.

Блед повернул громадную голову.

Бэран, освободившись, уже бежал по переулку.

Белый Гончий пес обернулся и, снова взревев, помчался прочь.

Мигом позже промелькнул Бэран.

Баратол покачнулся на ослабевших ногах. С трудом вдыхая холодный воздух, он посмотрел на неподвижное тело. И, всхлипнув, побрел, с трудом переставляя ноги.

В таинственные, неизведанные уголки мозга, в те области, которые осознавали себя Чауром, хлынул черный потоп; он заливал один за другим эти уголки. Гасли судорожные искорки и больше не вспыхивали снова. Простое бесчувственное состояние сменялось чем-то более глубоким: спасительным забытьем, которое милосердно скрывало от Чаура то, что он умирает.

Лицо его было безмятежно, не считая того, что одна щека обвисла, и, когда Баратол оттянул Чауру веки, зрачок одного глаза оказался ужасно расширен.

Всхлипывая, кузнец подтянул голову и плечи Чаура себе на колени. Остальной мир – взрывы, вопли, гром битвы – словно пропал, и Баратол не сразу понял, что кто-то выкарабкивается из кучи обломков бывшей тюрьмы. Отрывистое стаккато проклятий на фаларском, малазанском, добрийском и даруджийском. Смаргивая слезы, кузнец поднял взгляд.

– Мураш, сюда, пожалуйста, мне нужна твоя помощь! Пожалуйста! Он ранен.

Бывший «мостожог» был густо покрыт пылью, но, похоже, невредим.

– Я потерял проклятый меч. Я потерял проклятый арбалет. Я потерял проклятую «шрапнель». Я потерял…

– Мураш! Худов дух, прошу, помоги – нужно найти целителя. Нужен Высший Денул – в городе должен быть носитель. Должен!

– Ну… есть Молоток, но он… ах ты ж, он мертв. Я забыл. Вот надо же – забыл. – Мураш нагнулся над Чауром, пригляделся и покачал головой. – С ним все, Баратол. Череп раскроен, кровоизлияние в мозг – сразу видно, если половина лица…

– Заткнись, я сам знаю. Нам нужен целитель! Думай, Мураш, – кто-то должен быть.

– Возможно, но не рядом – это полгорода надо пройти, Баратол, а с этими Гончими…

– Забудь про Гончих. – Кузнец поднял Чаура на руки и выпрямился.

Мураш выпучил глаза.

– Ты не унесешь его…

– Тогда помогай!

– Я и пытаюсь! Дай подумать.

И тут они оба услышали перестук копыт и скрип деревянных колес. И оба поглядели в конец переулка.

Глядите – вол. Бежать уже не может. Даже телега выдохлась. Крепкие ноги животного дрожат. Слизь из носа ползет блестящим покрывалом и тянется пыльными щупальцами к передним копытам. Острая болезненная паника утихала, глаза гасли, и когда появились две человеческие фигуры и уложили тело третьего на телегу, что ж, это дело привычное – для вола. По крайней мере, мир уже не так безумен. Есть что делать, есть куда идти. Пришло спасение – сладкое, как молоко из мамкиного вымени.

Усталый, но довольный, вол зашагал рядом с людьми.

Два кузена стояли на крыше, оглядывая город. Отсветы пожарищ заливали ночное небо. Участок Гадробийского квартала пылал, гейзеры горящего газа били высоко в воздух. Незадолго до этого странное атмосферное давление прибило огонь – пожары, судя по всему, не ширились, и взрывы звучали все реже. И все равно – с огнем никто не боролся, впрочем, в настоящих условиях в этом не было ничего удивительного.

Во дворе Наученный Замок суетился вокруг раненых стражников, которых уложил на тюфяки. Чудесным образом оба все еще были живы, хотя, если и выдержали атаку убийц, то вполне могли не пережить хлопот Замка. Ожог и Лефф поставили себе задачу патрулировать окрестности усадьбы – улицу за улицей, переулок за переулком, с арбалетами наготове и с неусыпным вниманием.

– Эти Гончие, – сказал Раллик, – совершенно некстати.

– Похоже, и стены их не останавливают. Как думаешь, зачем они пришли?

Раллик не ответил, и Торвальд, обернувшись, увидел, что кузен уставился на разбитую луну.

Торвальд не стал на нее смотреть. Зрелище нервировало его. Не начнут ли эти крутящиеся обломки падать вниз? Раллик уже говорил, что большинство осколков движутся в другом направлении – и уменьшаются. В небе была другая луна – она двигалась медленнее, а значит, находилась значительно дальше; и хотя виделась совсем крохотной, точная ее величина была неизвестна. Понятно только, что это, возможно, мир такого же размера, и возможно, именно на него обрушится смертельный дождь. Торвальду даже думать об этом не хотелось.

– Раллик…

– Неважно, Тор. Оставайся пока здесь, не покидай усадьбы. Думаю, неприятностей не будет – Госпожа воскресила охранников.

– А Тисерра…

– Умная женщина, и к тому же ведьма. С ней все будет хорошо – и беспокоиться она будет только о тебе. Оставайся здесь, кузен, до рассвета.

– А ты?

Тут Раллик обернулся. Мгновением позже Торвальд почувствовал, что на крыше появился еще кто-то, и тоже повернулся.

Воркан стояла, завернувшись в плотный серый плащ.

– Высший алхимик, – сказала она Раллику, – хотел, чтобы мы были поблизости… если вдруг понадобимся. Похоже, время пришло.

Раллик кивнул.

– Крыши и проволока, Госпожа?

Она улыбнулась.

– Заставляешь меня тосковать по прошлому. Прошу, веди.

Торвальд понял все, что скрывалось за мягкими словами, и ему было приятно. Да, пусть кузен получит самую опасную из живущих женщин. Ну а мне тогда, наверное, достанется вторая по опасности – особенно если забуду купить хлеб по дороге домой.

Свернув за угол стены – из переулка на улицу, Ожог и Лефф остановились. Беспечность ни к чему, пусть даже и не предвидится новой атаки убийц в ближайшем времени – если, конечно, они не размножаются со скоростью оводов; а Ожог не был уверен, шутил ли Лефф на этот счет, совсем не уверен.

Улица была пуста. Ни беженцев, ни стражников, ни опасных убийц, закутанных в черное.

И самое главное: никаких Гончих.

– Проклятье, – прошипел Лефф, – ну и где эти твари? Это из-за твоей вони, Ожог, ты воняешь ну просто хуже некуда. Вот они и разбежались. Проклятье, а я хотел ожерелье из клыков. И еще, может, лапку на пояс.

– Лапку? Скорее, это будет гигантская дубина, от которой тебя скособочит. Забавно было бы посмотреть. Согласен и получить пару раз, лишь бы завалить одну – просто поглядеть на это. Лапка Гончей, ха-ха.

– А ты говорил, что хочешь череп!

– Да, но не носить же его. Переверну и сделаю из него лодку, понял? И буду плавать на веслах по озеру.

– Черепа не плавают. Ну разве что твой – он же из пробки.

Они пошли по улице.

– Я бы назвал лодку «Гончая моря».

– Лучше «Гончая дна».

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, Лефф. В этом твоя беда. И всегда так было, и всегда так будет.

– Жалко, не было еще штук двадцати убийц.

– Да были, только атаковали не нас. Мы просто отвлекали, так Тор сказал.

– Да, уж отвлекли так отвлекли.

И тут они увидели Гончую Тени – всего шагах в двадцати. Бока круто вздымались, с них свисали окровавленные полоски плоти. Изо рта текла красная пена. Зверь повернул голову и увидел стражников.

Ожог и Лефф одновременно подняли арбалеты в вертикальное положение и поплевали на зазубренные наконечники стрел. Потом медленно прицелились в Гончую.

Раздувая ноздри, зверь отпрянул. И через мгновение исчез.

– Вот дерьмо!

– Я же говорил, ты воняешь, чтоб тебя! А ведь чуть не сделали!

– Это не я!

– С тобой просто тошно ходить, Ожог, просто тошно. Такой шанс выпал, и ты все испортил.

– Ну не нарочно же. Я люблю такие развлечения не меньше тебя!

– В следующий раз, – пробормотал Лефф, – сначала стреляем, а спорить будем после.

– Хорошая мысль. В следующий раз. Сделаем все как надо в следующий раз.

Под луной, навевающей страшные воспоминания, Резчик пустил коня Колла медленной рысью по середине улицы. В руке он сжимал копье – неуклюжее и тяжелое. Не к такому оружию он привык, но что-то не давало бросить его.

Он слышал Гончих Тени, обрушившихся как демоны на несчастный город, и в памяти всплывали образы прошлого – горько-сладостные. Ведь в них была она, темным, невероятно нежным призраком. Он снова видел все ее редкие улыбки, и они разъедали душу, как капли кислоты.

Он чувствовал себя брошенным, с того самого утра, как проснулся в монастыре и увидел, что она ушла. Разумеется, он изобразил мужественное лицо, стоя рядом с богом и не желая видеть сочувствие в темных глазах Котильона. Резчик говорил себе, что поступил мужественно, отпустив ее, предоставив ей самой решать. Мужественно и жертвенно.

Теперь он так не считал. Нет жертвенности в том, что тебя бросили. Нет мужества в том, чтобы ничего не делать. Несмотря на реальный возраст, он был намного моложе ее. Слишком молодой – в беззаботности и глупости. Думать – трудно и неприятно, пока не научился плевать на все, бурлили слепые эмоции, то одно убеждение, то другое стремительно возносились на сияющий щит правды. Или того, что казалось правдой; и теперь понятно, что это была никакая не правда. Хвастливые, задиристые заявления, праведные позы – какими они теперь казались детскими и жалкими! Я мог бы знать чистейшую правду. И все равно никто не стал бы слушать. И чем старше становишься, тем толще стены. И ничего удивительного в том, что молодые вырастают циниками. Ничего удивительного.

И все же она стояла перед его глазами: темная фигура с сияющими глазами, с тенью улыбки – перед тем как отвернулась. И ему не забыть.

В этот самый миг Ваза, поднявшись на башню – отвратительное гадробийское позорище, – вышла на крышу и сразу почувствовала запах дыма. В руках она несла стеклянный шар, в котором светилась плененная луна; остановившись, Ваза подняла глаза и с изумлением уставилась на осколки, охватившие треть небосвода.

И все же она оставила ему дурные привычки. Ужасные, влияющие на всю его жизнь. Резчик вспомнил, с каким удивлением и отвращением Раллик посмотрел на кинжал, вонзенный в его плечо. Узнавание – да, Резчик во всем создание Апсал'ара. Да, еще один человек потерян.

Казалось дурной шуткой, что луна в ночном небе разваливается на куски, но искать в этом остром символе забаву – значит вступать в борьбу. Резчику не хватало стойкости Раллика, словно броней защищенного покрытой рубцами кожей. И Резчик, сколько бы ни позаимствовал у нее, не был ее точным отражением. Он не в состоянии был унять бушующую внутри ярость, наследие убийства, превращающего идею справедливости в пресную тюремную баланду. А она об этом и не думала.

Он ехал по городу.

Гончие знают его, в этом он был уверен, а значит, в эту ночь ему нечего их бояться.

Улицу то и дело перебегали случайные беженцы. Они, как крысы, искали прибежища, и на мелькавших мимо лицах, похоже, не осталось ничего человеческого. Желание выжить охватило людей как лихорадка, и глаза были выпучены, как у вытащенных на берег рыб. Резчик чувствовал, как бьется сердце.

Это мой город. Даруджистан. Город голубых огней. Такого он не заслужил.

Нет, он не боялся Гончих Тени. Теперь он презирал их. Произведенное ими опустошение было бессмысленным, ненужным разрушением. Вряд ли Котильон имеет хоть какое-то отношение ко всему этому. Тут чувствуется рука Престола Тени, его непостоянство, жестокое безразличие. Он ввел своих зверей в игру. С кровью и хрустящими костями. С пожарами и рушащимися зданиями. Весь страх, все бедствия – без цели.

И копье в руке, пусть и неуклюжее, внушало уверенность.

И теперь, если Престол Тени объявится, Резчик знал, куда употребить проклятущее копье.

В этом крохотном идеальном мирке луна светила ярко и чисто. Когда-то и она сама была такой. Незапятнанной, не идущей на грязные компромиссы; ей не нужно было прятать потрепанную кожу и остекленевшие глаза.

В самом главном мужчины и женщины не различаются. Они рождаются с талантами, со склонностями, с лицами и телами, привлекательными или не очень. И нужно обходиться в жизни тем, что имеешь. У всех и каждого был выбор. Какие-то варианты были проще остальных; страсть быть желанной – не тщеславие, она протягивала руку и вела по простейшему пути. И требовалось совсем немного: просто улыбка и бедра, которые не прочь раздвинуться.

А пути назад нет. Эти пятна не смыть. Луна светила ярко и очаровательно, но оставалась вечно в плену.

Она посмотрела в небо: осколки разлетались, оставляя в центре темное пятно. Инерция, похоже, замедлялась; возможно, куски вернутся к центру, а пыль сплющится в копье, пронзающее то, что осталось от луны.

Пыль грезит о мире, которым когда-то была.

Но пыль, увы, не повелевает ветром.

Резчик осознавал, что после расставания с ней был в объятиях двух женщин, как будто они могли наказать его. Только одна преуспела, и теперь он ехал к ней, чтобы рассказать, что убил ее мужа. Не потому, что она его просила, поскольку, честно говоря, она не имела над ним такой власти – и никогда не будет иметь. Нет, Горлас Видикас был убит по другим причинам, и неважно по каким.

Она свободна, скажет он ей. И пусть делает, что пожелает. Но в любом случае, скажет он, в ее будущем – ни за что – не будет его.

«Глядите, вот он, рядом с ней. Стыд какой! Убил ее мужа, а теперь она вцепилась в его руку. Да уж, одна другого стоит. Да пусть Худ подыщет для них самую глубокую яму, и поскорее».

Сам бы он такое вытерпел, если понадобится. Но ей такой судьбы не желал. Даже ради любви.

Он вернулся в свой город, только чтобы потерять его навеки.

Поездка к Вазе станет последней. К рассвету он исчезнет. И Даруджистан не будет по нему скучать.

Она еще раз взглянула на пленницу-луну в ладонях. Ведь это, поняла она, ее детство во всей его чистоте. Застывшее, вечное и навсегда недоступное. Нужно только вглядеться, чтобы увидеть, кем она была прежде. Проклятая красотой, благословенная здоровьем и энергией, сиянием светлого будущего…

Пыль грез, станешь ли ты повелевать ветром?

Пыль грез, не пора ли освободить тебя?

Все очень просто: залезть на невысокое ограждение, посмотреть на плитку сада далеко внизу. Да, очень просто все освободить.

Они вместе пронеслись в дымном воздухе, и, когда упали, шар раскололся, крохотная луна выскользнула и коротко сверкнула. И погасла.

Грезы исчезли, но их пыль будет вечно носиться на ветру.

Круппу не чужда печаль. Пузатому коротышке достаточно взглянуть на собственную талию, чтобы охватить трагедии былых излишеств и согласиться: чему быть суждено, то и будет. На сердце так тяжело, что его приходится грузить на тачку (ну почти что), и даже не подмигнув игриво на прощанье, он покидает скорбную таверну «Феникс» и отправляется по жаре в конюшню, где займется своим добродушным мулом, ловко избегая щелкающих челюстей и лягающихся копыт.

Лик луны разбился на тысячу блестящих глаз. Ничто не укроется, все на виду. И всем понятно, что прятать нечего. Жуткое столкновение неизбежно.

Громадное давление тушит пожары – так тушат пальцами фитиль свечи, пуфф! Тут, там, повсюду. Но это благословение приносит тяжкое бремя. Бог умер, пакт заключен, и на улице, где на всех углах собираются зеваки, благородный воин сидит на коленях, согнувшись и низко опустив голову. Ветер подхватывает цепи, тянущиеся от его меча, тянет их, рвет на мелкие части, исчезающие в дыму, окутавшем город.

Поднимется ли он снова?

Примет ли последний вызов?

Что это за воин? Тисте анди с белой гривой, чьи руки запятнаны братской кровью?

Но взгляните поближе. Его сердцевина по-прежнему горит ярко и чисто и крепнет силой его несгибаемой воли. Он примет все душевные раны, ведь Аномандр Рейк не видит иного выбора, не приемлет другого.

Тише. Дайте ему еще несколько мгновений покоя.

Пузатый коротышка едет в Даруджистан.

Бывают искушения, которые для кого-то могут оказаться непреодолимыми. Если понадобится, пузатый коротышка может оказаться самым надежным препятствием.

Только спросите человека с молотом.

Пока воин шел по городу – позади тоблакай и ведьма, по бокам три, а теперь четыре Гончих Тени, – вол и телега остановились у ворот усадьбы. Шедшие впереди два человека разделились: один вернулся к телеге и положил дрожащую руку на грудь лежащему – боясь, что не почувствует сердцебиения, – но через мгновение раздался тихий всхлип, но всхлип облегчения. Второй поспешил к боковой двери и дернул плетеный шнурок колокольчика.

Он присел от хлопанья крыльев над головой и поднял взгляд, но не увидел ничего, кроме непроницаемого покрывала дыма. Дрожа, он ждал и что-то еле слышно бормотал.

Дверь со скрипом открылась.

– Мастер Барук! Хорошо, что это вы, а не один из ваших проклятых слуг – через них не пробьешься. Послушайте, у нас раненый… он очень плох… ему нужен целитель. Мы заплатим…

– Сержант…

– Теперь просто Мураш, сэр.

– Мураш, прошу прощения, но я вынужден отказать…

Баратол обошел телегу и двинулся вперед; на мгновение он сжал кулаки, а потом потянулся за притороченным за спиной громадным топором. Все это он проделал инстинктивно, даже не замечая, и заговорил с отчаянной яростью:

– У него череп пробит! Он умрет без целителя – я этого не допущу!

Барук поднял руки.

– Я уже собирался уходить – больше тянуть нельзя. Меня ждут совершенно неотложные дела…

– Ему нужен…

– Мне очень жаль, Баратол.

И алхимик вернулся в калитку. Дверь защелкнулась.

Мураш взволнованно дернул ус и потянулся к Баратолу, который, похоже, готовился выбить дверь.

– Погоди, не надо – у меня появилась мысль. Отчаянная, но больше ничего в голову не лезет. Идем, тут недалеко.

В смятении Баратол ничего не ответил – он готов был ухватиться за любую надежду, сколько угодно призрачную. С посеревшим лицом он вернулся к волу; и они двинулись за Мурашом – Баратол, вол и телега с телом Чаура.

В пораженном мозгу осталось лишь несколько искорок. Черный прилив почти завершился. Отдельные вспышки, осознававшие себя Чауром, потеряли связь одна с другой и остались в одиночестве. Однако некоторые, очень важные искорки и без того всю жизнь знали только одиночество и не замечали путей, сулящих бесконечные возможности.

И вот одна искорка, дрейфуя в неожиданной свободе, двинулась по темному пути, который никогда не исследовала, оставляя за собой дрожащий след. И внезапно эта искорка вспыхнула, встретив другую такую же.

И что-то шевельнулось в глубине этого умирающего мира.

Понимание.

Узнавание.

Целый клубок мыслей, связей, переплетений, смыслов.

Мерцающий, ошеломленный собственным существованием посреди сгущающейся со всех сторон тьмы.

Мураш, шагающий шагах в десяти перед телегой по переулку, ведущему от усадьбы Барука, вдруг запнулся обо что-то. Выругавшись, он посмотрел на лежащий на булыжниках маленький предмет, а потом, нагнувшись, подобрал обмякшее тельце и сунул под плащ.

Снова выругался, пробормотав что-то вроде: «воняет, ну да носу мертвеца какое дело», – и пошел дальше.

Эту усадьбу Баратол узнал. Усадьба Колла. Мураш помог провести внезапно заупрямившегося вола по боковой дорожке, к первобытной чаще за оградой сада. Под ветвями деревьев было темно от непрерывно жужжащей мошкары. Между корявых стволов крался туман. Воздух густо пах прелым черноземом.

Слезы текли по щекам Баратола, исчезая в бороде.

– Я велел ему оставаться на корабле, – сказал он сдавленным, горестным голосом. – Он же всегда слушается. Чаур вам не неслух какой-нибудь. Или это Злоба? Она его заставила?

– А что он делал у тюрьмы? – Мураш сам не знал, зачем задал вопрос, лишь бы друг продолжал говорить. – И как он ее нашел, если никто не вел его? Какая-то проклятущая загадка.

– Он спас мне жизнь, – сказал Баратол. – Он пришел, чтобы вытащить меня, – и принес мой топор. Чаур, дуралей, почему ты не оставил все как есть?

– Так он поступить не мог, – сказал Мураш.

– Знаю.

Они прошли по открытому месту и остановились у невысокой каменной стены, почти полностью укрытой лианами. Воротами служила арка из грубых камней, испещренных черными прожилками. За аркой виднелся почерневший фасад дома.

– Ну, давай сделаем, – прорычал Мураш, обходя телегу. – Пока вол не дал деру…

– Что сделаем?

– Понесем его по дорожке. Запомни, Баратол, с дорожки сходить нельзя, понял? Ни шага влево, ни шага вправо. Понял?

– Нет…

– Это дом Финнэста, Баратол. Дом Азатов.

Бывший сержант словно стоял в куче гниющего мяса. Обезумевшая мошкара бушевала вокруг.

Баратол, смущенный и испуганный, помог Мурашу поднять тело Чаура с телеги, и они двинулись – первым, спиной вперед, пятился фаларец, осторожно нащупывая дорогу по вымощенной плитками дорожке.

– Знаешь, – сказал Мураш, задыхаясь, ведь Чаур был очень крупным и даже обмякшего нести его было тяжело, – я вот подумал. Если проклятую луну можно запросто расколоть на части, кто может поручиться, что такого не будет с нашим миром? Мы можем…

– Заткнись, – рявкнул Баратол. – Плевал я на луну – она пыталась меня убить. Аккуратнее, мы почти дошли.

– Да, кладем сюда, осторожно, на камни… ага, так.

Мураш подошел к двери, потянулся за ножом на поясе и выругался.

– Я потерял и нож тоже. Поверить не могу! – Он кулаком постучал в дерево.

Звук получился такой, как будто он колотил в мясо. Ни отзвука, ни эха.

– Э, а это больно.

Они подождали.

Мураш вздохнул и собрался снова постучать, но тут по ту сторону что-то щелкнуло, и через мгновение дверь с громким скрипом распахнулась.

Высокое немертвое чудовище заполняло весь дверной проем. Залитые мглой пустые глазницы рассматривали пришедших – а может, и нет, понять было невозможно.

Мураш переступил с ноги на ногу.

– Рейст, ты занят? Нам нужно попасть в прихожую…

– Да, я очень занят.

Фаларец моргнул.

– Серьезно?

– Пыль наслаивается. Паутина разрастается. Воск со свечей портит полированные поверхности. Что вам нужно?

Мураш обернулся к Баратолу.

– Надо же, труп с чувством юмора, надо же! И такой забавный.

Он снова повернулся к яггуту и улыбнулся.

– Если вдруг ты не заметил, весь город обезумел – видимо, из-за этого испытываешь некоторые…

– Извини, – прервал Рейст, – случилось что-нибудь?

Мураш округлил глаза.

– Гончие Тени на свободе!

Рейст чуть подался вперед, словно желая обозреть окрестности, и снова выпрямился.

– Не на моем дворе.

Мураш ухватил прядь волос.

– Просто поверь мне: это ужасная ночь; и если бы ты просто отошел в сторонку…

– Хотя, если подумать, сегодня вечером у меня уже был посетитель.

– Что? Ну, то есть, я рад за тебя, но…

Рейст вытянул высохшую руку.

Мураш и Баратол обернулись. Там, во дворе, поднимался пар от свежей кучи земли; по ней заметно для глаза ползли лианы.

– Нижние боги, – прошептал фаларец и осенил себя охранительным жестом.

– Т’лан имасс со странными ногами, – сказал Рейст. – Похоже, он почему-то невзлюбил меня. – Яггут подумал. – Не представляю, почему.

Мураш хмыкнул.

– Не надо было ему сходить с дорожки.

– Да что т’лан имассы понимают в дорожках? – спросил Рейст. – Но все равно он был слишком сердит для беседы. – Он снова помолчал. – Впрочем, хватит. Солдат, ты невнимателен. Я не намерен пускать вас.

– Худа два я невнимателен! – И Мураш достал из-под плаща и протянул грязный полусгнивший трупик. – Я нашел твоего проклятого белого кота!

– Да что ты! Как мило. Ну, тогда, – сказал Рейст, отступая в сторону, – заходите.

Баратол помедлил.

– И что это нам даст, Мураш?

– Он не умрет, – ответил бывший сержант. – Здесь вроде как бы не существует самого времени. Поверь мне. Мы найдем хорошего целителя завтра, или через месяц, неважно. Только бы он дышал, когда мы перенесем его через порог. Пошли, помогай. – Только тут он осознал, что все еще сжимает в руках мертвого кота; он подошел к яггуту и сунул жуткий трупик в раскрытые ладони.

– Буду звать его Чубик, – сказал Рейст.

Черный прилив прекратил казавшееся неодолимым движение. Медленное, слабое дыхание замерло. Сердце остановилось на середине удара. И все же та самая искорка сознания, внезапно окрепнув, отправилась в путешествие: исследовать и изучать.

Драгнипур испил до дна.

Драгнипур, меч отца и убийцы. Меч Цепей, Врата Тьмы, бремя жизни на колесах; а жизнь всегда бежит от разрушения, как и должна! Оружию все равно, в чьих оно руках. Оно рубит без различия, слепо – это его предназначение и главная задача.

Драгнипур.

Ужасные распри сестер потеряли значение – что-то заманчивое совсем рядом. Все имущественные вопросы можно решить потом, как-нибудь на досуге, в железной громадной ванне, до краев наполненной горячей кровью.

Временный союз. Воплощенная рациональность, Злоба притихла, Зависть может подождать.

Кратер позади медленно оседал, края обваливались, жар быстро утихал. Оплавленные фасады домов покрывались радужными узорами. Сейчас, в лунном сиянии, их яркие цвета только угадывались. Но отраженный свет обещал тысячи новых игр, куда более смертельных. Они еще придут, еще придут.

По всему городу пожары затихали.

Давление Драгнипура Обнаженного гасит разрушительное пламя. Ведь Тьма – проклятие для этих сил.

Да, спасение найдено, в освободившемся оружии.

Сестры обезумели, но не до такой степени, чтобы не понять приятную иронию подобных ситуаций.

Отбросим насилие.

Займемся убийством.

Он не сможет противостоять им – двум сразу; поразительно, что такой союз не образовался задолго до этой ночи. Но раны, нанесенные сестрой, заживают долго, и воюющие не замечают примирительных жестов. Для союза нужен был очень сильный стимул.

Увы, ни одной из близняшек не приходило в голову, что отец слишком хорошо понимал, какую опасность могут представлять его дочери, соединившись в союз. И создавая их – так тщательно и аккуратно, как создавал сам Драгнипур, – он сделал все, чтобы уменьшить эту опасность.

И шагая по улице бок о бок с близняшкой, Злоба уже начала представлять, как нанесет сестре роковой удар в спину. А Зависть развлекалась точно такими же мыслями – только, естественно, спина была другая.

Однако сначала главное.

Они убьют Аномандра Рейка.

Ведь Драгнипур испил до дна…

– Карса, пожалуйста.

Пепел носился над улицей, в густом от дыма воздухе. Далекие крики возвещали о трагедиях. Последняя ночь Празднества Геддероны тонула в бедствиях и страдании.

– Ничего нельзя поделать, Самар Дэв. Мы можем только одно: наблюдать. Мы справимся, если сможем.

Она не ожидала такой нерешительности от тоблакая. Ему же неведомо смирение – или так ей казалось. А он даже не обнажил свой кремневый меч.

Они шли в двадцати пяти шагах позади Путника. Уже виднелась впереди, шагов через сто, где улица шла вверх, угловатая арка ворот. Однако воин, за которым они следовали, замедлил шаг. Он увидел что-то или кого-то посередине улицы прямо перед собой. И толпы по обеим сторонам улицы притихли – люди шарахались, увидев Гончих; но не убегали прочь.

Что-то удерживало их – что-то сильнее страха.

Самар Дэв почувствовала давление, которое скользило мимо, закручивалось вокруг нее и возвращалось – прямо в эту сгорбленную фигуру; и она наконец пошевелилась.

Путник стоял шагах в шести от незнакомца и смотрел, как тот медленно выпрямляется.

Тисте анди.

С серебряной гривой. В руках меч, от которого тянутся призрачные цепи… ох… нижние духи, нет…

Путник произнес:

– Он говорил, что ты встанешь у меня на пути. – Голос звучал, как прибой, бьющийся в темный берег.

У Самар Дэв дрогнуло сердце.

Аномандр Рейк ответил холодно, веско и жестко:

– Что еще он тебе говорил?

Путник покачал головой.

– Где он? – спросил он. – Я чувствую – он где-то рядом. Где?

Теперь «он» – не про Котильона. Сейчас говорят не о нем. А о том, кого ищет Путник. Кого искал все время.

– Да, – сказал Рейк. – Рядом.

С дымного ночного неба послышалось густое хлопанье крыльев. Самар Дэв в тревоге взглянула вверх и увидела Великих Воронов. Они рассаживались по краям крыш. Десятки, сотни – они не кричали, только непрерывно хлопали изогнутыми крыльями. Собирались, собирались на арке ворот и на стене по обе стороны. Садились везде, откуда будет хорошо все видно.

– Тогда отойди, – скомандовал Путник.

– Не могу.

– Проклятье, Рейк, ты мне не враг.

Сын Тьмы наклонил голову, словно услышал комплимент, получил неожиданный дар.

– Рейк. Ты никогда не был моим врагом. И ты это знаешь. Даже когда империя…

– Знаю, Дассем. Знаю.

– Он говорил, что так и будет. – В голосе звучало отчаяние и смятение.

Рейк не ответил.

– Он сказал, – продолжал Дассем, – что ты не уступишь.

– Нет, я не уступлю.

– Прошу тебя, Рейк, помоги мне понять – почему?

– Я здесь не для того, чтобы помогать тебе, Дассем Ультор. – И в этом признании Самар Дэв услышала искреннее сожаление. Сын Тьмы охватил двумя руками длинную рукоять Драгнипура, подняв эфес вверх и вправо, и принял боевую стойку.

– Если тебе так нужен Худ, – сказал он, – иди и возьми его.

Дассем Ультор – Первый Меч Малазанской империи, которому полагалось быть мертвым. Словно сам Худ желал этого – Дассем Ультор, которого они называли Путником, обнажил меч; гравированное лезвие блеснуло, словно обрызганное каплями серебра. У Самар Дэв появилось ощущение вздымающейся волны. Две стихии. Море и камень, море и камень.

В толпе зевак с двух сторон улицы зазвучала тихая песня.

Самар Дэв смотрела на ряды лиц, горящие глаза, шевелящиеся в унисон губы. «Нижние боги, это культ Дассембрея. Это приверженцы культа, узревшие своего бога».

И ритм песни, ритм этого бормотания был ритмом поднимающейся глубокой воды. Холодной и ненасытной.

Самар Дэв заметила, как Аномандр Рейк бросил взгляд на меч Дассема и, похоже, печально улыбнулся – за мгновение до того, как Дассем бросился в атаку.

Никто из наблюдателей – ни приверженцы культа, ни Самар Дэв, ни Карса Орлонг, ни даже пять Гончих Тени или Великие Вороны на всех крышах – не успел заметить первое столкновение клинков. Брызнули искры, ночной воздух зазвенел от ужасных выпадов, контрвыпадов, хруста лезвий о гарды. Даже тела поединщиков расплылись мутными пятнами.

И вдруг оба воина шагнули назад, разорвав дистанцию.

– Лики в Скале, – прошипел Карса Орлонг.

– Карса…

– Нет. Только дурак сунется между ними.

Голос тоблакая… дрожал.

Дассем снова бросился вперед. Не было воинственных криков, громогласных проклятий и даже утробного рычания, когда железо билось о железо. Зато запели мечи – два ужасных печальных голоса сливались в мрачных синкопах. Выпады, удары, блокировки, свист лезвия там, где мгновение назад была голова; тела извивались, уклоняясь от контрвыпадов; искры рассыпались дождем вокруг бойцов и скакали упавшими звездами по булыжнику.

Больше они не прерывались. Безумная схватка не ослабевала, а длилась и длилась. Две силы, не желавшие поддаваться, не согласные отступить хоть на шаг.

И все же, несмотря на ослепительную скорость, на дождь искр, брызжущих, как кровь железа, смертельный удар Самар Дэв увидела. Увидела ясно. Видела неопровержимо – и почему-то, почему-то все было неправильно.

Рейк, широко расставив ноги, поднял эфес на уровень лица, острием Драгнипура вниз, словно повторяя исходную позицию, потом поднял выше; а Дассем, обхватив свободной ладонью руку, держащую меч, вложил весь вес тела в боковой удар – он как будто хотел взлететь, чтобы обрушиться в объятия Рейка. И его меч встретился с лезвием Драгнипура под прямым углом, на мгновение образовав идеальный крест – а сила удара отбросила Драгнипур назад…

…и тот задним лезвием вошел Аномандру Рейку в лоб и раскроил лицо.

Руки в перчатках выпустили рукоять, но Драгнипур застрял, не в силах вырваться из головы Рейка, который заваливался назад; кровь хлынула, как язык пламени, когда Сын Тьмы рухнул на спину.

Даже от удара Драгнипур не высвободился. Меч дрожал, и теперь звучала только одна песня, жалобная и угасающая во внезапно наступившей тишине.

Кипящая кровь чернела. Тело неподвижно застыло на булыжнике. Аномандр Рейк был мертв.

Дассем Ультор, тяжело дыша, медленно опустил меч.

И закричал – яростным голосом, который словно пробил дыру в ночном небе. К этому нечеловеческому воплю присоединился хор Великих Воронов – они взвились с мест и поднялись массивным пернатым покрывалом, завертевшимся над улицей, и начали кругами спускаться. Люди прижались к стенам домов, песня без слов была уже не слышна за пронзительной какофонией черного поблескивающего савана, опускающегося, как занавес.

Дассем сделал пару шагов, покачнулся, как пьяный; опущенный меч царапал булыжник. Добравшись до неровной стены, Дассем прижался к ней, уткнувшись лицом в изгиб локтя – казалось, только это не дает ему упасть.

«Разбиты. Разбиты. Они разбиты.

Боги, простите их, они разбиты».

Карса Орлонг поразил Самар Дэв: повернул голову и резко плюнул на булыжники.

– Жульничество, – сказал он. – Все подстроено!

Самар Дэв уставилась на него. Она не понимала, что он имеет в виду… нет, она понимала. Понимала.

– Карса, что это сейчас было? – Неправильно. Все было неправильно. – Я видела… я видела…

– Ты правильно видела, – сказал он, оскалившись и не сводя глаз с лежащего тела. – Как и Путник. И посмотри, что с ним стало.

К телу Аномандра Рейка слетались Великие Вороны – хотя еще ни один не подобрался достаточно близко, чтобы полакомиться остывающей плотью, – и тут пять Гончих Тени, покрытых ранами, бросились отгонять птиц, образуя заслон вокруг Аномандра Рейка.

Нет, не вокруг него. Вокруг меча…

Тревога охватила Самар Дэв.

– Ничего еще не кончилось.

Зверь чувствует слабость. Зверь может уловить момент беззащитности, чует возможность. Зверь знает, когда напасть.

Луна умерла и, умирая, начала мучительное возрождение. Космос безразличен к мелким распрям ползающих, скулящих, истекающих кровью и дышащих. Он подвесил судьбы на ниточках непреложных законов, и в круговороте миллионов, десятков миллионов лет каждая судьба разрешится. Придет время – и разрешится.

Какая-то громада явилась из далеких глубин и не так давно врезалась в луну. Первый взрыв от столкновения вскоре осыпал соседний мир осколками, но окончательно добила луну ударная волна; и на это потребовалось время. Глубоко в ядре громадные приливы энергии прорезали широкие трещины. Кора треснула. Энергия накопилась до предела, и луна взорвалась.

И пусть легкомысленные умы ищут пророческий смысл. Космосу все равно. Судьба не улыбнется.

Теперь отраженный тысячей источников солнечный свет плясал на голубом, зеленом и охряном мире далеко внизу. Тени пропадали, тьма уползала. Сама ночь разбилась на осколки.

В Даруджистане лучики света проникали всюду, как пальцы бога. Гладили, протыкали, пихали, залезали в проулки, никогда не видевшие солнца. Каждый палец разбивал и тьму, и тени. Каждый воспламенял, объявляя о силе.

Поразительная случайность, но такую возможность нельзя упускать. Не в эту ночь. Не в Даруджистане.

Блед и Локк, матово-белые шкуры заляпаны кровью, содранная кожа местами обвисла, ужасные раны, черные дыры с красным кантом на шее и по всему телу, трусили бок о бок по главному проспекту, параллельному берегу озера. Израненные, но не утратившие мужества.

Свет, свет струится на их путь.

Между домами пробиваются лучи света, вспыхивают – и из этих вспышек появляются новые Гончие.

Глядите: Гончие Света.

Что такое, мир неожиданно изменился? Без намека, без предупреждения? Как ужасно, как неожиданно! Просто совершенно… естественно. Бессчетные правила, высеченные в камне законы – все это иллюзии. Взгляни на тех, кому все равно. Посмотри на насмешливое понимание в яростных глазах. Вглядись в неведомое, когда распахнутые челюсти жаждут трепещущего горла.

Но не печальтесь о пузатом коротышке. Он разводит пухлыми руками. Он пожимает плечами. Он приберегает хитрую усмешку для… для тебя!

Венасара и Бросок первыми присоединились к Бледу и Локку. Бросок был весом чуть не в два раза больше Локка, а Венасара все еще носила следы испытаний, связанных с воспитанием непокорного молодняка. Вскоре появилась Ультама, длинноногая, лоснящаяся; широкая морда на жилистой шее низко опущена. Громадные, с кинжал длиной, верхние клыки Ультамы заметно торчали из пасти и сверкали белизной.

На перекрестке уже ждали Джалан, Хват и Ханас, самые молодые в стае – шерсть дыбом, глаза горят яростным возбуждением.

Последними появились Гейт и Гхеннан, предводитель и предводительница, не белые, а скорее серебристые, с мордами, покрытыми шрамами за века смертельных битв. Эти двое носили толстые ошейники из черной кожи, усыпанные жемчужинами и опалами – хотя их осталось гораздо меньше, чем украшало когда-то эти гордые ленты.

Всего десять. И каждый – достойный противник любой Гончей Тени.

Которых и осталось-то всего пять.

Никто не пытался встать на пути зверей. Они шли забрать трофей для хозяина.

Драгнипур. Меч идеальной справедливости.

Идеальной справедливости.

Высоко в небе над городом, скользя и уклоняясь от лучей жуткого света, немертвый дракон летел следом за Гончими Света.

Тулас Остриженный не радовался, хотя какая-то светлая мысль ворочалась у него в мозгу. Своего рода благословение, озаренное легкими нотками чуда.

Тулас Остриженный и не представлял, что Худ, повелитель мертвых, мог быть таким… щедрым.

Или все дело было лишь в яггутском таланте ждать худшего.

Как сказал бы Старейший, нет ничего хуже подозрительного дракона.

Не печальтесь. Попридержите еще немного это намерение. Пора придет.

Некоторые дары несут зло. Другие – нет, но что они несут, еще предстоит узнать.

Расслабьтесь хотя бы на несколько мгновений, есть еще о чем поведать.

Искарал Прыщ скакал как безумный. К сожалению, мулица под ним считала, что размеренного шага достаточно для прогулки, и в результате нелепее этой пары придумать было трудно. Верховный жрец дергался вперед и назад, свешивался то вправо, то влево. Ноги то взметались вверх, то падали вниз. Пятки выбивали на бесчувственных боках неровную дробь. Поводья безостановочно дергались, но мулица прогрызла уздечку, так что поводья еле держались и могли довести Прыща до помешательства.

Он шатался, как будто оседлал разъяренного быка. Весь в поту, рот скривился в дикой гримасе, сверкают белки выпученных глаз.

А мулица… мулица шагала себе дальше. Цок-цок (пауза), цок (пауза), цок-цок. И так далее.

Над самой головой Искарала Прыща, ловко избегая обломков уздечки, кружилась стайка бхокаралов. Они напоминали комаров-переростков, и хвост мулицы хлестал без остановки! Она пыталась отогнать их, но бхокаралы, совсем по-комариному, не отставали: очень уж им хотелось ухватить очередной кусок навоза, который появится из-под хвоста. И за него они готовы были сражаться зубами и когтями.

За мулицей и наездником рекой текли по булыжнику черные блестящие пауки.

В одном месте улицу пересекли три Гончих пса – меньше чем в двадцати шагах. Три огромные ужасные головы повернулись к мулице и всаднику. Мулица, желая показать, что очень занята, навострила уши. Цок-цок (пауза), цок-цок-цок.

Гончие двинулись дальше.

Ни к чему связываться с мулом.

Увы, Искарал Прыщ и его безмятежный скакун вот-вот узнают, что в мире существуют силы, способные смутить обоих.

И вот наконец появляется сияющий, блистающий, поразительный узел, предпоследняя вершина этой необычайной ночи: доблестный Крупп понукает свирепого боевого мула, и они выезжают наперерез Искаралу Прыщу, мулице, всяким паукам и бхокаралам.

Мулы видят друг друга. Они останавливаются всего шагах в пятнадцати друг от друга, навострив уши.

Всадники видят друг друга. Маг опасно замирает; его глаза скрыты капюшоном. Крупп приветственно машет пухлой ручкой.

Бхокаралы провели прямо в воздухе краткое совещание, и в итоге один неуклюже приземлился на булыжник слева от Верховного жреца, а остальные расселись на подоконниках, карнизах и на головах симпатичных горгулий, тяжело дыша и высунув языки.

Пауки бежали прочь.

Сцена готова.

– С дороги! – взвизгнул Искарал Прыщ. – Что там за дурак и как он смеет тут валять дурака передо мной? Я его загрызу! Я его задавлю! Финт влево, уклон вправо, и мы мигом проскочим! Только посмотреть на этого жалкого мула – ему нас не догнать! Я тороплюсь к мечу. Он мой, да, мой! И пусть сам Престол Тени пресмыкается и заискивает! Искарал Прыщ, Верховный жрец Драгнипура! Самый страшный мечник десяти тысяч миров! Если думаете, что видели изменчивую справедливость, только погодите!

Он подался вперед и улыбнулся.

– Любезный сэр, не соблаговолите ли отодвинуться и убрать свое животное в сторонку? Мне нельзя опаздывать, понимаете? Я тороплюсь. – И вдруг зашипел: – Пошел в задницу, краснопузый шмат сала, который кто-то катал по лесу! Пошел! Брысь!

– Удивительно нелепо, – ответил Крупп с самой блаженной улыбкой. – Похоже, у нас недопонимание, ведь ты собираешься двигаться в направлении, на котором тебя ждет неизбежное столкновение не с кем иным, как с самим Круппом, Угрем Даруджистана. Бедный жрец, уже ночь на дворе. Твой бог знает, где ты гуляешь?

– Угорь? Крупп? Столкновение? Жирный и тупой – какое жалкое сочетание, и именно сегодня ночью! Послушай меня, езжай на другую улицу. Если встречу Дурного Угря, обязательно передам, что ты его ищешь. Это все, что я могу.

– Это вряд ли, но неважно. Увы, это я и есть – Крупп Дурной Угорь.

– Прекрасно, значит, мы встретились. Хорошо, что с этим покончено. А теперь пропусти меня!

– Крупп сожалеет, что какой бы путь ты ни выбрал, тебе помешает не кто иной, как сам Крупп. Разумеется, если только ты не решишь, что усилия того не стоят и что кончится эта затея плохо – и не вернешься благоразумно в свой тенистый храм.

– Ты не знаешь, чего я хочу, и поэтому не твое дело, чего я хочу!

– Сплошное недоразумение… но, может, хотя бы этот слюнявый дуралей понимает?

– Что? Думал, я не услышу? А я услышал! Услышал, жирный идиот!

– Он только думает, что услышал. Любезный жрец, Крупп уверяет тебя: ты не слышал, ты ошибся. Любезный жрец? Да, Крупп слишком щедр, слишком снисходителен; внимай-внимай! Или вынимай-вынимай? Неважно, эта ухмыляющаяся жаба не поймет. Да у его мула глаза умнее, чем у него самого. Что ж, любезный жрец, уже поздно и тебе пора баиньки, правда? И в тоскливом одиночестве, вне всяких сомнений. Да?

Искарал Прыщ выпучил глаза и ахнул. Его взгляд упал на бхокарала, который, сидя на булыжнике рядом, повторял гримасы жреца.

– Мои поклонники! Ну конечно! Вы! Да, вы! Собирайтесь и атакуйте жирного дурака! В атаку! Ваш бог велит вам! В атаку!

– Млавлаоблоссблэоублагмильэббинг-облайблафблаблаллблаяр-блаблабнаблахблалблах!

– Что?

– Бла?

– Бла?

– Ярб?

– Бе! Вы тупые, бесполезные уроды!

– Сам ты блаблублаблаблахлалалабала!

Искарал Прыщ нахмурился.

Бхокаралы нахмурились в ответ.

– Крысиный яд! – прошипел Прыщ. И улыбнулся.

Бхокарал протянул ему какашку. И улыбнулся.

Время разумных переговоров закончилось.

Дрожащий боевой клич Искарала Прыща прозвучал несколько придушенно, поскольку жрец подался вперед, поднявшись на стременах и растопырив пальцы, как когти хищной птицы, – и мулица неохотно двинулась вперед.

Крупп грустно смотрел на мучительно медленную атаку и вздохнул.

– Значит, до этого дошло? Ну, так тому и быть. – И он послал своего боевого мула вперед.

Скакуны сближались: шаг, другой. И еще шаг.

Искарал Прыщ царапал воздух, шатался и качался, голова болталась. Бхокаралы с криками кружились над ним. Мулица Верховного жреца отмахивалась хвостом.

Боевой мул Круппа принял вправо. Мулица жреца тоже приняла вправо. Головы животных поравнялись, затем плечи. Тут мулы и остановились.

Рыча и плюясь, Искарал Прыщ бросился на Круппа, который издал удивленное «уф». Верховный жрец сжал кулаки, выставил большие пальцы, клацал зубами – Угорь отмахнулся и совершенно случайно влепил пухлой ладонью Прыщу по носу. Тот откинул голову, ошеломленно ахнув. И возобновил атаку.

Они сцепились и в обнимку рухнули на булыжники.

Бхокаралы присоединились к схватке, обрушившись с небес с визгом и рычанием; сначала облепили соперников, а потом принялись драться друг с другом. Сжатые кулаки, выставленные большие пальцы, клацающие зубы. Со всех сторон набегали пауки, щипая крохотными жвалами всех, кто попадется.

Вся куча мала бурлила и кипела.

Оба мула отошли в сторонку и дружно развернулись, чтобы наблюдать.

А мы лучше оставим безобразную сцену.

Честное слово.

Когда в переулке появились две женщины, одетые в полупрозрачные платья, двигающиеся бок о бок с элегантной грацией – как сестры-аристократки, вышедшие на вечернюю прогулку, – Великие Вороны с криками разлетелись врассыпную, а Гончие Тени выстроились в ряд – шерсть дыбом, губы оттянулись, обнажая блестящие клыки.

Даже с такого расстояния Самар Дэв почувствовала исходящую от женщин силу. Она отступила на шаг, грудь сдавило.

– Да кто это такие, во имя Худа?

Карса не ответил, и она, обернувшись, увидела, что он смотрит на одинокого всадника, приближающегося со стороны озера. Всадник держал в руке копье; увидев оружие, Самар Дэв громко ахнула. Боги, теперь-то что?

Копыта коня гремели, как треснувшие храмовые колокола.

Не обращая на всадника внимания, Гончие Тени двинулись по направлению к двум женщинам. Пять громадных зверей шли осторожно, низко опустив головы.

В это самое время Высший алхимик Барук стоял у кареты во дворе усадьбы. Слугам и охранникам могло показаться, что он изучает безумное ночное небо, но никто из этих уважаемых людей не мог видеть его лица.

А он плакал.

Он не видел расколотой луны. Не видел проплывающих завитков дыма. Честно говоря, он не видел ничего, что могли видеть другие, потому что его зрение было обращено внутрь: на воспоминания о дружбе, на тяжкий груз, навалившийся потом; и в итоге на него накатывало нечто – он не был уверен, но, возможно, смирение.

В жизни приходится чем-то жертвовать, принимая тяжелые последствия. Бремя ложится на покорную спину или на плечи горьких мучеников. Таков выбор духа. И нет совершенно никаких сомнений в том, какой выбор сделал Сын Тьмы.

Великий муж мертв. Как много потеряно в эту мрачную ночь.

А он потерял друга.

И ничем не могло помочь понимание того, что многие сделали выбор и что у него своя роль в этом трагическом исходе.

Нет, он чувствовал только пустоту внутри.

Все казалось тонким и хрупким. Всё, что он ощущал в сердце, что он видел глазами. Очень хрупким.

Да, луна умерла, но грядет возрождение.

Это поможет ему?

Посмотрим.

Однако сейчас все, что осталось у него, это слезы.

Барук повернулся к карете и залез внутрь. Дверь захлопнулась, как только он уселся на покрытое подушками сиденье. Барук взглянул на своего гостя, но ничего не смог сказать. Сказать тому, кто потерял гораздо больше. Гораздо.

Ворота распахнулись, и карета поехала, покачивая лампами на боках.

Резчик спешился, позволив коню отправляться куда захочет, а сам пошел вперед, не обращая внимания на Гончих, – впрочем, их все равно занимало что-то другое, – и не замечая Великих Воронов, отгонявших зевак острыми клювами. Глаза Резчика были устремлены на лежащее на булыжнике тело.

Он прошел мимо женщины, стоявшей рядом с высоким воином, который держал в руке опущенный кремневый меч и смотрел в ту сторону, откуда только что появился сам Резчик.

На все это Резчик не отвлекался, а смотрел только на тело и на блестящий черный меч, так жестоко пронзивший голову и лицо. Резчик подошел и встал над мечом.

Женщина приблизилась.

– Это оружие в твоих руках – это не…

– Мы в беде, – сказал Резчик.

– Что?

Он не верил своим глазам. Не мог принять, что Владыка Лунного Семени лежит на мостовой, один глаз закрыт, другой открыт и бессмысленно уставился куда-то. Убит собственным мечом. Убит… взят Драгнипуром.

– Как это произошло? Кто мог…

– Дассем Ультор.

Наконец он взглянул на нее. Она из Семи Городов, это он сразу понял. Лет на десять старше Резчика.

– Имя слышал, но… – Он пожал плечами. Самар Дэв показала рукой в сторону.

Прислонившись к стене, на корточках сидел человек, рядом к стене был прислонен меч. Лицо человек спрятал за руками. Резчик снова посмотрел на меч. «Я видел его раньше… но где? Когда?»

– Мы его знали, – сказала женщина, – как Путника.

Воспоминания хлынули на Резчика, оставляя за собой что-то холодное, безжизненное.

– Это не он, – прошептал Резчик. – Отмщенье. Или Скорбь. Выбор за тобой. – Он нервно вздохнул. – Этот меч был выкован Аномандром Рейком. Это было его оружие. До Драгнипура. И он оставил меч брату, Андаристу. А потом я… я… Беру сохрани…

Громадный воин повернулся.

– Если хочешь защищать тело, – сказал он рычащим голосом, – готовь копье.

Две женщины были уже недалеко, но путь им преградили выстроившиеся полукругом Гончие – меньше чем в двадцати шагах.

Увидев женщин, Резчик нахмурился.

– Злоба, – пробормотал он. – Ты догадалась? Или какой-то треклятый зуд?

– Самар Дэв, – рявкнул громила. – Ведьма! Подыми Путника! Он мне понадобится!

– Да чтоб тебя! – взвизгнула женщина рядом с Резчиком. – А это что?

Отвечать не было нужды. Она и сама уже видела, видел и Резчик.

Еще Гончие, только теперь бледные, как призраки, – их было вдвое больше, чем Гончих Тени. И они неслись по улице от Озерного квартала, готовые напасть.

– Это все меч, – сказала женщина, которую звали Самар Дэв. – Они пришли за мечом.

Резчик почувствовал, как холодеют руки и ноги, хотя копье в руках пылало жаром.

– Дайте пространство, – сказал гигант, выходя на свободное место.

Против Гончих? Ты свихнулся?

Резчик прошел налево от воина. Ведьма поспешила к Путнику.

Копье задрожало. Оно было так горячо, что держать больно, но что еще у него есть? Проклятые ножи – против этих зверей? Боги, да что я вообще тут делаю?

Он умрет здесь, рядом с гигантом, который тоже обречен. И ради чего? У меня… в моей жизни ничего нет. Это нечем объяснить. Он взглянул на белых Гончих. Это же просто меч. Да что вы будете с ним делать? Погрызете рукоять? Помочитесь на лезвие? Он скосил взгляд на громадного воина.

– Как хоть тебя зовут?

Гигант посмотрел на него.

– Да, – сказал он, кивнув. – Я Карса Орлонг из теблоров. Тоблакай. А ты?

– Крокус. Крокус Новичок. – Он помедлил и добавил: – Когда-то я был вором.

– Будь им снова, – сказал Карса, оскалившись, – и укради сегодня ночью жизнь Гончей.

Вот дерьмо.

– Постараюсь.

– Вот и хорошо, – сказал тоблакай.

Осталось тридцать шагов. Белые Гончие псы развернулись веером и заполнили улицу стеной белесого прилива, пульсирующих мышц и сверкающих зубов.

Порыв могильного ветра охватил Резчика; что-то застучало, зазвенело по булыжникам, и началось…

Гончие Света бросились в атаку.

А в боковой улице слева дочери Драконуса освободили свои Пути – разрушительная воющая буря обрушилась на стоящих перед ними пятерых зверей.

Зазубренное лезвие снова отбросило Спиннока Дюрава назад. От каждого удара брызгала кровь, куски кольчуги отлетали на землю. Дорожка этих звеньев отмечала каждый шаг отступления воина. Когда его собственный меч встречал бешеный удар Каллора, дрожь пронизывала руку Спиннока, словно превращая мышцы в безжизненную мякоть.

Кровь текла из бесчисленных ран. Шлем был разбит – и тот же удар рассек скулу и оглушил его на одно ухо.

И все же он продолжал сражаться; все же он сдерживал Каллора.

Каллор.

Глаза Верховного короля были пусты. Древнего воина поглотила ярость берсеркера. Он казался неутомимым автоматом. Спинноку Дюраву не удавалось найти ни одного незащищенного места, ни одной возможности для контратаки. Он только и мог, что уклоняться от смертельных выпадов, ослаблять удары зазубренного лезвия, подставляя уцелевшие места кольчуги под безжалостный клинок.

Многочисленные синяки, треснувшие кости, зияющие раны, из которых текла кровь, пропитывая шерстяной подкольчужник… Спиннок Дюрав шатался под непрекращающейся атакой.

Долго так не продлится.

Это и без того уже длилось невероятно долго.

Спиннок блокировал очередной удар, но на сей раз звук раздался странно глухой – хватка на рукояти ослабла, эфес отвалился. Хрипло выдохнув, Спиннок поднырнул под свистнувшее лезвие и снова выпрямился…

Но Каллор шагнул вперед, сокращая дистанцию, и двуручный меч взметнулся снова.

Спиннок защитился, но рука от удара онемела, и оружие словно рассыпалось в руке: клинок отлетел в сторону, а куски рукояти выпали из онемевших пальцев.

Меч Каллора прорезал ему грудь.

Спиннок шатнулся и тяжело рухнул навзничь на откос канавы; кровь текла по груди, и он закрыл глаза.

Хриплое дыхание Каллора раздалось совсем рядом.

На лицо Спинноку падали капли пота, но он все равно не открыл глаза. Он чувствовал… чувствовал далекую смерть. Этого он и боялся. И после всего, что удалось ему на этом перекрестке, после всех подвигов, самой героической оказалась улыбка, появившаяся на разбитых, кровоточащих губах.

И только она остановила меч Каллора от завершающего удара. Остановила… пока.

– И в чем, – тихо спросил Каллор, – было дело, Спиннок Дюрав?

Но поверженный воин не ответил.

– Ты не мог победить. Здесь ты только и мог, что умереть. Проклятье, скажи, в чем было дело?

В голосе прозвучал такой яростный всхлип, что Спиннок открыл глаза и посмотрел на Каллора.

За силуэтом, над спутанной, пропитанной потом шевелюрой, над сгорбленными плечами, он увидел Великих Воронов, десятка два – они летели с юга.

И приближались.

С трудом Спиннок сосредоточил взгляд на Каллоре.

– Ты не понимаешь, – сказал он. – Пока не понимаешь, но поймешь. Когда-нибудь.

– Он тебя не достоин!

Спиннок нахмурился, поморгал.

– Ох, Каллор…

Лицо Верховного короля исказилось горем, и ярость в глазах древнего воина… она была не его. Не Каллора, ставшего легендой. Не кошмаров, накрученных вокруг его имени. Не безжизненного моря праха, оставшегося на его пути. Нет, Спиннок видел в глазах Каллора то, чего, похоже, никто не увидит.

Это был своего рода дар.

– Каллор, – сказал Спиннок, – послушай меня. Принять это или нет – дело твое. Я… мне жаль. Жаль, что ты ввязался во все это. И… и пусть однажды ты явишь истинного себя. Пусть однажды ты получишь искупление в глазах всего мира.

Каллор вскрикнул, как от удара, и отшатнулся. Потом опомнился и оскалил зубы.

– Истинного себя? Проклятый дурак! Ты видишь только то, что хочешь! И это в последний миг твоей жалкой, бесполезной жизни! Так пусть твоя душа вечно ярится в сердце звезды, тисте анди! И пусть ищет то, чего никогда не найдет! Всю проклятую вечность!

Спиннок съежился от гневной тирады.

– Так ты проклинаешь меня, Верховный король? – прошептал он.

Лицо Каллора перекосило. Он провел предплечьем по глазам.

– Нет, – сказал он. – Конечно, нет. Я только убью тебя. За то, что ты мне показал сегодня ночью, – я никогда прежде не сталкивался с такой защитой. – Он замолчал, снова шагнул вперед, глаза горели. – У тебя были шансы, Спиннок Дюрав. На ответный удар. Ты мог даже ранить меня – да, мог…

– Я пришел сюда не для этого, Каллор.

Лицо Верховного короля застыло – он начал понимать.

– Нет, – сказал он. – Ты хотел только задержать меня.

Спиннок снова закрыл глаза и опустил голову.

– На время. Можешь не соглашаться, но все это ради твоего блага. Там резня. В городе. Мой владыка хотел, чтобы ты не вмешивался.

Каллор зарычал:

– Как щедр в своем милосердии твой владыка!

– Да, – вздохнул Спиннок. – Он всегда был таким.

Наступило молчание.

Ни звука – лишь дюжина тяжелых ударов сердца. Еще дюжина. Наконец какое-то странное беспокойство заставило Спиннока открыть глаза и взглянуть на Каллора.

Тот стоял, склонив голову.

– Да, – сказал Спиннок с искренней печалью. – Его больше нет.

Каллор не поднимал глаз. И вообще не шевелился.

– И вот, – продолжал Спинок, – я встал здесь. Вместо него. В последний раз. – Он помолчал. – И да, так умирать мне… легче…

– Да заткнись, ладно? Я думаю.

– О чем?

Каллор взглянул в глаза Спинноку и широко улыбнулся.

– Об этом ублюдке. Об отважном, наглом ублюдке!

Спиннок посмотрел на Каллора и фыркнул.

– Ну вот, похоже, и все.

– Я больше не хочу тебя видеть, Спиннок Дюрав. Ты истекаешь кровью. С тем я тебя и оставлю. Кровь течет уже слабее – но что я в этом понимаю?

Тисте анди смотрел ему вслед, а Каллор шел по дороге, к славному городу, который и сам, израненный, истекал кровью.

Слишком поздно что-то делать. Однако Спиннок Дюрав подозревал, что Каллор не мог бы сделать вообще ничего. И можно было его пропустить.

– Верховный король, – прошептал он, – ты всегда стремился только к престолу. Но поверь мне, престол Рейка тебе совсем не нужен. Нет, гордый воин, совсем не нужен. И думаю, ты и сам уже понял.

Хотя, когда речь о Каллоре, никто не может знать точно.

С неба начали спускаться Великие Вороны – они тяжело плюхались на грязную, политую кровью дорогу.

Спиннок Дюрав поглядел в небо и увидел двух темных драконов, летящих совсем невысоко над землей.

Вслед за Каллором.

Один из драконов внезапно повернул голову в сторону Спиннока, сверкнул глазами и начал разворачиваться.

Мгновение спустя второй дракон настиг Каллора, внезапно ухватил его когтями и поднял Верховного короля в воздух. Гремя крыльями, дракон понес добычу вверх. Извивающийся человек яростно кричал.

Дракон и Верховный король скрылись за холмом на севере.

Одна из птиц подобралась к ногам Спиннока.

– Карга! – Спиннок кашлянул и сплюнул кровь. – Я бы подумал… Даруджистан…

– Да, Даруджистан. Хорошо бы. Почтить честью, стать свидетелем. Чтобы запомнить и всплакнуть. Но наш владыка… ну, он думал о тебе. – Карга наклонила голову. – Когда мы увидели, что ты лежишь здесь, а Каллор нависает над тобой, как он любит, мы подумали, что опоздали и подвели нашего владыку – и тебя. Подумали, что… а, неважно.

Карга тяжело дышала.

Спиннок понимал, что это не от усталости древней птицы. Ты не можешь лить слезы, но слезы все же трогают тебя. Сострадание тебе ведомо.

Вернувшийся дракон опустился на траву к северу от дороги. Обращаясь на ходу, женщина спешила к Спинноку и Карге – и горланящим родичам Карги.

Корлат.

Спиннок хотел бы улыбнуться ей, но сил на это уже не хватило, и он только смотрел, как она приближается, Сапогом отпихнув каркнувшую Каргу в сторону, Корлат встала на колени и погладила грязную щеку Спиннока. Ее глаза были мрачными.

– Брат…

Карга каркнула:

– Просто исцели его и все – пока он не испустил дух на наших глазах!

Корлат достала затейливый флакон.

– Это приготовил Коннест Силанн. Должно хватить.

Она вытащила пробку, аккуратно поднесла горлышко бутылочки к губам Спиннока и наклонила; он почувствовал, как крепкий напиток льется в горло. Неожиданно его наполнило тепло.

– По крайней мере, теперь тебя можно доставить домой. – Корлат улыбнулась.

– Мой последний бой во имя его, – сказал Спиннок Дюрав. – Я ведь сделал, как он сказал, правда?

В ее бледном лице появилось какое-то опустошение.

– Ты должен много рассказать нам, брат. Очень многое нужно… объяснить.

Спиннок посмотрел на Каргу.

Прародительница Великих Воронов присела и отпрыгнула в сторону.

– Мы любим свои секреты, – каркнула она, – раз уж больше у нас ничего нет!

Корлат снова погладила Спиннока по щеке.

– Как долго, – спросила она, – как долго ты его сдерживал?

– Ну, – задумался он, – я зажег факелы… сумерки только сгустились…

Ее глаза распахнулись. И она взглянула на восток, где небо наконец начало светлеть.

– Ох, Спиннок…

А когда она поднялась, чтобы подобрать его меч, лежащий в траве, Спиннок Дюрав сказал:

– Не надо, Корлат. Оставь его.

Она удивленно посмотрела на него.

Но он не собирался ничего объяснять.

Над Гадробийскими холмами Каллор все же исхитрился высвободить меч, когда мощная голова дракона опустилась вниз, распахнув пасть. Удар вошел глубоко в мягкое горло, чуть выше торчащих ключиц. Одиночник издал резкий, булькающий вопль, и они понеслись к земле.

Удар – гром и треск костей. Верховный король отлетел в сторону, покатившись по мокрой траве. Затем поднялся на ноги и повернулся к дракону.

Тот обращался. Орфантал, с необычайным удивлением на лице, пытался выпрямиться. Одна рука была сломана. Кровь струилась из шеи. Про Каллора он словно позабыл, повернулся в сторону дороги и двинулся вперед.

Каллор смотрел вслед.

Орфантал прошел с десяток шагов и рухнул на землю.

Похоже, удачная ночь для убийства тисте анди.

Плечи Каллора горели от ран, нанесенных когтями дракона; для другого они оказались бы смертельными, но Каллор был не такой, как все. В самом деле, Верховный король был уникален.

В своей свирепости. В неудержимой жажде жизни.

В сухой жаркой ненависти, всегда окружавшей его.

Он двинулся дальше в город.

А рассвет наконец разогнал ночь.

Каллор.

Глава двадцать четвертая

«Не бывает сражений слишком крупных, перевеса слишком оглушительного, ведь если даже мы проиграем, если падем – мы будем знать, что жили».

Аномандр Рейк, Сын Тьмы

Куски луны размером с материк освещали мир отраженным светом. Покров, плотно окутывавший город Черный Коралл, наконец начал расползаться. Паутина – узловатое проявление Куральд Галейна – слабела под натиском. Лучи окрашивали лунным светом дома, купола, башни, стены и окруженные ими давно увядшие сады. Серебряный свет просачивался в темные воды залива, отгоняя обитателей в чернильные глубины.

Новый мир, юный мир. Этот дождь смерти – слишком неожиданный, преждевременный.

Коннест Силанн, стоя на коленях на холодном мозаичном полу ризницы храма, ощущал разрывы. Он когда-то сберег Семя Луны от воды. Когда-то, давным-давно, он провел своего владыку на роковую, последнюю встречу с самой Матерью Тьмой. Он сплетал пальцы с пальцами Верховной жрицы – и они оба прекрасно знали, что впереди ее не ждет ничего, совсем ничего. Он стоял – боги, как же давно это было, – глядя на свои окровавленные ладони, над телом мягкой прекрасной женщины, жены Андариста. А через высокое окно были видны алые и золотые языки пламени умирающего Харканаса.

Сэлен гара, жившие в потерянных лесах Харканаса, верили, что луна – это обольстительный дар, который Отец Свет преподнес Матери Тьме. Как напоминание о его любви, этот дар светит в ночном небе. Но сэлен гара верили и в то, что луна – обратная сторона гибельного ока Отца Света, и если бы кто-то мог добраться до луны, то увидел бы, что это просто линза, через которую можно увидеть другие миры, для которых луна вовсе не луна, а солнце. Сказитель сэлен гара улыбнулся бы и изобразил странные движения руками. «Перспектива, – сказал бы он. – Понимаете? Мир меняется в зависимости от того, где ты стоишь. Так выбирайте, дети мои, выбирайте снова и снова, куда встать…»

Куда встать. Мир меняется.

Мир меняется.

Да, он сдержал море. Он дал Семени Луны один вдох, который длился месяцами.

Но теперь, теперь его владыка попросил его сдержать сам Свет.

И спасти не крепость, а город. И задержать не просто один вдох, но дыхание Куральд Галейна, Старшего пути.

А он стар и не знает… он не знает…

Стоя в двадцати шагах, в нише стены, Верховная жрица следила за ним. Видела, как он борется, как обращается к тем силам, какие остались. Видела, как медленно, неизбежно проигрывает.

И не могла ничего поделать.

Свет осадил Тьму в небе над головой. Бог, любящий смерть, осадил дитя искупления, чтобы с помощью чистоты ребенка узурпировать ослабший остров Куральд Галейна – захватить сам Престол Тьмы.

Ведь она отвернулась.

И противостоит этому только один, древний, сломленный воин.

Это несправедливо.

И время играет против них. Впрочем, сухо напомнила она себе, время всегда играет против.

Коннест Силанн не может исправить все потери. Она начала ощущать повреждения, охватившие Покров и всех тисте анди в этом городе. Они как болезнь, как нарушение внутреннего равновесия. Она слабела.

Мы все слабеем.

Старый, сломленный человек. Его недостаточно, это известно всем – всем, кроме того, кого это касается больше всего. Владыка Рейк, вера ослепила тебя. Посмотри на него, коленопреклоненного – вот, владыка, твоя главная ошибка в суждении.

А без него – без силы, которая могла бы сдерживать все, – без этого твой великий замысел рухнет.

И похоронит всех нас.

Бездна побери, всех нас.

Теперь это очевидно. В присутствии Рейка все ощущали громадную, неколебимую уверенность. Он мог оценить все с такой точностью, что оставалось только благоговейно поражаться и недоумевать.

Планы Сына Тьмы выполнялись неукоснительно. Верь ему, и все встанет на свои места.

«Но сколько планов выполнялось именно благодаря нашей вере в него? Сколько раз мы – такие как Коннест Силанн и Спиннок Дюрав – делали невозможное, тем самым воплощая в жизнь предвидения Рейка? И сколько можно от них этого требовать?»

Аномандра Рейка здесь нет.

Его нет, он ушел.

Ушел навсегда.

И если раньше можно было держаться за твердую уверенность, за что уцепиться теперь? За отчаяние, за жалкую нужду?

«Нельзя было оставлять все на нас. На него».

Боль в душе росла. И стоит ей уступить, последний оплот, защищающий всех тисте анди в Черном Коралле, падет.

И они все умрут. Ведь они – плоть Куральд Галейна.

Наши враги кормятся плотью.

Владыка Аномандр Рейк, ты бросил нас.

Она стояла в нише, словно в саркофаге. С дрожью наблюдала, как Коннест Силанн медленно оседает на центр гордой, таинственной мозаики, украшающей пол.

Ты подвел нас.

А теперь мы подведем тебя.

С мучительным вздохом Апсал’ара откинулась на балку. Кожа на ладонях и предплечьях почернела. Она отпихивалась ногами, пытаясь отодвинуться от вихря тьмы. Скользила на спине по слизи из пота, желчи и крови. Пар поднимался от ее рук. Пальцы изогнулись, как корни…

Боль была почти невыносимой. Она извивалась, вертелась – и упала с балки. Цепи загремели по мокрому дереву – вслед за ней. И она услышала, как что-то треснуло.

Она плюхнулась на усыпанную пеплом глину.

Посмотрела на свои руки. И увидела подернутые инеем наручники, а ниже – разбитые звенья.

Она почувствовала, как фургон двинулся назад. Душу наполнили ужас и неверие, захотелось сделать хоть что-нибудь, вопреки любой осторожности, вопреки самому рассудку.

Лежа в холодной грязи, она рассмеялась.

Свободна.

Свободна – а бежать некуда. И руки, возможно, отморожены – а как быть вору с мертвыми, сгнившими руками?

Она попробовала разогнуть пальцы. Костяшки хрустнули, как подгоревшее мясо, на коже появились красные трещины. И она увидела первые капли крови. Это ведь хороший признак?

– Огонь – это жизнь, – пропела она. – Камень – плоть. Вода – дыхание. Огонь – жизнь. Камень – вода – плоть – дыхание – жизнь. Сорви цветок в поле, и он не выживет. Забери – и красота умирает; и то, чем владеешь, ничего не стоит. Я вор. Я забираю, но не храню. Все, что у меня появляется, я выбрасываю. Я забираю ваше богатство только потому, что вы цените его. Я Апсал’ара, Госпожа Воров. Только тот боится меня, кто жаждет владеть.

Она смотрела, как постепенно распрямляются ее пальцы, как отшелушиваются кусочки кожи.

Она переживет. Ее руки касались Тьмы, и остались живы.

Как будто это важно.

Даже здесь, под фургоном, ее окружали жуткие звуки сражения. Хаос надвигался со всех сторон. Бессчетные души погибали, их крики означали потерю настолько необъятную, что она не хотела даже думать об этом. Гибель благородных душ. Огромная напрасная жертва. Нет, об этом не надо думать.

Апсал’ара повернулась на бок, поднялась на четвереньки.

И поползла.

И тут снова ахнула, когда в голове раздался знакомый голос.

– Госпожа Воров. Забери глаз. Глаз бога. Апсал’ара, укради глаз…

Дрожь… недоумение… как? Как он проник в ее разум? Это возможно только если он… только если…

Апсал’ара ахнула в третий раз.

И опять… боль, опять изумление, снова… надежда.

Она поползла дальше.

Сорви цветок. Я иду за тобой.

Да, я иду за тобой.

С каждой проглоченной душой хаос разрастался. Голод набрасывался с новой силой, и окруженные защитники отступали еще на шаг.

И шагов оставалось мало.

Неукротимые легионы окружали неподвижный фургон и сужающееся кольцо душ. Бесчисленные мертвые, ответившие на последний призыв Худа, таяли – большинство из них были слишком древними, чтобы хранить воспоминания о силе и даже помнить, что силу дает только воля. В противостоянии с врагом они лишь ненамного замедлили наступление хаоса, и их остатки были разодраны, сожраны.

Однако некоторые были крепче. Серые Мечи, попавшие к Худу в результате поражения Фэнера, сражались с хмурой свирепостью. Командующий ими Брухалиан стоял, как вросший в землю камень, – такой же несокрушимый и непробиваемый. Ему ведь и раньше приходилось делать такое. Отряд держался на месте уже какое-то время – очень долгое время, – но теперь их фланги были атакованы, и не оставалось ничего другого, как отступить к громадному фургону с кучей тел.

Десятка два сегулехов – все, что осталось у Второго, – образовали невероятно тонкую шеренгу рядом с Серыми Мечами. Каждый сегулех пал от руки Аномандра Рейка, и одного этого было достаточно – это жгло, жалило позором. Они все были в масках, и постепенно краска стиралась, знаки различия таяли под огнем хаоса, пока все маски сегулехов не засияли чистотой. Как будто здесь, в мире меча, какая-то сила открывала высшую правду. Здесь, словно говорил Драгнипур, вы все равны.

С другого фланга к Серым Мечам примкнула еще одна группа солдат – «мостожоги» и остатки других сил малазанцев, элитного отряда под командой того, кого теперь звали Сакув Арес.

Полукруг «мостожогов» постепенно сжимался под натиском врага. С одного фланга – Серые Мечи, с другого – последние скованные, среди которых громадный демон, образовавший дерзкий несгибаемый оплот. Слезы текли по лицу демона – даже сражаясь, он горевал о потерянных. Горе жгло сердце Жемчуга. Он сражался не за себя, не за фургон, даже не за Врата Тьмы, блуждающую обитель. Демон сражался за своих товарищей, как солдат на последнем рубеже, солдат, которому больше некуда отступать.

В небе, затянутом облаками пепла, скованные драконы, локи вивалы и энкалары прорывали крутящиеся, спускающиеся грозовые тучи. Молнии хлестали их, постепенно разрывая на куски. И все же они продолжали бороться. Энкалары не отступали в своей безумной ярости. Локи вивалы хранили в сердцах силу, превосходящую их размеры – это были не драконы; значительно меньше, – но им известна сила насмешки и издевательства. Энкалары презирали сам хаос. Драконов, многие из которых были скованы еще со времен Драконуса, не интересовали Врата и остальные жалкие жертвы грозного меча. Они сражались не из каких-то благородных побуждений. Нет, каждый сражался в одиночку, за себя, а выживание не имеет никакого отношения к благородству. В раскаленном мозгу этих существ не возникало и мысли о союзе, о совместном сражении. В их природе существовала только битва один на один. Сила и проклятие; но в яростных, смертельных тучах эта сила проигрывала, и сама природа драконов теперь уничтожала их.

Битва была в разгаре. Уничтожение звучало оглушающим криком, изгоняло все остальное из разума защитников. Они вкладывали волю в оружие и этим оружием рубили бесформенного серебристого врага – и тут же видели перед собой новых, которые выли, хохотали, грохотали мечами по щитам.

Ток понятия не имел, откуда явился этот проклятый конь, но явно какая-то потрясающая воля жгла его душу. При жизни его не готовили к войне, и все же он сражался, как зверюга в два раза крупнее. Лягался, топал, щелкал челюстью. Виканская порода – это уж точно – существо потрясающей выносливости; конь снова и снова несся в битву, и Ток начал подозревать, что истощится раньше, чем конь.

Это унизительно… Нет, это бесит.

Он изо всех сил старался направить коня к стене хаотичной ярости. Становится уже дурной привычкой – умирать и умирать снова. Разумеется, это будет последний раз, и кто-то лучший нашел бы в этом некоторое утешение. Да, кто-то лучший.

А он был против. Ток плевал в глаз несправедливости, он боролся, хотя пустая глазница ужасно зудела и жгла, словно проедая путь к его мозгу.

Он выпустил поводья и чуть не выпал из седла, когда конь галопом понесся прочь от шеренги «мостожогов». Ток разразился длинным проклятием – он ведь хотел умереть в их рядах, так было правильно, пусть он и не один из них, пусть не ровня ярости предков – он видел среди них Тротца и Дэторана. И еще многих; и был там сам Сакув Арес, хотя почему Скворец предпочел семигородское имя своему настоящему для Тока осталось бессмыслицей. А спросить у самого Ток вряд ли решился бы – да если б и решился, боги, к нему не подобраться, слишком плотно «мостожоги» окружали Сакува Ареса.

И тут безмозглый конь понес его прочь.

Впереди Ток видел Владыку Смерти. Тот стоял неподвижно, словно оглядывая приглашенных на проклятый пикник. Конь нес Тока прямо на древнего ублюдка, который медленно оглянулся в последний момент; и конь остановился как вкопанный, подняв тучу пыли и грязи.

Худ взглянул на брызги на потрепанной мантии.

– На меня не смотри! – прорычал Ток, снова подбирая поводья. – Я пытался направить зверюгу в другую сторону!

– Ты мой Вестник, Ток Младший, и ты мне нужен.

– Для чего? Объявить о твоем грядущем бракосочетании? Кстати, а где костлявая ведьма?

– Ты должен доставить весть…

– Куда доставить? Как? Если вдруг ты не заметил, Худ, у нас тут небольшая заварушка. Боги, мой глаз – тот, которого нет, – меня с ума сводит!

– Да, глаз, которого нет. По этому поводу…

И в этот момент конь Тока испуганно встал на дыбы: клубящаяся туча, словно гигантский кулак, обрушилась на умирающего дракона в небе.

Выкрикивая проклятия высоким от испуга голосом, Ток пытался укротить жеребца, а туча и дракон завалились набок – дракон рухнул на сражающиеся легионы, которые облепили его. Через несколько мгновений дракон исчез.

Конь, еще немного подергавшись, унялся…

И снова взбрыкнул, когда в порыве холодного, горького воздуха появилось еще что-то.

Ну что хорошего в том, чтобы слушать предложения трупа? Именно такие вопросы любил задавать Гланно Тарп, только на сей раз он обо всем забыл – забавно, до чего может довести слепой невнятный ужас. Пути, пути, порталы и врата; и места, куда никто в здравом уме не захочет попасть, невзирая ни на какие местные красоты – и нет, проклятье, хоть он и не знал, где они окажутся, но был уверен, да, вне всяких сомнений: местечко будет так себе.

Лошади визгливо ржали (впрочем, как и всегда к концу пути), повозка болталась по грязи под хор скрипа, треска и каламкофонии – и небо опускалось гигантскими ртутными каплями, и в небе кружили драконы, вивалы и Худ его знает кто еще…

Цепи дергались туда-сюда, в стороны и вверх – цепи от фургона, ужаснее которого Гланно в жизни не видел, нагруженного телами сверх всякой разумной – и даже неразумной меры.

Разумеется, он дал по тормозам – а что еще было делать? И тогда полетели тела. Сладкая Маета, свернувшись в клубок, катилась и катилась по земле. Рычащий громила Остряк извернулся в воздухе, чтобы приземлиться на четыре лапы – мяу, – а Фейнт, вовсе не так элегантно при всей своей щедрительной красоте, плюхнулась, растопырившись, прямо лицом в грязь, вот дуреха. Амба и Юла летели, обнявшись, как влюбленные, пока земля не разлучила их. Рекканто Илк плюхнулся рядом с Гланно, сломав спинку козел.

– Идиот! Мы ж не привязались! Сначала темно, темно и ничего, а потом ты швыряешь нас в…

– Да не я это, свинья неуклюжая!

Этот спор затух, когда они поняли, где оказались.

Рекканто Илк медленно приподнялся.

– Что за дерьмо!

Гланно вскочил на ноги.

– Картограф! – Но он забыл про свои лубки. Взвизгнув, Гланно пошатнулся и полетел на крупы двух первых лошадей. Те проворно раздвинулись, дав ему место свалиться еще ниже, и резво попятились, попытавшись раздавить его в мякоть – чтобы он больше никогда не хлестал их вожжами.

Рекканто потянул Гланно обратно на козлы. Помогли крепления лубков, хотя Гланно отчаянно орал от боли – но, по крайней мере, его не раздавили. Через несколько мгновений он снова уселся на треснувшие козлы.

Ужасный, похожий на смерть яггут шагал к привязанному к колесу Картографу, который, вися вниз головой, уставился на грязные сапоги яггута.

– Я уже начал волноваться, – сказал яггут, – не заблудился ли ты.

Отпихнув Рекканто, Гланно обошел фургон, чтобы посмотреть на зловещую встречу; да, это наверняка сам Худ. Ну что ж, воссоединительство проклятой семейки!

Перевернутая улыбка Картографа безмерно напугала ближайшего коня, и всадник, выразительно выругавшись, с трудом успокоил скакуна.

– Владыка, – произнес Картограф, – нам обоим, безусловно, известно: что идет по кругу, то возвращается. – Он беспомощно поерзал в путах. – По кругу, – печально добавил он.

Остряк, который подковылял к ним, теперь глухо зарычал и подошел к двери фургона, чтобы постучать кулаком.

– Мастер Квелл!

Худ повернулся к воину.

– Это не обязательно, семя Трича. Мне нужно было только, чтобы вы появились здесь. А теперь снова убирайтесь. Картограф покажет дорогу.

Сладкая Маета тащила ошеломленную Фейнт к фургону – с неожиданной силой, хотя глаза вылезали из орбит. Гланно пихнул Рекканто и показал на Сладкую.

– Это лицо тебе ничего не напоминает?

Рекканто пригляделся и захихикал.

– Вы оба – покойники, – прошипела Сладкая Маета.

С двух сторон от нее появились Амба и Юла – с широкими улыбками на чумазых лицах.

В фургоне Маппо хотел открыть дверь, но Квелл трясущейся рукой остановил его.

– Боги, не надо!

Наперсточек, свернувшаяся в клубок у их ног, покачивалась и стонала.

– Что ждет нас снаружи? – спросил трелль.

Квелл покачал головой. Мертвецки бледное лицо блестело от пота.

– Я должен был догадаться! Ведь карта на дороге показывала на дальний конец. Нас использовали! Надули! Боги, меня сейчас стошнит…

– Проклятые тригалльцы, – пробормотал Ток. Внезапное, неописуемое явление его доконало. Как они сумели добраться сюда? И тут он увидел Остряка.

– Нижние боги, это ты!

В фургоне кого-то громко рвало. Остряк посмотрел на Тока и нахмурился.

Ага, наверное, я больше не похож на Анастера.

– Мы ведь с тобой…

– Вестник, – позвал Худ. – Пора.

Ток нахмурился и почесал пустую глазницу.

– Что? Ты посылаешь меня с ними?

– В каком-то смысле.

– То есть я вернусь к живым?

– Увы, нет, Ток Младший. Ты мертв, мертвым и останешься. Но это будет твое последнее задание в качестве моего Вестника. Ты нужен другому богу.

Ток собрался спешиться, но Владыка Смерти поднял руку.

– Скачи следом за фургоном, не отставай. Какое-то время. А теперь, Вестник, слушай мое последнее послание. Нужна кровь. Нужна кровь…

Остряк уже не слушал. Даже смутное беспокойство, охватившее его, когда одноглазый всадник пристал к нему, быстро растаяло перед жаждой битвы. Он посмотрел на врагов, на слабеющих защитников.

Эту войну не выиграют такие жалкие души – на этой войне требуется поборник, который будет стоять до конца.

Он снова зарычал и пошел прочь от фургона, берясь за рукояти сабель.

– Э, там, человечишка!

Окрик остановил Остряка, и он уставился на Гланно Тарпа, который улыбался жесткой улыбкой.

– Совладельцы так просто не уходят – мы тебя стрелами напротыкаем. Давай на борт, полосатик, мы снова отправляемся!

Результат мог быть только один, и Драконус всегда это знал. Его не тронуло появление тригалльцев и их отбытие с едущим следом Током. Ничто уже не могло пробудить его чувств.

Результат один.

В конце концов, Драгнипур никогда не предлагал спасения. Железо ковалось, чтобы связывать; сотня тысяч цепей вбивались в клинок: слой за слоем сплетались, складывались, скручивались, как жгут. Драконус, посреди расплавленного сердца Огни, тянул цепи из всех существующих металлов, тянул звено за сверкающим звеном. Скрученные жгуты металла на наковальне, и тяжело опускается молот. Тот самый молот, единственный, способный выковать подобное оружие – Драконус помнил его непомерную тяжесть, обжигающую рукоять, что раздирала его ладонь.

Даже во сне Огнь была очень недовольна.

Цепь за цепью. Цепи, чтобы сковать. Сковать саму Тьму, преобразить древний лес, по которому она пробиралась, превратить черное дерево в фургон, в шаткие колеса, в ложе, ставшее горизонтальной дверью – словно вход в курган – над порталом. Черное дерево – чтобы поймать и удержать душу Куральд Галейна.

Он вспоминал. Разноцветные искры радугой разлетаются вокруг. Оглушительно звенит молот, и наковальня дрожит при каждом ударе. Волны жара обдают лицо. Горький привкус руды, вонь серы. Цепи! Цепи и цепи, впечатываются в сияющее лезвие, закаленное и заточенное, и в белое сердце Огни – и снова. И снова.

Цепи! Цепи, чтобы сковать!

Сковать павших!

А теперь – это невероятно, немыслимо – Драконус почувствовал первую трещину. Цепь сломалась.

Вот и конец. Я не думал, не мог представить…

Он видел, как другие скованные падают, уступая. Видел, как хаос набрасывается на каждого с едким усердием, проедает плоть, пока кандалы не падают на землю – и железные кольца не держат ничего. Ничего не остается.

Я не хотел… Я не желал такого конца… для всех вас… для всех нас.

Нет, я был слишком жесток, чтобы думать о конце. О побеге.

Так о чем же я думал? Я хотел, чтобы вы все жили, в цепях – но не из-за жестокости. Нет, вовсе нет. Бездна меня побери, я хотел, чтобы вы все жили, из милосердия.

Может быть, он плакал. А может, обжигающие слезы говорили об истерическом смехе. Неважно. Их всех пожирают живьем. Нас всех пожирают живьем.

И Драгнипур начал распадаться.

Когда хаос уничтожит фургон, разрушит дверь и захватит Врата, меч развалится на куски, хаос освободится из той – ах какой хитроумной – ловушки; и блестящая задумка Драконуса – вечная западня, вечно ведущая хаос вперед и прочь от всего остального – провалится. Он не мог представить, какими бесчисленными последствиями это обернется для царств и миров, и в любом случае ему не суждено увидеть эти последствия. Но знал, что в последние минуты будет чувствовать только невыносимую вину.

Так что, хаос, хотя бы одной жертве ты действительно явил милосердие.

Он уже шел вперед, чтобы примкнуть к остальным скованным – возможно, встать рядом с Жемчугом и стоять до самого конца.

Эхо треснувшей цепи остановило его. Кто-то освободился. Как? Даже Гончие Тени могли только улизнуть через черное сердце Куральд Галейна. Но цепи оставались целы. И Драгнипур оставался невредимым.

Но теперь… кто-то вырвался.

Как?

Цепи, цепи и цепи – чтобы сковать…

Костлявая рука уцепилась в его плечо и потащила назад.

Зарычав, Драконус обернулся.

– Проклятье, отпусти! Я встану рядом с ними, Худ! Я должен – ты что, не понимаешь?

Рука Владыки Смерти напряглась, ногти впились в плечо, и Худ медленно подтянул Драконуса ближе.

– Эта битва, – прохрипел бог, – не твоя.

– Ты мне не хозяин…

– Останься со мной, Драконус. Время еще не пришло.

– Для чего? – Драконус пытался вырваться, но противостоять безмерной силе яггута он не мог – если только не оторвать себе плечо. Он и Владыка Смерти стояли всего шагах в двадцати от неподвижного фургона.

– Считай, – сказал Худ, – что это мольба о прощении.

Драконус замер.

– Что? И кому нужно мое прощение?

Худ, Владыка Смерти, должен был стать последним узником Драгнипура. Что бы ни замыслил Сын Тьмы, последним актом должно было стать убийство этого древнего бога. В этом Драконус был убежден. Безумная, бессмысленная игра, напрасный выигрыш времени, уже потраченного, напрасная погибель бессчетных душ, целого царства мертвых.

Как оказалось, Драконус ошибался.

Был еще один. Еще один.

Он появился с грохотом взорвавшейся горы – долгим, оглушительным. Серебристые тучи разошлись, разодранные темными ветрами. Легионы, наступавшие со всех сторон, отпрянули, и тысяча шагов, столь яростно завоеванных, были потеряны в один миг. Драконы закричали. Крики словно выдавливались из горла – давлением, болью, оглушительной силой…

Хаос дрогнул, а затем снова начал медленно собираться.

Никакая сила не могла победить этого врага. Разрушение – его собственный закон, и даже пожирая себя, он пожирал все вокруг. Хаос скакал по дорогам Тьмы, чтобы явиться невидимым, неизвестно откуда, из мест, где никому не пришло бы в голову искать и выставлять засаду.

Меч умирал, умирало и все внутри него; умирало наконец.

Рука Худа отпустила плечо Драконуса, и тот упал на колени.

Еще один.

Да, теперь он знал, кто среди них.

И что – смеяться? Отыскать его, чтобы подразнить? Вцепиться ему в глотку, чтобы не расцепляться до самого забвения?

Нет, ничего этого он делать не будет.

Кому нужно мое прощение?

Он бы закричал, если бы хватило сил.

Аномандр Рейк, тебе не нужно просить. Увы, молить о прощении должен я.

Здесь я поймал в ловушку Мать Тьму. Твою мать…

И что ты теперь будешь делать?

Одним ударом сердца спустя Драконус легко вздохнул, поднял голову и снова открыл глаза.

– Рейк? – прошептал он.

Потом медленно встал. И повернулся лицом к фургону.

Наблюдать.

Второй увидел, как пал еще один сегулех, и развернул коня, чтобы посмотреть мертвыми глазами вслед украшенному фургону, который влекли ржущие лошади. Пассажиры отчаянно цеплялись за накренившийся фургон, когда открылся разрыв – туда и направились лошади.

Вестник Худа – тот самый одноглазый солдат – пришпорив коня, погнал его следом.

И в голове Второго зазвучал голос Владыки Смерти:

– Похоже, ты все-таки нужен, как ты и подозревал. Теперь ступай – и знай, старинный друг: ты верно служил мне.

Я больше не бог мертвых.

И когда закончишь это последнее дело, твоя служба исполнена. И тогда, что ж, Шкуродер ждет…

Второй склонил голову в маске и шлеме и радостно взвыл. Убрав мечи в ножны, он поскакал за фургоном.

Вот исчез Вестник.

И разрыв начал закрываться.

Второй направил давно мертвого жеребца в умирающий портал…

И покинул мир Драгнипура. Остальные сегулехи все равно обречены, и хотя в этой последней битве они искупили позор смерти от чужака, это не повод погибать рядом с ними.

Второй недолго следовал за остальными, грохотавшими по неизведанным путям, нет, совсем недолго. Ведь он был призван. Да, его призвало оружие…

Второй пронесся сквозь бурлящую бурю жгучих ветров, под грохот доспехов коня, под звон копыт по булыжникам, увидел то, что искал, и протянул руку…

– Я возьму это, – весело прогудел металлический голос. И копье вырвали из руки Резчика. Немертвый сегулех, который когда-то, давным-давно, дал ему это оружие, в развевающихся лохмотьях кожи, потрепанных ремнях и искореженных пряжках, взял копье на изготовку. Воин в маске направился прямо к белым Гончим.

– Шкуродер! – проревел он. – Я иду за тобой! Но сначала – вот эти…

Карса Орлонг отступил в сторону при внезапном появлении воина в доспехах верхом на чудовищном мертвом коне. Увидев, что вновь прибывший направился к гончим, Карса зарычал и двинулся следом.

Копье было направлено влево, и тоблакай шел справа от всадника, устремив глаза на Гончего пса, который явно вознамерился напасть на воина с незащищенного бока.

Два зверя и два воина столкнулись одновременно.

Копье всадника вошло в горло Гончего пса прямо под челюсть, пробило основание черепа и вошло в мозг зверя. Зазубренное острие выскочило из затылка в туче серой мякоти, крови и осколков кости.

Карса взмахнул мечом, когда второй Гончий пес нацелился, разинув пасть, на правое бедро всадника. Кремневое лезвие прорубило хребет, войдя наполовину в шею, толстую, как у коня, и застряло; инерция зверя, падающего на булыжник, увлекла меч и Карсу.

В тот же момент яггутский конь всадника столкнулся грудь в грудь с третьей Гончей. Затрещали кости. От удара всадник перелетел через голову коня, высвобождая копье. Он нанес удар и скатился по спине ошеломленной Гончей – а немертвый конь отшатнулся назад.

Опустившийся на колени Карса увернулся от атаки еще одного пса – и тот пронесся мимо, как и остальные. Тоблакай поднялся на ноги, сделал два быстрых шага и вонзил меч в грудь оцепенелой третьей Гончей. Взвыв от боли, та отшатнулась от клинка, кровь брызнула из раны. Незнакомец, пришедший в себя, ткнул копьем в живот извивающегося зверя; острие прорвало мягкие ткани, разбрызгивая кровь.

Что-то блеснуло в прорезях маски.

– Отлично, тоблакай! А теперь займемся остальными!

Два воина развернулись.

Резчик смотрел на семерых Гончих псов, обежавших Карсу и сегулеха. А у него теперь даже нет копья – проклятье, – и он достал два ножа, когда один зверь направился прямо к нему.

Кто-то ухватил его сзади за рубаху и оттащил назад. Закричав от испуга, Резчик упал в короткие крепкие руки, мельком заметив обветренное лицо, выпученные глаза и рыжие усы, шевелящиеся под пухлым носом…

Я его знаю?

Человек, оттащивший его, шагнул вперед, поднимая громадный двуручный топор. Баратол…

– Нам тут не место! – прорычал тот, кто держал Резчика, и они начали отступать.

Баратол узнал зверя: тот, с кем столкнулся Чаур, тот, кто проломил череп его другу. Он чуть не запел от радости, вступая в битву, и топор описал жестокую дугу снизу вверх, когда перед ним появился Гончий пес – рычащий, чудовищный…

Лезвие топора вошло глубоко в нижнюю челюсть зверя – еще чуть-чуть, и прорубило бы шею. Однако удар свернул голову Гончей в сторону.

Пес грудью налетел на Баратола.

Как от удара обшитого бронзой тарана, тот отлетел назад, кувыркаясь в воздухе, и пришел в себя, только грохнувшись на мостовую в пятнадцати шагах от тела Аномандра Рейка.

Пес заскользил, зашатался, мотая головой, – нижняя челюсть была сломана, зубы справа торчали почти горизонтально, лилась кровь.

В этой битве псу уже не принимать участия.

В то мгновение, когда Карса и незнакомец разворачивались, над ними пронеслась тень – и оба присели от внезапного порыва ветра, пахнущего гнилью…

Задевая кончиками крыльев фасады домов по обе стороны улицы, дракон летел, выставив когти, как змеиные жала. Две лапы сомкнулись вокруг двух Гончих, пронзая их и ломая кости, и подняли зверей в воздух. Пасть дракона ухватила еще одного пса…

Шумно взмахнув крыльями, дракон устремился в небо, унося трех Гончих.

Все это длилось лишь несколько ударов сердца; Резчик застыл в объятиях Мураша – фаларец тащил его к двери какой-то лавки справа, – а Баратол смотрел только на ненавистного Гончего пса, напавшего на него, и крутил топором.

Эти трое даже не заметили дракона.

А Самар Дэв во все глаза смотрела на дракона, уносящего в небо трех воющих, рычащих псов.

Самар Дэв стояла над неподвижным Путником, Дассемом Ультором, носителем Отмщенья, убийцей Сына Тьмы; он наконец поднял искаженное печалью, бледное лицо – и, схватив ее, притянул к себе.

– Это не мой выбор! Не осуждай меня, женщина! Слышишь! Не смей!

И тут глаза его распахнулись, он повалил ее на булыжник, закрыв своим телом.

Два громадных зверя столкнулись всего в трех шагах от них.

Белый Гончий пес.

И медведь, бог, зверь, забытый миром.

Он появился сразу за Гончим псом, передними лапами крепко обхватил его, поднял в воздух – в стороне от Самар Дэв и Дассема, – и оба зверя врезались в стену дома, пробив ее насквозь.

Посыпались камни, один ударил в широкую спину Дассема, который тащил Самар прочь от разрушающегося фасада. Внутри здания продолжалась безумная битва медведя и Гончей.

Оставшиеся два Гончих пса Света без помех достигли тела Аномандра Рейка. Челюсти ухватили его за бедро и подняли вверх. Второй зверь словно прицеливался, куда укусить – но меч, застрявший в черепе тисте анди, качнулся, когда первый пес развернулся, собираясь утащить добычу, и второй пес осторожно попятился.

Сегулех метнул копье с пятнадцати шагов. Оружие ударило кружащегося пса и сбило с ног – он тут же поднялся, рыча, и вцепился зубами в копье, торчащее из бока.

Карса, широкими шагами обогнавший Второго, издал теблорский боевой клич – древний, известный только по рассказам старших о древних героях, – и Гончий пес, державший труп Рейка, вздрогнул.

Отпустив изодранную, раненую ногу, пес метнулся навстречу тоблакаю.

Два дротика задели левый бок зверя. Вреда не причинили, но отвлекли, и Гончий пес развернулся навстречу новым атакующим.

Две молодые теблорки стояли в конце переулка и обе спокойно готовили к броску новые дротики с помощью атлатлей. Между ними стоял крупный потрепанный пес, напряженно оскаливший клыки; его глухое ворчание раздавалось словно из-под земли.

Гончий пес застыл.

Карса бросился на него, меч свистнул в воздухе…

Зверь опомнился и бросился прочь – меч тоблакая отсек только кусок толстого хвоста.

Гончий пес завыл.

Карса повернулся ко второму псу – тот все-таки сумел вытащить копье и теперь тоже удирал, оставляя кровавый след.

Сегулех подобрал запачканное кровью оружие.

Карса помедлил и вернулся к телу Аномандра Рейка.

– Мы их побили, – сказал он.

Лицо в маске повернулось к нему. Мертвые глаза в прорезях изучающе смотрели на Карсу.

– Давненько я не слышал этого боевого клича, тоблакай. И хорошо бы, – добавил воин, – никогда его больше не слышать!

Однако Карса смотрел на молодых теблорок и на пса, который приближался, виляя обрубком хвоста.

Глядя на прихрамывающее животное, Карса Орлонг чуть не всхлипнул. Он ведь отправил этого пса домой. Полумертвого, страдающего от лихорадки и потери крови – очень, очень давно. Он посмотрел на теблорских девушек – обе молчали. Слезы мешали ему рассмотреть их – они знакомы? Нет, на вид слишком юные.

На вид…

В переулке пять Гончих Тени отступали, бессильные перед совместным колдовством Злобы и Зависти. Магия обдирала шкуры. Кровь текла из носов. И со всех сторон силы пытались раздавить их, уничтожить.

Извиваясь, побитые псы пятились шаг за шагом.

А дочери Драконуса приближались к своему трофею.

К мечу отца.

Который должен принадлежать им по праву рождения. Разумеется, и Зависть, и Злоба понимали высокую цену терпения. Да, терпение приносит желанные плоды.

Гончие им не ровня – ни по силе, ни по дикой воле.

Долгое ожидание почти подошло к концу.

Сестры почти и не заметили тихого появления кареты позади Гончих. Увы, этого не скажешь о том, кто, выйдя из кареты, устремил на них странный звериный взгляд.

Этот уверенный, смертельный взор принизывал насквозь.

Сестры остановились. Колдовство растаяло. Гончие, истекая кровью, дымящейся в утреннем свете, хромали в сторону павшего носителя Драгнипура.

Зависть и Злоба застыли. Вожделение пришлось запихивать обратно в крохотный долгий ящик. Планы пришлось срочно менять. Терпение… ну да, терпение снова выходит на сцену.

Ну что ж, может быть, в следующий раз.

Яростная битва внутри почти разрушенного дома завершилась. С бьющимся сердцем, Самар Дэв осторожно приблизилась. Она пробралась по груде камней и разбитых балок, обогнула оставшуюся почти нетронутой внутреннюю стену и увидела двух неподвижных гигантов.

Тихий стон сорвался с ее губ. Она неуклюже попыталась подобраться поближе и через мгновение плюхнулась на кусок оштукатуренной стены, глядя на разодранную искромсанную голову умирающего медведя.

Гончий пес, наполовину придавленный тушей гигантского медведя, уже еле дышал; из ноздрей пузырилась красная пена, вдохи становились все слабее и наконец после еле слышного вдоха он умер.

Самар Дэв снова посмотрела на бога, который преследовал ее, нависая, вынюхивая… ища… чего?

– Чего? – спросила она хриплым шепотом. – Чего ты хотел?

Единственный уцелевший глаз бога чуть двинулся в окровавленной глазнице. В нем была только боль. И потеря.

Ведьма вытащила нож. Нужно это? Не просто отпустить его? Прочь из несправедливого, бессердечного существования? Последний из своего рода. Забытый всеми…

Что ж, я не забуду тебя, друг.

Она опустила нож, окунув лезвие в лужу крови у головы медведя. Она прошептала слова связывания и повторяла их снова и снова, пока последний свет жизни не погас в глазу бога.

Неся в лапах двух Гончих и зажав третью в пасти, Тулас Остриженный мог лишь злобно встряхивать зверей, поднимаясь все выше над горами к северу от озера Азур. Впрочем, мог сделать еще кое-что. Мог сбросить их с громадной высоты.

Что он и сделал. С превеликим удовольствием.

– Погодите! Погодите! Прекратить! Прекратить!

Искарал Прыщ выбрался из кучи дерущихся, рычащих, плюющихся и ворчащих бхокаралов, из массы спутанных, выдранных волос, грязных тряпок и колючих пальцев ног – это была его жена – и огляделся.

– Идиоты! Его даже и близко уже нет! Гы, поздно уже! Гы! Этот гнусный, склизкий, гнилой краснопузый кусок дерьма! Нет, отвали, обезьяна.

Он вскочил на ноги. Мулица стояла одна.

– Ну что с тебя толку? – Он помахал животине кулаком.

Могора выпрямилась, поправляя одежду. Потом высунула язык, который словно целиком состоял из пауков.

Увидев это, Искарал Прыщ ощутил рвотный позыв.

– Боги! Неудивительно, что ты умеешь делать такие штуки!

Она хихикнула.

– А как ты молил – еще!

– А-а!.. Если бы я знал, я молил бы о другом!

– И о чем же ты молил бы, милый?

– О ноже, чтобы перерезать себе горло. Только посмотри. Меня всего искусали!

– Да, у них такие острые зубы, у этих бхокаралов…

– Да не они, черствая булка. Меня покусали пауки!

– И поделом тебе! Напоил ее до бесчувствия? Иначе она ни за что не согласилась бы…

– Сила! У меня есть сила! И ей нельзя противиться, это всем известно! Мужчина может выглядеть слизняком! Его волосы могут висеть, как язык бхедерина! Он может быть ростом по колено и соответственно сложенным – может вонять, может жевать свою ушную серу, все это не важно! Если у него есть сила!

– Ну так в этом беда нашего мира. Вот почему уроды не вымирают. – И она улыбнулась. – Вот почему мы с тобой созданы друг для друга! Давай родим детей, сотни детей!

Искарал Прыщ бросился к мулице, забрался на нее и поскакал прочь.

Мулица шагала, не обращая внимания на всадника, колотящего и подгоняющего ее, и Могора не торопясь шла рядом.

Бхокаралы, ворковавшие и приводящие себя в порядок в празднике примирения, взвились в воздух и кружили над головой своего бога, как мошкара над самой сладкой в мире кучей дерьма.

Из задумчивости Хватку вырвал надвигающийся грохот в странной пещере, и она уставилась на изогнутую каменную стену; изображение расплылось, словно фургон пришел в движение.

Если громадина действительно ворвется в пещеру, Хватке не жить, ведь некуда спрятаться от вздыбленных лошадей и качающегося фургона.

Нелепый способ погибели души…

Фургон появился в порыве жуткого ветра – призрачный, почти прозрачный; лошади промчались сквозь Хватку, мелькнул образ безумного возчика – выпученные глаза, ноги в каких-то лубках растопырены. И пассажиры – на крыше фургона, по бокам, с испуганными трясущимися лицами. Все это пронеслось сквозь нее и пропало…

А прямо перед ней появился всадник, натянувший поводья – человек и его конь были реальными, плотными. Искры брызнули из-под копыт, конь задрал безглазую голову. Хватка испуганно отшатнулась.

Проклятые трупы! Вглядевшись в конника, она выругалась.

– Я тебя знаю!

Одноглазый всадник, окруженный запахом смерти, успокоил скакуна. И сказал:

– Теперь я Вестник Худа, капрал Хватка.

– О, это повышение?

– Нет, это проклятый приговор, а ты не та, с кем я должен встретиться, так что хватит издевок – послушай меня…

– Да с чего? – возмутилась Хватка. – Что я тут делаю? Что Худу еще нужно от меня, чего он не получил уже? Знаешь, передай лучше сообщение ему! Я хочу…

– Я не могу, Хватка. Худ мертв.

– Худ что?

– Владыка Смерти больше не существует. Он ушел. Навсегда. Слушай, я скачу к богам войны. Понимаешь, носительница торквеса? Я скачу ко всем богам войны.

Носительница торквеса? Хватка обмякла.

– Вот дерьмо…

И Ток Младший заговорил, и рассказал Хватке все, что она должна была знать.

Когда он закончил, она, бледная, уставилась на него; он подобрал поводья и собрался продолжить путь.

– Погоди! – сказала она. – Мне нужно выбраться отсюда! Как это сделать, Ток?

Мертвый глаз в последний раз взглянул на нее. Ток показал на тыквы вдоль каменных стен.

– Пей. Хватай, ведь ты Хватка.

– С ума сошел? Ты только что рассказал, откуда эта кровь!

– Пей – и помни все, что я сказал.

И Ток ускакал.

Да, она все запомнит. «Найди тоблакая. Найди убийцу и напомни ему… напомни, поняла? А потом, носительница торквеса, веди его на войну».

Веди его на войну…

Было еще многое, очень многое. И ничего уже она не забудет.

– А я хотела уйти в отставку. – Вполголоса выругавшись, она пошла к ближайшей тыкве, согнулась перед ней. Пей. Это же кровь, проклятье!

Пей.

Он стоял в сердце Драгнипура, стоял над Вратами Тьмы – для Аномандра Рейка это был последний акт. Возможно, это отчаяние. Или жертва, непостижимая для смертных.

Звался меч Отмщенье, или Скорбь, – так или иначе, он перенес Аномандра в мир, который он сам и создал. И все принятые решения – лишь пыль на унылом пути его жизни.

Он был Сыном Тьмы. Его народ потерян. Ему было о чем горевать, здесь, в конце всего, и он мог наконец отвернуться, как поступила его мать давным-давно. Отвернуться от своих детей. Как должен поступить однажды любой отец – в последний миг, который есть смерть. Мысли о прощении даже не возникало, когда он стоял на груде стонущих тел, покрытых татуировками.

Он ведь не из тех, кто просит.

Если только не считать Драконуса. Да, но здесь обстоятельства были уникальны, преступление столь многогранно, столь сложно и запутанно, что не стоило ворошить ни одной детали. В любом случае его мольба о прощении не требовала ответа. Важно только, что Драконус получил его слова. И пусть делает с ними что захочет.

Аномандр Рейк стоял, подняв глаза к небу, и смотрел на бушующий пожар, на опускающееся разрушение; смотрел, не моргая, без страха. Ведь он чувствовал ответ внутри себя, в крови Тиам, крови хаоса.

Так он будет стоять за всех, кого сковал здесь. За всех остальных. И за эти бедные, сломанные души под его ногами. Будет стоять – и встретит этот безжалостный хаос.

Стоять до самого последнего момента. До самого последнего момента.

Словно клубок змей, под ним шевелились татуировки.

Кадаспала ждал слишком долго. Ждал единственного шанса. Чтобы отомстить убийце любимой сестры, предателю Андариста, благородного Андариста, отца и брата. Да, он начал подозревать, что замыслил Аномандр Рейк. Достойное искупление? Все тисте анди – кроме одного – ответят «да». Все, кроме одного.

Только не Кадаспала! Не я! Не я, не я! Не я, не я, не я!

Я нанесу тебе поражение. В твоем последнем жесте, в жалкой попытке примирения – я нанесу тебе поражение!

Видишь, какого бога я создал? Видишь? Видишь, видишь?

Нет, такого ты не ждал, не ждал, не ждал? Не ждал такого?

И не ждал кинжала в его руке. Кинжала в его руке!

Оскалившись, Кадаспала повернулся на спину – так лучше виден Сын Тьмы, да, так он лучше виден. Глаза не нужны, глаза не нужны. Не нужны, чтобы увидеть ублюдка.

Который стоит такой высокий, такой свирепый, совсем рядом.

На горе тел, на стонущем мосту из плоти и костей, на грязном заслоне у дверей Тьмы, на живом щите – как глупо, как глупо! Стоит там, глаза – вверх, а душа вниз, вниз – почувствует ли она его? Повернется? Увидит? Поймет ли?

Нет – нет и нет. Ведь Кадаспала создал бога, создал бога, бога, он создал бога и нож, нож, нож…

Аномандр Рейк стоит, и узор просыпается; просыпается его сила и сила Рейка.

Странствующая обитель, прекращай странствия. Бегущие врата, не бегите. Вот что он сделает. Вот какую жертву принесет – ах как ценно, как благородно, как благородно, да, и умно, ах как умно; а кто еще так благороден и умен, как Аномандр Рейк?

Ничего не выйдет!

Бог-младенец! Пора! Чувствуешь нож в руке – сожми его! Подними повыше – дурак ничего не видит, ничего не подозревает; не знает о том, что я чувствую, что не забуду, не забуду, нет – никогда не забуду!

Дотянись.

Бей!

Бей!

Бей!

Буря света, разбитая луна, солнце, встающее за тучами, из которых льет бурый грязный дождь; Черный Коралл – город в осаде, и в нем тисте анди наконец чувствуют смерть их владыки, а с ним и смерть их мира.

Разве справедливо возлагать все бремя давно умершей надежды на одного и требовать от него так много? Разве это не есть настоящая трусость? Он был их силой. Он был их храбростью. И платил дань псам за них всех, веками, и ни разу не отвернулся.

Словно пришел на замену своей матери. Сделать то, чего не сделала она.

Наш владыка мертв. Он покинул нас.

Народ горевал.

Дождь продолжался. Келик горькими потоками тек по улицам, по стенам домов. Торопливо наполнял канавы. Капли падали на шкуру Силаны. Это дождь-узурпатор, и против него они бессильны.

Пей до дна, Черный Коралл.

И танцуй, да, танцуй, пока не умрешь.

Крысмонах с трудом взбирался по грязному склону среди корней, неся двух последних детишек. Наверху скорчился Штырь, перепачканный в глине, похожий на проклятую горгулью. В его глазах светилось не злорадное веселье, а изнеможение и ужас.

Неестественный дождь добрался до этого сломанного, наполовину разбитого леса. Старые траншеи и уступы почернели от слизи, обломки стен напоминали гниющие кости и зубы, как будто с холма содрали плоть, обнажив гигантское изуродованное лицо, которое бессмысленно улыбается в серо-бурое небо.

Двое бывших «мостожогов» смогли отыскать двадцать детишек, из которых четверо были при смерти, не весили практически ничего и свисали в руках как куклы. Мужчины всю ночь носили детей в траншеи и в туннели, где можно было укрыться от гнусного ливня. Они наворовали одеял, еды и чистой воды в кувшинах.

Когда Крысмонах подошел ближе, Штырь поднялся, чтобы помочь ему перебраться через край. Истощенные девочки висели, как соломенные чучелки, головы болтались; Крысмонах передал их по очереди Штырю, который пошлепал по залитой грязью траншее.

Крысмонах наклонился лицом вниз, чтобы уберечь от дождя глаза и рот, и принялся глубоко дышать.

Жизнь солдата приучает к тяготам и лишениям, они становятся привычными, как пара протекающих кожаных сапог. Так почему теперь все иначе?

В туннеле раздался плач, а потом зазвучал голос Штыря – успокаивающий и ободряющий.

Боги, как же Крысмонаху хотелось заплакать.

Иначе, все совершенно иначе.

– Солдаты, – пробормотал он, – бывают разные.

Долгое время он был солдатом, наелся досыта и просто ушел. А теперь явился Штырь, взял его, вывернул наизнанку и превратил в совсем другого солдата. И этот солдат казался правильным. Таким как нужно. Он понятия не имел…

Крысмонах посмотрел на подошедшего Штыря.

– Давай на этом и остановимся, Штырь, – взмолился он. – Пожалуйста.

– Я хочу вонзить нож в рожу Градитхана, – прорычал Штырь. – Хочу вырезать его черный язык. И затащу эту сволочь сюда, чтобы все эти крохи видели, что я с ним сделаю…

– Только попробуй – и я сам тебя убью, – пообещал Крысмонах, оскалившись. – Они и так насмотрелись всякого.

– Они должны увидеть отмщение…

– Они увидят не отмщение, – сказал Крысмонах, – а только прежний гребаный ужас, прежнюю безумную жестокость. Ты хочешь отмщения, так сделай по-тихому, Штырь. Там, внизу. Только не жди помощи от меня – я не участвую.

Штырь уставился на него.

– Что-то ты другие песни запел, Крысмонах. Вчера ночью ты талдычил, как мы прижмем его и дадим хороших…

– Я передумал, Штырь. Из-за этих крох. – Он подумал. – Из-за тебя, потому что ты заставил меня сделать то, что мы сделали. – Он хрипло рассмеялся. – Прикинь, я чувствую… искупление. Правда, забавная ирония, а, Штырь?

Штырь медленно прислонился спиной к стенке траншеи и сполз вниз, усевшись в грязь.

– Вот дерьмо. А я шел и шел, чтобы понять, что ты сделал и узнал здесь. Искал чего-то, думал, что здесь найду ответы… а у меня не было даже правильных вопросов. – Он скорчил гримасу и плюнул. – И сейчас нет.

Крысмонах пожал плечами.

– И у меня нет.

– Но ты достиг искупления, – прозвучало горько.

Крысмонах пытался собраться с мыслями.

– Когда тебя накроет… меня, когда меня накрыло, что такое хорошо, Штырь, то и искупление обрело новый смысл. И как бы ответов уже не ищешь – знаешь, что любой, кто обещает ответы, гонит туфту. Жрецы, жрицы, боги, богини. Полная хрень, понимаешь?

– Звучит странно, – возразил Штырь. – Чтобы получить искупление, нужно чтобы кто-то его дал.

– Но может, и не нужен кто-то другой. Может, просто нужно сделать что-то, стать чем-то, кем-то и почувствовать внутри, что изменился, – и вроде как пошел и искупил себя. И не важно, что думают другие. И знаешь, что у тебя есть все вопросы – правильные вопросы, неправильные, и, может, найдешь ответ-другой, а может, не найдешь. Это не имеет значения. А важно то, что понимаешь: никто другой тут вообще ни при чем. Вот об этом искуплении я толкую.

Штырь откинул голову назад и прикрыл глаза.

– Повезло тебе, Крысмонах. Это я серьезно. Правда.

– Ты идиот. Я гнил тут, все видел и ничего не делал. И если я оказался в другом месте, то только благодаря тебе. Проклятье, да ты же сделал то, что должен делать настоящий жрец: не советы хреновые раздавать, не мудрости гребаные изрекать, не сочувствовать – это все хрень. А просто врезать по яйцам и заставить делать то, что правильно. В общем, я не забуду, что ты сделал, Штырь. Никогда не забуду.

Штырь открыл глаза и, глядя в небо, почему-то нахмурился.

И Крысмонах тоже посмотрел вверх.

Одинокая фигура двигалась к Храму Тьмы, шурша мокасинами по скользкому булыжнику. В поднятой руке кружилась изящная тонкая цепочка; на концах поблескивали кольца. Толстые дождевые капли рассекались этой дугой и брызгали на лицо и чуть изогнутые в ухмылке губы.

Кто-то внутри здания сопротивлялся. Неужели сам Рейк? Чик от души надеялся на это; и тогда так называемый слабый и жалкий Сын Тьмы на пороге уничтожения. Чик давно приготовил упреки и обвинения, разложив их в ряд, словно оперенные стрелы. Зазвенит тетива, острые истины безошибочно полетят в цель одна за другой. Да, он представлял себе эту сцену. Жаждал ее.

Зачем нужны твердые суждения, если ими некого поразить? В чем тогда удовольствие? Где радость при виде ран? Нет, твердые суждения – как ярость. Им нужны жертвы. И восхитительное ощущение превосходства.

Возможно, Умирающий бог наградит его, ведь ему так нужны жертвы. У него для них столько ярости! Слушай, владыка Рейк. В Андаре были убиты все. Все! И где ты был, когда умирали твои поклонники? Где ты был? Они взывали к тебе. Молили тебя.

Да, Чик уничтожит его. Это его долг перед своим народом.

Он изучал храм; во всех линиях ощущалось что-то знакомое, виденное в Андаре и в Синецветье. Только это здание выглядело грубее, словно не сложенное из камня, а вырубленное топором из дерева. Дань традициям? Или мастерство забыто? Да какая разница…

Мгновенная мысль разбила двери храма, и Чик почувствовал: тот, кто внутри, скорчился от боли.

Он поднялся по ступенькам через дым и пыль.

Кольца крутятся, келик льется.

Купол был покрыт трещинами, и дождь хлестал толстыми черными струями. Чик увидел женщину, стоящую поодаль, ее лицо превратилось в маску ужаса. И увидел старика, стоящего на коленях в центре мозаичного пола, склонив голову.

Чик остановился, нахмурившись. И это его противник? Этот бесполезный, разбитый, немощный старик?

Где Аномандр Рейк?

Его… его здесь нет. Его здесь даже нет! Я – Смертный Меч! А его даже нет здесь!

Он закричал от ярости. Силы выплеснулась волной, разбив мозаику на полу, разбив колонны, которые повалились, как срубленные деревья. Обломки накрыли слабого старика…

Коннест Силанн застонал. Словно когти, сила Умирающего бога протыкала его, кромсала внутренности. Она была слишком огромна, чтобы ей противостоять. Он отступал, готовый к испуганному, смертельному бегству…

Но бежать было некуда. Если он сейчас отступит, всем тисте анди в Черном Коралле конец. Сейманкелик заберет их всех, и сам город поддастся этой мерзкой грязи. Куральд Галейн будет разрушен и скормлен чужому богу, жадному до силы.

И посреди хора трещащих костей и рвущейся плоти Коннест Силанн держался.

Держался отчаянно, пытаясь найти источник силы – хоть что-нибудь, хоть кого-нибудь, – но Аномандр Рейк ушел. Он ведь был полон силы, как огненный столб. Он был неудержим, и если клал твердую руку кому-то на плечо, мог вселить свою уверенность. Мог заставить тех, кто любил его, совершить невозможное.

А теперь он ушел.

И Коннест Силанн остался один.

Он чувствовал, как тает душа, умирая под яростной атакой.

И из каких-то глубин старик воззвал… к реке.

К реке, не покоряющейся никакому свету, с глубинными потоками, которых не сдержать никакой силой. Он мог бы скользнуть в эти надежные потоки, если бы только дотянулся…

Но боль так яростна. Она пожирает его, и от нее невозможно освободиться.

Река… только бы дотянуться…

Бог, захвативший Чика, рассмеялся. Все теперь в его власти. Он чувствовал желанную Верховную жрицу, так ловко вырванную из объятий Искупителя, так умно соблазненную на безумный танец забвения, на поклонение потраченным жизням. Она побеждала единственного защитника Искупителя – тот отступал шаг за шагом, покрытый ранами, из которых не менее дюжины были смертельными, и хотя он каким-то чудом еще держался, оставалось ему недолго.

Богу был нужен Искупитель. Он будет куда полезнее, чем этот, по имени Чик, такой продажный в мыслях, такой несчастный в своей боли. Совсем как отвергнутый ребенок, а теперь все, о чем он мечтал, вылезло наружу.

Он думал противостоять отцу, но отец был ни при чем. Отца вообще никогда не было. Он считал себя избранным вершить справедливость, но тот, кого звали Чик, не знал справедливости и не понимал ее истинного смысла – она гнездилась только в клетке его собственной души.

Нет, нужда бога в Чике почти совсем отпала. Его можно отдать сейманкелику, вместе с остальными. Танцевать и укладываться на Верховную жрицу, наполняя черным семенем ее утробу – без всякого удовольствия, ведь все удовольствие досталось крови Умирающего бога, сладкому келику. А жрица будет набухать бессмертными дарами – тысячу, десять тысяч раз!

Сладчайший яд, в конце концов, тот, которым радостно делишься.

Бог приблизился к коленопреклоненному старику. Пора прибить дурака.

Нимандр держался за холодную сухую руку Аранаты, которая вела его по неведомому владению; он ничего не видел, спотыкался, а рука, как поводок, тащила его вперед и вперед.

– Пожалуйста, – прошептал он, – куда мы идем?

– На битву, – ответила она почти незнакомым голосом.

Нимандра пробрала дрожь. А это вообще Араната? А вдруг какой-то демон занял ее место – и все же руку он узнавал. Прежняя, такая знакомая в неземном прикосновении. Словно перчатка, в которой ничего нет… да нет, руку можно чувствовать – крепкую, настоящую. Ее руку, которая была, как и все у Аранаты, загадкой, он любил.

Поцелуй, который она подарила – похоже, вечность назад, – он еще ощущал, словно попробовал что-то чужое, что-то настолько далекое, что даже нет надежды когда-либо понять, что это. Поцелуй, сладкий, как благословение… но Араната ли благословила его?

– Араната…

– Почти пришли – ты станешь меня защищать, Нимандр? Я могу пробиться, но недалеко. Это все, на что я способна. А она… настаивает. Она приказывает.

– Кто? – спросил он, ощутив вдруг озноб. – Кто приказывает тебе?

– Ну как – Араната.

Но тогда…

– А кто… кто ты?

– Ты защитишь меня, Нимандр? Я не заслуживаю этого. Моих ошибок легион. Свою боль я превратила в ваше проклятие, проклятие для всех вас. Но время извинений миновало. Мы стоим в прахе свершенного.

– Пожалуйста…

– Вряд ли я смогу пробиться, чтобы противостоять ему. Мне жаль. Если ты не встанешь у него на пути, я проиграю. Пропаду. В твоей крови я чувствую шепот… кого-то. Кого-то дорогого для меня. Кто мог бы противостоять ему.

Маленькая рука, сухая и холодная, странно успокаивающая своей отстраненностью, вдруг показалась хрупкой, как фарфоровая.

Она не ведет меня.

Она цепляется за меня.

Он пытался разобраться в том, что услышал. Кровь кого-то дорогого. Она не может пробиться – не хватит силы против Чика, против Умирающего бога. Она… она не Араната.

– Нимандр, у меня остался только ты.

Мы стоим в прахе свершенного.

– Нимандр, мы пришли.

Слезы текли по опустошенному лицу Провидомина. В ужасе от своей беспомощности, тщетности усилий против такого врага, он шатался от каждого удара, отступал, а если смеялся – о боги, он смеялся, – в этом звуке не слышалось веселья.

Он не испытывал гордости с самого начала – по крайней мере, не показывал ее перед Искупителем, проявляя смирение, – но каждый солдат, в ком осталась хоть капля мужества, втайне уверен в своей доблести. И хотя он не лгал, говоря себе, что сражается за бога, в которого не верит, отчасти это ничего не меняло. Не имело значения. И в этом таился секрет его гордости.

Он удивит ее. Озадачит тем, что сопротивляется гораздо дольше, чем она могла предполагать. Он будет сражаться со стервой до конца.

Как жестоко, как благородно, как поэтично. Да, об этой битве сложат песни, а сияющие лица с сияющими глазами в будущем храме из белого чистого камня с радостью будут готовы разделить славное торжество героического Провидомина.

Он не удержался от смеха.

Она разбивала его на кусочки. Удивительно, что хоть какая-то часть его души еще способна осознавать себя.

Взгляни на меня, Спиннок Дюрав, старый друг. Благородный друг. И давай посмеемся вместе.

Над моим тупым позерством.

Надо мной глумится, друг, моя собственная гордыня. Да, смейся, как готов был смеяться каждый раз, побеждая меня на нашем маленьком поле боя, на грязном столе в сырой, нечастной таверне.

Ты и представить не мог, как я старался сохранить гордость, раз за разом сокрушительно проигрывая.

Так давай теперь сбросим безликие маски. Смейся, Спиннок Дюрав, ведь я снова проигрываю.

Ему не удавалось даже притормозить ее. Клинки настигали его, по три, по четыре сразу. Его разбитому телу даже некуда было падать – удары со всех сторон не давали ему повалиться.

Он потерял меч.

А может быть, потерял и державшую оружие руку. Он и сам не знал. Он ничего не ощущал, кроме узла насмешливого знания. Одинокий внутренний глаз, не мигая, уставился на его жалкое «я».

А теперь она, наконец, должно быть, отбросила свое оружие: ее руки вцепились в его горло.

Он заставил себя открыть глаза и увидел ее смеющееся лицо…

А…

Тогда понятно. Это ты смеялась.

Ты, а не я. Именно тебя я слышал. Теперь понятно…

А значит, он… он плакал. Это чересчур для насмешки. И у него не осталось ничего, кроме жалости к себе. Спиннок Дюрав, отвернись. Прошу тебя, не смотри.

Ее руки сжали его горло, оторвали от земли и высоко подняли. Она смотрела на него, выдавливая последние капли жизни. Смотрела и смеялась в его заплаканное лицо.

Верховная жрица стояла, зажав руками рот, не смея шевелиться, и смотрела, как Умирающий бог уничтожает Коннеста Силанна. Тот уже должен был быть мертв, должен был пасть под напором. И конец был близок. И все же каким-то непостижимым образом Коннест Силанн держался.

Он стал последним хрупким барьером между тисте анди и этим ужасным, безумным богом. Жрица съежилась в тени. Было высокомерием, безумным высокомерием верить, что они смогут устоять перед этой мерзостью. Без Аномандра Рейка, хотя бы без Спиннока Дюрава. Теперь она ощущала, как все ее родичи падают, не в силах даже руку поднять в свою защиту, и лежат с незащищенным горлом, а ядовитый дождь заливает улицы, булькая, сочится под двери, сквозь окна, разъедает, словно кислота, черепицу крыш и, стекая по балкам, окрашивает бурым стены. Ее родичи начали чувствовать жажду, начали алкать смертельного первого глотка – как она сама.

А Коннест Силанн сдерживал врага.

Еще мгновение.

Потом еще одно…

В мире Драгнипура сражение замерло. Все – Драконус, Худ, Сакув Арес, скованные, солдаты хаоса с горящими глазами – смотрели на небо над фургоном.

И на одинокую фигуру над горой тел.

Начиналось нечто необычное.

Орнамент из татуировок отделился от холста скомканной, сморщенной кожи – словно слой, открытый раньше всем, теперь оказался лишь одной стороной, одной гранью, одним измерением чего-то гораздо большего. Орнамент рос, разворачивался, превращался в клетку, в паутину, поблескивая сырыми чернильными мазками, окружавшими Аномандра Рейка.

Он медленно воздел руки.

Лежа почти у ног Рейка, Кадаспала извивался в безумном восторге. Месть, месть и да – месть.

Бей! Милый младенец! Бей сейчас, да, бей, бей…

Овраг – все, что осталось от него, – смотрел одним глазом. Он видел, как протянулась длиннющая, покрытая татуировками рука, видел нож в этой руке, поднявшейся, подобно змее, за спиной Рейка. И ничему не удивлялся.

У бога-младенца одна цель. У бога-младенца один смысл существования.

А Овраг был его глазом. Чтобы видеть его душу снаружи и изнутри. Чувствовать его сердце – и это сердце полно жизни, полно ликования. Родиться и жить – это такой дар! Знать единственную цель и глубоко вонзить нож…

А потом?

А потом… всему конец.

Всему. И всем. Их тела вокруг такие теплые. Всех предал тот, кто питался их жизнями. Теплые воспоминания, чистые сожаления – что всегда приковано к каждой душе? Разумеется, сожаления. Они навеки прикованы к истории каждого, к истории жизни, они вечно тянут этот скрипучий, шаткий груз…

Освободиться от цепей сожалений значит освободиться от самой человечности. И стать чудовищем.

Милый бог-младенец, ты будешь сожалеть?

– Нет.

Почему?

– Будет… будет некогда.

Да, некогда. Времени не будет ни у кого. Ни на что. Вот твоя жизнь: рождение, свершение и смерть. Вот весь ты: несколько вдохов и выдохов.

Твой создатель хочет, чтобы ты убил.

Вот ты и родился. Свершение ждет тебя. А за ним – смерть. Бог-младенец, что ты будешь делать?

И бог задумался. Овраг чувствовал, что бог обретает себя и полученную свободу. Да, его создатель хотел сформировать его. Передать ребенку неудержимый поток ненависти и отмщения. Внушить, что его собственная неминуемая смерть – его единственный смысл.

Проиграешь, и эта смерть потеряет всякий смысл.

– Да. Но если я умру, не свершив то, к чему предназначен…

Бог ощущал, как поднявшаяся сила теперь быстро растекалась от этого исключительного тисте анди с серебряными волосами, текла по узорам на бесчисленных телах – по паутинкам громадной сети. Текла вниз, к вратам.

Что он делает?

И Овраг, улыбнувшись, ответил. Друг, знай одно. Что бы сейчас ни пытался сделать Аномандр, он делает это не для себя.

От таких слов бог-младенец оцепенел.

Не для себя? Разве так бывает? Разве каждый не выбирает то, что нужно только ему?

Чаще всего так и есть. И таких после смерти быстро забывают. Любые их свершения тускнеют. Приходит понимание, что они ничем не лучше других. Не умнее, не храбрее. И их мотивы так грязны. Чаще всего, говорю я, но не всегда. Не в случае Аномандра Рейка.

– Понятно. Тогда, мой смертный друг, я… я сделаю не меньше.

И длинная рука развернулась, и нож вонзился глубоко в грудь Кадаспалы.

Слепой тисте анди закричал; кровь хлынула на лежащие тела.

Убит собственным созданием. И сеть насыщалась кровью создателя.

Кто-то присел рядом с Оврагом. Он с трудом пригляделся умирающим глазом. Широкое лицо, кожа облезает, в длинных густых черных волосах рыжие пряди. Она держала в руке кремневый меч.

– Возьми, – прошептал он ей. – Бери быстрее.

Так она и сделала.

Мучительная боль, огонь прожигает череп насквозь, а потом… все начало таять.

И бог-младенец, убив, умирает.

И только один человек плакал о нем кровавыми слезами. Только один знал, что было сделано.

Этого достаточно?

Апсал’ара увидела, как Аномандр Рейк помедлил и посмотрел на нее. Улыбнулся.

– Благословляю тебя. Теперь ступай.

– Куда?

– Скоро узнаешь.

Она смотрела в его сияющие глаза, которые темнели все больше. Пока не поняла, что именно она видит, и ее охватил ледяной холод. Она закричала, вспомнив, где ощущала такой холод раньше…

И Апсал’ара, Госпожа Воров, бросила ему окровавленный глаз бога.

Он поймал его одной рукой.

– На память, – прошептала она и откатилась в сторону.

У фургона не стоило оставаться. При том, что должно произойти.

Орнамент тонул в груде тел, а Врата Тьмы поднимались навстречу.

Больше не блуждайте.

Аномандр Рейк, склонивший голову и воздевший руки, начал таять, распадаться, а Врата забирали его, поглощали Сына Тьмы. Поглощали то, кем он хотел быть, кем желал быть.

Глядя на него, Драконус опустился на колени.

Он наконец понял, что происходит. Понял, что планировал Аномандр Рейк все это время – какую замечательную вещь.

Подняв глаза, он прошептал:

– Ты просишь у меня прощения? Хотя распутываешь все, что я натворил, что я творил так давно? Хотя ты исцеляешь все нанесенные мной раны, исправляешь все, что я сломал? – Драконус перешел на крик. – Рейк! Ты не должен просить прощения – ни у меня, нижние боги, ни у кого-то из нас!

Но уже было не понять – услышал ли его Рейк. Тот, кто был Аномандром Рейком, рассеялся по владениям Куральд Галейна, по давно запечатанному пути, который мог – только мог – привести к ногам Матери Тьмы.

Которая отвернулась.

– Мать Тьма, – прошептал Драконус. – Думаю, теперь ты должна с ним встретиться. Ты должна обернуться к своим детям. Думаю, твой сын настаивает. Открой глаза, Мать Тьма. Взгляни, что он сделал! Для тебя, для тисте анди – не для себя. Взгляни! Взгляни и узнай, что он сделал!

Тьма пробудилась, орнамент захватывал сами Врата и тонул, тонул – за пределы Драгнипура, навсегда покидая ужасный меч…

В Храме Тени, в городе Черный Коралл, тонущем в ядовитом дожде, Чик и бог внутри него стояли над скорчившимся телом Коннеста Силанна.

Игра была окончена. Все удовольствие от победы испортило нелепое, упрямое сопротивление старика.

Одна рука крутила и крутила кольца, а вторая достала кинжал. Просто, грязно, да, но зато коротко и окончательно.

И тут Чик увидел, что на полу неожиданно начали проявляться черные линии, которые складывались в орнамент; и долгим вздохом пронесся ледяной ветер. В морозном воздухе капли дождя мгновенно застывали и разбивались на каменном полу, на расколотой мозаике. И холод усиливался.

Умирающий бог нахмурился.

Орнамент ширился, покрывая весь пол алтарного зала, ширился. Он казался бесформенным, словно видна была лишь часть из множественных измерений.

Весь храм дрожал.

Сидя на корточках на гребне поросшего лесом склона, Штырь и Крысмонах уставились в небо прямо над Черным Кораллом. В воздухе появился странный, похожий на лабиринт, орнамент, расползаясь в стороны и опускаясь на город.

Они увидели, как щупальце орнамента коснулось спящего на шпиле дракона; Дракон расправил крылья громадными алыми веерами, голова поднялась на длинной шее, пасть раскрылась.

Силана взревела.

Ее рев оглушал. Это был вопль горя, ярости, неукротимой решимости.

Дракон взлетел в опускающийся орнамент, в опускающееся небо и поплыл над городом.

Штырь злобно расхохотался.

– Беги, Градитхан. Беги во всю прыть! Эта яростная стерва летит за тобой!

Араната шагнула вперед, Нимандр за ней. Ахнув, он вырвал ладонь – ее хватка стала непереносимо, обжигающе холодной, держать ее руку было невозможно.

Его качнуло.

Она остановилась на самом пороге громадного алтарного зала. Здесь причудливый неземной орнамент спускался с округлого потолка; бесчисленные связанные черные нити медленно спускались, а навстречу, от пола, тянулись другие.

И Нимандр услышал, как она прошептала:

– Врата. Как…ах, дорогой сын… ах, Аномандр…

Чик, стоявший в центре зала, повернулся, когда появились Араната и Нимандр.

Кольца размотали цепочку на всю длину – и замерли, застыв в орнаменте; цепочка задрожала.

Внезапная боль исказила лицо Чика.

Цепочка с хрустом впилась в указательный палец – и кольца понеслись прочь, затерявшись в орнаменте. Они поднимались по нитям, все быстрее, пока не исчезли, бледно сверкнув напоследок.

Нимандр обошел Аранату и бросился вперед, прямо на Чика.

А тот качнулся в сторону, глядя вниз, – словно пытался отыскать под ногами потерянный палец. А на лице – потрясение, боль, неверие…

Он недооценивал Нимандра. Естественная ошибка. И ошибок было много.

Совсем как его господин: так медленно впадает в гнев, но если гнев проявляется… Нимандр ухватил Чика за куртку и швырнул на пол, тот покатился и распластался на мозаике.

И тут пробудился Умирающий бог. Горя ненавистью, он поднялся на ноги и развернулся лицом к Нимандру.

Который, даже не дрогнув, изготовился к бою, обнажив меч.

Остановило его легкое прикосновение к плечу.

Араната – но это уже была не Араната – шагнула мимо него.

Да нет, не шагнула, ее ноги даже не касались пола. Она стала выше ростом, среди потоков тьмы, текущих черным шелком, она смотрела на Умирающего бога сверху вниз.

А тот, столкнувшись лицом к лицу с Матерью Тьмой – со старшей богиней во плоти – спасовал. Сдулся, уменьшился.

Она больше не пробивается – больше нет. Она здесь. Мать Тьма здесь.

И Нимандр услышал ее слова:

– Ах, сын мой… я принимаю.

Врата Тьмы больше не блуждали. Их больше не преследовали. Врата Тьмы обрели новый дом – в сердце Черного Коралла.

Лежа кучей изуродованной плоти и кости, Коннест Силанн поднялся от реки – реки памяти и правды, которая дала ему силы жить так долго, – и открыл глаза. Верховная жрица, опустившись на колени рядом с Коннестом, гладила его по щеке.

– Как, – прошептала она, – как он мог просить вас о таком? Как он мог знать…

Коннест Силанн улыбнулся сквозь слезы.

– Когда бы он ни просил нас о чем-то – меня, Спиннока Дюрава и многих других, – он всегда давал что-то взамен. Каждый раз. Это… это его секрет. Разве непонятно? Мы служили тому, кто служил нам.

Он закрыл глаза и почувствовал присутствие еще кого-то – он и представить не мог, что когда-то ощутит ее вновь. И обратился к ней: «Для тебя, Мать Тьма, он свершил это. Свершил для нас. Он вернул нас всех домой. Он вернул нас всех домой».

И ее ответ зазвучал у него в голове, словно поднимаясь из глубин, от реки, в которой он черпал силы. Силы держаться в последний раз. Как просил его владыка, зная, что он все сделает. Она сказала: я понимаю. Теперь иди ко мне.

Вода между нами, Коннест Силанн, чиста.

Вода чиста.

Когда искалеченное, безжизненное тело Провидомина упало в сторону, Салинд приготовилась продолжить атаку – наконец-то на самого Искупителя…

Бог, который когда-то был Итковианом – молчаливый любопытный свидетель невообразимого мужества, – поднял голову. Он ощущал присутствие. И не одно. Мать. Сын. Так давно разлученные, теперь они воссоединились таинственным, непостижимым образом. И на него нахлынуло понимание правды даров, правды искупления. Он ахнул.

– Я… увидел. Я увидел…

И он направился навстречу ей.

– Спасибо, Аномандр Рейк, за этот неожиданный дар. Мой тайный друг. И… счастливого пути.

Искупителю, на кургане бесполезного богатства, не нужно ждать снаружи, не нужно встречаться с Тьмой. Нет, он может идти прямо в эти владения.

Салинд стояла под слабеющим посветлевшим дождем растерянная, дрожащая, на краю забвения.

Искупитель обнял Салинд.

И держа ее в объятиях, сказал такие слова:

– Благословляю тебя, чтобы тебя не забрали. Благословляю, чтобы начала вовремя и сделала все до конца. Благословляю именем Искупителя, моим именем против жестоких собирателей душ, отнимающих жизнь. Благословляю, чтобы твоя жизнь и жизнь каждого шла, как написано, ведь воцарился мир.

Против этого у Умирающего бога не было защиты. В этом объятии Умирающий бог понял, что не он восстал против Искупителя, а Искупитель призвал его. Этого призыва он не увидел, не понял. Искупитель мог исцелить то, чего не мог никто другой.

Здесь, в чистой Тьме. У самых врат Матери Тьмы – и не было другого места для возрождения.

Умирающий бог просто… ускользнул прочь.

А Салинд, что ж, ей было мягко в объятиях.

Пусть судят другие. А Искупитель свободен все очистить.

И вода между ними чиста.

Пепел опускался на безмолвный, тихий пейзаж. Легионы хаоса покинули Драгнипур, их добыча исчезла. Фургон, покрытый трещинами, стоял неподвижно. Драконус огляделся: скованных осталось мало. Как много забыто, как много съедено. Взгляд задержался на клочке земли, где стоял демон Жемчуг и где он пал, дерзкий до самого конца.

Драконус увидел воина по имени Сакув Арес, который, сидя верхом на коне, смотрел на то место, где был Аномандр Рейк, на груду неподвижных, тихих тел – от бесконечных татуировок не осталось и следа.

Драконус подошел ближе.

– Ты ведь знал его?

Сакув Арес кивнул.

– Он звал меня другом.

– Хотел бы и я сказать то же самое, – вздохнул Драконус. – Хотел бы… хотел бы знать его получше. – Услышав шаги, он повернулся и увидел Худа. – Владыка Смерти, и что теперь? Мы по-прежнему скованы; мы не можем уйти, как «мостожоги» и Серые Мечи. И нас слишком мало, чтобы тянуть фургон, даже если бы было куда. Я вижу, понимаю, что сделал Аномандр Рейк, и знаю, что это он не со зла. Но теперь я жалею, что не присоединился к остальным. Не покончил со всем этим…

Сакув Арес хмыкнул и сказал:

– Ты был прав, Драконус, когда сказал, что плохо знал его.

Драконус нахмурился.

– Что ты имеешь в виду?

– Он имеет в виду, – вмешался Худ, – что мы дошли до последнего акта сделки. Он сдержал слово, но теперь от него ничего не зависит. Да, он дал обещание, но достаточно ли этого?

– Стыдись, Худ, – сказал Сакув Арес, подбирая поводья. – Нет такого дурака, кто предаст Сына Тьмы, здесь и сейчас – хоть он и покинул нас, хоть и вернулся во владения своей матери.

– Ты стыдишь меня, Сакув Арес?

– Да.

Яггут фыркнул.

– Принято.

Баратол сидел на булыжниках, чувствуя себя так, как будто все кости переломаны и все мышцы покрыты синяками. Его тошнило, но он сдерживался, чувствуя, что судороги убьют его. И все же он снова взглянул на лежащий на земле труп с застрявшим в лице и черепе мечом. Он видел большие глубокие раны на бедре – где Гончий пес вонзил зубы. Кровь из ран не текла.

Подошел Мураш и присел рядом на корточки.

– Только посмотри, во что мы ввязались. Повсюду звериная кровь, а ты, проклятый идиот, завалил одно из этих чудовищ – проклятым топором!

– Помоги подняться.

Мураш пригляделся и вздохнул.

– Тогда нам нужен вол – ты тяжелый, как бхедерин. Ладно, я сяду на корточки, а ты цепляйся за меня, как за лестницу, но уж не суди, если у меня коленки подогнутся.

Незадолго до этого подкатила другая карета. Перед ней теперь стоял Высший алхимик Барук, который прогнал их, а рядом воин с баргастской кровью, с привязанным за спиной громадным молотом. Воин подошел посмотреть на мертвого тисте анди.

Баратол поднялся – при этом Мураш застонал под навалившейся тяжестью – и выпрямился, пробормотав слова благодарности. Он осмотрел оставшихся. Воин-тоблакай и женщина – похоже, его спутница. Еще две тоблакайки, молодые, совсем девочки – похоже, сестры, – и большой пес, покрытый немыслимым количеством шрамов. Великие Вороны все еще сидели на крышах или собрались в кучи прямо на улице, как демонические гномы, молчаливые призраки.

Золотой свет утра струился, пронизывая нависший над городом дым; Баратол не слышал никакой привычной утренней суеты, которая должна была бы заполнять рассветные улицы Даруджистана.

Вокруг начали появляться другие: жители, стражники – оцепенелые, молчаливые, окоченевшие, как беженцы; они не подбирались ближе, но и уходить не желали.

Высший алхимик стоял на почтительном расстоянии от баргаста и мертвого тисте анди, глядя печальными глазами. Потом заговорил:

– Каладан Бруд, видимо, он хотел…

– Погоди, – прогремел баргаст. – Это все потом.

Он нагнулся и ухватил меч с черным лезвием. И, без церемоний выдернув оружие, выпрямился.

Присутствующие затаили дыхание.

Каладан Бруд посмотрел на оружие в своих руках. Баратол увидел, как воин скривил губы, зарычав; блеснули ровные зубы. Воин повернулся, подошел к карете, открыл дверцу и бросил внутрь зазвеневший меч. Дверь захлопнулась.

Баргаст огляделся и протянул руку:

– Вол и телега.

– Каладан…

– Я сделаю по-своему, Барук. – Его горящие глаза отыскали Баратола. – Помоги мне поднять его.

Баратол, сдерживая стон, взялся за ноги тисте анди и смотрел, как Бруд просунул руки под плечи трупа и ухватил под мышки. Они вместе подняли тело.

Мураш подогнал телегу поближе и теперь с несчастным видом стоял рядом с волом.

Тело Аномандра Рейка уложили на доски, покрытые старыми пятнами крови. Бруд нагнулся над ним и замер. Затем снова выпрямился и повернулся к Высшему алхимику.

– Я сложу для него курган. К западу от города.

– Каладан, прошу тебя, это может подождать. Нам нужно…

– Нет. – Он подошел к Мурашу, одной рукой отодвинул фаларца от вола и ухватился за хомут. – Я сделаю это. И никого больше не нужно посылать в это путешествие. Только Каладан Бруд и Аномандр Рейк – вместе, в последний раз.

И вол двинулся в скорбный путь. Один воин шагал рядом, труп другого лежал в телеге.

Процессия остановилась шагов через десять: пузатый коротышка в красном жилете встал прямо у них на пути. Каладан Бруд посмотрел на него и нахмурился.

И пузатый коротышка поклонился с неожиданной грацией и отступил в сторону.

Бруд ничего не сказал и только потянул вола дальше.

Поговаривали, что он спас Даруджистан. Когда-то много лет назад, и теперь снова. Владыка Лунного Семени, который этой ночью обрушил тьму и холод на ярящийся огонь. Каким-то образом выбил дух из растущего пожарища. Спас всех жителей. Говорили, что он в одиночку прогнал демонических Гончих. И говорили, что в миг его смерти взорвалось сердце луны. И доказательства до сих пор видны в небе.

Кто убил его? Никому не известно. Слухи о возвращении Воркан подогревали рассуждения о каком-то злобном предательстве. О Малазанском контракте. О слепой ярости бога. Одно понятно: эта смерть была предопределена; разве поклонники Дэссембрея не бежали прошлой ночью из храма? Разве не настало время Повелителя трагедий? Да, настало, точно настало.

И люди высыпали на улицы. Они стояли вдоль пути Каладана Бруда и провожали взглядами воина, вола и телегу. Стояли в молчании; а потом двинулись следом, образовав человеческую реку.

В это утро Даруджистан не был похож ни на один другой город. Торговцы не расхваливали свои товары. Рынки не открылись. Рыбацкие лодки оставались у причала и не выходили на зеркальные воды озера. Ткацкие станки молчали, веретена не крутились. И во всех храмах зазвонили колокола. Вразнобой, звучно, как сломанное эхо, словно сам город обрел голос, и этот голос, полный скорби, теперь говорил за всех жителей, за жрецов и жриц, за всех богов в храмах.

В звоне колоколов Великие Вороны взмыли в дымный воздух и кружили над крышами, образуя пронзительный, внушающий ужас эскорт. Сначала их были сотни, потом тысячи. Они кружили над Даруджистаном, словно чтобы накрыть его тьмой, накрыть саваном тело внизу.

А сразу за Напастиным городком одинокий мечник, поднимающийся на первый из Гадробийских холмов, остановился и чуть повернул изуродованное лицо в сторону ужасной музыки колоколов и птиц, и в глазах его… да никто не знает, что там у него было.

И он повернулся к Даруджистану спиной и пошел дальше. То, что идти ему некуда, по крайней мере сейчас, значения не имело. У одиночества – свой путь, годный для того, кто не хочет делить тяготы. Одиночество – неподходящий попутчик для вечно потерянных, но другого они не знают.

В это же время другой человек в кольчуге сидел в таверне Напастиного городка. Идею провожать процессию в городе он считал слишком… безвкусной. Каллор терпеть не мог похорон. Прославление неудачи. Купание в пафосе. Все живые вынуждены смотреть в улыбающееся лицо смертности – нет, это не для Каллора.

Он предпочитал в это улыбающееся вонючее лицо бить – прямо меж гребаных глаз.

Таверна была пуста: никто, похоже, не разделял его чувств; и его это устраивало. Всегда устраивало.

По крайней мере, так он повторял себе, глядя на украденную кружку плохого эля и слушая шум жутких колоколов и стервятников-переростков. И этот хор был до странности знакомым. Смерть, развалины, скорбь.

– Слышишь? – спросил он у своей кружки. – Нашу песню играют.

Дымка зашла в «К’руллову корчму»; там оказалось пусто, не считая историка, который сгорбился за своим любимым столиком, уставившись на грязную столешницу. Дымка подошла ближе.

– Кто умер?

Дукер не поднял головы.

– Не кто, Дымка. Правильнее – что. Что умерло? Думаю, больше, чем мы знаем и когда-нибудь узнаем.

Она помолчала.

– Ты проверял Хватку?

– Она ушла четверть колокола назад.

– Что?

– Сказала, что вернется.

– И все? Все, что она сказала?

– Еще что-то. Вроде «торквесы проклятые». – Он наконец поднял как обычно блеклые глаза. – Сядь, Дымка. Пожалуйста. Не хочу сидеть один, особенно сейчас. Она придет.

И тут над головами загудел колокол, и оба малазанца съежились от оглушительного звона.

– Нижние боги! – прошипела Дымка. – Кто там на колокольне?

Дукер нахмурился.

– Здесь оставалась только Скиллара. Полагаю… – Он замолчал, и взгляд стал еще печальнее.

Дымка села.

– Надеюсь, она скоро устанет, а не то я сама туда поднимусь.

Они сидели, пережидая звон. Дымка смотрела на Дукера, который, казалось, все больше впадает в отчаяние. И тут до нее дошло.

– Мне казалось, мы сняли колокол.

– Сняли, Дымка. Он в погребе.

– Ох!

Тогда понятно, почему он так подавлен.

– Собираешься отрезать голову? – спросила Самар Дэв.

Карса Орлонг, стоявший над убитым им Гончим псом, только хмыкнул в ответ.

– Пожалуй, кухонным ножиком попробую. Видела, как мой меч прорезал хребет? Как дерево рубит.

Она почувствовала, что дрожит, – наверное, от утомления.

– А это ведь твои дочери?

Карса бросил взгляд на двух тоблакаек, молча ожидавших в стороне.

– Я изнасиловал мать и дочь.

– Ну, замечательно. Очень мило.

– Я был вправе.

– Очень забавно.

– Что?

– Все эти разговоры о «праве». И то, как часто тот, кто заявляет о своих правах, ущемляет чужие. В итоге все сводится к тому, у кого меч больше.

– Я завоевал это право, когда убил их мужчин. Это была племенная война, ведьма. – Он помолчал. – А я был молод.

– Нижние боги, ты и вправду хочешь сказать, что сожалеешь?

Тоблакай отвернулся от мертвой Гончей и посмотрел на дочерей.

– Сожалений у меня много, – ответил он. – Но не об этих двух.

– А если у них другое мнение, Карса?

– Да с чего бы? Я подарил им жизнь.

– Думаю, – сказала Самар Дэв, – что никогда тебя не пойму. – Она посмотрела на девушек. – Они понимают наш разговор? Конечно, нет, наверняка не знают ни одного языка Семи Городов. Я не видела, чтобы ты говорил с ними, Карса. И чего ты ждешь?

– Я жду, – ответил он, – когда придумается, что сказать.

В этот миг из переулка появилась еще одна женщина и, глядя на Карсу Орлонга, подошла к нему.

– Тоблакай, – сказала она. – У меня для тебя послание. – Говорила женщина по-малазански.

– Я не знаю тебя, – ответил Карса на том же языке.

– Да и я тебя, – отрезала женщина. – Но пусть это нам не мешает. – Она помедлила. – Ты хочешь выслушать с глазу на глаз или мне орать, чтобы всем было слышно?

Карса усмехнулся.

– Ведьма, я когда-нибудь говорил тебе, что любил малазанцев?

– Да, – со вздохом ответила Самар Дэв.

– Не надо орать, малазанка. И в укромный уголок прятаться не будем. Так давай свое таинственное послание, но сначала скажи, от кого оно.

– Хорошо. Полагаю, оно от Худа.

Самар Дэв фыркнула.

– Давай-ка угадаю. «Продолжай в том же духе, с приветом».

Малазанка уставилась на нее.

– Позволь, потом я угощу тебя выпивкой.

Самар Дэв задрала брови.

– Послание, – прорычал Карса.

– Хорошо. Вот оно: ты не должен покидать Даруджистан.

– А если уйду?

– Тогда потеряешь возможность исполнить клятву, которую когда-то принес.

– Я давал много клятв.

– Я потрясена.

Карса улыбнулся, но улыбка вышла какой-то смертельной.

– Что еще скажешь?

Женщина снова замялась.

– Еще раз. Это только с глазу на глаз – без обид, Ведьма – он ведь так тебя называет? Просто…

– Говори, – потребовал Карса.

Самар Дэв отметила, что женщина даже не дрогнула перед зловещей улыбкой Карсы.

– Тоблакай, ты будешь нужен.

– Для чего?

– Ну… чтобы убить бога.

– Какого бога?

Малазанка смутилась впервые с момента появления.

– Предполагалось, что ты, как только услышишь, бросишься наутек. Как любой в здравом уме.

– Тогда ты выбрала не того воина, – сказала Самар Дэв, почувствовавшая, как пересохло во рту. – И ты была права, я уже жалею, что все слышала. Пойду-ка я, а ты договоришь свое послание.

– Ступай в «К’руллову корчму», – сказала малазанка. – Скажи там, что ты от Хватки. Завтрак, приличное вино, а если Дымка предложит приготовить тебе ванну и намылить спинку, будь с ней ласкова.

– Думаю, это очень щедро.

– Да, я такая, – ответила Хватка.

Самар Дэв отправилась искать «К’руллову корчму». Завтрак пришелся бы очень кстати, не говоря уж о приличном вине. А если в самом деле предложат ванну, пожалуй, у нее не хватит сил отказаться.

Уже десятки тысяч скорбящих следовали за волом и телегой с ее грузом, которые двигались из Озерного квартала в Гадробийский. Звонили колокола; с горестными криками кружились Великие Вороны. А над холмами за Двуволовыми воротами в утреннее небо уже поднимались тучи пыли.

Каладану Бруду не потребовалось разбивать камни и колупать лопатой твердую почву. Пробудился путь Тэннес, и плоть Огни обрела новую форму и новую цель. На этом самом месте преображался целый холм. И к тому времени, как Бруд подвел вола ко входу в курган и взял на руки тело Аномандра Рейка, камера внутри была готова. И когда Бруд вышел оттуда, замерев при виде десятков тысяч молчаливых скорбящих, вставших вокруг холма, громадный камень вознесся, пробив землю и траву.

И Каладан Бруд одной рукой поставил плиту на место и взмахнул молотом. И запечатал курган навеки.

Аномандр Рейк упокоился во тьме. Без оружия, без даров, без богатств и сокровищ. Его тело не защитили от разложения. Кровь и грязь не смыли с лица. Тисте анди не делали ничего подобного; они считали, что душа, покидая тело, оставляет его слепым, бесчувственным и бесполезным.

Умерший попадает в реку тьмы, протекающую через разрушенный город Харканас, через давно мертвую и покинутую утробу. В реку; и река вечно течет.

Каладан Бруд запечатал курган, и на погребальном камне из белого доломита оставил символ. Древний баргастский знак – значение его понятно, но за ним скрываются многочисленные смыслы – понятные только тем, кто в жизни сталкивался с ним непосредственно.

Один баргастский знак.

Скорбь.

Когда Барук скрылся в карете, и она погромыхала в сторону старинной усадьбы Высшего алхимика; когда громадный воин-тоблакай и Хватка завершили разговор и разошлись в разные стороны – за тоблакаем следовали дочки и хромой пес; когда на месте смертельной схватки двух воинов остались только битые кирпичи, запекшаяся под солнцем кровь и неподвижные тела мертвых Гончих Света – когда все завершилось, из тени появились двое.

Один был еле заметен, несмотря на яркое солнце; призрак опирался на трость. Помолчав, он заговорил скрипучим голосом. Произнес только одно слово:

– Итак?

Его спутник ответил с той же краткостью:

– Итак.

Трость несколько раз стукнула по булыжникам.

Спутник добавил:

– Теперь все не в нашей власти, до самого конца.

– До самого конца, – согласился Престол Тени. – Знаешь, Котильон, мне никогда особенно не нравился Каладан Бруд.

– Серьезно? Я и не знал.

– Как думаешь…

– Я думаю, – сказал Котильон, – что нам не о чем беспокоиться.

Престол Тени вздохнул.

– Мы довольны? Это было… не просто… рассчитать. Довольны? Должны быть довольны.

– Проклятые Гончие Света, – сказал Котильон. – Это было неожиданно. Ну ладно, две. Но десять? Нижние боги…

– Уф! Меня-то больше беспокоило временное благоразумие моего Мага.

– Ты это так называешь?

– У него был шанс – тоненький, но был. Представь, что он взял бы Драгнипур.

Котильон посмотрел на спутника.

– Полагаешь, он не отдал бы его? Да ладно, Амманас. Все это была твоя игра. Я не поверю, что он восстал против тебя. Ты поклялся, что не попытаешься похитить меч. И, разумеется, и словом не обмолвился о том, что твой Верховный жрец сделает это для тебя.

– И он был бы моим! – прошипел Престол Тени с неожиданной яростью. – Если бы не тупой жирдяй с сальными губами! Моим!

– Или Искарала Прыща?

Престол Тени остыл, снова стукнув тростью в булыжники.

– В конце концов мы договорились бы.

– Сомневаюсь.

– Да кого интересует твое мнение?

– Так где он сейчас?

– Прыщ? Вернулся в храм, копается в архивах Книги теней.

– Что он там ищет?

– Какие-нибудь доказательства, что Верховному жрецу Тени можно иметь двух жен.

– А есть такое?

– Откуда мне знать?

– Ну как же, – удивился Котильон, – разве не ты писал Книгу?

Престол Тени помялся.

– Я был занят.

– А кто писал?

Престол Тени не ответил.

Котильон задрал брови.

– Но только не Прыщ! Книгу теней, где он провозглашается Магом Высокого Дома Тени?

– Это называется передача полномочий, – отрезал Престол Тени.

– Это называется идиотизм.

– Ну, хи-хи. Рискну предположить: он найдет, что ищет.

– Да уж, чернила не успеют просохнуть.

Какое-то время они молчали, потом Котильон набрал в грудь воздуха, шумно выдохнул и сказал:

– Думаю, дадим ему несколько дней. – И он имел в виду вовсе не Искарала Прыща.

– Если не хочешь быть порезанным на кусочки, то да – несколько дней.

– Я не был уверен, что он… э… согласится. До самого момента, как он… – Котильон моргнул и посмотрел вдоль улицы, как будто ожидал увидеть одинокую, потерянную фигуру, бредущую с мечом в руке. Да нет, он не вернется. – Знаешь, я пытался объяснить. Чтобы помочь облегчить совесть. Он не хотел слушать.

– Ну что за проклятые колокола, – сказал Престол Тени. – У меня и без них голова болит. Пойдем, тут все кончено.

Так оно и было, так они и сделали.

В двух кварталах от дома Беллам Ном почувствовал, как кто-то схватил его сзади и прижал к стене. Сломанная рука отозвалась болью. Задыхаясь, теряя сознание, он вгляделся в лицо схватившего его человека и обмяк.

– Дядя… – а за спиной Раллика он увидел смутно знакомое лицо. – И… дядя.

Нахмурившись, Раллик отодвинулся.

– Ну и видок у тебя, Беллам.

А Торвальд добавил:

– За тобой охотится весь проклятый клан Номов.

– Ох.

– Не дело, когда наследник дома пропадает на несколько дней, – сказал Торвальд. – Беллам, у тебя есть определенные обязательства. На нас посмотри: даже мы не были такими строптивыми в молодости, а мы ничего и не наследовали. Теперь мы обязаны проводить тебя домой. Видишь, сколько хлопот ты нам доставил?

И они пошли.

– Надеюсь, – сказал Раллик, – тому, с кем ты сцепился, Беллам, пришлось хуже.

– Да, полагаю, что да.

– Ну, хоть что-то.

Проводив юношу до ворот и проследив, что он действительно направился внутрь, Раллик и Торвальд отправились своей дорогой.

– Это ты здорово наплел, – сказал Раллик, – про нас с тобой в молодости.

– Самое трудное было не заржать.

– Да ну, не такие уж мы были и ужасные. По крайней мере, пока ты не украл у меня девушку.

– Так и знал, что ты не забыл!

– Давай пойдем к милой Тисерре, и я постараюсь отбить ее обратно.

– Ты же не думаешь, что она приготовит нам завтрак?

– А почему нет?

– Тисерра – никому не служанка, кузен.

– Ну ладно. Тогда оставь ее себе.

Торвальд улыбнулся про себя. С Ралликом так просто. И Торвальд всегда мог заставить его думать именно то, что нужно.

А Раллик шагал рядом, тоже очень довольный, уголком глаза уловив, как Торвальд с трудом сдерживает хитрую улыбку. Успокоить кузена всегда было для Раллика плевым делом.

Порой хорошо, что некоторые вещи не меняются.

Выйдя на палубу, сестра Злоба увидела на корме Резчика, опершегося на планшир и глядящего на спокойную гладь озера. Спрятав удивление, она пошла к нему.

– Я возвращаюсь в Семь Городов, – сказала она.

Он кивнул.

– Уже близко.

– Что ж, мне приятна твоя компания, Резчик.

Он посмотрел на нее.

– Получила, что хотела?

– Конечно, нет, и… как всегда.

– Так ты не расстроена?

– Только из-за того, что не получилось вонзить зубы в мягкое горлышко моей сестры. Но это не к спеху.

Если он и поразился таким словам, то не подал виду.

– Я думал, ты хочешь все закончить, раз уж проделала такой путь.

– Ну, у всех наших поступков есть разные цели, мой юный друг. В любом случае, хорошо, что я сейчас отбываю – по причинам, которые я объяснять не хочу. Ты попрощался?

Он пожал плечами.

– Кажется, я сделал это много лет назад, Злоба.

– Ну и хорошо. Отчаливаем?

Через короткое время, когда корабль лениво скользил вдоль береговой линии на запад, они стояли у левого борта и разглядывали хвост траурной процессии у нового длинного кургана, скромно возвышающегося над соседними холмами. Толпы и толпы горожан окружали курган. Безмолвие и отдаленный звон колоколов делали сцену нереальной, похожей на торжественную картину, прикрытую дымным пологом. Они видели телегу, видели вола.

– Знаешь, моя сестра когда-то была влюблена в него.

– В Аномандра Рейка? Нет, я не знал.

– Его смерть знаменует начало.

– Начало чего?

– Конца, Резчик.

Он не знал, что ответить. Пролетели несколько мгновений.

– Ты говоришь – любила когда-то. А что случилось?

– Он получил Драгнипур. По крайней мере, я думаю, что дело было в этом. У нее ведь очень подходящее имя, у моей сестры.

Зависть.

Резчик бросил быстрый взгляд на стоящую рядом красавицу, подумав о ее собственном имени, – и мудро промолчал.

Безумный звон колокола, которого не было, наконец прекратился, и Скиллара смогла снова выбраться на крышу храма, чтобы обозревать город. На озере она увидела, как на одиноком корабле подняли паруса, ловя утренний бриз. Паруса были ей знакомы, и она какое-то время следила за ними.

А кто на борту? Ну, разумеется, Злоба. И Баратол – если у него осталась хоть капля здравого смысла. Рядом – улыбающийся Чаур, громадное дитя, с детской любовью, которая никогда не будет знать предательства, хотя бы до того дня (надо надеяться, десятилетия спустя), когда состарившийся кузнец отправится в постель последний раз. Она почти видела его лицо, глубокие морщины, угасающие черные глаза – и все жизненные потери слетают, как вуали, пока он не перестает видеть.

Чаур не поймет. Чувства слепо вломятся в него, как кабан в чащу. Будет ужасно смотреть на него, видеть несчастное дитя, свернувшееся в комок от боли, которую он не понимает, от потери, которую не в силах оценить.

И кто тогда позаботится о нем?

А как же милая Скиллара? Почему она не с ними? Хотела бы она знать ответ. Однако она поняла правду о себе. Она обречена, как стало ясно, предлагать мягкое утешение проходящим душам. Мостик, чтобы скрасить одиночество в их путешествии.

А еще, похоже, обречена раскрывать объятия не тем любовникам, отдавать себя без остатка и не быть любимой в ответ.

Она стала разменной монетой в череде упущенных возможностей, составляющих историю неуклюжей жизни.

Сможет она жить с этим? Не скатившись в жалость к себе? Наверное, время покажет.

Скиллара набила трубку, высекла огонь и глубоко затянулась.

Какой-то звук заставил ее обернуться.

Баратол подошел ближе, ладонью скользнул по ее затылку, нагнулся и поцеловал. Долгим, крепким, страстным поцелуем. Когда он наконец отстранился, она ахнула, распахнутыми глазами глядя в его глаза.

Он сказал:

– Я кузнец. Если нужно выковать цепи, чтобы удержать тебя, я сделаю это.

Она моргнула и гортанно рассмеялась.

– Осторожнее, Баратол. Цепи удерживают обоих.

Он смотрел серьезно.

– Ты сможешь жить с этим?

– Не оставляй мне выбора.

Летим, друзья, на крыльях любви! От колокольни, где мужчина и женщина обрели друг друга, к туго надутым парусам, где другой мужчина смотрит на запад, мечтая о сладком лунном свете над садом, о женщине, что стала второй половиной его души.

Легкий порыв ветра в открывшуюся дверь, сладкий вздох – стражник входит домой, и его обнимает жена, пережившая бесконечную ночь страха; теперь он у нее в объятиях, и все хорошо, все правильно, а дети кричат от радости и скачут по кухне.

Река горя прокатилась по Даруджистану, а следом разгорается утро. Пора восстанавливать жизнь, так много ран предстоит залечить.

Мешочек с монетами плюхается на стол перед женщиной, ощутившей прелесть вдовства; она чувствует себя так, словно проснулась от кошмара длиной в десятки лет. Это и есть для нее момент любви – только для нее и ни для кого другого.

Хватка заходит в корчму, где со слезами на глазах ждет Дымка, а Самар Дэв смотрит на них, сидя за столиком, и улыбается, но улыбка эта тоскливая, и Самар Дэв думает – какие двери ждут ее, какие окажутся незапертыми и что там за ними.

А в храме Искарал Прыщ промокает чернила и ликует над своим литературным шедевром. Могора измученно наблюдает за ним, но уже подумывает о союзе с Сордико Куолм.

Бхокаралы, сбившись в кучу, обмениваются свадебными подарками.

Два охранника усадьбы, после бурной ночи, завалились в бордель – и не нашли там никого. Любовь придется отложить, ну и что тут удивительного?

На пороге скромного жилища и мастерской Тисерра стоит, глядя на двоих самых любимых людей своей жизни. На краткий миг ее воображение разыгрывается не на шутку. Она берет себя в руки и небрежно спрашивает:

– Завтрак?

Торвальд застывает.

А Раллик только улыбается.

Пузатый коротышка необъятного размера элегантно пробирается через обломки обратно к таверне «Феникс». Нельзя отстраняться от печали, но можно бросить взгляд на более приятные вещи. И скорбя на свой манер, с кексами, он тоже вздыхает тоскливо. Любовь это город, в самом деле, прекрасный город, где тысячи и тысячи путей ведут через свет и тень, через спертый воздух и благоухание, захватывающие дух ароматы и захватывающую дух вонь; есть и золотая пыль в канавах, и возрождение сквозь слезы.

И вот, наконец, маленький мальчик, шагающий в дуэльную школу через золотые лучи солнца; он останавливается в десяти шагах от сидящей на скамье женщины; он беззвучно говорит что-то.

И через мгновение появляются две девчушки и замирают, уставившись на Драсти, и с визгом бросаются к нему.

Женщина поднимает взгляд.

Какое-то время молчит, глядя на вцепившихся в мальчика Мяу и Кроху. А потом всхлипывает и словно хочет отвернуться…

Но Драсти этого не потерпит.

– Нет! Я пришел домой. Вот что: это я пришел домой!

Она не смотрит ему в глаза, но все равно всхлипывает. Машет рукой.

– Ты не понимаешь, Драсти. То время, то время… у меня нет добрых воспоминаний о нем. Ничего хорошего не вышло, ничего.

– Неправда! – кричит он, чуть не плача. – Неправда. Я вышел, я.

Как знает теперь Скиллара, некоторые двери невозможно удерживать закрытыми. Крепкая правда выбивает любые запоры.

Скалла не знала, как с этим справиться. Но она справится. Справится. И смотрит сыну в глаза – так, как никогда не позволяла себе делать. И неплохо получилось.

А что же беззвучно произнес Драсти, перед тем как его заметили? А вот что:

– Смотри, Бэйниск, вот моя мама.

Эпилог

Давай, давай же, бушуй,

Жалуйся на мои рассказы,

Что раны твои бередят,

Вскрывают старые шрамы,

И кровь мешается со слезами.

Сказанье сказанию рознь,

И это несправедливо,

Как несправедливо и то,

Что в мире, полном раздора,

Деяния меркнут с годами.

Я поймаю твой взгляд,

Буду смотреть не моргая

И рассказ поведу

О живых и погибших,

Страх внушая словами.

А потом я скажу,

Что каждый рассказ – это дар,

И что наши шрамы и раны

Становятся не видны

В пространстве между нами.

«Проклятье барда» Рыбак кель-Тат

Нимандр стоял на вершине цитадели, облокотясь на холодные каменные зубцы. Внизу одинокая фигура, удаляясь, пересекала поле древнего побоища. Спиннока Дюрава ожидала судьбоносная, волнительная встреча, и Нимандр тревожился, ведь именно он приказал воителю отыскать любимую.

Подошел Клещик.

– Бред какой-то, – сказал Нимандр. – Править должен Дюрав. Или Корлат.

– Твоя неуверенность в себе пленяет.

– И? Я должен засмеяться?

– Не знаю, мне смешно. Чего еще нужно? Пойми, все одновременно очень просто и очень сложно. В тебе течет его кровь, и ее больше, чем ты думаешь. А еще за тобой идут, хочешь ты того или нет. Взять хоть Спиннока Дюрава – отличный пример, как по мне. Твой приказ вышиб из него дух, но он все равно подчинился, даже слова поперек не сказал. Твое раздраженное нетерпение его уязвило.

– Вот именно. Какое я имел право вмешиваться? Тем более столь раздраженно и нетерпеливо.

– Напротив, эти чувства вполне оправданны. Ты понял боль Дюрава, хотя едва знал его. Тебе, наверное, невдомек, но тогда, в тронном зале, у тебя появились друзья. Глаза Корлат сияли, а Верховная жрица улыбалась. По-матерински, с гордостью и заботой. Они твои, Нимандр. – Клещик помолчал и добавил: – Мы все твои.

Нимандр был еще не готов принять это и потому сменил тему:

– Как там Ненанда?

– Идет на поправку. По-прежнему непрошибаем.

– А Чик?

Клещик пожал плечами.

– Хотелось бы сказать, что он теперь знает свое место…

– Мне бы тоже хотелось.

– Он рвет и мечет. Считает себя обманутым и оскорбленным. Боюсь, он еще доставит нам хлопот. Вечная заноза.

Нимандр вздохнул.

– Похоже, в Андаре думали так же. Потому и послали его нас разыскать.

– И провожали с плясками да улюлюканьем.

Нимандр повернулся к брату.

– Кле, я правда не уверен, что справлюсь.

– Не бойся, Нимандр. В отличие от Аномандра Рейка ты не один несешь бремя власти. Она теперь снова с нами.

– Но Аранату могла бы и вернуть.

– Аранаты давно нет. Ты, наверное, и не помнишь, какой она была раньше. Наша сестра родилась дурочкой. Телом она, может, и женщина, но сознанием – ребенок.

– Я всегда воспринимал это как… невинность.

– Что еще раз доказывает широту твоей души.

– Точнее, мое неумение разбираться в окружающих.

Немного помолчали. Нимандр поднял взгляд на шпиль.

– Там раньше сидел дракон.

– Да, Силана. Поговаривают, они были, мм… близки с Рейком.

– Интересно, куда она подевалась?

– Ты всегда можешь пробудить в себе Тиамову кровь и узнать.

– Нет уж, спасибо.

Спиннок Дюрав вышел за пределы Покрова и теперь пересекал разгромленные палаточные лагеря. Сейчас там вовсю велось строительство монастыря, и храмом временно служил военный шатер, который занимала Салинд, Верховная жрица Искупителя.

Примет ли она его?

Матерь Тьма, услышь меня. Спиннок Дюрав снова и снова вставал на место твоего сына. Даруй ему за это покой и счастье.

Помимо строителей, на Великом кургане трудились и другие – в основном паломники. Они возводили еще один курган, поменьше, где будут погребены останки человека по имени Провидомин, избранного вечно нести вахту у ног Искупителя. Воистину непостижимо, как возникают подобные образы и поверья. Нимандр взял себе на заметку отправить туда группу подданных, на случай, если понадобится помощь.

– О чем задумались, владыка?

Упоминание титула покоробило Нимандра.

– Да так, о молитвах. Насколько… чище они становятся, когда молишься не о себе, а о других. – Он повел плечами от накатившей неловкости. – Я молился за Спиннока. По крайней мере думал об этом… Ладно, Верховная жрица зачем-то хотела меня видеть. Так что я, пожалуй, пойду.

– Говорят, Аномандр Рейк любил подолгу смотреть на море, – сказал Клещик вдогонку.

– И что?

– Ничего. Я просто заметил, что ты больше любишь смотреть на сушу, в сторону Великого кургана. Искупитель тебя чем-то заинтересовал?

Нимандр не ответил, только улыбнулся и ушел внутрь. Клещик смотрел ему вслед.

В эту залу вели сорок семь ступеней. Она располагалась глубоко под особняком Высшего алхимика и предназначалась для самых тайных обрядов. На полу был начерчен круг, а внутри него стояли две наковальни. Из рожков, висящих на стенах, едва-едва вырывалось пламя.

За столиком сбоку в обнимку с кальяном сидела ведьма Дэрудан. От нее, как будто пар на морозе, поднимался дымок. У края круга, плотно укутавшись в серый шерстяной плащ, стояла Воркан, ныне зовущая себя леди Варадой. Великая ворониха мерила шагами залу, то и дело вертя головой, чтобы рассмотреть наковальни.

Барук стоял у двери, поочередно глядя то на Воркан, то на Дэрудан. Вот и всё, что осталось от Ложи Т'орруд. Во рту ощущался привкус пепла.

По всему городу прятались приспешники и делали свое черное дело. Они приближали зловещее возвращение одного из древних Тиранов. Никто, кроме алхимика, об этом даже не подозревал, и тем не менее страх чего-то неминуемого заполнял залу.

Впрочем, они собрались здесь не для того, чтобы обсуждать судьбу Даруджистана и Ложи Т'орруд.

Дверь со скрипом распахнулась, и в залу вошел Каладан Бруд. В одной руке он нес Драгнипур. Воевода замер на пороге и грозно уставился на Воркан с Дэрудан.

– А вы здесь зачем?

Воркан поклонилась.

– Прошу простить, Воевода, но мы останемся.

Барук кашлянул, привлекая внимание к себе.

– Я вынужден был их пригласить, Воевода. Похоже, они не хотят, чтобы я один находился рядом с этим оружием.

Бруд оскалился.

– По-вашему, я не сумею его защитить?

Воркан ухмыльнулась, и Барук уточнил:

– Боюсь, недоверие у нас обоюдное. И мне спокойнее видеть этих двоих здесь, перед собой, чем… кхм, шарахаться от каждой тени.

Воевода не сводил глаз с Воркан.

– Попытаешься меня остановить, Убийца?

Карга ехидно захихикала.

– Полагаю, в этом нет необходимости, – сказала Воркан.

– Ну и дыра здесь у вас, Высший алхимик, – заметил Бруд, переводя взгляд на Барука. – Впрочем, неважно. Пора.

Воевода вошел в круг, положил Драгнипур поперек двух наковален и сделал шаг назад, рассматривая меч.

– Превосходное оружие. Произведение искусства.

– Когда-нибудь выскажешь свои восторги мастеру лично, – отозвалась Воркан. – Только не надейся, что я вас познакомлю. Не знаю, куда их всех выкинет, главное, чтобы не в мой город.

Бруд пожал плечами.

– Не ищи во мне сочувствия, Убийца. – Он снял со спины молот и поудобнее перехватил его руками. – Я пришел только для того, чтобы уничтожить клинок.

Все замолчали. Никто из присутствующих не смел шелохнуться. Воевода отступил еще на шаг и занес молот над головой.

– Готов поклясться, что Огнь сейчас улыбается во сне, – пророкотал он, помедлив.

И опустил молот.

Рыбак сидел на скамейке в саду и ждал, пока вернется Госпожа Зависть, чувствуя себя на удивление свежим и отдохнувшим. В числе тысяч других она отправилась к кургану. Вместе со всеми смотрела на погибшего, вела себя словно чужая. Хотя чужой не была.

Вернувшись, Зависть первым делом отыскала изящный графин из тончайшего натийского стекла, наполненный янтарного отлива вином, и, взяв пару кубков, подошла к барду. Тот поднялся и было шагнул ей навстречу, но вовремя разглядел выражение ее лица.

Бард благоразумно скрыл вздох облегчения. Зависть наполнила кубки до краев и поднесла один ему.

– Что произошло? – спросил Рыбак.

Рассказывать о своем походе к кургану она не стала. И не станет – никогда и никому, даже этому барду.

– Каладан Бруд случился, – ответила она. – И не только он.

– Кто же еще?

Зависть посмотрела на барда и осушила свой кубок.

– Мой отец. Он вернулся.

О дряхлый город…

И снова пустынная равнина под пустым небом. Одинокий костер, такой слабый, что почти не виден среди закопченных, растрескавшихся камней, окружающих его. Дрова догорели, оставив еле тлеющие угли.

Ночь, костер и рассказы подходят к концу.

– Доводилось ли тебе когда-либо видеть, как Крупп танцует?

– Нет, не доводилось. Ни видеть, ни слышать.

– Что ж, друзья, тогда устраивайтесь поудобнее. Будете свидетелями…

И на глазах барда со Старшим богом Крупп танцевал. О как он танцевал! Ему не было дела до хмурых, косых, обреченных и даже насмешливых взглядов, хотя ни один из свидетелей такого себе не позволял. Но за пределами освещенного костром круга лежал мир, полный раздора и склок, где люди скоры на осуждение и жестокость, и никому не ведомо, с какими лицами они смотрят.

Да и все равно.

Танцевать надо, и Крупп танцевал, о как он танцевал!

Ночь идет на убыль, сон растворяется в бледном свете пробуждения. Крупп останавливается, он безмерно устал. Пот ручейками стекает с тощей бороденки.

Бард сидит, склонив голову. Очень скоро он скажет спасибо. Пока же он молчит, ибо его слова предназначены для Круппа и ни для кого иного. Рыбак сидит, склонив голову. А Старший бог плачет.

История плетется и расплетается.

Это танец. Смотрите, слушайте и внимайте!

И так заканчивается восьмое сказание из Малазанской Книги Павших

Content

Стивен Эриксон
Дань псам. Том 2

Том 2 Действующие лица

Книга третья Умереть в настоящем

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Книга четвертая Дань псам

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Эпилог