Кевин Барри

Ночной паром в Танжер

Kevin Barry

Night Boat to Tangier

Издано с разрешения Conville & Walsh UK and Synopsis Literary Agency

Дизайн серии, иллюстрация и дизайн внутреннего блока Макса Зимина (дизайн-студия «Космос»)

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Редакция посчитала необходимым оставить в тексте перевода сцены упоминания запрещенных веществ, так как они важны для раскрытия сюжета и характера героев, а также по той причине, что их упоминание негативно окрашено и не может являться пропагандой. Авторскую пунктуацию и орфографию мы тоже сохранили, в том числе и написание слов на испанском языке.

© Kevin Barry, 2019

© Перевод на русский язык, издание на русском языке ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2020

⁂

Для Оливии

В Испании мертвые живее, чем в любой стране мира

Федерико Гарсиа Лорка

Глава первая. Девушки и собаки

В порту Альхесираса, октябрь 2018 года

Неужто конца-края этому не будет, Чарли?

Да ты сам не хуже меня знаешь, Морис.

Два ирландца мрачнеют в промозглом свете терминала, страдальчески и горестно жестикулируют – они родились с такими жестами и с легкостью ими разбрасываются.

Ночь в старом испанском порту Альхесираса.

Да и хуже места не придумаешь – тут прямо-таки надо отрастить глаза на затылке.

В паромном терминале жуткая атмосфера, зловещее чувство. Разит уставшими телами и страхом.

Видны потрепанные плакаты – пропавшие без вести.

Слышны объявления таможни – narcotraficante.

Варится в собственном ночном поту слепец, продает лотерейные билеты и щелкает зубами, как жирный гремучий гад, – лучше от его присутствия не становится.

Ирландцы беспечно глядят на лица прохожих, расплывающиеся в семи человеческих тревогах: любовь, скорбь, боль, сентиментальность, алчность, похоть, желание умереть.

Выше над ними, по эскалатору, – кафе-бар: шипит ожиданием, звенит жизнью.

Есть окошко с надписью Información – ну очень полезное, и под ним вопросительно торчит небольшой карниз.

Морис Хирн и Чарли Редмонд сидят на скамейке в нескольких метрах к западу от окошка. Им чуть больше пятидесяти. Теперь-то годы катят как волны. Их лица старой закалки – твердые линии подбородков, безалаберные рты. И по-прежнему – чуточку – лихой вид.

Оба в идеальном тандеме поворачиваются к окошку со знаком Información.

Не подскочишь, Чарли, не спросишь еще разок, для верности? Когда там, бишь, следующий паром?

Да, но там все тот же сидит. С кислой рожей. Он не из разговорчивых, Мосс.

А ты попробуй, Чарли.

Чарли Редмонд встает со скамейки, рассыпая кряхтенье. Разминает длинные кости. Подходит к окошку.

Он хромает и подволакивает неживую правую ногу с мягким скользящим движением, с натренированной легкостью. Забрасывает на стойку локти. Излучает наглую угрозу. Цепляет гримасу уличного пацана. Его испанский акцент – родом с севера Корка.

Hola y buenos noches[1], говорит он.

Долго ждет, оглядывается через плечо, окликает Мориса.

Глухо, Мосс. Так и смотрит с кислой рожей.

Морис грустно качает головой.

Блин, ненавижу безграмотность, говорит он.

Чарли пробует еще раз.

Hola? Прошу прощения? Хотел узнать насчет следующего парома, который с Танжера? Или… в Танжер?

Печальное молчание; жест.

Чарли оглядывается на друга и пожимает плечами, как informaciónista.

Тут только руками разводят, Морис.

Ты ему habla inglés[2] скажи, Чарли.

Но Чарли уже всплеснул руками и шаркает обратно к скамейке.

«Хуябла», говорит. Только руками разводит и глазами хлопает.

И рожа как от неудачного брака, говорит Морис.

Резко разворачивается и вопит в окошко:

Рожу попроще сделай, сука!

…и теперь довольно склабится.

Такая развязная скверная улыбка мелькает у Мориса Хирна часто. Левый глаз у него мутный и мертвый, правый – как заколдованный, жизнь в нем бьет ключом, словно компенсация. На Морисе потрепанный пиджак, черная рубаха с распахнутым воротом, белые кроссы и котелок, задвинутый далеко на затылок. Сразу видно: когда-то во все края мужик, но уже давно нет.

Ну ты прям поставил его на место, Морис. Прям вправил мозги.

А Чарли Редмонд? Лицо какое-то старомодное, как у придворного шута – средневековое, того и гляди сбацает на лютне. В каких-нибудь там зарослях лабазника. Жаркие любвеобильные глаза и опять же потрепанный костюм, но стильные туфли ржаво-рыжего цвета – пара замшевых штиблет, от которых так и тянет борделем, и чудный галстук из зеленого вельвета. А еще расстройство желудка, мешки под глазами, как могилы, и вдобавок расстройство души.

На полу, между их ног, сумка – старый раздолбанный «Адидас».

Сколько лет мы сюда наезжаем, Чарли?

Да уж.

Так-то подумать, язык пора уже знать.

Да тормоза мы, Морис.

И не говори.

Бедный Морис Хирн из Тохера, человек с социального днища, обозревает толпу.

Вдруг кончик шнобеля Чарли подергивается, считывая перемены в воздухе терминала.

Policía, говорит он.

Где?

Ты чем смотришь? Вон.

Напугал, блин. Выдохни, Чарли.

Знаешь что, Мосс? Не завидую я твоим шансам в альхесирской тюряге. Сечешь? В общей-то камере?

Да я слишком красивый для общей, Чарли. Получаса не пройдет, как буду чьей-нибудь супругой. «Педро, иди скорей, ужин готов».

Policía снова растворяется в толпе.

Толпа к этому времени растет.

Никто не знает, что сегодня придет или уйдет по Гибралтару – на другой стороне волнения; в Танжере неспокойно, и уже не в первый раз.

Может, мы тут на часы застряли, Морис.

Так-то они не сдвинутся до двадцать третьего. А еще не полночь.

Да, вот только до какого конца двадцать третьего? Зашевелятся в пять минут первого? Или без пяти минут полночь? Это все двадцать третье. Вдруг весь день сидеть придется.

Благодаря высоким окнам взору предстает зарисовка сложного освещения в порту Альхесираса. От света прожекторов, зависшего смога и остаточной рефракции после солнцепека позднего октября воздух густой и дымный, и ночь от этого светится – глаз не отвести – и такая непроглядная. И тяжелая – самое оно для призраков, которые висят здесь над нами.

Скрипит динамик – тирада быстрых испанских согласных на пылком андалузском наречии – и мужчин раздражает это вмешательство.

Объявление все не кончается, задыхается и усложняется – уже на подходе к истерике – и, не зная языка, ирландцы теряются и злятся.

В конце концов объявление затихает и заканчивается, и они переглядываются.

Прям все сразу понятно стало, да, Морис?

Да уж, Чарли. Все сразу понятно.

Морис Хирн встает со скамейки и вытягивается во весь рост. Озабоченно прислушивается к хрусту суставов – твою ж мать. Чувствует рептильи узлы спины.

Едрить твою Иисусе в Гефсиманском саду, говорит он.

Болезненно прищуривается на высокие окна и спрашивает друга одним быстрым безмолвным взглядом; Чарли Редмонд в ответ устало вздыхает.

Они достают из сумки «Адидас» пачки флаеров, распечатанных на принтере. На каждом – фотография девушки лет двадцати. Это Дилли Хирн. Нынешнее местонахождение неизвестно.

⁂

Мы ищем молодую девушку, говорит Морис.

Мы ищем дочь этого человека. Он не видел дочь три года.

Фотка уже малек старовата, но гатч[3] у нее, небось, все тот же.

Морис? То-то они дохрена поняли про этот твой «гатч».

Фотка уже старая, но… вид у нее, небось, тот же.

Маленькая. Красивая. Наверняка до сих пор с дредами.

Дреды, понимаете? Боб Марли? Джа Растафари?

При себе у нее, небось, собака или две.

Собака, на поводке такая?

Она красивая. Ей уже двадцать три. У нее растафарские дреды.

Знаешь, что нам нужно, Чарли?

Что же, Мосс?

Нам нужно испанское слово для «красти».

Красти? переспрашивает Чарли. Это лохматые засранцы которые? Все из себя на нью-эйдже которые? Так они называются?

И кроме того…

Я-то не против, Морис, но именно местные засранцы и изобрели красти.

Так у них погода для этого подходящая, Чарли. Валяются там на черном песочке на своих пляжах. С девушками и собаками.

⁂

Кажись, я кое-что все-таки знаю, Мосс. Если подумать. В смысле, на местном.

Валяй, Чарли.

Supermercado.

И что это на наши деньги?

«Теско»[4].

И я парочку помню. Типа… Gorrión?

Что-что горит?

Gorrión! С того времени, когда я был в Кадисе… Я тебе не рассказывал, Чарли, про то, как я любил женщину старше себя в Кадисе?

Лучше бы не рассказывал.

Мы занимались любовью всю ночь, Чарльз.

Ты тогда был моложе.

А знаешь, что она для меня делала по утрам?

Я весь внимание.

Кормила меня воробьями, Чарли.

Они тут все подряд жрут, да? Охреневшие.

Gorrión! Воробей!

Если шевелится – значит, сожрут. В сковородку – и в хлеборезку. Но, небось, это жирная штука, а, Мосс? Мелкий воробушек?

Масляная, как прическа Джона Траволты. И есть там на костях нечего, прямо скажем.

Если меня спросишь, Морис? У меня жопа до сих пор не того после осьминога в Малаге.

Привет тебе передает, Чарли?

Большой привет, да. И конечно, осьминог – это еще не самое худшее, что есть в Малаге.

Не, куда там.

Даже не близко.

⁂

Шум ночи в Альхесирасе.

Новостные помехи объявлений по громкой связи.

Резкий насекомый треск полицейских катеров в гавани.

Мягкий гул неугомонной толпы в здании терминала.

Снаружи.

Боевой пес налаял целый двор звезд.

Истребитель с военной базы рвет небо.

Внутри.

Придурковатый малец нараспев читает арабскую молитву.

Со смехом хлещет краник эспрессо.

И, вытянув длинные мосластые ноги, скрестив их на лодыжках, сплетая пальцы рук за затылком, Чарли Редмонд закидывает голову, окидывает взором поднебесные своды терминала и жизненные тяготы в целом.

А знаешь, что самое грустное, Морис?

Что же, Чарли?

Не получаю удовольствия от зеркала с самого девяносто четвертого.

Ты в свое время был красавец мужчина, Чарли.

Аж сердце замирало! И стиляга тот еще.

Морис поворачивается налево, направо, с хрустом разминая шею. Память прорезают образы. Лес в Уммере, на севере Корка, где он провел детские годы. И Дилли в детстве, когда он гулял с ней в серо-белой лондонской зиме, по Страуд-Грин-роуд. И Синтия – в доме у Берхэвена, на утренней постели под лучами солнца.

Из меня, наверно, секс-символ был никакущий, говорит он. В смысле, напечатай вот эту стремную рожу в газете – и смотреть не на что. И все-таки, гляди ты, что вышло, а?

Просто волшебство какое-то, Мосс. Точнее, было когда-то. Было.

Они смотрят вдаль. Они испускают вздохи. Они прячутся за разговорами от чувств. Они берут флаеры и снова поднимаются. Они раздают флаеры прохожим – мало кто берет. Симпатия – только в потупленных мягких взглядах. Здесь пропавшие – это целый немой легион.

Ее зовут Дилл или Дилли, говорит Чарли.

Возможно, она была в Гранаде? Не очень давно.

Она, небось, с целой компанией. Они же стаями передвигаются, да?

Стадами, эти крастаманы.

Дилли Хирн, двадцать три, красавица, с дредами и собаками, и глаза светло-зеленые.

Глаза у нее от матери. Мать была левоногой[5] из Кинсейла.

Царствие ей небесное.

Зеленые глаза, и сама такая маленькая. Дилл или Дилли?

Морис?

Чарли засек прибытие в терминал молодого человека. Теперь его заметил и Морис. Парень не старше двадцати, с дредами, в солдатских штанах и армейских ботинках, несет рюкзак в состоянии комичного дезабилье. С собакой на поводке. Скидывает рюкзак. Он покрыт темным загаром. И в кожу въелась пыль – красная пыль гор. Достает литровую пачку vino tinto[6]. Достает из рюкзака блюдце, плещет в него немного вина и ставит перед собакой. Говорит с английским акцентом, сельским, из Уэст-Кантри.

Давай по маленькой, Лорка, говорит он. За твое здоровье, приятель.

Морис и Чарли с интересом наблюдают. Сухо переглядываются. Собака лакает вино; молодой человек гладит собаку и смеется. Морис и Чарли подходят. Стоят молча, улыбаясь. Парень тут же с каким-то страхом поднимает взгляд и берется за поводок, словно чтобы сдержать пса. Морис переводит улыбку на собаку, зажимает язык зубами и с силой сплевывает:

Кссссст!

⁂

Но Чарли Редмонд? Он с собаками на «ты». Протягивает Лорке длинную руку, берет за лапу, пожимает. Свободной рукой, раскрыв ладонь, водит перед глазами пса, словно чтобы загипнотизировать, покачивает туда-сюда – и вот животное уже очаровано.

Октябрьской ночью Морис и Чарли сидят в альхесирском паромном терминале на скамейке к западу от окошка с надписью Información, прочно зажав между собой растрепанного молодого человека.

Все трое разглядывают смеющегося влюбленного пса.

Славный паренек, да? говорит Чарли.

Очаровашка, говорит Морис.

Очаровательный зверь, говорит Чарли. Как, говоришь, его звать?

Его зовут Лорка.

А ты у нас?

Бенни.

Молодцом, Бен.

Бенни и Лорка. Мило. Назвал в честь полузащитника, да? Был же такой в «Реал Мадриде»? Примерно в одно время с Зиданом?

Смазливый такой? спрашивает Морис. Полузащитник?

Всегда обожал этого полузащитника, говорит Чарли. Мелкий и быстрый.

Резкий и смазливый, говорит Морис. Так ошарашивает, попробуй его закрыть.

У тебя такой же стиль был, да, Морис?

О, бегать-то я бегал, Чарльз.

На первых пяти ярдах ты был как молния.

Вот только с мячом работать не умел, Чарли.

Очень уж ты самокритичный.

Бенни встает и тянется к собаке – хочет свалить от этих пожилых джентльменов.

Мужики, мне уже, наверно, пора, говорит он.

Но Чарли по-дружески поднимает руку, задерживает на миг – для комического эффекта – и тут крепко хватает за плечо и твердо сажает молодого англичанина обратно.

Чего торопиться, Бен. Понимаешь ведь?

Но послушайте, говорит Бенни.

Морис вскакивает и прижимается лицом к лицу Бенни.

Ее звать Дилли Хирн, говорит он. Дилл или Дилли?

Ей сейчас уже двадцать три, где-то так? говорит Чарли.

Не знаю я никаких Дилл или Дилли! Не знаю никаких…

Ирландка?

Некоторых ирландцев я знаю.

Ну-ка? говорит Чарли.

Но не знаю никаких Дилл или Дилли. В смысле…

А где ты познакомился с теми ирландцами? Где, Бен? В Гранаде, да?

Не знаю! В смысле, я же встречал дохренища гребаных…

Бенджамин? перебивает Морис. Мы тут не говорим, что вы все друг друга знаете и все такое. Естественно, вас тут, милых детишек, полмиллиона по Испании шатается. Это мы все понимаем.

Потому что погода подходящая, шепчет Чарли.

Спите тут на пляжах, шепчет Морис.

Как цари природы, говорит Чарли.

Прогулки под луной, говорит Морис.

Чарли встает и декларирует с мягким придыханием:

«Звезд небодрево усеяно влажными ночной бирюзы плодами». Это откуда, Морис?

Кажись, из Барда, Чарли. А может, из малыша Стиви Уандера.

Гений. Этот малыш Стиви.

Чарли с интеллигентной улыбкой священника хромает вокруг скамейки. Дружески охватывает рукой шею Бенни. Наклоняется и шепчет на ухо:

Девушки и собаки на мягких дюнах пляжей, и небо над вами сияет, аки царство небесное.

И вот ты такой лежишь, Бен, говорит Морис, и смотришь. И не поймешь, паришь или падаешь. Как думаешь, Чарли, он слышит море?

А как же, Морис. Оно шепчет. Нежно. На краю его снов.

А знаешь, чего он не хочет в своих снах, Чарли?

Чего же, Мосс?

Нас, мудил таких.

Она маленькая, Бенни. Красивая. И понимаешь, какая штука? Нам сказали, она направляется в Танжер.

А может, из Танжера.

Двадцать третьего числа сего месяца. Хоть туда, хоть оттудова? Все одно двадцать третье.

Это нам любезно сообщил молодой человек в Малаге.

Поскольку молодой человек почувствовал себя в разговорчивом настроении.

Морис снова придвигается к Бенни и приглядывается. Есть в повадках паренька что-то речное. Что-то от бобра или хорька. Морис читает расплывчатые голубые пятнышки в радужках. Долго он не проживет, думает ирландец. Есть в них что-то загнанное. Парень боится, и правильно боится. Теперь Морис нежно признается:

Понимаешь, приятель, это моя дочь. Пропала. Ты представляешь, каково мне?

У тебя самого есть малые, Бен? спрашивает так же нежно Чарли.

Спиногрызы, Бен? Не? Не осталось после тебя где-нибудь выводка?

В Бристоле каком-нибудь? спрашивает Чарли. Остались где-нибудь Бенджамины-младшие? Вылезли из какой-нибудь несчастной беспутной красти-пташки, которая повелась на твои влюбленные глаза?

Которую ты поматросил и бросил, говорит Морис.

Бенни качает головой. Оглядывается в поисках помощи, но остается со своей бедой наедине.

Есть же в тебе сочувствие, Бенни, говорит Морис. Ты хороший человек. Я же вижу. Посочувствуй мне, ладно? Представь себе, что после трех лет ты на все пойдешь, лишь бы избавиться от этого чувства. Потому как мое сердце что? Сердце у меня, блин, не на месте, носится неприкаянное по всему миру. И нам сказали, что она едет в Танжер, моя Дилли, и что она путешествует со своими.

Не знаю, говорит Чарли, снова присаживаясь и лениво взмахнув рукой. Может, в Альхесирас прибудет весь конвой? Провели зиму в Африке, пока солнце пекло ваши костлявые кочевые задницы. Мило. И вокруг только и делают, что порхают цветные пташки. И розовые, и зеленые, и желтенькие. И все такое гостеприимное. Так что, Бенджамин? Бен? Что-то ты с лица спал, пацан.

Сейчас я, Бенни, спрошу тебя еще раз. Дилли Хирн? Дилл или Дилли?

Да я в душе не ебу ни про каких Дилли!

Теперь Чарли обнимает парня за шею.

Знаешь, что я думаю, Морис?

Это что же, Чарли?

Я думаю, этот парень дрочит до слепоты.

Злой ты, Чарльз.

Бенни порывается встать, но Чарли – с улыбкой, сильно – прижимает его обратно.

Понимаешь, что происходит, Бенни, говорит он, из-за такого количества самоублажения – и это только мое мнение, сынок, в смысле, только моя теория, понимаешь? Мои… мрачные представления. Но что происходит из-за самоудовлетворения – тратится впустую не только семя, не просто мужская сила. Что происходит, по моей теории, я вообще-то об этом немало размышлял…

Философ, говорит Морис. Извольте видеть. Чарльз Редмонд Фарранрийский.

Понимаешь, на мой взгляд, то, что много дрочишь, влияет на мозг и портит память.

Память твоя? говорит Морис.

И резко щелкает пальцами.

Капут, говорит он.

А теперь уже слезы лить поздно, сынок. Потому что, что в альхесирском паромном терминале?

Слыхали и что похуже.

И не подумай, в этих моих размышлениях нет ничего личного, Бенни. Но должен сказать, у тебя в общем и целом вид охреневшего ненасытного дрочилы, понимаешь?

Да у него одна рука длиннее другой! кричит Морис.

И встает, и тащит Лорку за поводок, словно порывается уйти с собакой.

Пошли, говорит он. Вот было бы охренеть как ужасно, если бы бедняжка Лорка проснулся в порту Альхесираса без башки? Просто кошмар, Бен.

Страшные тут места, говорит Чарли.

Места тут жуткие, говорит Морис.

Такие места, где по одному щелчку все может покатиться под откос, Бен. Усекаешь?

Дилли. Ты видел Дилли?

Маленькая.

Красивая.

Дилл?

Или Дилли?

Когда молодой человек наконец отвечает, голос у него пустой, слабый:

Может, и видел один раз в Гранаде, говорит он.

⁂

Это типично гибернийская[7] проблема – распавшаяся семья, утраченная любовь и вся прочая меланхолия, и решать ее рекомендуется гибернийским средством: нахер всё, пошли накатим.

Они переходят в кафе-бар. Словно на прогулке в приятный вечерок. Молодой человек, Бенни, пристроен между ними, пока они поднимаются по эскалатору аккуратным этапом, он мог бы броситься бежать, но почему-то мешкает.

Бар угрюмо поджидает под лампами дневного света. Плетет нить своих голосов. Мужчины садятся на три крутящихся стула, которые ржаво скрипят при повороте. Это место, где время можно расслышать. Чарли и Морис уселись по сторонам от Бена. Все трое пьют пиво из маленьких стаканов. Лорка сидит довольный под присмотром Чарли.

И как тебе Испания, Бен?

Ничего.

Мы с этим вот человеком наезжали сюда в давние времена. О каких временах, бишь, речь, Морис?

Девяносто второй, Чарли. Девяносто третий?

Время, Бенни? Оно как пух на ветру.

Бенни? говорит Морис. У тебя что-то мрачный вид. Расслабься. Мы тут просто потихонечку попиваем cerveza[8], промокаем глотки.

Чарли наклоняется и ласково беседует с собакой.

Кто тут мой любимчик? говорит он.

Собака закатывает глаза. Чарли Редмонд тут же угадывает мелодию собаки и напевает ее. Теперь шепчет, как футбольный комментатор:

Мяч у Зидана… Резкий поворот… Он целится… Пробивает в ворота… Рауль! Рауль мажет, мяч у вратаря… Нет! Вратарь упускает!.. А Лорка не упускает момент!.. И весь «Бернабеу» скандирует его имя.

Морис наклоняется к Бенни для конфиденциального разговора:

Чарли Редмонд? Если спросишь меня? Этот человек умеет общаться с собаками на животном уровне. Понимаешь, что я хочу сказать?

Понятия, блин, не имею.

Они перед ним чуть ли не на задних лапах ходят.

Правда, что ли?

Сейчас Чарли советуется с собакой и на миг внимательно прислушивается.

Слышали? Говорит, Рауль – самый самовлюбленный поганец, что только надевал бутсы. За всю жизнь паса не передал.

А тебе еще что-то надо от центрфорварда? говорит Морис. Я был такой же и играл левым инсайдом.

Положа руку на сердце, Морис, ты с мячом и близко так не работал, как Рауль.

А я никогда и не говорил, что я футболист уровня «Бернабеу», мистер Редмонд.

Чарли снова наклоняется, словно дальше слушая собаку.

Что он там тебе рассказывает, Чарли?

Рассказывает, что этот парень нам что-то недоговаривает, Мосс.

Слушайте, говорит Бенни. За пиво спасибо, но мне пора. Правда.

Морис с быстрым скрипом разворачивается на стуле и тыкает большим пальцем Бенни в глаз. Молодой человек вскрикивает, но Морис его заглушает, прижимая ладонь ко рту.

Вот честно, Бен? говорит Чарли. В альхесирском терминале и не на такое насмотрелись.

Лично я убежден, что это одно из самых злодейских мест на земле, Бен.

Чарли с встревоженным видом принюхивается.

В смысле, только принюхайся? Чуешь потустороннюю вонь? Запах костей и праха.

Так они едут, Бенни? Едут?

Я не понимаю, о ком вы.

Дилл? Или Дилли?

Когда она была в Гранаде, Бен?

Пожалуйста, говорит Бенни. Пожалуйста, хватит.

Ладно. Мы знаем. Ты просто хочешь вернуться к беззаботным похождениям. Мы понимаем.

Бенджамин? говорит Чарли. Он у нас хочет пляж с черным песочком. Он хочет трепаться ни о чем. Он хочет, чтобы вокруг качались дреды. Он хочет, чтобы девчонки и собаки ловили каждое его слово. Хочет душевно глядеть на лунный свет. Трепаться за звезды, лей-линии, джа растафари и волшебный смысл числа двадцать три.

Нет чтоб пойти и работу найти, да?

Да о чем ты.

Все! говорит Бенни. Я пошел.

Морис наклоняется, прибивает его к стулу, кусает за плечо. Чарли заглушает крик кончиками пальцев, крепко прижав их к губам Бенни.

Бен? Ничего страшного не случилось.

Они едут, Бенни? Едут?

Я ничего не знаю. Я не могу вам помочь. Может, я один раз видел Дилли в Гранаде. Но это было давно.

Чарли слезает со стула в печали. Берет собаку за поводок. Отходит от остальных, повернувшись к ним спиной. Тяжело дышит, словно чтобы сдержаться.

Морис по-отцовски кладет руку Бенни на плечо.

Во-первых, Бен, уж прости, что укусил. Никакой нужды не было. Некультурное поведение. Но так уж меня растили, понимаешь? У меня не было твоих преимуществ. Твой-то старик, небось, какой-нибудь бухгалтер, да? Или управляет развлекательным комплексом? Обычно оно так. У ваших. У крастаманов. Ну а я? Я родом с террас[9], где не светит солнце. Пошел работать уже в четыре. В Корке. Кондуктором, на восьмом автобусе, в направлении Сент-Люк-Кросс. Но это было тыщу лет назад – золотые деньки, они уже не вернутся. О нет, не вернутся. И не думай, будто я знал, до чего докачусь. До разбитого сердца. До того, что не видел свою Дилли три долбаных года. Представь, что со мной делается? Но я еще раз прошу прощения, Бенни. Правда. Мир?

Бенни чуть кивает; ему очень страшно.

Ну, тогда слушай внимательно и мотай на ус, ладненько? Потому что видишь этого вот человека? Чарли Редмонда? Фарранрийского? Видишь, что он там делает? Пытается отдышаться, Бен. Пытается размять спину.

Морис зовет Чарли:

Ты там спину разминаешь, Чарльз?

Если я что-то и делаю, то явно разминаю сраную спину, Мосс.

Хорошая новость, Бен, потому что если он не расслабится? Туши свет. В смысле, серьезно. Чарли Редмонд? Джентльмен. Философ. Человек такой чуткости, что может на телесном уровне найти общий язык с самыми деликатными существами из всех, то бишь собаками. Чарли Редмонд? Сам предан как пес и такой же яростный! Если понадобится. И я тебе прямо говорю: с тех самых пор, как Дилли Хирн была от горшка два вершка? Она была любимицей этого человека. О, как он ее баловал. Хаживал к нам по четыре дня в неделю, пять, таскал комиксы, DVD, тайком носил конфеты, а если не появлялся, она весь вечер сидела у окна, наверху, все глядела: где же мой дядюшка Чарли? И вот уже три года как мы не видели Дилли, и можешь себе представить, каково мне, отцу девушки, – я в аду. Но Чарли Редмонд? Ему не лучше. Не будет ему ни сна, ни покоя, пока он не вернет Дилли.

Чарли возвращается к парочке с довольным псом и присаживается перед Бенни. Расстегивает пиджак, достает нож, осторожно оглядывается. Показывает нож Бенни – обе стороны. Снова убирает за пазуху.

Не хотелось бы отчекрыжить башку твоей псине, Бен, ты меня хорошо понимаешь? Так что давай, рассказывай. Дилли скоро будет, да? Дилли Хирн?

Она маленькая.

Она красивая.

⁂

На скамейке к западу от окошка с надписью Información по сторонам от Бенни снова сидят Морис и Чарли. У Чарли – собака на поводке, которой он тихо напевает.

Как Дилли минуло тринадцать-четырнадцать? говорит Морис, началась эта вся ваша катавасия. Шрамирование. Голоса в ночи. Сбегала в Уммерский лес и хоронила себя заживо. Не звонила ни мне, ни матери. Даже эсэмэски не дождешься. Мы на стенку лезли. А ее превосходительство закопалось по плечи в землю. И как же трудно, Бен, как же трудно было справляться с этими оскаровскими выступлениями, потому что когда она была маленькой? Она была просто-таки…

Очаровашка, говорит Чарли, прерывая свою песенку.

Милашка. И телик-то с тобой посмотрит. И хохочет до упаду. Ее звонкий смех? До сих пор отдается у меня в сердце.

Она едет, Бен?

Но тут, значит, говорит Морис, ей уже четырнадцать, и у нее начинаются всякая музыка и книжки по белой магии, и дверь в спальню заперта, и она там сидит, как компостная куча. И с таким лицом.

Штука в том, говорит Чарли, что в Альхесирасе собирается конвой ваших. Кто-то едет в Танжер, кто-то возвращается. Это чтобы было кому присматривать за собаками. По крайней мере, так рассказал наш приятель в Малаге.

Намылился на зиму в Марокко, Бен?

Кто-то вернется и будет присматривать за твоей собакой? Так будет? А ездите вы все только двадцать третьего числа.

Поскольку это волшебное число, говорит Морис.

Думаешь, пустим мы тебя в Марокко, Бен?

Думаешь, мы не знаем это ваше Марокко? Потеряется там девушка – и назад уж не вернется.

Мы в Марокко ходоки с девяносто четвертого, сынок.

Чарли Редмонд? Вот этот человек? Единственный, о ком я слышал, кто провозил дурь в Марокко.

О, сколько историй, Бен, сколько приключений. Этот малый? Морис Хирн? Ты понимаешь, что смотришь на человека, который менял коз на дурь на Высоком Атласе?

Сколько мы можем порассказать, Бенни. Когда-нибудь пробовал в Марракеше купить триста пятьдесят коз с рук, а?

В кредит.

С коркским акцентом.

Марокко? С тех пор мы это место знаем как свои пять пальцев.

Теперь Морис поднимается и встает прямо перед Бенни.

Где все девушки и собаки, Бенни?

На что они тебя покинули, Бенджамин?

Слушайте! Раз или два. И все! Больше я с Дилли не разговаривал. И то это было давно.

Светло-зеленые глаза, говорит Морис. Глаза у нее от Синтии, левоногой из Кинсейла, на которой я женился, Бен. И что, думаешь, передались дочке манеры приличной протестантки?

Она молчаливая, говорит Бенни. Судя по тому, что я видел. Держится от всех в стороне.

Прорыв – Морис и Чарли улыбаются парню; теперь они дружелюбны, как родные дядюшки.

Она делала диски на солнце, говорит Бенни.

Что-что она, блин, делала?

Это называется «солнечные диски». Которые девушки делают. Как бы такие деревянные… амулеты? Чтобы носить на шее. Девушки выжигают на них лупой узоры, в жару. Один идет за десять евро, три за двадцать. На рынках и вообще.

Господи Иисусе, говорит Морис.

Спокойно, Мосс.

Ты знаешь, что у нее в аттестате младшей средней школы девять пятерок, Чарли?

Забудь, Морис.

Как тут забыть, Чарли! Перед ней расстилались бесконечные, блин, возможности! А стоило отвернуться – как она сдристнула в сраную Испанию, висит на шее у патлатых засранцев и толкает гребаные брюлики на обочине, как прокаженная! И слушай, в двадцать три года? Да она же до сих пор круглая гом! Гомми лакин![10] Какая-то косматая швабра с хером уболтала ее свалить в Марокко!

А почему она сбежала? говорит Бенни. Вы сами ее хоть раз спрашивали?

Морис и Чарли обмениваются шелковыми ухмылками.

Хо-хо, говорит Морис.

Чарли с задушевным видом хромает вокруг скамейки и кладет ладонь на плечо Бенни. Говорит спокойно и ласково:

Не знаю, дошло до тебя или еще нет, Бен. Но ты тут общаешься с натурально охрененно страшными людьми.

Придвигается Морис с широкой улыбкой.

Мы жуткая парочка, говорит он.

Ненормальная, говорит Чарли. Дьявольская.

Когда ты думал отправляться, Бен? На каком пароме? Уже решено?

Дилли приедет в Альхесирас, Бен?

Тут эхо собачьего лая поблизости раскрывает паузу. Бенни с надеждой вскидывает глаза. Морис и Чарли переглядываются. Чарли держит Лорку на поводке.

Появляются две девушки.

Их волосы скручены в дреды, на спине у них тяжелые рюкзаки.

Одежда потрепанная, а кожа – орехово-коричневая.

У одной – собака на поводке.

Глава вторая. Сиська с татуировкой

В Малаге и окрестностях, январь 1994 года

В кафе «Сентраль», на Пласа-де-ла-Конститусьон, он пил café solo[11] и ждал. Вокруг нескончаемо гудела речь пожилых андалузцев. Они комкали салфетки и бросали на кафельный пол. Старики сплевывали, кривили лица. Их кожа – миндального оттенка. Воздух посинел от сигаретного дыма, поднимавшегося медленными клубами. На старушках под зимним солнцем – шубы в пол. На их лбах были нарисованы высокие комичные изогнутые брови, из-за которых у них вечно испуганный вид. Кофе-машины тоже смеялись и плевались. Посетители пили café solo, con leche[12], кортадо и горячий шоколад, ели сахарные чуррос, длинные и закрученные. Унылый толстяк из Бирмингема опоздал всего на несколько минут. Сел напротив Мориса Хирна с видом оскорбленной морали. Его объемная мясистая туша улеглась на место с мягкой жалобой.

Дурак ты, сказал он. Если бы ты хоть немного соображал, пацан, гнал бы отсюда на всех парах. И не оглядывался, Морис. Нихрена бы не оглядывался.

Он заказал шоколад и ración[13] чуррос и ел, кусая мелко и нервно. Говорил тихо, будто за ними могли следить. Попросил ручку у официанта и вырвал из его же блокнота страничку, передал Морису. Медленно перечислил реквизиты и номер банковского счета – причем почти нараспев, словно молился. По-другому никак, сказал он. Половина денег вперед – и тогда разрешат встретиться с Каримой.

Ты бы к врачу сходил, пусть посмотрит твою тупую ирландскую башку, сказал толстяк. И ты уж не обижайся, сынок, у меня мать сама из округа Майо. Но эти люди? Эти люди исключительно неприятные. Я знаю, о чем говорю. Ты не понимаешь, с кем связался. Лучше выкинь эту бумажку. Лучше забудь, что вообще видел мою мордашку. Потому что это люди, Морис? О – пресвятый господи Иисусе – нет.

Он заплатил за кофе Мориса и крепко пожал руку, когда встал уходить.

Передумай, сказал он. Вернись домой. Живи своей жизнью. Найди хорошую работу. Наделай, блин, детишек.

Снова оставшись один, Морис следил за собой, будто со стороны. Его зрение по краям затуманилось – страх. Толпа стала реже. Испанские кафе работают по непостижимому графику. Вот все пришли; вот все опять ушли. Шубы волочились по кафельному полу. Мрачные официанты в белых рубашках подметали салфетки и окурки. Старший официант напоминал безусого Сальвадора Дали, пил коньяк и не двигался. Прямо как на похоронах; унылые андалузские лица. Морис втянул в себя последние холодные капли кофе и ушел.

На улице уже темнело; он шел в сумраке своей юности, и вокруг между собой ссорились воробьи и весело скакали по мусоркам. На Аламеда-Принсипаль он прошел под пальмами, еще украшенными рождественскими гирляндами с надписью Felicidades[14]; его возбуждали и страх, и размер барышей. Ему нравилась таинственная счастливая болтовня вечерних улиц, и он пытался выловить отдельные слова. «Ва-ле»[15], слышал он снова и снова, «ва-ле» – и звучало это с сожалением, со вздохом. В баре на Аламеде он сунул монетки в телефон на стойке и позвонил в прихожую старого дома в Сент-Люк-Кросс. Чувствовал, как она торопится вниз по ступенькам, по этой проклятой лестнице, и считал шаги – восемь, девять, десять – до мягкости ее голоса:

Вы встретились?

О, еще как встретились, блин. Господи.

Правда?

Жирный потный брамми[16]. Советовал мне ковылять домой, подальше от всего этого.

Значит, все получится? Как думаешь?

Завтра. Думаю, все будет хорошо.

Еще не поздно.

Синтия, все будет хорошо. Это же просто подряд.

Ой, Морис, но ты послушай.

Я скучаю. Очень хочу тебя увидеть.

Да, ну это все замечательно, пока не…

Все будет отлично. Я скоро вернусь. Я тебя еще слышу.

По городу неслись быстрые рыбьи лица. Несся прилив ночного трафика. Портовые огни казались праздничными, ходили по маслянистой воде. Он дошел до самого пляжа Малагета, чтобы прочистить мозги и успокоить страхи. Тут же понял, что ночью в округе Малагеты водится героин. Бурное море сдерживалось жесткими линиями. Морис сидел в темноте на песке и прислушивался к ночи, к движению; быстрому шипучему шепоту андалузских голосов.

Он рассудил, что если не уснет, то ему никак не сможет присниться отец.

⁂

Кариме было под сорок, худая и довольно красивая – в распутном смысле, и с сексуальными нечищеными зубами, которые было видно, когда она открывала рот и большими насмешливыми глотками втягивала сигаретный дым, словно тот в принципе не мог насытить горящее желание ее сахарских легких. На вдохе тонкое лицо складывалось в гримасы, на выдохе – снова разглаживалось до улыбки. Она вела маленькую стильную машину по новому пригороду на высоких холмах Малаги.

У тебя такое лицо, сказала она. Как это называется в фильмах? В сказках? У Уолта Диснея?

Что-то не уверен, что мне нравится, куда ты клонишь, сказал Морис.

Я про маленькое создание, сказала она. В лесу. Как слово?

Она покачала головой – не могла найти слово. Свернула на недостроенную дорогу у нового микрорайона. Над красными холмами хищно парили огромные зловещие птицы. Чувствовалось, что здесь есть ящерицы. Белые квартиры казались чистыми, как обглоданные кости, и нежилыми – ни одной машины. Далеко внизу на зимнем солнце блестело Средиземное море.

Эльф! сказала она.

Ну, это еще ладно, сказал он.

Ты эльф, сказала она. Твое лицо.

Я не обижаюсь, сказал он. Ты хочешь сказать, что у меня эльфийское лицо. Есть такое понятие.

Эльфийское?

То есть как у эльфа, сказал он, или с характерными чертами эльфа.

И к этому моменту оба уже явно задавались вопросом, каково им будет потрахаться.

Очень странно, сказала она.

Мать всегда рассказывала, что его, должно быть, нашли в Уммерском лесу. Казалось, даже в детстве, в коляске, он был настроен на странные частоты. Карима припарковалась у голого дома, еще без отделки. Людей не видать. На ней были джинсы с низкой посадкой и светло-лимонная рубашка-поло «Адидас»; бренд кроссовок он не опознал. Она закурила очередную сигарету и улыбнулась отвратительными, желтыми, притягательными зубами, теплой тьмой своей пасти. Завела его в недоделанную квартиру и там показала сотню килограммов качественного марокканского гашиша в аккуратных пачках. Масштабы действительно были промышленными. Она сказала, что можно уже сегодня. Или даже в следующие несколько дней. Пусть он пришлет своих людей. Позже они встретятся в порту Малаги.

Так все и бывает, сказала она. Тебе даже не придется ехать в Танжер.

Они снова вышли и сели в машину. Она выбрала другой маршрут и свернула на немощеную улицу.

Посмотрим кое-что еще, сказала она.

Она привезла его в другую недоделанную квартиру. Стоило ей отпереть дверь, как он почувствовал вонь человеческих отходов. К хромовой ножке кухонной стойки был прикован мужчина в одних желтых виниловых футбольных шортах – еще у него были кляп и повязка на глазах. Никакой мебели; неоштукатуренные стены. Человек глухо застонал и перевернулся, показывая заткнутый рот. Он был весь мокрый от боли. На бедре расползся длинный темный синяк.

Окей, сказала она, и они ушли.

Вернулись в машину, и она улыбнулась.

Иногда бывает вот так, сказала она.

А, да, сказал Морис.

Она медленно покачала головой – ее сожаление казалось нежным, девчачьим.

Он француз, сказала она. Они все мудаки.

Так уж говорят, ответил Морис.

⁂

Она отвезла его в бар в горах – безлюдный, не считая владельца. Тот был тощим мрачным человеком, пожилым. Вид у него был такой, будто все вышло так, как он и говорил. Католик, другими словами, и увлеченный дамой-экстрасенсом, которая говорила глубоким хрипловатым голосом в маленьком телевизоре над стойкой. Морис не знал языка, но легко понял, что экстрасенс общалась с мертвыми. Она водила руками над снимками пожилых испанцев. Души в виде не более чем полароидной шелухи. Даже наполняя стаканы из пивного крана, мрачный владелец не отрывался от телевизора.

Ты веришь в мертвых? спросила Карима.

В смысле?

Думаешь, они нас видят?

Сверху?

Да.

Прямо сейчас?

Да.

Не дай бог, блин, они нас видят.

Может, они нас хотя бы слышат, сказала она.

Карима была родом с Эр-Рифа, но теперь жила в Малаге. Когда она опять обернулась к телевизору, он ухитрился заглянуть ей за ворот. Сверху на левой сиське было набито маленькое число 13. Он знал, что Карима займет важное место в его жизни. Знал каким-то провидческим чутьем. Внизу экрана, под дамой-экстрасенсом, пробежал телефонный номер, и бармен достал из-за кассы ручку, чтобы его записать.

Карима обернулась к Морису и улыбнулась, застав его за подглядыванием под ее рубашку.

Почему ты подумал об этом именно сейчас? спросила она.

Экстрасенс в телевизоре приложила руки к лицу и отчаянно вскрикнула – внезапный, пронзительный звук, жуткий, как уханье совы. Видимо, послания с того света.

Оттуда не говорят нихрена хорошего, сказала Карима.

Ну, не поспоришь, сказал Морис.

⁂

Чарли Редмонд прилетел на следующий день. Чарли Ред еще никогда не летал самолетами. Казалось, это приподняло его самоуверенность еще выше – хотя куда уж выше. В первый вечер он разгуливал по Аламеде-Принсипаль как хозяин. Нос задрал, грудь колесом, оборачивался вслед испанкам, медленно и безмятежно кивал им, как гурман, уловивший ценный и редкий аромат. На нем был велюровый спортивный костюм Gio-Goi, австралийская шляпа Kangol и какие-то бразильские – бразильские, блин, – кроссовки. С подошвами из необработанного каучука, поведал сам Чарли с мягким удивлением в голосе. Чарли каждый месяц покупал журналы The Face и i-D и часами изучал развороты о моде с пристальным и горестным видом эксперта.

Ты что, хочешь, чтобы все вокруг думали, что ты из наркобизнеса? спросил Морис.

Наркобизнес? сказал Чарли. Я из импорта-экспорта. Прилетел на выставку.

Они сидели в баре на Аламеде, пили пиво и ели тапас.

Это что за хрень, Мосс?

Осьминог, Чарли.

Ты прикалываешься?

А ты не видишь? Во. Щупальца тут всякие, не?

И это полагается есть? Да у местных в башке винтиков не хватает.

Чарли нервно откусил, недолго пожевал с подозрительным видом, потом расслабился с теплой и открытой улыбкой.

Шикарно, сказал он.

Но под левым глазом Чарли нервно трепетал тик, словно под кожу попала маленькая птичка, и это означало, что ночь будет тяжелой.

На такси они доехали в порт на встречу с людьми Каримы, чтобы заняться транспортировкой.

Делаем вид, будто занимаемся этим в тыща девятьсот восемьдесят девятый раз, сказал Морис, а не в первый.

Чарли Редмонду можно такое и не говорить. Дело было в том, что Чарли просто входил в комнату – и все всё понимали. Один взгляд – и все, блин, понимали. Стоило только заглянуть в душевные глаза мистера Чарльза Редмонда – и все понимали, что дальше все может пойти как угодно.

Ночное небо в порту Малаги истекло красками до бледности, а якоря и снасти несезонных яхт нервно роптали на бризе. В лучах прожекторов парили чайки с веселыми и жестокими глазами. После недолгого ожидания подъехал джип, и грузный водитель, улыбаясь, поманил их обоих широким театральным жестом.

Работаем, сказал Морис.

Глава третья. Варварийский берег

В порту Альхесираса, октябрь 2018 года

Девушки с собакой оказались ведьмами из провинции Экстремадура.

Вот это поворот, говорит Чарли Редмонд.

Девушек зовут Леонор и Ана. Английский у них ограниченный. Их собаку зовут Кортес-младший. Их улыбки глянцевые и живые. На их татуировках – оккультные символы. Они заявляют, что не знают Бенни; Бенни подтверждает, что никогда не видел этих конкретных девушек. Лорка и Кортес-младший ведут себя друг с другом опасливо, но заинтересовано. Все это напоминает уютное воссоединение семьи.

Может, в этом и есть наша главная проблема, говорит Чарли. Семьи. Или их отсутствие.

Морис вальяжно возвращается от киоска с тремя бутылками дешевой кавы и бумажными стаканчиками.

Либо мы поднимаемся выше диких животных, говорит он, либо пускаем себе пулю в башку.

Ее звать Дилли Хирн, говорит Чарли. Дилл или Дилли?

Уехала три года назад, говорит Морис, и вот он я, ее старенький папа, у которого сердце в груди не на месте.

Нам нужно испанское слово для «красти», Мосс. Она уехала с вашими, девушки… Вы меня вообще понимаете?

Она, может, была в Гранаде? Не очень давно?

Я не знаю Дилли, говорит Леонор.

Мы только что из Кадиса, говорит Ана.

Кадис! говорит Морис. А я вам не рассказывал про тот раз, когда был влюблен в женщину старше меня, в Кадисе?

Тогда на всю округу не осталось ни одного воробья, говорит Чарли.

Gorrión! восклицает Морис и с театральными жестами разливает по стаканчикам каву.

Леонор и Ана неловко смеются, принимают стаканчики и отпивают. Бенни берет стаканчик и обнаруживает, что это успокаивает нервы. Собаки привыкли друг к другу и улеглись. Ночь длится. Порт Альхесираса видел и не такое. Тут Морис и Чарли ловят себя на том, что готовы удариться в воспоминания (Альхесирас всегда был городом воспоминаний).

Семьи? говорит Морис. Даже не начинайте мне о семьях.

Морис Хирн? говорит Чарли. Этого человека жизнь так побросала, что вы просто нихрена не поверите.

Морис встает, печальной улыбкой демонстрирует обретенную мудрость и обращает взор к высоким окнам.

А вы знали, что в жизни есть всего семь настоящих тревог? говорит он.

Расскажи нам, Мосс.

Первое место на пьедестале? Желание умереть.

Ну а как же, говорит Чарли.

Всем нам это знакомо, говорит Морис. Все мы ищем выход. Ну и конечно, похоть, потому что все мы хотим, так сказать, оттянуть конец. Во всех смыслах.

По крайней мере, в разумной степени, говорит Чарли.

Совершенно не спорю, что существует и такая штука, как любовь, говорит Морис. Разве я сам не провел полжизни в любви по макушку? И еще есть сентиментальность, неотрывная от любви и похоти. Есть скорбь – и чем дольше мы живем, тем больше она нас грузит.

Накапливается, говорит Чарли, и попробуй с ней что сделай. Со скорбью этой самой.

Есть боль, говорит Морис. Как душевная, так и физическая.

У меня вот живот возмущается, говорит Чарли, а задница за ним повторяет.

Меня недавно тошнило, говорит Морис, и еще таинственные прострелы в левом легком.

А перейдем к душевной боли, Мосс?

Нет, нихрена не перейдем, мистер Редмонд. Потому что тогда просидим тут, блин, всю ночь.

Ты перечислил только шесть, Морис. Тревог.

Поскольку самое вкусное я оставил напоследок, Чарли.

А именно?

А именно алчность, Чарльз. А именно наша старая добрая подруга алчность.

⁂

Ночь тянется медленно. О следующем пароме нет вестей. Какие-то загвоздки на стороне Танжера. Загвоздки привычны для обеих сторон. Нет ни намека на Дилли Хирн. Чарли Редмонд сплетает за головой длинные костлявые пальцы. Он терпелив как истукан. Морис Хирн вертит в руках котелок и изучает медленно вращающийся край, словно вращает вместе с ним свои годы.

Этот старик Чарли? говорит он. Очень симпатичный человек. Во многом. Не скажу, что ангел. Слушайте, в прошлом? Мы были жуткой парочкой. Дикари. О, чего мы только не делали! И было много денег, а с ними же проще не становится. Вот тогда-то мы и услышали: тук-тук, здрасьте, я ваша старая подруга алчность.

«Бей скотину, бей скотину»[17], говорит Чарли.

Ах, вы меня послушайте, дорогуши вы мои. Что я вам могу порассказать! Через что я прошел! Я-то знаю, где эта чертова собака зарыта. Без обид, Лорка. Без обид, Кортес-младший. Там сразу видно, что деньги – они везде. Рано или поздно приходится заводить счета. Рано или поздно приходится по счетам расплачиваться. А с этим малым, между прочим, мы знакомы так давно, что еще учились в одной школе. Вместе сдавали Интер-Серт[18] по экономике в средней школе. Бизнес! Так мы это называли, да, Чарли? Каждое утро вторника пара по бизнесу – хоть мозги себе выноси. И это в Корке – снаружи дождь льет ливмя. И тут мы сидим, ненасытные дрочилы. А прически какие! И обязательно гоняешься за юбками из монастыря През. Пока не окосеешь. Там одного запаха хватит, чтобы разбить парню сердце.

Литоральный запах, говорит Чарли Редмонд.

Но с годами? А с годами появились деньги. Много денег. О, греби лопатой. Как у нас ложилась фишка! Лошадь приходила при раскладе сорок к одному. Фигурально выражаясь. Куча денег, и даже не думайте, будто Синтия не заслужила себе красивый домик, а наша дочка – достойное воспитание. И конечно, денег надо было не меньше, а даже больше. У Чарли столько бывших – попробуй всем угоди.

Сучки вроде гребаной Фионы Кондон? говорит Чарли. Не женщина, а насос, все деньги выкачает. И я еще плачу за ее детей от бывшего? В какой-то момент только на Фиону Кондон вылетало три тыщи восемьсот евро в месяц. Спиногрызу нужны футбольные кроссовки и тэ дэ. Ему их что, из золота делали? С ума сойти.

Куча денег ушла непонятно куда, говорит Морис. И до сих пор непонятно. Синтия же не могла спустить всё. Хотя и очень старалась. И даже не думайте, будто она не заслужила все блага общества. Эти клятые диваны, о которых она не умолкала? Да за диванами она в Копенгаген ездила. И на мой взгляд, эта женщина заслуживала и диваны, и еще больше.

Дилли Хирн, говорит Чарли. Маленькая. Красивая.

Вполне возможно, Дилли нас переиграла, говорит Морис.

Это у нее в крови, говорит Чарли.

Зеленые глаза, говорит Морис. От матери у нее милейшие протестантские глаза.

Синтия. Царствие ей небесное. Какие светлые зеленые глаза.

Как гребаное море, говорит Морис.

⁂

Их речь то медленно накатывает, то быстро набегает. Она накапливается; она тянется. Леонор и Ана по опыту знают, какое терпение нужно иметь для порта Альхесираса, когда расписание туманно, и знают, каких странных людей сюда заносит, скоро они уже спят, подложив рюкзаки под головы. Собаки тоже спят. Бенни, в отличие от девушек, настороже и не может уснуть – он ждет своего шанса. Морис разлегся на скамейке, словно выложенный для гроба, сцепил руки на груди. Чарли Редмонд роняет на руки друга воображаемые четки и начинает речь – его руки раскрываются в жесте искренности. Маниакальное тепло его улыбки озарило бы целую церковь – улыбка Чарли сама по себе как живое существо. Она блуждает по терминалу, словно отдельно от него. Оставляя за собой плетеные кружева истерической угрозы.

Человек моего почтенного возраста? говорит он. Чтобы побирался и наскребывал на жизнь? Это ненормально. Мне уже давно пора на покой. Давно пора на ферму в сраном Уэльсе.

Он оборачивается к Бенни, к собакам, к спящим девушкам.

Вот ты знаешь, что у меня даже крыши над головой нет? говорит он. Уже давно пора положить зубы на полку. Уже давно пора уйти в закат. Уже давно пора глазеть на бордовое море. Уже давно пора не задумываться ни о чем, кроме выбора отделки и легких романтических развлечений. Я как думаю? Современный дом с видом на бухту под луной. Ничего не напоминает, Морис? Чтоб пол с подогревом. Чтоб стиралка с тобой разговаривала. Чтоб в углу танцевала джигу посудомойная машина. Где-нибудь в Западном Корке. Где-нибудь у Берхэвена, а?

Теперь он с грозным видом стреляет из пальца вверх, словно из стартового пистолета, и крутится на хромой ноге, с восхищением оглядывая свое воображаемое жилье на старость лет.

Открытая планировка! восклицает он. Обожаю! Какой простор. А, и этот великолепный старинный паркет! И все так мастерски залакировано! Как там ее звать, с четвертого канала? Сара Бини. Передача про ремонт. Роскошь. Теплый паркет под босыми ногами. На солнце. И чтобы при этом общее ощущение приятной строгости. Никакой безвкусицы. Пытаюсь уйти от этой своей стороны. Я же вырос на сраной обочине. И как интерьер раскрывается к экстерьеру – с отремонтированным паркетом, простором, полями, морем, холмами…

Чарли? говорит Морис.

Ничего не напоминает, Мосс? Славный новый дом у Берхэвена? Как у Христа за пазухой?

Хватит, Чарльз.

А что случилось, Мосс?

Сядь, в ногах правды нет. Расслабься. Ты что-то разнервничался. Весь пожелтел.

Чарли садится и допивает бутылку кавы.

Я не говорю, что мы горбатились в угольной шахте, Морис, продолжает он. Я не говорю, что мы дороги прокладывали. Но мы немало потрудились и немало поездили, и нам всегда хватало опасностей и нервяка. И дядюшке Чарли, в его-то возрасте, хочется за это достойной награды.

Знаю, Чарли. Знаю.

Они вместе откидываются на скамейке. Их глаза плавно и таинственно закрываются в унисон. Бенни, который ждал этого момента, невидимо крадется от них бочком и забирает с собой молчаливого рыскающего Лорку. Очень скоро он находит policía.

Вот те люди, говорит он.

Сонный коп смотрит, но только улыбается.

Эти? говорит он. О них не волнуйтесь. Они тут всегда.

⁂

Холодная белая луна высоко отзывается о грядущей зиме. Море сегодня раздраженное. Дышит с пеной сплетен у рта. Со стороны Танжера никаких вестей. В паромном терминале, бледные в его свете, стоят водевильной парочкой Морис Хирн и Чарли Редмонд, но девушки с дредами еще спят – за их представлением наблюдает только собака, Кортес-младший.

У нас минус человек и собака, Чарли.

Так обычно и бывает.

Если они вообще здесь были.

Садятся на скамейку. Чувствуется многострадальность. Чувствуется уныние. Парочка снова ударилась в воспоминания.

В каком мы тогда были неприличном состоянии, говорит Морис.

Скажи, чего я не знаю, говорит Чарли.

Стены таяли. Часы пошли к черту. Мы почти все время были под нереальным кайфом. О многом сожалею. Многое пропустил. Мимо прошел целый кусок жизни. Я вот не помню девяносто седьмой год, Чарли, да и с девяносто восьмым не лучше. Синтия? Только она меня на себе и тащила.

Синтия да, она могла.

Хотя у меня есть все основания полагать, что она была безумнее нас всех.

А это немало значит, Морис.

Но, о боже, Чарли, как нам было страшно по ночам.

Денег без страха не бывает, Мосс.

Денег хоть жопой жуй, а мы почти все время жили нищебродами. Вот как эта херня работает? В смысле, ты же сам знаешь, как иногда было, Чарли, как мы деньги лопатой загребали?

А помнишь ту ночь в доме на Эвергрин-стрит? Когда мы проебали тонну отличного марокканского?

А потом опять нашли. Под Мидлтоном.

Сколько мы пересчитали бабла на том диване. С улыбками до ушей.

Это была ночь четырех голландцев на катере.

Даже не напоминай.

Но фарш не провернуть назад, Чарли. Синтия умерла и больше не вернется.

Брось, Морис. Это тяжко. Не надо об этом.

Но Морис Хирн с видом истерического срыва падает на колени. Вздыхает с многоопытностью театрального актера. Леонор просыпается и улыбается ему.

Еще раз, ты которая?

Леонор.

Красивое имя, Чарли, да?

Шикарное. Как освежитель воздуха.

Ты видела эту девушку? Фотка уже старовата, но… вид у нее тот же. Дилли Хирн?

Не видела.

И почему вы нам все врете?

Морис ползет по полу на четвереньках и пыхтит у ног девушки, как пес.

Господи, говорит она.

Ему уже давно пора спать, говорит Чарли.

Скажи нам тогда вот что, Леонор, чтобы два раза не вставать, говорит Морис. Просто из чистого интереса. В чем притягательность? Жизни, которую вы выбрали?

Свобода, говорит она.

Нищета, говорит Чарли. Нищета всегда дается свободно.

⁂

Они сидят, пока ночь снова не уступает перед утром. В терминал проталкивается резкий чистый свет двадцать третьего октября. Леонор и Ана сидят со своей собакой, Кортесом-младшим, – у собаки плутовской язык, заговорщицкие глаза. Девушки и собака довольно слушают мужчин, которые сплели вокруг себя кольцо – кольцо сияющее, сделанное из странных кружащих слов.

Я больше не люблю свое тело, задумчиво говорит Морис Хирн. Зла на него не хватает.

Я смирился со своими старыми костями, говорит Чарли Редмонд, заворачивая рукава.

Я, блин, как обезьяна, говорит Морис. Руки длинные, туша какая-то ужасная, толстая, капитальная.

Я по утрам из постели буквально выползаю, говорит Чарли, и сам себя из-за кряхтенья не слышу.

А у меня постоянно ощущение, говорит Морис, что я на самом деле в соседней комнате, и поэтому тоже сам себя почти не слышу.

Вы понимаете, как на мужчину находит? говорит Чарли, мрачнея. С определенным возрастом?

Находит? переспрашивает Ана.

Когда переваливает за пятьдесят, говорит Морис. В том направлении.

Они говорят о возрасте и смерти. Они говорят о тех, с кем ссорились, и тех, кому помогали, о первой любви и утраченной любви, о врагах и друзьях. Они говорят о былых деньках в Корке, и в Барселоне, и в Лондоне, и в Малаге, и в призрачном городе Кадисе. Они говорят о своем ощущении от этих городов. Они говорят, что снова вернулись сюда, на Варварийское побережье, словно здесь медом намазано.

Таких, как мы, сюда тянуло много сотен лет, говорит Морис.

Прямиком сюда выходит морская дорожка, говорит Чарли.

И вот мы теперь смотрим на эту парочку – и они будто иллюстрируют свои слова: улыбки у них яркие и пиратские; их лихость острая, как сабля.

Вы почитайте про риффианцев, говорит Чарли.

Родом с Эр-Рифа, говорит Морис. С ними общаться – как с мешком гадюк.

Отцы отцов их отцов? говорит Чарли. Выстраивалась, значит, пара десятков с фонарями на высоком берегу; распределялись и по очереди поднимали и опускали фонари, вверх-вниз, медленно, в ритме, как музыка…

Пока улавливаете? говорит Морис.

…так что с моря впечатление, как от качающегося корабля. А другой корабль туда тянется – просто чтоб поздороваться, спросить, как клюет, и в итоге корабль разбивался о скалы, а риффианцы уже тут как тут со своими фонарями и ножами, чтобы завершить дело.

Такой образ мышления, говорит Морис, может быть только от злоупотребления растением cannabis sativa.

Растение убийц, говорит Чарли.

Черный маслянистый риффианский гашиш, говорит Морис. О, так и кажется, что умер и в рай попал. И вы, кстати, понимаете, что сейчас вместе со мной смотрите на человека, который сам резал людям глотки?

И пират Чарли Редмонд откидывается на скамейке с бриллиантовой улыбкой.

⁂

Но теперь деньги не в наркоте. Деньги теперь в людях. Средиземноморье – море рабов. Время Мориса и Чарли прошло. Они в элегическом, горестном настроении, отяжелели. Еще они на мели, на дне. Ана с зевком поднимается. Вытягивается во весь воздушный объем двадцати трех лет. Она рада видеть свет нового дня за высокими окнами. Тянется за Кортесом-младшим. Собака придвигается, чтобы осторожно принюхаться к ее паху.

Песик знает, откуда ветер дует, говорит Чарли.

Этому не научишь, говорит Морис.

Ана хмурится на Чарли, приседает на скамейку, сурово смотрит Морису в глаза и говорит:

Perroflauta.

Прошу прощения?

Испанское слово для «красти», говорит она. Perroflauta.

Это значит «собака и флейта», говорит Леонор.

Ну, теперь-то у нас все на мази, говорит Чарли.

Perro… flauta, выговаривает Морис, аккуратно, с удивлением.

Это ругательство, говорит Леонор.

Потому что нас не любят, говорит Ана. Говорят, мы грязные. Не хотят кемпинги. Не хотят собак. Поэтому мы хотим в Марок.

И кто присмотрит за Кортесом-младшим?

Люди возвращаются. Мы уезжаем. Отдаем собак. С собой брать нельзя.

Морис, есть подтверждение, говорит Чарли.

К вам приедут из Танжера?

Возможно.

Зависит от паромов.

А увидят ли они снова Дилли, зависит от судьбы и от ветреных позывов юности. Теперь Леонор и Ана перешептываются друг с другом и тихо смеются, встают и собирают вещи – они не боятся этих мужчин.

Спасибо за каву, говорит Ана.

Хотя бы расскажите побольше про это свое ведьмовство, говорит Чарли.

Вообще-то у меня больший опыт общениями с ведьмами, говорит Морис.

Их к тебе так и тянет, Морис, этих ведьм.

А ты знал, что, чтобы сжечь ведьму, нужна свежесрубленная древесина, Чарли?

Почему-то это даже логично.

Сглазы? Проклятья? говорит Морис. О, плавали, знаем. Наколдуете мне что-нибудь, дамы?

На кого наложить сглаз? спрашивает Леонор.

Ручка есть? говорит Морис. Будем составлять список.

Нужно делать так, говорит Леонор. Взять ткань. Например, что-то из старой одежды человека. И сложить в нее всякое.

Что?

Волосы… оттуда?

Лобковые?

И кусочек… пальца?

Ноготь?

Ног-ти. Лоб-ковые волосы. И сухая кровь на, например, тампоне.

Да что ж вы за люди такие? говорит Чарли.

А еще, говорит Ана. В тряпке. Химикат.

Это называется антимония, говорит Леонор.

Как думаете, есть заклинание, чтобы вернуть дочь?

Она маленькая.

Она красивая.

Может, была в Гранаде?

И не очень давно.

Дилл? Или Дилли? Сокращенное от Дилис.

Глава четвертая. Любовники у Северных Ворот

В Корке, и в долине Маам, и в Барселоне, и в Лондоне, и в Берхэвене, с марта 1994 по апрель 1999 года

Он не сомневался, что за квартирой следят. Большую часть времени не спал. То, что они провезли из Малаги, на время избавило город от нервозности. А еще обозлило старых волков. Мы слишком высоко метим. У проклятой лестницы в старом доме на Сент-Люкс-Кросс он поговорил с Каримой по телефону. Скоро новая поставка. Он лежал в постели, а рядом на полу лежали кучи денег. Синтия ворочалась во сне и говорила из дальних пучин страха. Ее худая ляжка была бледная, как воск. Они вломятся в квартиру, убьют его и заберут деньги. Ее забьют до потери сознания или что еще похуже. Чарли Редмонд уже давно залег на дно на западе округа. Морис выглядывал из своего вороньего гнезда над городом, слабый от недосыпа, и дымка, поднимавшаяся зимним утром над рекой, казалась густой и зловещей.

⁂

Когда день разгорелся жалким светом, Морис и Синтия вышли прогуляться. Влюбились они как все – из-за глупостей. Вкус ее черных волос. Поднимавшееся от нее электричество. Даже воздух вокруг нее будоражил. Они гуляли на холоде у берега. Их голоса заговорщицки шептались над голосами реки. Они шли из просыпающегося города по шаткому мосту у Северных ворот – рука об руку. Такой холод, что в воздухе видно лай собак. Парочка казалась беспризорниками у реки. Там мир как будто ненадолго ослабил хватку. Они верили в неминуемость и предначертанность. Они верили в свою темную путеводную звезду.

Она говорила так, что он осознавал: выхода не будет. Она помогала ему понять, что от себя не убежишь. Она знала, что случится дальше.

⁂

Они решили спрятаться в долине Маам. Он не сомневался, что волки вышли на след. Волки носили куртки на молниях и кроссы от «Филы». В долине Морис и Синтия учились водить. Жить в деревне оказалось смешно и странно. Таяли последние кости зимы, но вечера все равно затягивались, а дороги после дождя становились черными скользкими языками и блестели. Их квартирный хозяин, Джон Джеймс Макганн из Клифдена, одолжил побитый «Форд-Фиеста», за который не платил ни налог, ни страховку. От Макганна попахивало сладким алкоголем – шерри. Его глаза затянула полупрозрачная пленка, словно шкурка мотылька. Он ползал и по-рыбьи хлопал губами, будто травмированный потусторонним миром, который открыт только его глазам. Носил вельветовый костюм мармеладного оттенка. Говорил вкрадчиво и медленно жестикулируя. Морис и Джон Джеймс слышали мысли друг друга. Они беседовали о деньгах. Джон Джеймс напоминал какого-то суперстранного гуру. Снятый коттедж находился высоко над Лох-ан-Эйлан. Озеро было черным и жутким. Посреди него странно торчал крошечный озерный остров, словно неуверенный в своем положении в общем порядке вещей. Наверху высились суровые горы Маумтеркс. С медленными, пустыми, нелюбезными лицами-утесами. Там Морис и Синтия любили друг друга.

Дни казались холодными и злыми, но вечера вытягивали с моря на сушу магию, длились и бередили местность, пока она не открывалась нашим снам.

⁂

Он охренеть как любил ее руки. В узкой кровати в коттедже они шептались и бурились ко дну ночи, а потом лежали на дне, ошалелые и счастливые.

Снова ведем себя как свиньи, говорила она.

⁂

Еще ему нравилось, что их дом высоко. Издалека видно, кто приближается к ним по дороге. То, что там не было телефона, тоже идеально. Матери он звонил из паба в Маам-Кросс и говорил, что они в Барселоне.

Кажись, у вас там оживленно, отвечала она.

Устроенная через Кариму поставка принесла ему сто семь тысяч ирландских фунтов. Равная доля отошла Чарли Редмонду. Синтия звонила из паба в Маам-Кросс отцу, говорила, что они в Лондоне и ненадолго собираются в Индию.

Мне кажется, тебе стоит позвать к телефону Мориса, сказал отец, и она повесила трубку.

Из паба в Маам-Кросс Морис звонил и Чарли, который рассказал, что погода на юге изменчивая. Пока лучше не высовываться.

Морис страдал от ночной потливости, ускоренного сердцебиения, припадков бреда. Она склонялась над ним в кровати, успокаивала, говорила, что любит его. Он рассказал ей, что однажды, еще в молодости, его отцу в Берхэвене стало так плохо, что его пришлось привязать к кровати.

Это просто страх, говорила она.

Страх превратиться в наших родителей, говорила она, вот из-за чего мы превращаемся в наших долбаных родителей.

Она не ошибалась: это разум формирует тело.

⁂

А потом на какое-то время они поддались безмолвию местности. И в будущем всегда станут называть это лучшим временем в их жизни. Когда у нас была гора и когда у нас была вода.

Пусть это будет сонное время, сказала она и медленно повернулась к нему белой ляжкой.

Она говорила, что деньги нельзя оставлять просто деньгами. Деньги должны работать. По вечерам оба учились водить – пока дневные часы сопротивлялись наступающей тьме.

Зажигание, сцепление, тормоз, говорил он.

Я же не совсем дура, говорила она.

Канавы в вечернем свете пели – птицы. Она ехала на тридцати километрах в час по проселку у Маам-Кросс. Из канав вспархивали пташки.

Слышал кукушку?

Ты за дорогой следи, Син. А то в поле уедем.

За рулем она была прекрасна – на лбу корчились черви концентрации. Она говорила, что самое важное – держаться как можно дальше от Чарли Редмонда.

⁂

По средам он завозил арендную плату Макганну в Клифден. Макганн был как из какой-то старинной истории – сельский аукционист с рыльцем в шерри. Вечно озадачивал жильца вопросами.

На острове все спокойно, Морис? На озере?

Тишь да гладь, мистер Макганн.

Ты вот что, ты за островом приглядывай. Он еще может преподнести тебе сюрприз. Однажды ночью.

С этим странным стариком они говорили о дожде и море, промысловых судах, тощих почвах в округе. Говорили о домах и цене на землю.

Самое время покупать, говорил Макганн.

Мне? Дома?

А что тебе еще делать с деньгами?

⁂

Когда бы Морис ни бросал взгляд на озеро, он знал, что на острове закопаны тела. Может, не в ближайшем прошлом. На «фиесте» же они смелели быстрыми темпами. По ночам в постели она заговорила о городах, жизни, людях. Они были слишком молоды для долины Маам. Идиллия подходила к концу, и, когда наступил май, он купил коттедж у Джона Джеймса Макганна за сорок тысяч фунтов. К концу месяца они сдали коттедж на все лето и переехали в Барселону.

⁂

Трахались они неистово. Она плевалась, кусалась и ругалась. Он нес какую-то гребанутую херню. Полоса синего-синего неба в прогале между шторами; его рука между ее ног. Пики и хлюпы, нежные глотки друг от друга, и нам целый день нечего делать, Синтия, да ничего делать и не надо.

⁂

Днем они гуляли по Барри-Готик. На древних узких улицах горбились горгульи, шептались фонтаны. Они примеряли одежду в стильных бутиках. Слушали хаус на кассетах из Корка и The Pixies – но только три первых лонг-плея. Поставку, которая вышла из Сеуты, приняли в ясную ночь в Айрис на побережье полуострова Беара, что принесло еще восемьдесят тысяч фунтов. Синтия спрашивала, можно ли лишить Чарли доли.

В дождливый день в конце пассажа на улице Портаферрисса они набили себе татуировки – каждый сделал маленькое число 13 над левой грудью.

⁂

За цинковой стойкой бара, известного своими анчоусами, на Пласа-де-ла-Вилья-де-Грасия, в районе Грасия, Морис больше часа тихо говорил за маленькими стаканами пива «Эстрелла Дамм», пытаясь успокоить нервы Чарли Редмонда, который два дня назад в Дептфорде убил человека.

Проблемы меня сами находят, говорил Чарли, и шальная слеза скатилась по его сентиментальной щеке. Я их не ищу, Морис. Они сами стучатся в дверь. Проблемы. С жирной наглой рожей.

Здесь с тобой пока что все будет в порядке.

В порядке? Это ты, блин, не видел, что я оставил на полу в туалете на Барфлер-лейн.

Плечи Чарли нахохлились от несправедливости. Синтия не хотела, чтобы он приближался к ним и на тысячу миль.

Можем пристроить тебя в Малаге, сказал Морис.

Уже меня гонишь?

Снаружи на площади сидел мальчишка-оборванец с флейтой и старым псом на поводке, и, пока мальчишка фальшиво играл на флейте и что-то напевал своему старому больному псу, пока поднимались к небу ломаные ноты, Морис поднялся из себя и увидел всю сцену сверху: площадь перенимала темные оттенки вечера – тихие и бархатные тона, – и по ней быстро шла Синтия.

Она вошла в кафе – и он снова оказался в своем теле. Она обняла Чарли и поцеловала в щеку. Сделала через его плечо Морису страшные глаза – сплавь его отсюда нахрен. Но безопаснее было держать Чарли Реда поблизости.

⁂

В неторопливые вечерние часы улицы Грасии почти опустели. Он позвонил матери из таксофона на площади.

Тебя кто-то искал, Мосс, сказала она. Причем самый мутный молодчик из всех, кто только напяливал костюм.

Костюм?

При полном параде, сказала она. Пришел весь такой.

Он понял, что мать знает все.

Я ничего не сказала, Морис. Стояла и разыгрывала дуру. А наш субчик – он только глянул на меня, с улыбочкой такой, да говорит… «Он все еще в Испании, миссис?»

Синтия сказала: когда мы отсюда уедем, то купим бар. Будем получать процент.

На следующий день он внес первый взнос за бар в Эшампле. Они знали, что город поднимется. Гуляли по нему по вечерам. Держались подальше от Барри-Хинес, потому что там из каждого подъезда пел героин. Наняли мазохистку из Сиджеса по имени Лаура, чтобы занималась баром по вечерам. Она привлекала клиентуру – других мазохистов, и скоро барыши удвоились.

Но что нам самим делать, Морис?

Ну что. Вечный вопрос.

В смысле, кто мы, нахрен, такие?

О, у нас очень древняя профессия, сказал он. Мы торговцы.

⁂

Округа Страуд-Грин. Кости Лондона. Свет слабый и извиняющийся. Дилли в детской качалке – жутковато молчаливая, с широкими глазами. Синтия отошла на часок прогуляться. Перед домом весь день простоял белый фургон. Эльф в качалке удостоил полуулыбкой – сердцеедка ты моя. Морис смолил в окошко косяк. Сейчас Чарли Редмонд скрывался в долине Маам. Все пошло коту под хвост. Кроме денег – потому что деньги по-прежнему были баснословные.

И вот она приходит с улицы, с вытянутым лицом. В последнее время ее было все сложнее понять. Их обоих прибило зимой.

Она взяла у него косяк. Мрачно затянулась. Пришла с холодом дня на щеках. Февраль – у кого ни спроси, богомерзкий месяц. После родов она отощала. Ему хотелось обратно в Испанию. Лондон – серый, как голуби, серый, как пепел с окурков, грязный, как кладбище. Большой страх, тяжелое молчание – не из-за наркотиков ли на ранней стадии беременности ребенок теперь таращится на них из качалки, как гребаный зомби?

А еще грозится приехать его мать. Хоть под самосвал бросайся. Глухой гром вечерних поездов. Лицо Синтии – есть там вообще что понимать? «Что сейчас, что дальше?» Она устала и зачахла; нервы раздергало. Они разделили между собой дурь.

На дороге фургон, Морис.

Белый?

Он был там час назад и стоит до сих пор. В нем двое. Здоровые гондоны.

Он покачал головой и взял ребенка на руки – Дилли брыкнула ножками, как электрическими разрядами, насколько ей позволила пижамка Babygro.

Фигня.

Там двое. В фургоне. На гребаной дороге, Морис.

И скоро опять стемнеет – против февральского вечера во всех клетках на улицах загорался свет.

Думаешь, они так открыто о себе заявят?

Синтия выпустила густой зеленоватый дым в щель окна.

Я ебу?

Он встал на диван, чтобы выглянуть на дорогу. Ребенок все еще гугукал на руках. Он – как лис с носом по ветру. Надо защищать щенят.

Сразу перед таксопарком, сказала она.

Прогуляться мимо?

Даже не думай соваться в эту гребаную дверь, Морис.

Она заперла дверь на все замки. Он снова посадил ребенка в качалку. Лизнул бумажку для косяка.

Может, газовые счетчики в районе проверяют, сказал он. Может, телевизоры настраивают.

Какие еще, нахрен, счетчики?

Может, из управы Харинги.

Большую часть дня и ночи на улице было тихо. И то ли угрюмая, то ли настороженная атмосфера. Дочка тихо заплакала. Он снова взял ее, отнес на кухню, включил кран. Посмотрел на длинный задний сад, уходивший до крутой насыпи, до железной дороги. В поле зрения прогрохотал поезд. В вечернем дожде подсвечивались немые лица в вагонах. Как же тогда по ночам кричали лисы. Всхлипы Дилли затихли, текущая вода из крана кружилась у слива. Дочка молча и удовлетворенно подергивалась в его руках.

Они вышли из фургона, Морис!

И оба – с большущими испанскими бошками.

Плечи – шириной с Мадрид.

Оба прислонились к фургону и страстно закурили – на дом они поглядывали спокойно.

Морис тепло укутал дочку.

Синтия бросала вещи в сумку – кошельки, карточки.

Они ушли через заднюю дверь – тихо прятались в холодном безжизненном февральском саду.

Ночь уже опускалась.

Они прятались, пока окончательно не стемнело.

Пробрались по насыпи к путям.

В ужасе шли по подветренной стороне насыпи.

Под ногами плыл гравий.

Шуршали мелкие млекопитающие.

Ночь в Харинги, Крауч-Энде, Страуд-Грине.

Молча дышала огромная пасть Финсбери-парка.

Пульсировала вена-магистраль Севен-Систерс.

Они провели бессонную ночь в гестхаусе в Крауч-Энде. Ночь тянулась медленно, как десять лет. Морис чувствовал себя старым как никогда, но да, рядом была Дилли – молчаливая, прекрасная – и да, сомнений нет, он в нее влюблен. Пришло время возвращаться в Ирландию.

Морские скалы; соленый ветер; дом.

⁂

С холмов над Берхэвеном казалось, что порт под апрельским солнцем порезан ножами холодной синевы. Дилли нестройно напевала и следила глазами за ранней бабочкой – беловато-желтым миганием, легким, как ее дыхание. Кожа у Дилли была нежная и бледная, как пепел, и прораб Мерфи смотрел на ребенка с улыбкой.

Вся где-то в своем мире, сказал он.

И не говори, сказал Морис.

Липкая ручка ребенка в его руке. Морис осторожно потер большим пальцем ее скользкую ладошку – это почему-то успокаивало. Они втроем шли по сырым акрам участка. Участок находился на плато, среди каменистых холмов над городом. В одном его конце стоял странный курган с кустарниками. Их строительный проект – дома в форме полумесяца. Полумесяц построят так, чтобы сдерживать ветер с запада.

Можно будет посадить сзади деревья? спросил Морис.

Ну, сказал Мерфи.

Что, совсем ничего не приживется?

Да тут скала, а не почва, сказал Мерфи. Если что красивое, то нихрена не приживется.

Ну хотя бы вид. Морис поднял дочку на руки и закряхтел из-за ее веса. Сказать по правде, в три с половиной года она весила как пикси. Он показал ей юг, открытый мир.

Вот это вид, да, Дилл?

Провел ее взгляд по крышам города, над мачтами и щетиной гавани, до острова Бер.

«Терраса с видом на гавань»? предложил Моррис.

«Вид на гавань»? сказал Мерфи.

Или что-то более ирландское?

Мысль, согласился Мерфи.

Как ты смотришь на ирландское название, Дилли?

Девочка застенчиво улыбнулась.

Что-нибудь с croí, сказал Морис. Croí – это же сердце?

Croí briste, сказал Мерфи, и они рассмеялись.

Хребет Разбитых Сердец, сказал Морис. Ну точно, особенно с этим долбаным ветром.

Мерфи грустно пнул землю.

Я так тебе скажу, сказал он. Мое croí будет охренительно briste, когда я начну рыть здесь котлован.

Когда начнем?

Есть пара нюансов.

Например?

Он пожалел, что спросил. Ответ касался круглого кургана, кустов боярышника. Морис застегнул молнию на анораке Дилли до горла – от ветра. Погладил по холодной щеке пальцами. На ее губах застыла точная копия хмурости ее матери. Все черты уже на месте.

Их же тут всех в море унесет, Дилл, сказал он, если мы не посадим хоть пару деревьев.

Прораб Мерфи как будто принял это на свой счет. Его лицо потемнело; он угрюмо разглядывал свои ботинки «Катерпиллер».

Это запад Ирландии, сказал он. Тут, сука, существует некая тенденция к ветру.

⁂

Он гулял с Дилли по площади в Берхэвене. В доке купил палтуса и несколько гребешков-квини, пригоршню серпника. Пообещал дочке: больше никакой скумбрии. Она разулыбалась.

Пойдем что-нибудь выпьем, Дилл? Поищем маму.

Дома его ждала доза, но оставался еще час. Можно и смешать. Паб поутру был забит до отказа. Чего удивляться, что страна скатилась туда, куда скатилась. Ранее в порт заполз траулер, забитый осьминогами. Команда заливала зенки в баре «Уэст-Энд». Жрали ящиками «Корону», наливались «Ред Буллом» с водкой, ходили на бровях – при этом неловко падая от морской болезни. Страстной четверг. Последний год столетия. Морис усадил Дилли на высокий стул и налил ей оранжевую водицу со льдом.

Мама сожрет меня за эту фанту, сказал он.

Пара выкинутых на берег испанцев, уныло попивавших из бутылок с длинным горлышком, превращала «Уэст-Энд» в мрачную cervecería[19]. Наверно, галисийцы. У них там все очень по-ирландски. Меланхолия и все прочее. Рыжие. Последний раз, когда Мориса туда занесло, он чуть не отправился топиться в Бискайский залив. В это время года в Берхэвене часто стояла испанская атмосфера.

Перед глазами выросла барменша с блестящим пирсингом на губе и наклонилась через стойку к Морису.

Как у вас там наверху? спросила она.

Высший класс, ответил он.

Он почувствовал укол влечения, но это пройдет. Синтия пришла незаметно, как слух. Ее глаза потеплели от дозы. Она поцеловала дочку в макушку, но была встречена угрюмым удивлением. Они жили на отшибе от остальных. Уже появились вопросы: это вы, что ли, там дома строите? и что, прям одобрили?

С нашим местом что-то не так? спросила Синтия.

В смысле?

Что не так с нашей гребаной стройкой, Морис?

Там ветрено. Это же полуостров.

Испанцы нахохлились с религиозным видом. Словно призывали Младенца. Ловцы осьминогов галдели и мерзели. Эротически хватали друг друга. Дергали за резинки трусов. За жалюзи виднелась тонкая горизонталь городской площади. Подъехал чей-то парадный внедорожник и изрыгнул жирных детишек. Вот такие мелкие спиногрызы и сожрали страну заживо. Рядом с Морисом втиснулся старик, пропахший полями и чистящим средством.

Только русские, сказал он.

Не понял?

Только сраные русские опускаются ниже нас, когда разживаются деньгами, сказал он.

Освещение в пабе было коричневато-золотым и всепрощающим. Синтия в нем выглядела мило, а ребенок – великолепно.

Кости теперь так ноют, сказал старик, что я уже мажусь какой-то хренью для лошадей. Как у вас там дела с местом на холмах?

Не жалуемся, сказала Синтия.

Пока только начало, сказал Морис.

Сколько домов?

Еще думаем, сказала Синтия.

Будем держать вас в курсе, сказал Морис.

Зависимость пустила корни. Скоро Морису потребуется облегчить боль дня. Он установил себе точный график. Он ширнется в задней спальне в час или в десять минут второго. Синтия уже раскумарилась. Они договорились о расписании и подогнали его под ребенка.

⁂

Они сняли дом без меблировки в складке гор Каха. Смотрели, как по лунному ландшафту полуострова движется ночь. Дилли ворочалась горячим комочком в задней комнате и невразумительно бормотала сквозь сон. Синтия и Морис сидели на креслах у голой каминной решетки. Воздух сегодня был неподвижен, прохладен. Они пили испанское вино и курили чарас[20]. До утра никакого героина. Есть такая штука – дисциплина. Она снова допытывалась о стройке, и он наконец сознался.

В народе ходит какая-то шняга, сказал Морис, насчет того, что там стоит форт фейри.

Она взболтнула в бокале чернильную риоху. Они улыбнулись друг другу.

Помнишь такой типа курган в дальнем конце? спросил он.

Помню, ага, сказала она.

Круглый пригорок, повсюду заросли боярышника – когда там играла их дочка, у нее всегда был вид не от мира сего.

А ты об этом помалкивал.

Ну это же хрень, Синтия.

Это Мерфи рассказывает?

Он говорит, некоторые его ребята отказываются там работать. По крайней мере, каменщики.

И когда ты собирался мне рассказать?

Да это ж чушь.

Люди отказываются строить дома на участке, за который мы выложили четыреста восемьдесят пять тысяч фунтов, потому что думают, будто там форт фейри. И тебе казалось, говорить тут не о чем?

Форт фейри – это громко сказано, сказал Морис. Просто типичные здешние суеверия. О местах. Вот и этот курган на дальнем конце. Оказывается, у него есть все характеристики форта фейри.

И с каких это гребаных пор, Морис, ты в курсе характеристик форта фейри?

Есть такая штука – интернет называется, блин, сказал он.

Проверка показала, что Дилли спит крепко. Они включили интернет – модем придушенно попищал и наконец подсоединился. Они пили риоху и изучали картинки с фортами фейри.

Это вроде бы отдаленно…

Это ровно то, за что мы отвалили пятьсот штук.

Четыреста восемьдесят пять, сказал он.

Нехорошо раскапывать апокрифы. У строителей, которые всего лишь расчищали кусты на таких стройплощадках, бывали внезапные инфаркты, злокачественные опухоли. Из-за этого меняли планы прокладки шоссе.

Они принялись за виски. Цена действительно показалась щедрой – за вид на гавань и горы относительно площади участка. Они раскурили от камина пару косяков, стали пить вискарь и обсуждать то, что прочитали; говорили о ратах, фортах и лиозаннах[21]. Эти странные слова они вспоминали со странным очарованием.

⁂

Теперь их захватила мысль, что на них навели порчу. От этой мысли они защищались героином. Все отмеренные дозы, благодаря которым прежние привычки казались образцами благородной умеренности, пошли на фиг. Теперь они гасились неистово. И повсюду вдруг проявилась аура порчи. Гудела вокруг, как нервная деревня. Скалистые холмы рассказывали слухи о порче. Ветер взвевал слухи поземкой у ног. Порча, порча – мысль лелеяла себя, жирела, созревала. Борясь с мыслью о порче, они стали принимать героин в мозговыносящих количествах. Бухали «Пауэрс», «Джон Джеймисон» – завтракали бутылкой и закусывали с зеркала. Ребенка с тем же успехом могли воспитывать кошки, которые лениво грелись на апрельском солнце, с неохотой перебиравшимся через крыши Берхэвена. Стройка была катастрофой с самого начала. Парень из Снима – поперек себя шире – сломал ногу в первый же день работ. Сплетни о несчастном случае пронеслись по базарным бабам Берхэвена, как гребаный пожар. А на стройплощадке, продуваемой всеми ветрами, тем утром царили фатализм, раздрай и мрачная интроспекция. Второй день – какой-то гребаный полудурок с перфоратором чуть не отхерачил себе женилку. Пятый день – у тридцатидвухлетнего мужика с Гленгарриффа случился удар, пока тот замешивал песок со щебнем. Прораб Мерфи уже с трудом удерживал людей на работе, впал в депрессию и долгими вечерами бухал в баре «Уэст-Энд». Морис по утрам вторника ездил в Корк встречать первый дублинский поезд, поставлявший их недельный запас героина. На десятое утро стройки – в пятницу – они поняли, что недельный запас нехило разбодяжили, и, когда из Испании позвонил Чарли Редмонд и сказал, что скоростной катер с полутонной марокканского гашиша взяла Guardia Civil[22], как только он вошел в Ла-Линеа-де-ла-Консепсьон, устроили бучу. Порча, порча. Судя по всему, за катером следили еще с Сеуты, но что теперь поделаешь? Чарли Редмонд вовсю разыгрывал блаженную беспечность, для которой Морис Хирн был ни разу не в настроении. Рыть землю под фундамент в каменистых холмах над Берхэвеном оказалось дьявольским трудом. Скалы опасно кричали и ныли, когда их сверлили. Плакали дети скал. Мы наследили там, где не имеем на это права. Мы за это ответим. Порча, порча. Морис стал задаваться вопросом, не запала ли Синтия на прораба Мерфи – красивого плечистого неотесанного ублюдка, но с нежными чертами для дамочек – а черная депрессия, возможно, только придавала ему поэтический вид. Морис в одиночестве ездил вокруг площадки, смотрел на стройку и скорбно мастурбировал на мысли о девчонке, которая работала в дневную в «Уэст-Энде». Они с Синтией замешали бодяжный героин с кокаином, сделали спидболы, ширнулись и потрахались, а потом посрались. Порча, порча. Мимо стройплощадки ежедневно проезжали гарды[23] с заинтересованными улыбочками. На первое утро третьей недели, когда траншея фундамента подобралась к кургану фейри, начал обильно плеваться кровью очередной рабочий, и с тех пор его не видели. Теперь половина строителей на площадке была из испанских рыбаков, которых высадили с траулеров, – совершенно бесполезных, обессиленных погодой. Наступил мокрый апрель, и от морской сырости стало очень холодно, и Морис Хирн начал слышать в ночи древние голоса. Но Морис с Синтией уперлись рогом. Есть такая штука – твердолобость. На холме таки стали пробиваться дома – полумесяц из девяти корпусов под названием Ard na Croí[24]. В нескольких милях от побережья задержали груз кокаина на два миллиона фунтов, и Мориса вызвали на допрос. Это был вечер среды. Скоро стало очевидно, что он ничего не знает. Когда он выходил из участка, следак сказал: не заспись завтра, Мосс, вставай пораньше и лови свой дублинский поезд. Морису снова захотелось уехать, но теперь он тут врос. Долбаная Ирландия. Ее скалящиеся черти. Ее говорящие скалы. Ее проклятые поля. Ее память моря. Ее дикость и раздоры. Ее неотвязчивая меланхолия. И как все это смыкается вокруг тебя.

Глава пятая. Матушка Кулак и ее пять дочерей

В порту Альхесираса, октябрь 2018 года

Здесь странно изгибается время. Бывают дни и ночи, когда нихрена не знаешь, где ты или когда. Приходят и уходят люди. Их вечные лица; их губы безмолвно движутся по диапазону всех семи тревог. Скоро снова пойдут паромы. Когда мы ходим по воде с места на место, не на месте и наши сердца. Мы охрененно сложные машины. Теперь в порту Альхесираса часы перетекают из одного в другой. Для угасающих ирландских гангстеров продолжается долгое ожидание…

Знаешь, о чем я начинаю задумываться, Морис?

Трави, Чарли.

О смерти, Мосс.

Ну, началось.

Неужто все правда так жестко, как говорят?

Не понял?

Разве это в каком-то смысле не облегчение, когда она наведывается? Черный ангел?.. Тихо… Вот, слышишь? Мягко хлопают крылья… Ты слышишь?

Чарльз?

Разве мы тут и так не задержались, Морис? Вот что мне интересно. Со всей этой нескончаемой херотенью?

Что-то я пикника не предвижу, Чарли. В плане смерти.

Думаешь, это конец?

Я не говорю, что это конец. Просто не вижу пикника.

А у меня вполне оптимистичный взгляд на костлявую. Как-то так.

И что ты там видишь, Чарли? В конце пути?

Ну, лугов с цветочками я там не вижу. Этого я ни разу не говорю. И бухту под луной не вижу. Где все твои бывшие выстроились одна за другой и ждут, молоденькие, в самом соку. Румяные щечки и радостные глазки. Этого я ни в коем разе не вижу. Но что я представляю, Морис, так это какую-то… тишину. Понимаешь? Просто какое-то… молчание.

Мило, говорит Морис Хирн. Умиротворенно.

Вот как подумать, что мы терпим при жизни? В плане шума?

Натуральная какофония, мистер Редмонд.

Приходим в мир на гребне крика и волне плача наших несчастных матерей.

Наши бедные мамочки чуть солому из матрасов не рвали.

И первым делом мы что делаем? Сами начинаем реветь и рыдать. Раскрываем легкие – и давай во все горло. Выдаем на-гора. А как уходим? На другом-то конце жизни? Часто точно так же. Так и орем!

А что между?

Шум, Морис. Ничего, кроме шума и волнений.

В жизни мы ищем тихие места, Чарльз. И как, находим?

В могиле – запросто.

Или, может, в любви.

Может, что и так.

Я ее любил, Чарли.

Знаю. Мне очень жаль.

И долго. Я ее знал, понимаешь? Синтию. Я знал, кто она такая.

Задумываешься, где она теперь?

Задумываюсь, да. И пикника я не вижу, Чарли.

Хочешь сказать, а что, если там просто…

Все то же самое.

На том свете. Что, если там просто…

Шум?

⁂

Пристает паром из Танжера. В Гибралтаре снова развивается судоходство. По терминалу сонно дефилирует потрепанная молодежь. У них на спине вес Африки. За ними бдительно следят слегка стильные, слегка одряхлевшие ирландцы.

Дилли Хирн?

Дилл или Дилли?

Маленькая.

Красивая.

Дреды. Из тех, что с собаками на поводке. И с гатчем по самое не могу.

Ирландцы беспокойно сидят на скамейке. Наблюдают с высоты своих прожитых лет. Они такие старые, что теперь далеко видно в любом направлении.

Стало непросто, говорит Морис. С Дилли. Когда она выросла. К четырнадцати-пятнадцати? Слонялась с видом как у прокаженной. А школа, где она училась? Эта школа вообще сидела у меня в печенках.

Сестры Вечной…

Да как бы они там, нахрен, ни назывались. Помню один день, Чарльз, в самый разгар учебы – день, когда у меня серьезно хватало своих дел по горло. Но меня это бесило, понимаешь? Мысль, что бедная Дилл мучается в школе. И вот я звоню директрисе. Всыпал ей по первое число. Говорю: ну-ка, миссис. Да? Я не говорю, что я тут главный по школьной форме. Но вы же понимаете, с кем у себя имеете дело? Это очень открытые молодые люди. Они еще только растут. Это молодые девочки пятнадцати лет от роду. А вы их так замуштровали со своей ужасной старомодной формой? Отвратные бесформенные юбки и джемперы, до щиколоток, как мешки. Вы же девочек самих себя стыдиться заставляете! А это красивые девчонки! Вы хоть понимаете, что это такое? Католический хиджаб!

Ну ты ей вставил пистон, Морис.

Я не говорю, что сам был в таком положении, чтобы толкать мораль. На тот момент я сидел в миле от побережья Клэра с полутонной марокканского гашиша в трюме. И с несказанным страхом господним в коленках. И волны катят, и катер кренится… боже, спаси и сохрани… Болтанка в миле от Фанора… Зимнее утро, и на горизонте ни Чарли Редмонда, ни его сраного грузовика… И я думаю: Морис? Ты уже совсем не тот для этих забав… И думаю: у моей дочки сейчас важное время – это она должна быть моим… моим фокусом, понимаешь?

Из тебя получился замечательный отец, Морис. На мой взгляд.

Но тут туман как бы расступается… И вот они, две фары… Горят… Прямо там… В утренней серости… Над старым пирсом в Фаноре… И вот он, Чарли Редмонд из Фарранри… Человек, который никогда не подведет.

⁂

Неужто конца-края этому не будет, Чарли?

Паромы приходят, паромы уходят. Она еще может нарисоваться.

Но о чем я сейчас задумываюсь?

Не начинай, Мосс.

Правда, что ли, красивые девушки роют могилы?[25]

Мы ее узнаем, Мосс. Как-нибудь. Нутром. Лишь бы она больше не притягивала непогоду.

Думаешь, все из-за нее?

Да это у нее в крови. И мать у нее была такой же. Палец в рот не клади.

И языкастая к тому же, Синтия. Как в тот раз, когда я вернулся без глаза? Из Танжера? Только глянула – после всего, что я перестрадал, – и говорит: ты, блин, что, Том Йорк, что ли?

Впервые про такого слышу. Или погодь… Это тот хромой из Саммерхилла?

Это мужик из «Радиохеда», Чарли.

Никогда их не любил. Нытики какие-то. С тем баблом, которое они зашибают, суки? Да они на укулеле должны играть.

У него один глаз такой – газз[26].

Такие бабки гребут. А он ноет и блеет, как застрявшая коза? Да он мамбу должен играть.

Как думаешь, я стал красивше, Чарли? В необычном смысле? Со своим разъебанным глазом?

Он придает тебе характер, Мосс.

Хочешь сказать, раньше у меня характера не было?

По молодости ты довольно средне выглядел, Морис, по чесноку-то.

Твоя правда. Возраст. Он придает огонька. В необычном смысле.

У нас появляется огонек из-за отчаяния. У мужиков определенного возраста. Но сказать по правде, Мосс? Все это наше кряхтенье? Все эти наши жалобы, будто мы застряли посреди «Радиохеда» в дождливый четверг? По правде-то мы в расцвете сил. Мы с тобой? Да мы живем в три часа пополудни в летний день.

А хорошего все равно мало, Чарли. У меня вот камень на душе. До сих пор.

Ну естественно. Ты же чуть не убил девочку.

Трудно об этом вспоминать. Даже сейчас.

Знаю, Морис. Мне жаль.

⁂

Из-под камней в доках Альхесираса поднимается сырой дух воспоминаний – это одно из тех мест на земле, где можно вволю пострадать, как нигде.

Вот мой отец?

Чарли Редмонд улыбается, но хмуро. Смотрит на высокие окна. Качает головой, словно от удивления.

Кажись, мой отец был самым бледным человеком в Корке, говорит Чарли.

А это дохрена значит, говорит Морис.

Ему бы священником быть. Ему бы вообще детей не делать. Сохранил бы мир от целой кучи хлопот. Он верил в Бога и смирение с судьбой. Он верил, что это все – лишь юдоль скорби. И мы только проходим через нее.

Может, в этом он был недалек от правды, Чарли.

Ушел на пенсию в пятницу. А в следующий четверг – обширный инсульт. В шестьдесят пять лет. Отправился прямиком в сыру землю. Ни дня в жизни не опаздывал на работу.

Старые кости. Ушел, как мой старик.

Тяжело тогда тебе пришлось, Морис. Сколько тебе было? Восемнадцать? Девятнадцать?

Сразу после того, как мы перебрались в новую квартиру. Колледж-роуд. У Сент-Фин-Барра. Он был того. Сидел в шезлонге перед входной дверью и гонял пластинки Хэнка Уильямса. Хэнк всегда был не к добру. Стояло лето, даже в одиннадцать еще светло. Мой отец в своем шезлонге. Мать таскает ему чашки с крепким чаем. В музыкальном центре «Саньо» дерет глотку Хэнк. Мать исходила из принципа, что лучше крепкого чая для нервов еще ничего не придумали. Отец к этому времени уже ушел с работы. Ушел с работы из порта в Корке.

Когда работа вообще кончается? говорит Чарли. Где это видано?

Вышел по инвалидности. Спал не больше блохи. Он был на связи с чудным, Чарли. Я реально в это, блин, верю. Он был… как приемник. Для охерительно странных передач. Вот мать выходит к нему с печальной мордашкой и кружкой крепкого чая. Хэнк жарит там себе за одиночество. Из «Эбби Тэверн», от нас через дорогу, расходятся по домам мужики. Беззаботные совершенно. Самое лето – в одиннадцать светлынь, а мать смотрит лотерею. Никогда наперед не знаешь, говорила, пока не начнется лотерея вечером: вдруг выберут нас. Прикинь, каково все это слушать моему бедолаге, который был в черной депрессии с самого появления на свет? Но он отлично знал, что без матери сосал бы лапу в комнате с мягкими стенами.

Брак, говорит Чарли, прекрасен и ужасен.

Только одно их и поддерживало – психовать из-за меня. Я в детстве был для них даром. Только это и давало интерес к жизни – психовать. «Морис загремит в коркскую тюрьму. Что тогда, Ноэль?» – «Он может уехать в Англию». – «Уж лучше подальше отсюда, Ноэли?» – «А не то по нему уже плачут нары в коркской тюрьме, Сисс». И это мой отец. В шезлонге, в полночь, и Хэнк Уильямс-старший завывает на чем свет стоит.

И Морис до сих пор все это так и видит: бледная летняя ночь, еще тянутся запоздалые мужики из «Эбби», и отец сидит у дверей, в полосатом шезлонге, понемногу кончается, и в полночь на карнизах церкви шебуршат летучие мыши.

Кажись, мы за всю жизнь говорили по душам всего два раза. Мы с отцом. Первый раз? В ту первую зиму на Колледж-роуд. Мы сидели перед теликом; воскресный день, футбольный матч, «Хайбери», воскресенье декабря.

На поле – клочья снега. Игроки – синие под зимними прожекторами. А воскресный день в многоквартирниках – аромат жаркого, и везде, куда ни плюнь, дети надрываются.

Смотрит он на меня такой, Чарли. Говорит: и что ты будешь с собой делать, Мосс? А я тогда уже чувствовал, что он отъезжает, чувствовал, что он на пути Туда. Даже не знаю, пап, говорю. Может, все-таки в Англию.

Шел матч «Арсенал» – «Юнайтед». Неровный и вспыльчивый. Отец наклонился и подтянул носки. Они вдвоем с Морисом неотрывно смотрели матч и старались не глядеть друг на друга.

Уж лучше тебе уехать, Мосс, сказал отец. Не скажу, что в Англии будет просто. Там совсем не просто. Я тебе рассказывал про свою черную полосу в Вулверхэмптоне? Это еще до того, как мы встретились с твоей матерью. Паршиво тогда было в Вулверхэмптоне, Мосс. Черные ели собачий корм. У меня настала непростая полоса. Не знал, куда кривая вывезет.

Дневной свет в полчетвертого тогда был скудный и злой. Знакомый голос комментатора успокаивал не хуже лекарства. Мир давил со всех сторон, но в то же время раскрывался, словно в дыхании, – и Морису Хирну было девятнадцать лет. Тут как гром среди ясного лондонского неба в «Хайбери» случился чудесный гол – удар с лёта, умный удар, с тридцати метров. Отец без раздумий вскочил и зааплодировал. Морис улыбнулся, но вот поведение отца ему не понравилось. Сел обратно отец уже с гримасой. Морис уже тогда следил за собственными настроениями и их перепадами и знал, что это само по себе нехороший знак. Внутреннее ощущение от того, что он единственный ребенок в семье, нельзя было передать словами. Тут как гром среди ясного зимнего неба раздались слова отца – он сказал как отрезал:

Ты совсем не похож на моих родных, Морис. Ты пошел в нее.

Морис узнал в словах и великодушие, и попытку успокоить – и не повелся.

И уж лучше тебе тут не засиживаться, Мосс.

Пару недель спустя, Чарли? Еще Рождество не кончилось, а старик – уже опять в закрытой палате.

Сурово, Морис.

Серые, как дым, кирпичи. Викторианское наследие. Дурка. Зеленый коридор, где бредешь по колено в трех сотнях лет боли и страданий. В саму палату Мориса тогда не пустили. Проводили в комнату для посетителей, напоминавшую допросную. Все сыро, облезает; ощутимая интенсивная ненависть казенной Ирландии. Морис ждал и курил. Через некоторое время дюжий медбрат привел шаркающего отца. Отец при виде Мориса разрыдался. На лице там, где его небрежно брили, остались мелкие порезы.

Ох, пап, ну ты чего, а?

Морис потянулся через стол, чтобы коснуться руки отца – твою-то мать – но что-то его остановило.

(Что-то? Земля, воздух, небо; наша церковь, наше море, наша кровь.)

От кого это тебе достались такие охрененные тапочки?

От бигфута, сказал отец.

Медбрат принес кружку чая и печенье с заварным кремом. Отец ел безрадостно и быстро, как будто это наказание, и чай кончился после пары здоровых фермерских глотков. Он был деревенским парнем, которого жизнь всего вывернула наизнанку. В свое время ему вообще не стоило приближаться к городу.

К тебе сегодня мамка придет, наверно.

На стене висели огромные часы, и они безжалостно замедляли мгновения. Морис мог спросить отца, как он там, – но что-то не давало. Морис не боялся, когда смотрел на этого разбитого человека с другой стороны стола. Отцу довелось услышать весь ужас небес – и он все равно мог лопать печенье.

Спишь вообще, пап?

А, да, сплю.

Ты лучше за меня вообще не волнуйся, пап. Ты же понимаешь, да?

Тогда отец не смог ответить, но кивнул.

Я бы тут не протянул, сказал Морис. Ты сильнее.

Он прошелся по коридору с отцом и медбратом. Полуденный трафик в коридоре. Надломленные бедолаги в заляпанных пижамах. Кто плачет, кто хохочет. Сзади из халатов светили бледные, как луна, задницы. Марсианские взгляды. Кто бы этих засранцев ни брил, этот человек явно страдал от трясучки.

Отец вскрыл вены в ванной через два дня после выписки. На двери ванной он приклеил скотчем записку о том, чтобы она не входила. Звонила 999.

Вот такие вот дела, Чарли.

И деньги все отнимут и разденут догола.

⁂

Уже появилось расписание паромов, и вот прибывает новый – там есть ребята и с дредами, и с рваными рюкзаками, и с обгорелой рожей, но Дилли Хирн среди них нет. Время в альхесирасском терминале ближе к вечеру. Морис Хирн с содроганием резко хватается за спину и бросает испуганный взгляд:

У вас когда-нибудь была свистящая боль в левом легком, мистер Редмонд?

Очередная зловещая боль, которой у вас раньше не было, мистер Хирн?

Она самая.

Дай срок, будет тебе как старый приятель.

Морис наклоняется к другу и говорит со страхом, очень тихо:

Мне уже пятьдесят один сраный год от роду, Чарли.

Ты вовремя свалил, Морис. Что бы там потом ни случилось. Ты выиграл больше, чем я.

Это правда.

Я запущенный случай.

Ох ты ж.

Чарли Редмонд? Да я из стеклянного глаза слезу выжму. В смысле, вот стоял я перед матерью, светлоглазый мальчуган. Ангелочек? Хоть сейчас на икону. Мать думала, у нее на руках сам агнец божий. А ты знал, что я был чечеточником, Морис? В детстве?

Чего не знал, того не знал.

Медали выигрывал. Мог обвесить всю грудь из конца в конец, и еще на полспины осталось бы. По щечкам моей матушки струились слезы гордости. Едва ли не скончалась от гордости. Пока не брякнулась с балкона в Росскарберри после трех четвертей бутылки сухого коркского джина. И вот мне еще одна отметина на всю жизнь. Но главной проблемой для меня всегда была энергия.

Кому ты, блин, рассказываешь?

Шило в жопе. Слишком много энергии. Надо было искать выход. И ты знаешь, где я его нашел.

Энергия – она такая, Чарли. У мужчин. Ты знаешь, что я даже бросил рукоблудие? Ради сбережения энергии.

И правильно. Прям уже плечо успел вывихнуть, Морис.

Я завязал. Отложил в очень долгий ящик. Думал, тут-то жизненные соки и вернутся.

И как прошло?

Только хуже сделал. Глаза на лоб лезли. Я ими ни одну женщину от семнадцати до семидесяти мимо не пропускал. Я истекал пеной, как псина, Чарли.

Рукоблудие так просто не забудешь, Морис. Это необходимый выход энергии для мужика любого возраста.

Странно, что во взрослой жизни об этом не говорят. А мы все этим занимаемся.

Аж дым столбом. Но чего странного, что об этом помалкивают? Тебе-то что надо? Анализ техники?

Да я уже как-то для себя определился, Чарли. Правда.

Значит, ты вернулся в дело?

О боже, еще как, да.

Матушка Кулак и ее пять дочерей.

Никогда не подведут.

⁂

Снова падает тьма – волочит свою завесу по Гибралтару медленной подвижной волной. Сегодня ночью паромы будут, но нескоро.

В кафе-баре терминала скулят вентиляторы – в их ноте есть какая-то стеклянность или примесь хрупкости – и приглушенно звучит испанская и марокканская болтовня.

Морис и Чарли садятся за высокие стулья у стойки и, совещаясь без слов, выбирают бренди.

Как это будет по-испански, Чарли? Бренди?

«Хеннесси», говорит Чарли.

Поднимет это нам боевой дух?

Вполне, Морис.

Он просит два «Хеннесси». Пока им наливают, моменты как будто мерцают и сияют, и прошлое становится нестабильным. Оно ворочается и переделывается, где-то там, позади.

Медленно повернувшись на стуле, Морис Хирн отматывает почти на двадцать лет назад – в пору неестественных волнений в жизни, пору, когда чуть не погибла его дочь.

Глава шестая. Чары

У Берхэвена, и в Севилье, и в Малаге, и опять у Берхэвена, декабрь 1999 года

Это ее мрачное прошлое. Ей было четыре года. Конец века, такое странное время. Все как будто прощались. В начале зимы было холодно и ясно. Они жили у Берхэвена. На холме все было голо. У него началось серьезное расстройство. Был весь вздрюченный и какой-то ясновидящий, и хотелось трахнуть все вокруг.

⁂

В основном Морис сидел в свободной комнате. Они жили с порчей. По утрам он смотрел, как спит Синтия. Как шевелятся ее губы. Ее сны, похоже, просто жуть какая-то. Он заходил к Дилли, пока она дремала, и, когда поворачивалась, он с ней разговаривал, причем порол всякую чушь: мол, что у нее в волосах маленькие эльфы. Покоятся на каждой пряди, невесомые. Он говорил: они тебя защитят, если со мной что-нибудь случится.

Он был уверен, что настает черная полоса.

⁂

Террасу из девяти домов они назвали Ard na Croí. Она нависала над городом, холодной гаванью. Дома никто не покупал – порча продолжалась. По всей террасе было безлюдно, не считая их троих. Они занимали последний дом – номер девять, и по утрам Морис сидел и пил кофе из танжерского чайника, глядя на холодный курган, и тот дышал. Морис в этом не сомневался. Зима стояла светлая и ясная, и деревья в округе не росли, и птицы мелькали на фоне голых камней даже в суровую погоду – нитка ярких зябликов на сером небе, как красно-золотые бусы, – и вид открывался великолепный, и сил его больше не было. Морис одними губами говорил какие-то слова и сам не знал, откуда они берутся. Он стал представлять себе небо в виде какой-то мембраны. Его голова казалась размером с планету. Небо стало просто чехлом для пульсирующего мозга, причем слишком тонким. Он мог взорваться, как звезда.

⁂

Он не находил себе места всю зиму напролет. Истерические закаты. Припадки ревности. По утрам, со светом восходящего солнца, наступало недолгое облегчение, и с полчаса Мориса можно было даже терпеть. По ночам, когда стонало море, стоны казались намеком, и он не сомневался, что она с кем-то трахается. Он верил каждому безумному видению, которое предлагал воспаленный разум. Он досматривал каждую разыгравшуюся в воображении сцену. Каждый мужчина, с которым она заговаривала, был подозреваемым. Он начал следить за ее распорядком дня. Уходил, а потом возвращался, чтобы застать ее врасплох. Парковался на дороге и следил в темноте за домом. Двигатель работал вхолостую, билось несчастное сердце. С тех пор как они переехали, он толком не спал. По ночам он лежал и слушал, что говорили ветер, дождь. И как стонало море.

⁂

Закаты были библейскими. В выходные они по вечерам выезжали на конец полуострова и смотрели, как небо наливается кровью рая, и прощались с днем, и Дилли махала лапкой падающему солнцу и говорила

пока, до завтра, удачи

странным старушечьим голосом, который в последнее время взялась изображать, и солнце заходило за темное море, и поездки на самом деле приносили огромное облегчение, потому что вот они мы, все вместе, в стручке машины – один, два, три – все, сука, вместе.

⁂

Зимние дни были яркими и медленными. Морис и Синтия слезли с большинства наркотиков. Часы казались тяжелыми, громоздкими и тащились, как старые клячи. Он трахнул красти в Бантри, думая, что получится выпустить гнев; гнев усилился. Когда он звонил по вечерам матери, та спрашивала, как у них дела, и в ее вопросе сквозил материнский намек. Тебе нехорошо, Мосс? Он отвечал: трудно сказать.

⁂

Как-то воскресным утром он занимался сексом в машине с барменшей из Берхэвена и думал, что это прочистит мозги. Нихрена это не прочистило. Наоборот, явился необычный образ.

⁂

Это был образ Гулливера, пригвожденного к земле; его кожу растягивала тысяча острых игл – его жена, его ребенок, его мать, его покойный отец, зеленый коридор, его преступления и зависимости, его враги и кто похуже, его друзья, его должники, его бессонные ночи, его насилие, его ревность, его ненависть, его гребаная гребанутая похоть, его хотелки, его восемь пустых домов, его жертвы, его неименуемые страхи и колотье сердца в темноте, и вся угроза, что рыщет в ночи, и все его призраки, и все, что от него эти призраки требовали, и места, где он побывал в жизни и куда тянуло снова, и великие озера молчания в костяных холмах над домом – что там живет, в этих гребаных холмах? – и одиночество, по которому он так изнывал, и покой, который так был нужен, и любовь, которая была нужна, и он все еще просто парень, по сути-то, реально очень молодой – но да, так сильно прибитый к земле.

И боже, как же хотелось вырваться.

⁂

В море выходили корабли. Траулеры таскали свою ржавчину под зимним солнцем. Гавань всегда умела сама себя обслужить. Морис пребывал в странном гибридном состоянии. Подумывал съехать с утеса в океан.

По ночам рядом с ней, если его пускали в постель, в окно светил натриевый мрак фонарей террасы, его пальцы легко скользили по символам на ее татуированной титьке – числу 13. Хотелось причинить ей боль. Хотелось посвятить ей остаток жизни. Они разбередили старую землю, которую не стоило будить.

Он поглядывал на Дилли, как она спит и впитывает темноту раннего утра, и думал о том, чтобы распрощаться – навсегда распрощаться с собственным ребенком – и о том, как он вообще это себе представляет.

⁂

Той зимой его ревность стала зеленой лихорадкой, но иногда отпускала, и он мог жить своей жизнью – пусть всего несколько часов; он как будто дышал чреслами – весь был нацелен на жизнь, словно проекция прямо от чресл, предназначенная только для одной цели. Он знал разных женщин в Берхэвене и Бантри. Он привозил им в подарок кокаин и черное масло каннабиса. Он разговаривал с ними тихо, и не травил байки, и мог считать их мысли о сексе раньше, чем они доходили до их губ. Это было время безнадежной похоти. Семя велело распространять его, плодиться, и побыстрее. А еще семя говорило, что придет смерть – и может, даже скоро.

⁂

Ну конечно, он хотел, чтобы его поймали на поблядушках, и сожгли за них заживо, и развеяли пепел по четырем ветрам и в море.

А еще если она с кем-нибудь трахалась, то и он трахнет кого угодно – что угодно, что уже распрямилось с четверенек, что угодно с легкими, сознанием, противопоставленными большими пальцами.

Такая тогда действовала логика.

⁂

И все же наступила ночь передышки с Синтией, когда они снова были собой, снова вернулись в себя, когда могли молча просидеть наедине друг с другом три благородных часа, уставившись в огонь. А потом спокойно и злобно трахаться на коврике на полу.

И зима – такая холодная и ясная.

Если бы ты только мог уснуть, сказала она, может, тебе бы полегчало.

Век задул формы последних недолгих прекрасных дней.

И Морис с Синтией сидели на коврике на полу в глубокой tristesse[27], а снаружи, в ночи, вздыхал черный курган, и они какое-то время говорили о деньгах, которые остались, и деньгах, которые пропали, и это приносило странный уют.

Но на ветру от tristesse по комнате пронеслась горькая дрожь, и она обернулась к нему, пока они попивали согревшуюся в бокале белую риоху, и сказала, что вообще-то все чует.

Я все чую по твоей гребаной роже, сказала она.

⁂

В смысле, за какую дуру ты меня держишь, Морис? Насколько же я, по-твоему, тупая сука, если не чую все по твоей роже? Я что, не должна ничего чуять, когда ты все тащишь на себе домой? После очередной шмары? Ну и кто сегодня? Кому сегодня присунул? Только не говори, что этой суке с рыбьими глазами из «Хэвена»?

Э-э, Синтия, сказал он, послушай.

С ее-то костлявой жопой! И знаешь, что будет? Притащишь в дом одиннадцать видов хламидий! Все, что привезли на корабле, с командой которого она кувыркалась! Все сюда натаскаешь, Морис! Мог бы и не возвращаться! Но то, что ты смеешь приходить? С такими щенячьими глазками! То, что ты смеешь приходить? С этим своим «как дела, Синтия»? Это просто твой гребаный больной мозг – он не может вынести, что ты живешь с человеком, которого хотят трахнуть другие, и ты сожрал всю мою жизнь, нахрен! Ты ее сожрал! Бросил меня куковать, пока я даже не знала, жив ты или мертв! В Танжере, нахрен! В Малаге, нахрен! Ты меня бросил, нахуй, Морис!

⁂

Он слушал, пока мог выдержать, потом слушал еще, а потом ушел. Посреди ночи. Ушел в хладнокровном порыве и даже не задумался. Просто сел в машину и ехал, пока не кончилась дорога, и тогда поехал в небо. Он не попрощался.

⁂

Когда он снова пришел в себя, один, он уже был в белом городе Севилье.

Стояла зимняя ночь.

Какое-то время он посидел у памятника на пласе. Над ним ярился в камне образ какой-то древней битвы. Мельтешила и улыбалась компания японских ребятишек. Уличный музыкант выл балладу о мрачной цыганской любви. Морис щелкал пальцами – не в ритм песни, но чтобы убедить самого себя, что еще жив.

Он прошелся по пласе, мимо одного таксофона, потом другого. Если он позвонит и услышит ее голос – или услышит голос дочери – у него не останется выбора, кроме как вернуться, а он не мог вернуться.

Он отправился в пансион. В патио шептались папоротники. Он лежал и дрожал в смежной комнате. Было холодно, как на луне. Так холодно, что он чувствовал ток собственной крови. Должно быть, пока он шел, вид у него был предсмертный, потому что хозяйка пансиона без спроса постучала в дверь и принесла один толстый апельсин и четыре таблетки парацетамола. Она сказала, что надеется, он скоро поправится. Это был самый идеальный апельсин, что Морис видел. Светился, как новая любовь. Морису было так больно, что он с трудом мог пить.

То были печальные ночи в Испании. Он допил бутылку перед собой. Лежал под тонким одеялом на жесткой одноместной кровати. На прикроватной тумбочке нашелся путеводитель, и он его открыл, чтобы отвлечься, и, укутавшись в страдания, листал хрупкими пальцами страницы и читал, что в 1031 году Абу аль-Касим объявил Севилью независимой от Кордовского халифата и так стал королем Севильи, титулованным Аббадом Первым.

Пока Морис лежал в ледяной комнате, слова цеплялись и снова зашевелились на его губах…

Король Севильи, король Севильи

…и хоть он отложил книжку и выключил свет, слова продолжали перекатываться…

Король Севильи, король Севильи

…и даже поймали ритм…

Король Севильи, король Севильи

…ритм какой-то томный и успокаивающий. Может, его новая реальность все-таки выстоит.

⁂

Сможет ли он вынуть из себя все крючки чувств? Крючки, которые впились в самые мягкие части. Маленькое лесное создание перевернулось и обнажило свое мягкое белое подбрюшье – это был Морис Хирн в зимнюю ночь. Нужно вырубить мозг нахер…

Король Севильи, король Севильи

…нужно вырубить мозг и попытаться забыть, что я сжег семью.

⁂

У всех наркотиков есть пол. Кокаин – мужчина. Героин – женщина. Они с ней оба спали с женщиной. В одиночестве в холодном пансионе Морис тихо думал о Синтии и о времени, проведенном с ней вместе. Переигрывал прежние времена. Когда они в начале жили в квартире в Сент-Люк-Кросс – еще даже до Дилли – в квартире, смотревшей сверху вниз на Саммерхилл, на станцию Кент, на сайдинги и – через реку – на доки на том берегу. По ночам они сидели на диване, курили гаш и иногда чуток героина, глядя на огни и чашу города и слушая свои пластинки. Уксусная нота, с которой героин горел на фольге, была лучше секса. Он сплюнул косточку зеленой оливки ей на голое бедро. Она многое держала в себе – лукавые залежи – и эта секретность его и покорила. У них была телепатия. Они сумрачно беседовали в кровати. Они угрожали друг другу и кусались. Почти все дни и ночи они были вместе. Пока они глядели со своей высоты в Сент-Люк, наползала зима, чтобы задушить город серостью и густыми туманами, и город впал в одурманенную дрему. Как же это трогало: смотреть в сумерках на огни, горящие в речной дымке.

⁂

Просто лежать стало слишком холодно. Он встал и вышел в ночь, на улицу. Прошел закоулками еврейского города под луной-скимитаром и нашел тот единственный бар, что никогда не закрывается на ночь. Сел за кафельную стойку и заказал белый ром. Бармен реагировал так, словно его потревожили во время дурного сна. Внутри настраивалась на рабочий день стая ранних пташек – похоже, несколько копов и коренастые коротконогие почтальоны, они пили кофе со сгущенным молоком и бренди. Морис окунул нос в ром и почувствовал едкий вкус предательства. Но надо было и дальше листать страницы ночи.

На стойке имелся таксофон. Морис знал телефон наизусть и знал, что в полшестого утра она ответит, потому что его Карима в холмах над Малагой вела ночной образ жизни. Она тут же рассмеялась над мукой в его голосе.

О, Морис, сказала она, что ты наделал в этот раз? Кого-то убил?

Она сказала, что им лучше послать письмо. Не звони – пиши. Он заказал еще рома. Его жизнь где-то устраивалась без него. Где-то там.

⁂

Синтия, написал он, мне жаль, что все дошло до этого. Мне кажется, теперь мое присутствие вредно для тебя и для Дилли. Я не в себе. Я только отравляю дом. Но здесь я в порядке, невредим. Скоро выйду на связь. Ничего не случилось. Просто что-то стало совсем тяжко. Надо немного побыть одному. Я очень хочу поцеловать вас обеих. Но мне очень стыдно. Я сделал много плохого.

⁂

Это был один из тех старых андалузских баров, которые не закрывались годами. В ранние часы тут звучала унылая музыка. Бармен тащился тяжелым взглядом по страницам футбольного журнала. От него тянуло долгой сменой. По мостовой с рокотом проехал грузовик. Что понимает ребенок четырех лет? Как скоро она его забудет?

Карима сказала, что ему надо приехать к ней, отдохнуть и оправиться. По кафельной стойке маршировал парад нелепых фактов его жизни – они ухмылялись, как менестрели, и дразнили. Он часть многовековой династии безумцев. Которые все эти годы ползали под шкурой ночи и дрожали. Которых находили трясущимися по углам сырых ирландских полей. Которых находили ползающими по скалам и в морских пещерах. Находили в больничных палатах, и в барах, и в лесных чащах.

Тягуче наступило утро.

⁂

Прошла неделя. Он вышел прогуляться по холмам над Малагой. Небо раскроил воплем истребитель с военной базы. Закрытый мертвый отель со слепыми окнами. Сгнившая до соленых костей собака. Далеко внизу дрожало и ломалось синее море. На ходу губы Мориса складывались в слова – он снова говорил с Дилли и Синтией, безумно, умоляюще.

Суть была такова: неужто вам не будет лучше без меня?

Карима ждала у начала дороги в своей маленькой синей японской машине. Вечно она водила табакерки. Она ему улыбнулась: ненормальный рот, красивые глаза. Вмажь меня между пальцев ног и скажи, что любишь.

Вместо этого они поехали в бар в горной деревне. Взяли ración тортильи, пили кортадо и виски «Джеймисон». В углу высоко и беззвучно работал телевизор. Бармен переключил на канал с шоу экстрасенсов. Женщина-экстрасенс уставились в камеру черным взглядом. Снова-здорово, подумал Морис Хирн. Это была провинциальная передача, низкобюджетная: во время пророчества за спиной экстрасенса прошла какая-то девушка с пакетами из «Лидла» – судя по внешности, ее сестра. Внизу появился телефонный номер для частных консультаций. Морис взял со стойки ручку и записал. Карима рассмеялась. Бармен включил звук.

⁂

Той ночью он позвонил экстрасенсу. Сказал, что не знает языка, но ему ответили, что это не проблема. Он дал реквизиты своей карточки. Его соединили. На медленном и аккуратном английском экстрасенс сказала, что что-то слышит в его голосе. Что-то желтого цвета. Это тревожность. Он сказал, что да, ему тяжело. Неужели, сказала она. Он рассказал, что совершил ужасный поступок – а худшее, что, возможно, это был правильный поступок. Сказал, что его как будто направляла какая-то высшая сила. Сказал, что в целом это ощущение не назвать ужасным. Она сказала, что это может быть Бог, а может быть и его враг, а может быть encantamiento – она не знала слова на английском, но он догадался: чары. Она сказала, что это может быть белая или черная магия. Возможно, правду не узнать уже никогда. Она попросила его помолчать, только дышать в трубку, и стараться дышать медленней. Так он прозондирует в себе пустоты. Через некоторое время экстрасенс спросила: какое слово приходит вам на ум первым?

Уммера, сказал он.

⁂

Карима жила на горном склоне с приморскими соснами, над городом и морем. В соснах над домом по ночам скорбно бормотала сова. Внизу холодно горели огни города. Карима уложила свои тощие кости в ванную, и Морис вмазал ее между пальцев ног. Его ладонь лежала на ее худой коричневой ляжке, и та напрягалась, пока Карима странствовала – карие глаза закрылись, ненормальный рот смягчился.

Я тебя люблю, сказал он.

Ой, иди ты, сказала она.

Он погладил ее ляжку; она приоткрыла глаз и издала саркастичный и пренебрежительный звук, ей чуть-чуть не хватило сил поднять его на смех. Они могли разговаривать друг с другом, не разговаривая.

Из какой херни я сделан, Карима?

Из той же, намекала она, из какой сделаны мы все – из всех слов, что мы шептали по ночам, из всех нарушенных обещаний.

И снова небо сломал военный истребитель.

Приморские сосны гнулись, дрожали, встряхивались; сова в возмущении ухала еще громче.

Внизу быстро плыли огни города.

До Рождества оставалась неделя. Он помог Кариме вытереться, и они лежали вместе на диване у низкого окна, выходившего на город, и через некоторое время она вновь обрела дар речи. Она велела ему забыть о катерах с наркотой. Уже скоро в катерах с наркотой не будет денег.

⁂

Когда я кладу сюда руку, сказал он, ты как бы… я это называю «полошишься». Как бы… такое удивление в глазах?

Никакого удивления, сказала она. Меня там трогают с девяти лет.

О господи, Карима. Обязательно надо было этот мрачняк, да?

Ничего мрачного, сказала она. Это жизнь.

Она закурила. Выпустила дым ему в лицо. Чокнулась с ним краем бокала, и они выпили разведенного спирта.

О чем ты думаешь? спросил он. Когда я тебя там трогаю?

О конфетах, сказала она.

Умеешь ты меня уничтожить, сказал он. Всегда умела. Помнишь, как мы впервые встретились? Я был еще таким пацаном.

Ты до сих пор пацан.

Можно тебе вылизать, Карима?

Я ничего не почувствую.

Ни там, ни здесь. Так же известно как подстава.

Что такое «подстава»?

То, что ты мне сейчас заявила.

Можно какое-то время пожить в Кадисе, сказала она.

Почему в Кадисе?

Если я останусь здесь, меня застрелят или того хуже, сказала она.

И странная сова снова издала свой рваный зов.

⁂

Когда он очнулся, было еще темно, ветер в приморских соснах улегся. Сильно болела голова. Он выпил полстакана пива, запил им таблетки. Оглянулся на Кариму – она лежала в кровати навзничь, во сне ее обильно стошнило. Он бесшумно подошел к кровати, наклонился, приложил губы ей ко лбу, попрощался и сказал, что, может быть, скоро вернется.

Потом угнал ее машину и проехал пять миль по горе до города – в темноте, потому что не разобрался, где включать сраные фары, – и с первым светом холодного зимнего солнца уже сидел на пляже в Малагете и знал, что наложенные на него чары – черные.

Порча, порча.

⁂

Он прилетел обратно в Корк. Взял напрокат машину. Поехал по Макрум-роуд. Был самый короткий день в году. Все изнемогало по великому завершению. Все просило затемнения. Когда он подъехал к Уммерскому лесу, небо стало наполняться ночью, а деревья плотно сгрудились темной стеной против неба.

Мир перевалил за пик и начал долгий медленный спуск к новому свету, новому времени, и Морис нихрена не мог это выдержать.

Он остановился, вышел из машины и почувствовал зло холодного промозглого воздуха. Прислушался к призракам леса. Нацепил лицо для ирландской погоды. Ее не стоило недооценивать. Сморщился и зажмурился от ветра. Скривил рот от дождя. Запомните эти выражения и повторяйте десять тысяч раз за жизнь, из поколения в поколение, из эпохи в эпоху, и наблюдайте, как эффект въедается под кожу, входит в народную душу, дерзко готовится встретить мир и говорит…

Король Севильи, король Севильи

…складывал Морис слова на губах в поисках покоя, но припев потерялся на хлещущем ветру, в атаках дождя.

Он вошел в густую тьму Уммерского леса, в древнюю чащу, когда опустилась самая долгая ночь, словно великая уставшая птица уныния.

Он дошел до места, которое казалось центром, и уселся на холодной сырой земле, и просил у мертвых прощения и разрешения присоединиться к ним.

⁂

Но какая-то высшая сила повернула его. Направленный притяжением звездного света, он пошел обратно в машину и поехал по узким дорогам на запад, через спящий округ – на Беару.

Он пил виски «Пауэрс» из наггина[28], зажатого между ног, и притормаживал на поворотах, которые знал как свои пять пальцев.

Когда он протащился через Берхэвен с таким видом, будто его сюда черт принес, было пять утра.

Он посидел у холодных огней гавани и допил виски, и откинул кресло, и пытался забыться во сне, но не смог – он уже закусил удила.

Приехал в Ard na Croí. Припарковался на дороге над ним. Прошел вдоль полумесяца террасы и посмотрел, как дышит старый курган.

Открыл дверь, даже не чиркнув ключом о замок. Поднялся по лестнице. Прислушался к их дыханию. Стоял на лестничной площадке и медленно дышал, пока вокруг не успокоился воздух. Глаза привыкли к полумраку. Он не спешил ни одним движением.

Он заглянул к Синтии и увидел, что она не одна – рядом с ней лежала длинная и худосочная фигура Чарли Редмонда.

Ну что опять за фигня, сказал он, но тихо, и они не проснулись.

Дилли он нашел свернувшейся жарким калачиком. Он наклонился и зашептал ей. Она зашевелилась во сне и заговорила. Он поднял ее с кровати и вынес, все еще спящую, по лестнице и из дома – ушли они так же тихо, как он вошел, и она, обхватив его руками, просыпаясь, притулилась от холода к его плечу.

Дилли, сказал он.

⁂

Он вез ребенка через спящий город. Движение машины быстро сомкнуло ей глаза. Он поехал в Каметрингейн и остановился у спуска в воду. Она распустилась из своего сна, содрогнулась и сказала:

Папа? Где мы, пап? Куда мы едем?

Мы вернемся домой, Дилл.

Долгая ночь опускалась за горизонт последними узлами своей спины – рептилья ночь – и если я заведусь и просто отпущу руль, все кончится быстро.

Ну что, Дилл?

Что, пап?

Он сидел в машине у съезда и чувствовал неподатливость ручника, его упор, и щелкнул ключом, чтобы запереть все двери.

Ты знаешь, что я тебя люблю, Дилли?

Можно домой? спросила она. Мне холодно.

И когда она заплакала, он поднялся от себя – вернее, взметнулся, быстро и резко, как на лебедке, – и увидел себя в машине, с ребенком, на краю их конца, недалеко от города Берхэвена, утром в разгар зимы, и увидел вокруг себя чары в виде черной ауры.

Но он глубоко вдохнул, и еще раз, и почувствовал, как через него проходит жизнь…

выдохни и вдохни.

Она потянулась к его руке, и ее ладошка была липкой. Он слизнул слезы с ее лица, как пес. Теперь в стручок машины вошел новый свет…

Из-за долгой тени острова Бер наконец показался ободок солнца, и лицо Дилли озарило слабым светом, и она встречала солнце своим странным состаренным голосом.

О, привет, как дела, сказала она.

Глава седьмая. Их несчастья

В порту Альхесираса, октябрь 2018 года

Морис Хирн сидит один в кафе-баре паромного терминала. Вращает в стакане остатки своего третьего бренди. В жизни вертишься как можешь. У алкоголя знакомый алгоритм: легкое тепло, спокойная поддержка, а теперь – медленное затемнение до оттенка раскаяния. Пробил час меланхолии. Главного несчастья джентльмена со столь колоритной историей. Но если у Мориса и есть что-то свое, то это сожаления, и они небесполезны для автопортрета мученика, предстающего перед его мысленным взором. Мне пятьдесят один, думает он, а я все еще себя не разлюбил – хотя бы не до конца. Любой скажет, что это, как ни крути, охренительное достижение.

Он с любопытством поворачивается на стуле. Блуждает здоровым глазом – срисовывает помещение. Снова Испания – ее старая облезлая харизма. Снова проснешься – снова Испания. Между паромами опять перерыв. Возможно, на стороне Танжера возобновились проблемы. У Чарли Редмонда пятиминутка безумия, он носится по терминалу, как в «Крестном пути», – это все мужская энергия, ее переизбыток. Морис каким-то образом чувствует, что Дилли рядом; кровью знает, что она здесь; внутри что-то взбаламутилось.

А теперь от высоты прожитых лет у него ужасно закружилась голова; на миг к нему снисходит Синтия. Это не редкость. Он никогда не забудет чувство их общей любви или тошноту ее отсутствия.

Ответ на любовь не ненависть; ответ – смерть.

⁂

День и ночь сам себе развлечение – и всегда бы так, с таким-то нервяком, – Чарли Редмонд расслабленным прихрамывающим шагом подходит к окошку с надписью Información. Облокачивается на скошенный подоконник. Ждет удачного момента с уверенностью комедианта. Когда тот настает, он любезно обращается к informaciónista – все тому же парню с кислой рожей.

Как ты там внутри поживаешь? спрашивает Чарли.

Ответа он не получает.

Ну и молодец, говорит Чарли. И лицо у тебя загляденье, и работник ты замечательный. Но короче. Раз уж мы разговорились. Я ищу… información. По трем пунктам. Numero uno. Вот этот самый человек, Чарли Редмонд Фарранрийский, город Корк, Ирландское Свободное Государство, – у него печальный вид?

Он с превеликим интересом замолкает и склоняет голову, словно слушает ответ informaciónista, которого нет.

Ясненько, говорит Чарли.

Он оборачивается и обращается ко всему терминалу, широко раскинув руки ладонями вверх.

Говорит, так и есть. Как в воду опущенный. Если послушать этого малого? Чарльз Редмонд кто? Минорный малый, каких поискать. А чего же тут удивительного? После всего, что повидали эти бедные глаза? Той ночи, когда я перерезал глотку в Диллонс-Кросс? Парень как раз ел курицу на ужин. Гороховое пюре так в стенку и брызнуло. Но все это дела давно минувших. Теперь у меня хватает и других забот. Опять же, задница шалит со времен Малаги. С ночи недавних неприятностей в Малаге. Как на меня зырил с тарелки осьминог? А осьминог – это в Малаге еще не худшее. И близко не худшее. Нам нужна была наводка. И мы, мать ее, получили. Но короче. Раз уж разговорились?

Он снова поворачивается к окошку, облокачивается, улыбается убийственной улыбкой. Следить за громкостью речи он и думать забыл.

Información! Numero dos! Этот вот человек, Чарли Редмонд Фарранрийский, город Корк, – что скажешь, у него жестокий вид?

Он слушает внимательно, с ласковым и открытым лицом у окошка, словно informaciónista снова озвучивает подробный ответ. В конце концов Чарли качает головой и снова обращается к терминалу.

Не человек, а натуральный зверь, говорят. По экспертному мнению этого человека. И неудивительно – какими дорожками я ходил? О, кривыми, кривыми. Я вам так скажу. Вам бы не хотелось встретить Чарльза Редмонда в глухую ночь, на северной стороне в городе Корке, да с черными глазами. Это я про прошлые времена. Теперь-то я котик. Да и слаб как котенок, но в былые деньки? Чарли на пороге да со своим псом? Ой-ой. Особенно если кто-то кому-то торчит. Что, с гребаным псом хотите об этом поспорить? И слушайте. Вот псы, да? Какие могучие у меня в свое время были псы. Был один, Коротышка, гончая просто хоть куда: лизал для меня «Ризлу»[29], я крутил косяк, а он стоял на шухере и чуял коповозку за три четверти мили. Плюс-минус. Еще и голос особый под нее подавал.

Паромный терминал в порту Альхесираса никоим образом не смущен видом Чарли Редмонда, который обращается в призрачную пустоту, – мы и бровью не ведем.

То бишь вы смотрите на человека, у которого самые что ни на есть благоприятные отношения в жизни были с псами. По большей части.

Он снова обращает внимание на окошко.

И наконец, говорит он, numero tres. Чего мы все давно ждали. Три вопроса, больше не проси. Систему не победить. Итак, наконец… Этот самый человек, Чарли Редмонд, город Корк, Ирландия, – если верить тому, что ты прямо здесь и прямо сейчас видишь своими бегающими мастурбаторскими глазками, – этот самый бедняга Чарли похож на того, кто познал в жизни любовь?

Он внимательно выслушивает неозвученный ответ.

Ладно, говорит Чарли и возвращается на скамейку.

Хватит с меня, говорит он. Насквозь меня видишь. Вся суть несчастья Чарли Редмонда… Я знал любовь, но потерял ее.

⁂

По зданию пробегает зыбь энергии, и от нее отдает предвкушением – кажется, будто сейчас отойдет или подойдет паром. Морис Хирн стаскивает свою неусидчивость из бара в зал ожидания. Приходят времена, когда остается только просто жить среди своих призраков. Поддерживать разговор. Иначе раскроется широкое поле будущего – и окажется не более чем огромной пустотой.

Думай про старые, мать их, добрые времена, Мосс, говорит он себе.

Первые полгода на героине с Синтией – самые прекрасные дни в его жизни. Любовь и опиаты – в человеческой сфере нельзя придумать ничего лучше. Тогда он так считал. Они кутили, как молодые боги. Однажды какой-то ночью возвращались от Сент-Люк по Веллингтон-роуд. Какая-то пятница под дождем. Лучшая ночь в истории.

Погуляли мы тогда, а, Синтия? Даже, пожалуй, перегуляли, нахер.

Он идет к скамейке к западу от окошка с надписью Información и присоединяется к Чарли Редмонду. Его самый старый друг; его старый враг.

⁂

Что там сейчас есть за штука, Морис? Как называется?

Что как называется, Чарли?

Гидро-что-то-там, Мосс?

Поника, Чарли. Ты же про гидропонику?

Гидрохуеверть, Морис. Ты хоть понимаешь, что это значит? Это значит конец для таких, как мы с тобой.

Ой, да уж. Мы с тобой музей динозавров на выезде. А наглая шпана, которая выращивает прямо у себя в спальне? Под лампами? На западе Ирландии сейчас ходит такая дурь, какую и в Эр-Рифе не найдешь.

Или покупают через сраный интернет.

Это больно видеть, Чарльз.

Это неправильно, Морис.

Это конец целой эпохи.

Такие, как мы с тобой, больше не пройдут по этой дорожке, Мосс.

Они сочувственно переглядываются – атмосфера стоит тяжелая, мемориальная.

Мы многое пережили, старик.

И с чего только начать, Чарли?

Ночи в Берхэвене, когда мы с тобой махались на обочине?

Ночи в море?

Ночь в «Иуде Искариоте»?

Ой, не будем об этом, Чарли… Пожалуйста.

Но были и хорошие времена, Мосс.

Были, да.

Были времена, когда фишка ложилась правильно. Вроде вот на двоих хуй без соли доедаем – и вдруг попадаем в Касабланку. Попадаем в Пуэрто-Банус. Обжираемся до отвала в Марбелье. Были времена, когда бизнес процветал.

А знаешь почему, Чарли? Потому что если ирландцы готовы пойти на крест ради выпивки, то еще хуже у них с дурью, стоит только подсесть: потому что она избавляет от тревожности – а мы народ тревожный.

А как иначе, Мосс? В смысле – об Иисусе Христе в Гефсиманском саду – после всего, что мы пережили? Месяцы и годы без конца и края прозябаем на этом мокром проклятом рифе в заднице черной Атлантики, воплями с вытянутыми рожами умоляем дать нам света, рты зашиты, срам прикрыть нечем?

Без дури так не проживешь, Чарльз.

⁂

Приходит паром из Танжера. Усталые пассажиры бредут через терминал. Как будто они прошли какое-то испытание. Из-за короткого переезда до Альхесираса могут взыграть нервишки – этой дорогой уже ходили беды, и их старые путешествия еще отзываются в нас.

Мужчины следят, как собирается новая толпа, – позже паром может отплыть обратно.

В терминал входит Дилли Хирн и теперь стоит в толпе.

У нее выбеленные короткие волосы в прическе пикси, выбритые виски. На ней винтажные темные очки «Полароид», мужские брюки в полоску, с высокой посадкой, и белый худи «Веджа» на молнии. Она тащит за собой сумку на колесиках. Движется в ауре спокойствия – в двадцать три года у нее уже вид королевы.

Она замечает двух мужчин на скамейке у окошка Información, как они оглядывают толпу, тут же прячет лицо и сворачивает.

Поднимается в бар. Следит оттуда, дает дыханию успокоиться – ну или пытается. Сердце в груди бьется и кувыркается. Кровь кипит. Она следит поверх очков…

Да, это Морис, зыркает здоровым глазом, и да, это Чарли, с душераздирающим видом встает и медленно хромает к окошку – как обычно, подволакивая ногу.

Ладно, говорит Дилли, поворачивается к бару и просит бренди.

Глава восьмая. Ночной клуб «Иуда Искариот»

В Корке, январь 2000 года

Чуть больше четырех ночи, январь. Долгий холодный сон зимы. Над темной рекой на фоне безлунного неба скрылись силуэты города. Лишь призраки места в доках на южной стороне бродили у строений или слонялись на ступенях вдоль реки со своими историями о старой любви. Черная поверхность реки качала огни города. Иногда трудно было не поверить, что мы всего лишь отражение и что настоящая жизнь – где-то там, в темной воде.

В «Иуде Искариоте» – нелегальном кабаке вблизи доков – имелся свой специальный стук, пароль, и только на него открывали дверь, и ты выстукивал его резко и быстро, с таким ритмом, прямо вот так…

⁂

За стойкой находился капитан корабля. Он изучал свои владения с безмятежной улыбкой. Это был Нельсон Лавин – обладатель золотого зуба и шепчущих гласных. Стоя под дозаторами, он медленно и добродушно мазнул взглядом по залу…

«Иуда» привлекал клиентуру низменную, но не лишенную очарования. Ночной народ. Падальщики. Криминальная верхушка. Они расселись за низкими столиками в приглушенном свете. На свету от их цепей на шее распространялась аура безделушной угрозы. В течение долгой ночи в лужах света, в атмосфере опасливого товарищества вокруг столиков слонялась примерно пара десятков зачерствевших душ.

Как правило, в «Искариоте» пили много, но благородно. За соблюдением этикета пристально следил Нельсон Лавин. Он сдвинул медное кольцо на мизинце, медленно покрутил и потер заветное кольцо святыми пальцами на удачу – чтобы ночь и дальше оставалась томной. Но десны у него уже опухли, а для Нельсона это верный знак, что быть беде.

Он медленно оглядывал зал и узнавал имена и завсегдатаев, их ситуации. Навел на стойке лоск тряпкой. Наклонился к сонному Винсенту Кио – взломщику, которого уже чуток качало на стуле в углу стойки.

У тебя-то все как, Винсент? В общем плане?

Вкривь и вкось, Нельсон.

Ты лучше давай-ка плечи расправь, Винс, и чтоб огонь в глазах.

Нельсон снова с улыбкой осмотрел бар…

Красавчикам здесь не место. В это Нельсон верил. Целый город мужиков, рассевшихся, как грифы, с коварными подбородками и носами-картошками.

Стив Бромелл, кокаиновый дилер, в страхе таращился на низкий жестяной потолок, будто тот сейчас обвалится, но Стиви и в лучшие времена был такой же зашуганный – и часто по уважительной причине. Если он когда-нибудь и расслабится, то тут же соскучится по паранойе.

Две ночные бабочки; сутенер; принц среди бойцов.

Здесь все себе на уме.

Пил Чарли Редмонд – один, не считая его демонов, – за переполненным столиком в конце.

В отрешенности Редмонда что-то есть, решил Нельсон: в медленном тусклом взгляде и в том, как он со скрупулезным видом рвал бирдекели.

Жесткие лица; выгоревшие глаза; час шибина[30].

В длинных пальцах Чарли Редмонда медленно и зловеще крутнулась водка – вращающийся стакан поймал слабый янтарный свет «Искариота».

Нельсон поднырнул под люк стойки и прошел по залу с пол-литрой «Грей Гуза» – положил руку на спину Чарли, чтобы остановить стакан, и долил доверху.

Знаешь, говорят, что водка – для невоспитанного бескультурья, Чарли?

Я воспитанный от слова «спирт», сказал Чарли Редмонд. Я вырос на обочине.

Проблеск юмора – это хорошо, но у Нельсона все еще оставалось ощущение припухлости на деснах.

Джимми Эрлс, хозяин борделя, грузно сидел за полпинтой стаута «Бимиш», посасывал ее и догонялся каплей виски «Пауэрс». Изящно шевелил губами, шепча себе под нос скорбный список своих обид. Рита Кейн, дама больших планов, раскладывала перед подругой Сильвией подробности желчного разрыва с Эдмондом Лири – простым вором – и левая рука Сильвии мягко хваталась за горло, типичное выражение беспримесного корковского огорчения. Элвин Хэй, когда-то боксер, в дальнем углу пытался бесслезно выплакать комок в горле – в ту пору умирала его жена.

От двери раздалась правильная последовательность стуков – мальчишка распахнул дверь, и головы в зале медленно повернулись, чтобы отметить появление Мориса Хирна.

Лицо под стать ночи, которую он принес с собой с улицы, – но Морис тут же расслабился и с улыбкой направился к Чарли Редмонду. Чарли встал ему навстречу, они обнялись.

Проблемы на западе, проблемы в Берхэвене – до Нельсона Лавина доходили такие слухи. Проблемы с любовью – это хуже всего. Он аккуратно водил тряпкой вдоль и против волокон деревянной стойки.

Зал задержал дыхание. Завис в моменте потенциального насилия. Морис сел напротив Чарли. Выкинул перед собой ноги. Чарли опустил длинное тонкое лицо подбородком на узел пальцев. Когда он заговорил, его глаза изнывающе умоляли.

Нельсон учел ресурсы зала на случай неприятностей. Джимми Эрлс сложен как викторианский мост, но не самых крепких убеждений с тех пор, как поручкался со смертью в ночь, когда в Кове пустили в дело нож, – с тех пор Джимми ходил со шрамом на почке. Вот Элвин свой человек, если на него найдет подходящий стих. Мальчишка на дверях отличался невоздержанной смелостью и мог помочь. Никто не знает, как повернется ночь. Нельсон тайком нащупал под стойкой успокоение в виде дубинки из боярышника.

Ветер снаружи задувал крепче – как чувствовал, блин, драматическое настроение.

Ветер болтал городскими огнями.

На черной шкуре реки они ходили взад-вперед с медленной одурманенной скоростью.

В «Иуде Искариоте» сидели и совещались два старых друга. Беда особого тембра – Нельсон Лавин ее различал с полувзгляда.

Джимми Эрлс подтащил на цыпочках свою тушу к стойке и трепетом ресниц призвал Нельсона пошушукаться.

Смотришь?

Ну дык.

Там уже дым из ушей, Нельсон.

Были какие-то проблемы?

В Берхэвене. Все знают.

Из-за беур?[31]

Еще какой. Справедливости ради. Все сурово.

Это были легендарные люди. Это были непростые времена. Они жили в момент опасной роскоши. Они были скользкие, ядовитые. Они носили охренительные туфли. Нельсон на пару с Джимми Эрлсом осторожно следил за столкновением. Пока что оно оставалось улыбчивым и вкрадчивым. Соперники были далеко не дураки. Зачем им встречаться именно здесь, именно сейчас? Может, это должны видеть и потом пересказывать.

Чарли Редмонд доверительно придвинулся. Он говорил серьезно, и Морис придвинулся сам и прислушался. Теперь он взял стакан водки Чарли и отпил.

Нельсон Лавин и Джимми Эрлс, со страхом и предвкушением вперемешку, исподтишка следили с трибун.

Как у них сейчас в общем, что думаешь?

Не очень, сказал Нельсон. В прошлом году они потеряли на юге катер.

Проблемы на личном фронте – последнее, чего не хватало.

Нельсон знал, какая у этих двоих долгая история. Баррак-стрит в восьмидесятые. Паб под названием «Три единицы». Такая работа, когда нужны глаза на затылке. Чарли и Мосс за задним столиком чуть подвыпившие. Их дурь – за крестом на стене мертвецкой через дорогу. Сбывали товар ребята помоложе. Нельсон подал Элвину Хэю «Драмбуи» и сказал: друг, возьми себя в руки. Жизнь там или смерть, а каждый день – свои заботы, и ничего ты им поперек не скажешь.

Против системы не попрешь, Элвин, сказал Нельсон.

Не прошвырнуться ли мимо их столика? Не навострить ли там уши? Они тесно сдвинулись и оживленно говорили. Джимми Эрлс держался барной стойки, чувствуя беспокойство Нельсона, – Джимми считал себя Скалой в рискованных обстоятельствах. А еще благодаря своей телесной конституции умел подкрепить слова делами. Джимми успел прихватить еще полпинты «Бимиша» – по его многолетнему убеждению, пинтовые стаканы – для быдла. Когда пена на черном стауте осела, Джимми достал из-за пазухи бутылочку машинного масла «Три в одном» и добавил в стакан пять капель – он считал.

Шокирующая привычка, сказал Нельсон, как говорил каждую ночь.

Только на смазке мои легкие еще и бегают, ответил Джимми Эрлс.

Теперь Нельсон отважно выскользнул из-под стойки и прошелся по шибину. Забрал стакан здесь, стакан там. Аккуратно прошмыгнул за столиком Хирна-Редмонда – в Россию вторгались без таких предосторожностей, с какими иными ночами Нельсону Лавину приходится ходить по собственному долбаному кабаку. Он ненадолго прислушался к их тихому серьезному разговору.

Печенка с картошкой помогает от похмелья, Морис? спросил Чарли Редмонд.

Нет, если ешь в «Аптаун Гриль», Чарли.

«Аптаун», сказал Чарли. Королевское место.

Господи, подумал Нельсон, вот люди. Пока он бочком обходил столик с другой стороны, поймал взгляд Мориса и одним движением губ справился, не налить ли.

Я пока нормально, Нельсон. Ночь еще в зародыше.

Они продолжали говорить; Нельсон вернулся к стойке и исполнил ловкое и приятное па, чтобы пробраться назад под люк.

Ну? спросил Джимми Эрлс.

Говорят про печенку с картошкой в «Аптаун Гриле».

Лучше в городе нет, сказал Джимми Эрлс и, глотнув стаут, скривился.

По-моему, они себя накручивают, сказал Нельсон.

Снаружи стоически, как старые коровы, шли последние редкие такси. Водители в теплой и красивой желтизне машин выглядели сиротливо. Полицейские машины без интереса медленно кружили по городу. Гарда отлично знала про «Иуду Искариота» и негласно одобряла – это была система сдерживания.

Нельсон обвел тряпкой каждый узел и загогулину древесины на барной стойке. Поглядывал на важный столик и спрашивал себя, когда стоит прошвырнуться мимо еще разок. Или, может, заслать Джимми Эрлса?

Джимми Эрлс среагировал на команду ретиво, как щенок на палку, и направился в уборную. Прошел у столика невидимым – у него сто сорок килограммов веса могли начисто пропасть в помещении такого размера и даже меньше.

Проходя мимо, он услышал:

Как это случилось, Чарли? Ты ей что-то наговорил?

Момент близился. Можно и вообще из толкана не выходить, думал Джимми, постою тут со своим младшим в руках. Раз уж что-то назревает. Он постоял, повздыхал, пересчитал капли, падавшие на кафель писсуара. С червяком в руках, думал он. От червяков-то половина бед в этом месте и есть.

Нельсон взвесил под стойкой дубинку из боярышника. Совсем недавно в заведении проливалась кровь, что повлекло серьезный разговор с суперинтендантом в брайдвелском участке и закрытие на месяц – целый месяц Нельсон Лавин просидел дома сам-один, смотрел в пять утра «Судью Джуди». За стойку возвратился своим потрясающим манером Джимми Эрлс. Раздался хриплый и мягкий голос сводника.

Готовятся, сказал он. Сейчас что-то будет.

На раскрасневшемся лице Джимми читалось: «Шоу начинается». Что-то в воздухе изменилось. По залу, как сквозняком, повеяло информацией. Крепко, как вонь горящих волос. Винни Кио глянул через плечо с патологическим беспокойством. Сильвия положила руку на ладонь Риты: не смотри.

Но каким-то образом все глаза оказались прикованы к столику ровно в тот момент, когда Морис Хирн взял стакан и плеснул его содержимое в лицо Чарли Редмонду. Так и сидел с улыбкой, поставив стакан обратно, а Чарли даже не моргнул. Оставался совершенно неподвижным и не утирался. Водка так и стекала по щекам и капала с бесстрастного выражения на стол.

Теперь Морис говорил со старым другом быстро, прямо – без улыбки и без неулыбки – а выражение лица Чарли оставалось ровным и спокойным. Джимми Эрлс потянулся за своим пальто на крючке под стойкой, но тут же вернул на место – эта ночь может войти в легенды.

Нельсон возил тряпкой по древесине и волокну. Его десны раздухарились. Поверх движения тряпки он следил, как Морис целил через стол новые слова, а Чарли Редмонд никак на них не реагировал. Что там звучало, только обвинения – или какая-то жалоба, излияние долгой тоски? Невозможно предсказать, как все повернется, когда всему виной женщина. Нельсон не сомневался, что в прошлом они оба убивали. Джимми Эрлс с наслаждением выдохнул, чтобы посмаковать неприятности в воздухе еще до того, как они начались и кончились, – «я был там в ту самую ночь».

Что думаешь, Нельсон?

Один бог знает.

Считаешь, надо что-нибудь сказать?

Жить надоело, Джимми?

Может, подашь им что выпить? Со своим невинным личиком. И повеселей, типа?

Может.

В жесте, который скажет, что еще ничего плохого не случилось, что все еще могут разойтись подобру, Нельсон снял сверху бутылку «Грей Гуза», взял внизу два чистых стакана, поднырнул и повернулся под люком. Обернулся, чтобы накинуть тряпку на руку. Во всем должен быть хренов порядок. Подошел к столику с благочестивым лицом – Морис с расширенными глазами тут же откинулся назад; Чарли позволил себе изящную улыбку вполсилы. Нельсон чинно, но без комментариев вытер пару капель водки со стола, поставил чистые стаканы, налил до половины и отправился к стойке.

Снова оказавшись за ней, он обернулся и увидел, что они подняли стаканы за его здоровье. Теперь зал охватило ощущение «все чудненько». Морис Хирн и Чарли Редмонд снова склонились поговорить. Джимми Эрлс быстро заморгал и уважительно отозвался о выдержке Нельсона.

Снаружи стояла жуткая ночная музыка. По реке ходил ветер, качались провода, огни города на воде распались и смешали цвета, но тут же четко восстановились, стоило ветру улечься.

Уже пробили пять склянок.

Теперь говорил только Чарли Редмонд. О чем-то накипевшем, как видел Нельсон, и Джимми Эрлс согласился в этой оценке – так двигались губы Чарли, его мрачные серые глаза.

У нас на руках разговор по душам, сказал Джимми.

Как есть.

Знаешь, что говорят о беур?

И что же, Джимми?

Она правит бал. Она командует парадом. Она рулит делом.

Так всегда говорят о беур.

Говорят, может, дело в ее повадках. Она такая, умеет поставить на место.

За дальним столиком повысились голоса. Зал как один повернулся. Никто ни в коем случае не кричал, но волнение и страсть были налицо. Нельсон Лавин взялся за дубинку. Следил за ситуацией с каменным выражением, как рефери. Голоса снова затихли, Морис и Чарли склонились друг к другу. Все глаза в зале отвернулись. Джимми Эрлс придвинулся:

Прошвырнуться рядом еще разок?

Давай-ка, Джимми. Поразнюхай.

Тучный сутенер бесшумно проскользнул к туалету. Джимми Эрлс, бордельный тихушник. Стильный тип огромной наружности. Направляясь в туалет, проскочил мимо деревянного стола. На затылке Мориса Хирна была складка толщиной в фунтовую монету – ситуация накаленная – а на глаза Чарли Редмонда опустилось какое-то блаженное выражение, очень не вовремя, подумал Джимми. Проходя мимо столика, опять невидимый, он уловил слова Редмонда:

Потому что Карима – коварная сука.

Джимми Эрлс опять добрался через ничейную землю до уборной. Снова встал со своим младшим в руках. Посмотрел на высокое окошко – ему не протиснуться. А если теперь пустят в ход оружие? Даже сейчас, перебирая события ночи, на задворках разума Джимми обрабатывал повествование – думал, как будет об этом рассказывать.

Снова проходя мимо столика, он заметил, что Морис прижал ладонь Чарли к столу и говорил напряженно, сбивчиво.

Нельсон стоял с одной рукой под стойкой – мы все знали, что это значит.

Ну?

Что это еще за Карима такая?

Кто?

Карима?

Не местная какая-то.

Еще и сука, судя по всему.

Не к добру это, Джимми.

Надеюсь, это они не про чью-нибудь старушку так выражаются?

Отправить их подышать?

Вдруг только подстегнешь.

События ускорились…

Чарли Редмонд вскочил из-за стола так быстро, что опрокинул стул.

Морис Хирн откинулся на спинку, и жестоко улыбнулся, и сплел пальцы за затылком.

Чарли взял свой стакан, и подошел к концу стойки, и встал один, и там держался достойно. Отпил. Смотрел прямо перед собой.

Трудно прикинуть, сколько времени прошло, – атмосфера в зале была подвешенной, натянутой – когда Морис встал, подошел со своим стаканом к Чарли Редмонду и чокнулся с другом.

С десяток ненадежных рассказчиков, остававшихся в баре в те ранние часы, заявят, что в подробностях видели дальнейшее – кроме Нельсона, который считал удачей, что оказался на другом конце стойки, – и более того, Джимми Эрлс скажет, что даже слышал дальнейшее – точно слышал звук, когда Морис Хирн одним движением достал из кармана нож, присел и воткнул в правую коленную чашечку Чарли Редмонда, но весь ущерб совершил, уже когда доставал нож, потому что при этом рассек связку, – и вот этот рвущийся звук, божился Джимми Эрлс, он донесет с собой до стен мертвецкой, как и единственный слабый вздох Чарли.

И да, не более того: один слабый вздох.

Глава девятая. Прирожденный экстрасенс

В порту Альхесираса, октябрь 2018 года

А теперь, в ночи, порт Альхесираса гудит. На Гибралтаре – движение. Шкура темной воды кипит и пенится. Как будто под ней гулянка. В воздух поднимается ощущение ведьмовства и лихорадки.

В кафе-баре терминала сидит Дилли Хирн. Она ловко сливается с окружением. По-совиному поворачиваясь на стуле вполоборота, она видит, что мужчины внизу все еще на своем месте. Ей сильно хочется к ним. Это ее саму поражает. Ей хочется услышать их голоса. Прорывается объявление по громкой связи:

…llegará otro servicio desde Tánger y podrá ir otro servicio…

Еще один паром придет, еще один уйдет. С испанским у нее теперь просто, но она лучше понимает, чем говорит. Разворачивается обратно к стойке. В Испании она уже чуть больше трех лет. А кажется, что с отъезда из Ирландии прошло полжизни.

⁂

В первый день она шла по улицам Малаги – и да, может, не обошлось без стального взгляда, без выставленного подбородка, будто она искала что-то таинственное, какую-то новую волю, будто решила, что есть только одно, меня сейчас может спасти только одно – надо сбросить старую шкуру.

День был жаркий, воздух – такой сухой. Город казался напряженным, душным. На углу улицы Лариос и Аламеда-Принсипаль распластался инвалид, выставил культю на спокойное средневековое обозрение, и Дилли странным образом притянуло к нему.

Она присела у человеческой развалины, сняла рюкзак передохнуть и спросила, не видел он путешественников – Inglese, Irlandese?

В смысле, ребят с дредами? спросил он. Которые ходят с собаками?

Да, тех самых, сказала она.

Ей хотелось в Марокко, пожить в кемпинге. Хотелось туда, где не знают о смысле ее беды. Хотелось отправиться в самые дальние уголки самой себя и узнать, что она там найдет.

⁂

Она без страха смотрит, как Морис и Чарли поднимаются со скамейки. Просто что-то в их поведении развеивает страх. Они снова направляются к эскалатору и бару, с невинным видом, словно в импровизированную экспедицию.

Дилли добивает бренди, выкладывает несколько монет и тащит свою сумку по бару – та следует за девушкой, как обвинение на колесиках, всюду оглашая о ней, но Дилли умеет скрываться с глаз. Голова вертится, лицо отворачивается. Она смотрит куда угодно, только не на приближающихся мужчин. Терминал теперь яростно пульсирует. Она бредет в телах…

В баре старый hombre с голым торсом и в нейлоновых спортивных штанах закидывается янтарным алкоголем и поводит языком по зубам, глядя, как она идет мимо, и она одним метким взглядом ошпаривает его сальные глазенки.

На полу перед баром сидит лыбящаяся мразь в бежевом вельветовом костюме, посасывает банку пива «Крускампо» – он, похоже, обоссался.

Откинулся на свой участок стены слепой продавец лотерейных билетов, прижав ладони к мрамору, будто в одиночку поддерживает весь терминал, и в ужасных вязких белках его глаз – красноречивый надрыв.

На последнем вздохе ночи сгущается толпа.

Быстрые жующие рты, забитые ветчиной, – с шелковым налетом жира в резком свете терминала.

Всюду охрененное количество денима.

Морис и Чарли проходят в каких-то метрах, не замечая ее в упор. Она таращится в пол и тащит мимо сумку.

Господи боже – годы их не пожалели.

Она спускается на эскалаторе, и идет, и садится на их скамейку рядом с окошком с надписью Información.

⁂

Первые месяцы она жила в Гранаде в тамошнем дешевом пансионе. В городе царила атмосфера старой тайны, звенящий резонанс на закате. Все рассказывало о разбитых сердцах. У нее было восемьсот евро, потом семьсот тридцать пять. Она прятала их под подушкой и пересчитывала первым делом поутру – число менялось только в одну сторону. Шестьсот сорок. Она твердо решила никогда не возвращаться домой. Забрезжило синее гранадское утро. Осталось пятьсот тридцать пять. На стене истекал кровью Иисус – она таращилась на него в полусвете зари – весь такой секси-Иисус в набедренной повязке. Губки скривил, глазки потупил – отъебись ты.

Последнее, что ей сказала мама: никогда не возвращайся, Дилли.

И в эти первые месяцы в Гранаде днем она в основном спала, а когда видела сны, то о безлюдных местах, и иногда просыпалась в кладбищенском безмолвии вечернего затишья, и хотелось уйти и лежать в холодной пустыне среди сумеречных цветов – тусклых аметистов, молчаливых рубинов – и питать их своей кровью.

⁂

Но теперь ей хочется их послушать. Она встает со скамейки и смещается на пару десятков метров к востоку. Прислоняется к стене, смотрит в телефон и притворяется, что скроллит, пока они проходят мимо на пути из бара.

На самом деле она больше не заходит в интернет, потому что технология – белое зло, которое придумали мусора, и в сети-то они тебя и находят, там за тобой и следят.

В подкладку ее сумки на колесиках вшито тридцать два фальшивых испанских паспорта.

Морис и Чарли возвращаются к скамейке.

Она идет следом, но на разумном расстоянии.

Пока она идет, ее раздевают глазами три высоких тощих мужика из злачного конца Марракеша, привалившихся к киоску. Тихо обсуждают ее уголками губ.

Она медленно проходит за спинкой скамейки как раз тогда, когда Морис и Чарли возобновляют свои позы – хоть руку протяни и коснись их затылков. Она прислушивается:

Я бы снова завел собаку, говорит Чарли, но не знаю, осталось ли у меня еще время хотя бы на маленькую.

На двух собак – точно нет, говорит Морис.

⁂

В Гранаде она перебралась в пещеру в районе Альбайсин с несколькими англичанами и их собаками. Стоило это гроши, да и все равно они не платили. Собаки были натуральные юмористы. В основном пещерное жилье было незаконным; разрешений там никто в глаза не видел. Ее комната была маленькой, без окон, тоскливой. Как в чертовой утробе. Как в склепе. Стены цвета костей и праха, низкий потолок давит – и в целом жить в пещере пришлось под давлением. Сбросить старую кожу оказалось не так-то легко. Там было очень одиноко. Пещера находилась на холмах на потолке города. Солнце жарило. Дилли была ящерицей Альбайсина. Англичане – друзьями их не назвать, но зато она жила с собаками, уже что-то. Она стала консортом собак – Коко, Элли и Бо. Пускала их спать в свою комнату. Иногда шепотом рассказывала о родных. Таким манером проходили месяцы.

И на площади в Альбайсине, на жарком дневном солнце, пока рядом играла ватага каких-то чумазых ребятишек, Дилли выкладывала на черном бархате солнечные диски.

Все лето она рисовала увеличительным стеклом узоры из спиралей, символов плодородия, крестов; оккультные знаки и шила-на-гиг[32].

Она сидела на земле, спиной к теплому камню. В такой позе, на высоте просителя, она уже не чувствовала себя попрошайкой. Все зависит от выражения лица.

⁂

О следующем пароме никаких известий. По громкой связи что-то говорят, но только сами себе противоречат. Ирландцы остаются на скамейке – зоркие, как ястребы, и молчаливые, как камни. Ей хочется подойти, но пока она не может. Она снова плетется наверх в кафе-бар. Она идет как будто в тревожном сне. На краю сна – голоса. Голоса – из жестокого прошлого. Сон – в форме паромного терминала в порту Альхесираса.

Ей хочется с ними поговорить. Более того, хочется, чтобы ее обняли. От одной этой мысли ее тошнит. В этом году ей хочется забраться в Марокко еще дальше на юг. Хочется в пустыню. Она берет кусочек тортильи. У бармена вид обгашенный, что у твоей коалы. Тортилья суховата. На вкус как жертва. По атмосфере бара звенит порыв разболтанных нервов.

Коренастый мужик за стойкой хватается за пах, стонет, отпускает, ложится лбом на металлическую стойку. Снова хватается за пах. Вскрикивает.

Приходит мужичонка с лицом султана, в сиреневых брюках и блейзере, со стрижкой помпадур, впаривает носки из пластиковой сумки.

Дилли отходит и смотрит из-за перил на скамейку, и тогда Морис и Чарли в идеальном тандеме поднимают головы – их притянул ее взгляд.

⁂

Однажды она ездила продавать солнечные диски в Малагу. Выбрала место у стен собора. Судьба послала ей в соседи долговязого магрибинца в джеллабе. Он тщательно раскатал по земле черную ткань. Выложил деревянные фигурки величественных африканцев. Дилли пыталась читать книжку в мягкой обложке – кровавую; американскую; серийный убийца орудует под луной Огайо – но сюжет не держался в голове. Часы текли как огромная река. Покупателей не было ни у нее, ни у магрибинца.

Она сидела с телефоном и смотрела в «Инстаграме» татуировки. Технология – невидимое белое зло. Смотрела видюшки со смеющимися собаками. Встала и похрустела костями, разглядывала африканские фигурки, которые так точно копировали своего продавца. Он был очень высокий – может, метра два ростом – и стоял на жаре, как Иов.

Ты откуда? спросила она.

Он как-то так устало улыбнулся и показал на порт, море, куда-то за море.

Знаешь местную policía? спросила она. Какие они здесь?

Он просто пожал плечами, лениво, мол, кто знает.

В городе есть другие места? спросила она. Где полиция нас не прогонит?

Может быть, сказал он.

Она взяла одну из фигурок и повертела в руках.

Откуда ты их вообще взял?

Место рядом с аэропортом, сказал он. Можно сесть на автобус до аэропорта. Идет мимо этого места.

Он улыбнулся, присел и сплел свои тощие руки, разглядывая солнечные диски. Она достала из рюкзака увеличительное стекло и показала.

Выжигаю солнцем, сказала она.

Он понимающе кивнул и восхитился дисками.

Я родом из мест очень далеко от солнца, сказала она.

Где?

Ирландия. Irlandes?

Никогда не был.

И слава богу.

Плохо?

О, там шикарно, но с нюансами, понимаешь?

«Нюансы» он не понял. Сказал, что ей стоит поехать на склад рядом с аэропортом – там можно много чего закупить оптом по дешевке: ювелирку, шарфы, что угодно.

Тогда не придется сидеть на солнце целый день, сказал он, и взял у нее увеличительное стекло, и приложил к своему лицу, чтобы получился великанский глаз.

И в том оптовом магазине, в обшарпанном торговом комплексе у аэропорта Малаги, она познакомилась с Фредерико, которая была там хозяйкой и в ее имени надо было подчеркивать роскошный звук «q» в конце – от этого рот выворачивался в тошнотворную улыбку. Фредерико была крупной, елейной, к тому же каким-то трансом – трудно сказать, из какого пола в какой, – и знала весь криминал в округе. Оптовый магазин был как бы ширмой. Днем и ночью его наводняли старые мошенники циррозного вида и молодые кутилы с безумными губами. Вот это мои люди, такое возникло ощущение у Дилли Хирн. Скоро она уже жила в расплывшемся пригороде Малаги и каждый день бывала у Фредерико, и копы туда тоже заглядывали и общались со всеми запросто. Банд и игр там было полно. Все деньги теперь были в перемещении людей. Ведь все откуда-то приезжают. Фредерико, зарывшись лицом в буфера Дилли и попыхивая трубкой с травой – поздно ночью, рассказывала истории о местах, откуда она родом. О дождевых лесах Бразилии. Всего два десятка миль, говорила она, до племени из семи семей, где ни разу не видели машин или электричества. Дилли долго представляла себе этих счастливых индейцев. Она была как ребенок – искала утешения в сказках. Видела их желтые глаза, электрически горящие в сумраке ночных джунглей, и слышала шепот их молитв и заклинаний, а теперь – тихий ропот большой и невидимой реки, где-то совсем рядом, и еще, слушай, как вопят в темноте неназываемые птицы.

⁂

Если она с ними заговорит, это будет конец. Непонятно чего, но конец. Она выходит на улицу перекурить. В атмосфере чувствуется возмущение. Воздух натянутый и заряженный. Надо немедленно отсюда свалить и не оглядываться. Но ей хочется с ними поговорить.

Стайка марокканских детишек под прожекторами пинает мяч на пустыре у контейнерных домов. Из-за свечения портовых огней нависают уродливые фасады многоквартирников. Этот город – сестра-дурнушка. Дилли часто бывает здесь проездом и узнала одно: чем страшнее город, тем добрее люди.

Над водой появляется вертолет наркоконтроля, парит над площадкой на крыше терминала и зависает на миг, а потом мягко падает, замирает. Зрелище очень успокаивает – она так и чувствует, как в ритм лопастям замедляется пульс.

Дилли смотрит на горизонт. Ей еще не сказали, в каком отеле селиться, когда она доберется до Танжера. Она ждет указаний от Фредерико.

Бросает сигу и пытается вернуться, но к автоматической двери приходится подойти три раза, пока та не признаёт в ней человека.

Она держится стен, оглядывая конкорс, билетные окошки. Едет наверх на эскалаторе. Уголком глаза поглядывает на них. Их узнаваемый гатч. Их выражение. Они снова смотрят прямо сквозь нее, и теперь она осознает, что они и не могут ее увидеть.

Они ищут какого-то призрака по имени Дилли.

⁂

Вот что еще она узнала: надо следить за собой каждую минуту. Если не будешь, проскользнет что-нибудь плохое или злое. А главное – следить за словами. Следить за гламурным предложением, которое является как из ниоткуда, – у него наверняка на тебя планы. Следить за элегантно натянутыми оборотами, унизанными драгоценностями слов. Следить за зрелой речью: если речь зрелая, значит, слова того и гляди испортятся.

А иногда она чувствовала, как превращается в кого-то еще – во что-то еще – и вырывалась из своего убогонького сна в испанской ночи (когда в Бланесе, когда в Каланде, когда в Кабо-де-Гата), слыша, как мать зовет одну из их собак на затерянной улице Беары, давным-давно. Кличка растворяется раньше, чем Дилли успевает ее разобрать, – кто в этот раз, Коротышка?

Она не умела контролировать образы, что приходили к ней в такие бессонные ночи. Бессонница в ее роду вот уже тысячу двести лет. Дилли никогда туда не вернется, но для нее дом навсегда будет там, где в равнонощное время, в середине сезона, падает косой свет.

Мы и правда были охренительно далеко от солнца.

⁂

Она смотрит на них сверху; двое на скамейке – один со здоровым глазом, другой со здоровой ногой. Она не может к ним подойти. Даже если бы она могла с ними заговорить, то о чем?

Что я больше ни в чем тебя не виню.

В детстве к ним часто приходили в неурочное время. Мужчины в шляпах и смеющиеся женщины, иногда были крики, а иногда – пение. Дерганые переезды и ночные побеги – нам снова пора рвать когти, Дилли, соберешь все самое нужное в рюкзак с динозавриком?

Она видит свою мать в постели в отеле – в старом «Джюрис» на Вестерн-роуд – и Синтия притворяется, ради ребенка, что спит, но Дилли снова ворочается, и она снова в этой жаркой противной луже, и чувствует тепло матери, и та так и пышет, как кирпичная печка, и Морис сидит у окна, и уже очень поздно, лето и очень влажная ночь, и он смотрит на парковку, забивает косячок и очень медленно, под нос, говорит

бля бля бля бля бля бля бля бля бля бля бля

и тогда она поняла, что они явно не похожи на другие семьи.

И Чарли Ред водил ее на ужин в рестораны, и вокруг ходили кругами люди, все ближе и ближе, как ослепленные или завороженные, подскакивали из ниоткуда и трясли ему руку – Чарли Редмонд! – и он всегда водил ее на ужин или на чай с пирожными – походы с Чарли всегда казались побегом и облегчением – и давал пробовать свое вино, и снова пересказывал все свои бородатые анекдоты, и пародировал голоса, и покупал всякие дорогущие глупости, и шептал ей, говорил: Дилли?

Ты ж у нас долбаная аристократка.

И я так тебя любила.

⁂

В порту Альхесираса ночь. Снова готовится выйти паром в Танжер. Толпа движется к воротам урывками и комками. Двое на скамейке внимательно изучают толпу. Над ними стоит девушка. Она облокотилась на балюстраду и смотрит на них. Ей нужно принять решение. Но она заложница прошлого, а прошлое, сука, не отпустит. Дилли помнит всё. Она помнит даже то утро, когда скоро должен был смениться век, и Морис возил ее на машине к берегу за спящим городом Берхэвеном, и звуки – гулкие «шт» и «щелк» – когда он запер все двери, и даже в четыре года Дилли знала, из чего тогда было сделано его страшное лицо, – из любви же, из любви.

Глава десятая. Рана от жеста

В Кадисе, Барселоне, Сеговии, Малаге и в порту Альхесираса, с 2000 по 2004 год

Но да, Ирландия прет, как тварь. Кривит пасть в темноте и шепчет гадости. Выбирает момент и показывает ороговевшие когти. Морис Хирн сбежал от Ирландии через несколько недель после смены века – у него не было Y2K-совместимости[33], он правда так считал. Он чуть не убил свою дочь. Он потерял жену. Он порезал друга. Смерть ходила рядом – Морис не сомневался, чувствовал ее дыхание на затылке – и он от нее смылся. Вернулся в Испанию – потому что это большая страна, она придумана для того, чтобы прятаться. В ней он затеряется надолго.

⁂

Он скитался без смысла. Сперва еще пытался восстановить принципы прошлых переездов, но никаких принципов там не было. Пил как сволочь. Разговаривал со стеной. Сдавался policía. Влезал в очень, очень хреновые драки. Ширялся между пальцев ног. Видел в Испании хрупкую серость февралей, зверобойную желтизну безудержных июней. Язык так и не выучил. Шлялся в виндах[34] мегаполисов, низинах и барах мрачных городков. Ночью терялся в истинной тьме испанской равнины. Ездил на поезде, который останавливался на каждой сельской станции. Его одиночество было целиком собственных рук дело.

Так его носило по Испании почти пять лет. Он все еще был молод, но молодым себя что-то не чувствовал. Он бежал от собственного сурового гатча. Самые яркие чувственные ощущения –

химический привкус на ветру, задувавшем на ночном пляже в Тарифе

горячий на ощупь камень собора на вечернем солнце в Саламанке

мигреневый скулеж множества голосов над кафе-баром в estación de autobuses[35] в Гранаде –

в тот момент даже примерно не говорили о его осознанности окружающего мира, были только текстурой. Тогда у него не было почвы под ногами. Его носило ветром.

Какое-то время утренний свет падал на его бледную кожу, влагу на глазах, сплетенные кости лица в городе Кадисе. Там, в старом городе, он жил с тощей Каримой.

⁂

Тяжелый рыбный дух с рынка. На улицах и в канавах – всюду матовая чешуя и кривые рыбьи кости. Рыбья кровь и ее прелый железный запах бередили мысли о сексуальной заброшенности. Он все еще находился в состоянии безнадежной похоти. Мучился, терзался от недотраха. Кариме было сорок семь, ему – тридцать три, и они трахались по полночи – изнурительное, охренительное дело. Карима не могла приближаться к Малаге и на сотню миль, а то бы ее наверняка убили. Когда спала, жутко потела, поэтому спала редко. По утрам жарила ему воробьев. Форма птиц на коричневом колотом фаянсе оставалась очевидной. Ошметки мяса в чесночном масле были ароматные, с душком дичи.

Карима знала древнюю магию. По ее лицу ходили странные ветра. Из глубин поднималась нечитаемая отрешенность. Иногда посреди секса она брала его за руку и подводила пальцы к своей заднице. Ее от этого всю передергивало.

Чтобы прийти в себя, он поздними утрами сидел на площади, пил красное вино и долго, обстоятельно беседовал сам с собой. Над казармой реяли и хлопали на атлантическом ветру отчетливые флаги Guardia Civil. Он писал безумные письма жене (вопящие обвинениями) и дочери (шептавшие о любви), но тут же рвал их и выкидывал.

⁂

Он снял квартиру у болтливого шотландца с рожей пуделя. Отставника polis[36], непрестанно трепавшегося о сюжете кровавого триллера, который он никогда не напишет, – логово убийцы, куча окровавленных звериных шкур, ржавый скрип капканной петли. Что за хрень творится с людьми? Вот что хотелось бы знать Морису Хирну. Мир в новом веке был как в пошлом тумане. Умирал от вульгарности. Такое у Мориса было взвешенное мнение. Еще он не только трахался, но и дрочил, иногда до трех раз в день.

Дни шли, как приговоры, и ночи тоже.

И Карима предала – в чем он не сомневался – и стала плести против него свою черную магию. Заколдовала. Хотела все его деньги или то, что от них осталось. Она уже была не при делах. За ее голову назначили цену. На верхотуре Рифа денег ждал целый шатер ее отощавших братьев.

Она прятала в горшках растений в квартире странные свертки. Клочки собачьей шерсти; птичьи кости; пучки сушеных трав; однажды – до истерики довела – куриную лапку. Ночью он просыпался и заставал ее за тем, как она стояла над его грудью на коленях и мрачно бормотала. Ни ночи без приключений. Он шептал собственные холодные слова в ее чресла, ее живот.

Это было в городе Кадисе, где живут гадитанцы.

Это было в Андалусии, в весеннюю пору 2000 года.

Она рассказывала ему множество старых баек – рассказывала истории о своем отце.

Однажды в порту Альхесираса policía привела ее отца в казарму, отперла целый шкаф конфискованного оружия и сказала выбирать. Другого шанса выбраться из города живым у него не было. Под лампами дневного света поблескивали ряды мачете и длинных ножей – до кучи там были и кастеты, и острые заточки из нержавейки с рукоятками-крюками. Туземное оружие – изобретательное, здесь же места католические.

Отцы отбрасывают длинные тени. Матерей мы, в конце концов, пережить можем, но отцов – редко когда, говорила она.

В Кадисе он дрейфовал на железно-костяном запахе рыбного рынка и сталкивался с образами сексуальной ярости. Даже более-менее привык к ним. Что самое опасное.

Он бухал, трахался и бредил. Ночами почти не спал. Жил в зыбучем краю сна. Города превращались в другие города; улицы превращались в те далекие улицы. Поцелуи Каримы на вкус были как нефть и дым.

Они трахались и по утрам. Наутро он часто находил в горшках странные свертки. Все еще благородный рыцарь, он молча от них избавлялся. Ему казалось вполне возможным, что однажды она его отравит.

О, но как же был прекрасен пыльно-карий цвет ее радужек – орехово-сахарский, словно нанесенная ветром дюна или хохлатый жаворонок.

В темноте они пересказывали друг другу свои сны и кошмары о Варварийском побережье.

⁂

Карима вырубила футбол на «Бернабеу» по телевизору, пнула стену и объявила, что они расстаются. Без объяснений. Он пал на колени в слезах и объявил о своей любви к ней; и никогда еще его коркский акцент не слышался так сильно.

Она врезала ему по лицу.

Соль крови на губах казалась такой сексуальной.

Она принялась швырять его вещи с балкона, маршировать туда-сюда – со своими энергичными скулами, губами убийцы.

Только не мои гребаные пластинки, милая, говорил он.

Она выволокла его из комнаты. Сильная, как чертов жеребец. Грохнула за ним дверью.

Блин, Рим, успокоишься ты наконец, а?

Но он говорил с кирпичами. Картинка расползлась. Теперь Морис Хирн стоял на улице под дождем в одной майке. Карима так и швыряла его вещи с высоты.

Только не гребаный винил!

Он пытался ловить пластинки, которые резали воздух.

Карима! Я их хрен знает сколько лет собирал!

Он стоял на вечерней улице в мареве дождливого света. Выстрелом протрещал выхлоп сраного мотоцикла, но он даже не дрогнул. У него хватало забот.

Карима, сверкая зубами, поносила его с балкона. Называла лжецом, сутенером, пидором.

Вокруг бился винил.

На мостовой раскалывались ноты.

В том году в Кадисе наша любовь была непредсказуемой.

Влечение, скользящее на краю убийства.

Карима называла его трусом, крысой, мудаком.

Плащ западного неба над крепостными валами и океаном подбило темнотой.

Птицы Атлантики мотались убийственными стаями, как на родине.

Но теперь он хотя бы пришел в себя. Это, безусловно, было событием. На балконе в переулке Кадиса бесилась опасная женщина в обтягивающем черном платье. Работали ее длинные худые руки, а прикус белых зубов был прямо как в кино – не зубы, а вампирские клыки.

Теперь он блаженно стоял руки в боки, а вокруг на уличные камни падали его вещи.

Кадис дышал тихо и спокойно, как выжидающий змей.

Карима? Ты бы там себя ублажила – может, успокоишься?

Она все еще бесилась на балконе. Шел дождь; катились минуты; воздух после карнавала был сладкий и дурманный.

Наконец у Каримы сели батарейки. Она свесилась с поручня без сил, и он знал, что так же быстро она может переключиться обратно на любовь.

А неподалеку…

На промокшем пляже били в свои барабаны и коробки из-под печенья молодые кочевники, курили гашиш, и девчонки с собаками смеялись и лаяли на звезды и дождь.

Это было в городе Кадисе, еще в 2000 году, на побережье света и магии.

⁂

Ремик он впервые встретил на Пласа-де-Каталунья. Она тоже была смуглой, родом из Австралии. Прицепилась к нему, как пьяный вомбат. Он повел ее в бар на боковой улочке Эшампля, которым владел в девяностые. Показывал с хозяйским размахом. Когда-то Морис отмыл здесь деньги, а потом перепродал бар. Анчоусов по-прежнему подавали в зеленом масле, пестрящем чесноком. Улицы вели на те же улицы. У него осталось девять косарей. Он сидел с очаровательной Ремик за тем же столиком, за которым всегда сидел в прошлом. Улыбка у нее была как самодельное взрывное устройство. До глаз эта улыбка не доходила.

Ремик, сказал он, в ночи я могу наговорить тебе такого, от чего ты потом нихера не оправишься.

Какое-то время они жили вдвоем в районе Грасия. Пили слишком много и слишком поздно. Ссорились ядовито и умело. Курили кристаллический кокаин. Дрались, как пьяные гориллы. Грасия уже была не той, что пять лет назад. Хорошего героина больше не водилось. Теперь тут были магазины с крафтовым медом – «Горный сбор». Новый век – это какое-то паскудство. Морис принадлежал предыдущему веку. Под зимним каталонским солнцем перебирали лапками элегантные собачки в курточках. Однажды утром Ремик врезала ему лбом – манеры у нее были как у гребаного стригаля овец, блин, – а потом они опять занялись любовью. Когда он кончил, натурально видел райские звезды.

За ним всюду следили два марокканских пацана.

Он видел их днем и ночью.

Они рыскали на краю площади в Грасии.

Долговязые, лет двадцати.

Он не сомневался, что их подослала Карима.

Они сейчас на нас смотрят, Ремик? Я, блин, только об этом спрашиваю.

Но я не вижу, про кого ты!

Про двух сраных марокканцев!

Никого я не вижу.

А ты глаза разуй, блин.

В кафе он быстро разворачивался и, может, заставал краем глаза, как они мелькают обратно в тень снаружи. Вот с чем приходилось иметь дело. Куда он ни ходил, везде чувствовал их рифские глазенки между лопаток – как гребаные ножи. Вот еще одно место, откуда ему придется сняться, – Барселона, 2003 год.

⁂

Он разучился говорить с людьми. Слишком долго жил вне родного языка. Терял слова. Это было в городе внутренней жизни. Это было лиричной зимой Сеговии. Он любил Дилли и Синтию. Он больше не мог их увидеть. Перед интернет-кафе цыганенок со своей подружкой торговали с печи на колесах каштанами в корзинках и целовались. Выглядели они так, будто на дворе 1583-й. Воздух был темно-синий и в сумерках подергивался дымкой старой поэзии. Морис больше не притворялся, что дочка когда-нибудь прочитает веселые строки, которые он карябает на обратной стороне открытки. Теперь он даже не мог себе представить, как изменилось ее лицо. Сидел в кафе у окна и смотрел на вьющуюся улицу, которая поднималась к соборной пласе. Нашел в поисковике картинки Уммерского леса: в поблекшем ирландском месте светил призрак солнечного луча. Аромат меланхолии. Порвал открытку.

Во снах он неизбежно попадал в старый лес Уммеры на севере Корка.

Первые годы в Уммере он провел с многострадальным отцом и стоической матерью. Отец был родом с запада, из костей и безлесых холмов Беары. В Уммере отца пугали деревья. Так считала мать. Внизу горла отца бился странный пульс, словно червяки. А в Сеговии колокола вызванивали торжественные ноты часа, получаса, четверти часа. В этих местах и сейчас не боялись перебрать с религией. Отец был очень религиозным. Когда они переехали в Корк, попал к харизматикам. Домой с собраний его чуть ли не приносили. Припадки и обмороки. Глоссолалия. Еще отец терял нить повествования. Забывал, о чем говорил, как по щелчку. Когда он спал днем, на его губах были странные древние слова. В детстве, а потом подростком Морис наблюдал, как ухудшалось состояние отца, и в Сеговии по-прежнему чувствовал на себе оттиск его неприкаянного духа.

Морис чувствовал себя старше, чем был. Страшился собственного отражения в горящих окнах испанского вечера. Верил, что годы его не пощадили. Весь спал с лица. Так и различал в своем лице череп. Чувствовал во рту червей. Тело стало каверной смерти. Господи, ему же, блин, всего-то тридцать шесть лет (он с холодной уверенностью чувствовал, что умрет в тридцать семь). Он сходил в бар на калле Маркес-дель-Арко, накинулся, как волк, на жареную рыбу и тонкие ломти хамона, пил чернильную риоху и холодное пиво с кранов, открыто плакал, и никто не обращал на него никакого внимания. В шоу талантов по телевизору пел слепой толстый мальчик, и весь бар был в восторге, и посетители хлопали в такт песне – звучал испанский перевод старого хита «Карпентерс», а у пацана перекатывались все его подбородки. Морис Хирн был так тронут, что в горло просочилась рвота. Он сунул в рот горбушку, чтобы ее заткнуть.

Та зима в Сеговии прошла на трагикомической, капризной, великолепной ноте.

⁂

Снова на юге, притянутый старым морем. Пляж в Малагете тот же, что и всегда. На восточном конце рыбачили со скал старики-пауки и нищие коричневые мальчишки. Стояла жаркая ясная весна. На холмах выразительно высились грандиозные виллы. В термальных потоках парили хищные птицы. Совершали моцион под солнцем пышущие здоровьем древние немцы. Морис лежал на валуне над прибоем. Он был крабом, нежился под весенним солнцем. Находили моменты странной железобетонной уверенности: он верил, что сможет вернуть и Синтию, и Дилли.

Жара была библейской. В каналах его тела ходили темные слухи. Угрюмые бегуны проносились по променаду несгибаемыми парами. Он прислушивался к старому рабочему городу Малаге и его католическим колоколам, его католическим паузам. Щурился, чтобы охватить простор над головой.

Ох, только посмотрите на бело-синее небо – может, это перед ним мне надо исповедоваться?

Он долго лежал на валуне, пока жар солнца не пошел на убыль и снова не опустилась вечерняя прохлада – как вуаль, как милость.

В Малаге вечерние улицы звучали все той же старой расхлябанной музыкой. Нависшие веки у прохожих – как люки. Капюшоны монахов и печальных монашек. Он сидел на одноместной кровати в пансионе на калле Лариос. Прислушивался к гулу вечернего paseo[37], его сплетням и перемолвкам. Глаза отдыхали. Он пил пиво «Крускампо» из маленьких банок и проссывал всю свою красоту в раковину. Чувствовал, как за глазами роются черви.

Вот и начинается, сказал он вслух.

Прошлое все ворочалось и переделывалось. Морис не мог выйти из-под его власти. В этот момент прошлое было текучим. Он даже небрежно бросил пару фраз своему отцу. А потом уже не так небрежно:

Я думал, что намного сильнее тебя.

Вот выражение эмоций – холодное, простое, чистое – оно хоть когда-нибудь выходит наружу? Он был не таким уж молодым человеком, который ссыт в раковину в комнате за тридцать пять евро в Малаге. С проклятым предателем в руке, сука. Вот тебе и выражение.

Он вышел в ночь и бухал с алжирцами в портовом баре. Нужно было снова организовать поставку. Он верил, что ему это по силам. Связался с Чарли Редмондом. Определенно начал оттаивать. Ему нравилась вкрадчивость тихих заговорщицких речей алжирцев. Он ни черта не понимал, что они друг другу говорят. Хотелось очиститься в резком приморском свете там, где не знают его имя.

Когда-то из-за приступов отца мир пошатывался и придвигался. Когда Морис был маленьким, отца часто забирали в больницу. Отлучки становились все дольше и дольше. Мать объясняла все как есть, без эмоций.

Морис почитал об этом. Узнал, что к голове отца присоединяют электроды. Посредством электродов в отмеренных количествах подаются электрические разряды, чтобы стимулировать мозг. Провоцируются короткие удары. Морис так и видел, как врачи выходят из палаты на синее небо, пока действует анестезия. Пока в гиппокампе создаются новые связи.

Но если после возвращений из больницы настроение отца и становилось предсказуемым, то вдобавок им овладевало и странное серое спокойствие. Как будто из другого мира. Оно нарушало весь сон в доме.

Малага переползала в ночные часы. Ждали лайнер из Генуи. На гудеж его басового сигнала слетались проститутки. Бар будет работать всю ночь. Морис Хирн был только рад тихо сидеть на гребне своих старых печальных снов.

⁂

В порту Альхесираса собирался упадочный криминал половины Европы. В воздухе было разлито средневековье. Здесь сходились блудные дети множества наций – на карачках, пьяные, под кайфом. Все барабаны, девчонки и собаки. На фоне темноты загорались крошечные огоньки – забивали трубки. Стояла атмосфера торжественной церемонии. Часто дети казались безрадостными. Ночью порт отдавал чем-то горячим, дьявольским. Напоминал о прошлом, но сам был плоть от плоти нового столетия. В такую чистую ночь видно на целый час южнее – до самых фонарей Танжера.

Морис коротал часы ожидания, гуляя по старым портовым улицам. Из подворотен мрачно следили странные падальщики. Здесь – одно из самых нераскрываемых мест на земле. На ходу он чувствовал себя так, будто за ним следят или снимают. И еще так, будто он к чему-то приближается. Он ждал, когда ночь пересечет черную воду. Все, что осталось от денег, он прятал на себе, в разных местах. Он должен вернуть своих женщин.

Когда наконец объявили ночной паром, мир вдруг сполз в какое-то старое время. Шаги по портовым камням и трапу напоминали о войне. За спокойной водой покачивался паром. Волны внизу проходили регулярно, как войска. С парома звучал лихой марш. Морис отправился в Танжер без всяких планов. Ночь вокруг была живой и черной.

На следующее утро в пансионе, в арабском квартале того рокового города, он разрезал себе бритвой левый глаз.

Глава одиннадцатая. Последняя ночь нашего знакомства

Покидая порт Альхесираса, октябрь 2018 года

Огни Альхесираса удаляются от парома в октябрьскую ночь. Уменьшаются темные горы над городом. Гибралтарская крепость потерялась за туманом. Где-то в отдалении трещит гроза. Телефон Дилли вздрогнул, она его достала; в сообщении от Фредерико был указан ее отель в Танжере – опять «Эль Мунирия». Это все, что ей было нужно, – она выбрасывает телефон в воду. Нахер ваш роуминг и нахер интернет за границей.

Пронзая черноту, небо над Гибралтаром прочесывает прожектор нарковертолета.

В воздухе большая тяжесть – от напряжения у нее перехватывает дыхание – и звезд сегодня не видно. С воды тянет прохладцей. Гроза подходит ближе, обдает электричеством.

У поручней на верхней палубе выстроились курильщики – а марокканцы самые великие и неутолимые курильщики на планете – и Дилли пристраивается к ним. К этим немым путешественникам в раздерганных разговорах с самими собой. Музыка в салоне играет не в такт.

Теперь, когда паром отходит дальше, Альхесирас медленно затемняется.

Если тебе двадцать три, есть моменты, когда твоя жизнь – просто фильм. Дилли отдирает заусенец и бросает в воду. Этой зимой она не вернется из Марока. Может, отправится на весь сезон в Эс-Сувейру, найдет парня или девушку. Наконец-таки заведет собственных собак.

И теперь представьте себе, пожалуйста, стройную девушку с короткими волосами, которая по ночам бегает по зимнему пляжу с собаками, – такая пацанка; движения резкие – и когда она зовет собак, голос у нее музыкальный, напевный и все еще очень даже ирландский.

На ночном пароме в Танжер она смотрит, как удаляется прошлое. В терминале она прошла прямо мимо них, пока они осматривали толпу, и назло повернулась к ним лицом. Заговорить с ними было бы как шагнуть через экран, который она возводила все эти три последних тяжелых года.

Пока паром идет, черная вода бьется и снова идеально восстанавливается.

Марокканцы курят и пьют пиво «Мау» из бутылок, а теперь, когда в виде низкого ободка огоньков показывается Танжер, тихо переговариваются. Здесь, на юге, суровый век. Чем дальше, тем более зыбкий. У Дилли теперь достаточно денег, чтобы уйти от Фредерико. Ночной паром идет по морю прямым, как стрела, курсом. От этого есть ощущение военного наступления, надвигающейся армии.

Она заходит внутрь, с лязгом спускается по железным ступенькам в салон и замечает взгляды, которые привлекает по пути. Она делает особенное лицо, и теперь никто-никто не подойдет к стройной девчушке с короткими обесцвеченными волосами.

Ранним утром она сядет на террасе «Эль Мунирии», позавтракает кофе и пирожками в компании забавных старых англичан, которые там всегда останавливаются. Может, ждать придется три дня, может, четыре. Стоические часы. После шторма свет будет яркий, воздух – чистый и ясный. Она услышит зов муэдзина над мединой и увидит, как вечером над белой набережной парят огромные птицы.

Теперь вдохни и снова сделай шаг – очередной шаг от прошлого.

Шаг на улицы – узкие, как кости, белые улицы лабиринта, – и вдохни полной грудью.

Вдохни и снова сделай шаг.

⁂

Думаешь, это точно была не она, Морис?

Уверен, Чарли.

Знаешь, что с нами не так, Мосс? Мы так долго таращимся на этот гребаный человеческий муравейник, что уже мерещится всякое.

Разыгралось наше больное воображение. Вот что с нами не так, Чарльз.

Но все-таки – на полминуточки?

Хватит.

Я почти подумал…

У меня тоже мелькнули сильные подозрения, Чарли. Был в ней какой-то… не знаю. Какой-то гатч?

Мне показалось, как бы…

Ага.

Ноги у меня как будто – они прям…

Да я вздохнуть, блин, не мог, Чарли. Положа руку на сердце. И сейчас вздохнуть не могу. Хоть сейчас ложи под капельницу.

Она, блин…

Как она повернулась и посмотрела прямо сквозь нас, Чарли?

Холод, какой-то прям… Кем бы она ни была.

Это, наверно, точно не она.

Это, кажется, точно не она. Просто разыгралось…

Я уверен. В смысле, мы здесь сколько уже штаны просиживаем?

Галлюцинации. Вот что с нами, Мосс. Даже грустно.

Гребаное пропитое воображение разыгралось.

Но даже если это она, Морис?

Да?

Бояться за нее нечего.

Нет. С ней все будет хорошо.

Сердце шпарит, как гребаный грейхаунд, Мосс.

Не говори.

Хоть сейчас связывай и сажай на транки.

Ни слова про транки, Чарли. Был уже опыт. Больше не хочется. Никогда.

Опускается беспокойная тишина – снова заворочались старые времена; переделываются, как материки по линиям разлома.

Прошлое не отпустит.

Глава двенадцатая. Сегодня в Дурке кино

В Корке, апрель 2013 года

Было то паническое апрельское утро, когда у тебя как будто глаза неправильно вкручены. В воздухе разлита какая-то суетливость. Мориса Хирна выперли из дома на Беаре, к тому же она хотела настроить против него Дилли – старая добрая боксерская двоечка, а он оказался для этого не в форме.

Морис быстро потерял над собой контроль. Он чувствовал смену времен года отчетливой пульсацией в гландах. На лиственницах (чинных, прямых, самодовольных, как хирурги) вдоль улицы до самой психиатрической больницы неприлично набухли почки – глаз не оторвать, прямо как гребаные соски. Когда мир возвращается к жизни, это всегда каверзное время.

Его мать Сисси вела его под руку по территории старой викторианской больницы. Уже намучилась с ним за целую неделю. Дни слез и гнева; ночи пены изо рта и демонических видений; все дела. Они приехали в это странное место на такси, но он не помнил поездки, которая закончилась всего минуту назад. С тем же успехом они могли приехать на трубкозубе, почем ему знать.

Мать по дороге утешала и умасливала. По-птичьи поджатые губы тихо и влажно причмокивали – будь у него силы, придушил бы ее на месте – а вздохи раскрывали в холодном свете облачка горя.

Земля пробуждалась и раскрывалась: висела прелость, как от дрожжей. Веселенькие белые цветочки забрасывали головки, как гарцующие кони. Мориса клали в психиатрическую больницу по требованию матери.

Брось, Мосс, ты ни в чем не виноват.

Заткнись нахер, мам, а?

Продолжались суровые времена. Синтия говорила «хватит уже, хватит». Дилли превратилась в компостную кучу. Он не общался с Чарли Редмондом пару лет. Еще оставались те, кто желал ему смерти.

Солнце брезжило через лиственницы тонкой косой белизной, а мать, пока вела его по каменным ступеням и через тяжелые двери, уже успокоилась, погружалась в состояние глубочайшего облегчения – он чувствовал, как слабеет ее хватка.

Психушка.

Шизо.

Дурка.

В приемной консультанта он держал мать за руку, как ребенок в поисках утешения.

⁂

Он не просто был одержим своими преступлениями и бесчинствами – он стал их осунувшимся воплощением. Давно хотелось на выход, но Морис никогда не смог бы покончить с собой. Никак не решался добровольно избавить от себя мир. Ему было почти сорок шесть, и, если не вмешается судьба, придется досиживать до упора.

Консультант был типичен для таких мест – коренастый, древний, давно приросший к своей синекуре, с видом безумнее Наполеона.

Сделайте лицо попроще, доктор, сказал Морис.

Ну все, Мосс, сказала мать.

Консультант сложил губы в насмешке.

Простите меня, отец, ибо я согрешил, сказал Морис. Прошло двадцать восемь дней с тех пор, как я в последний раз ел курицу.

Он слышал то, что слышат собаки. И все понимал. Мог учуять самые пустяки – чуял затхлую кожу подошв бордовых брог консультанта.

Возможно, вы испытываете волнение, мистер Хирн? В данный момент?

До хуя и больше, сказал он.

Морис, сказала мать. Следи за речью.

Это ничего, миссис Хирн.

Деликатно, одними кончиками пальцев, консультант протянул со стола бланк.

Вы готовы подписать согласие на госпитализацию, Морис?

Я готов заскочить на это самое согласие, сказал Морис, и ускакать в закат.

Снова он глупости говорит, доктор. Ты не в себе, Мосси. Не обращайте внимания на эту ерунду.

Морис гордо подмахнул бланк. Поднял бумажку перед глазами и рассмотрел два слова: вот его итог.

Теперь ты отдохнешь на славу, сказала Сисси. Потом сам себя не узнаешь, Морис.

А болезнь свою тоже по буквам написать, доктор?

Ох, Мосс…

Х. И. Р. Н.

⁂

Первый курс лечения – три дня на успокоительных, но он был такой накрученный, что никак не успокаивался. То уходил, то приходил в себя в белесой палате. Плыл в каком-то море. Однажды очнулся с пугающим осознанием, что он преступник, – впервые в жизни он взглянул на себя с этой точки зрения.

Но он видел, как на пятачке неба снаружи мелькают первые в году ласточки, продевают свои быстрые невидимые нити, – а уж это, он знал, скрепит мир воедино.

⁂

По мере того как шли дни и ему снижали дозировку, Морис выбирался из состояния тяжелой дремоты в более спокойное и бодрое. Годы переходили в годы, один в другой. Он был то с женой, то без; любовь от этого не ослабевала. Он купил четырнадцать квартир в Будапеште и продал с огромным убытком. Вместе с Чарли Редмондом потерял полторы тонны марокканского гашиша. Так и не нашел. Он и с Чарли то был, но не был. Времена года неустанно сменяли друг друга; листались годы. Не жизнь, а какой-то прикол. Причем охренительный. Нас так и не поймали – вот что важно.

Теперь он замечал где-то к западу от себя голос – старый, деревенский голос – и через какое-то время осознал, что голос настоящий, не воображаемый, и что звучит он с соседней койки. В палате стояли всего две койки, и, когда ему хватило сил повернуться на бок, он так и сделал и увидел большое лежачее тело старого фермера.

Какой-то бедолага с холмов округа, предположил Морис, может, наслушался дождя и в конце концов стал подчиняться его голосам.

Старик лежал на мокрой от слюны подушке, глаза его были прикованы к пятачку бледного неба, убогому свету, и он складывал растрескавшимися губами слова – похоже, обвинения.

Будто мне забот мало, подумал Морис Хирн и пожалел старика.

⁂

В эти апрельские дни, когда вернулись силы, когда он начал есть яйца всмятку в четыре пополудни и хлестать крепкий чай чашками, Морис смог оторваться от койки и влиться в процессию в зеленом коридоре – наконец-то, неизбежно – и обнаружил, что это не так уж и безрадостно: волочить одну ногу за другой без всякого ощущения внутренней войны.

В этот раз было хуже, чем в девяносто девятом; даже хуже, чем в две тысячи четвертом, когда он разрезал себе глаз в Танжере. Но теперь он снова медленно приходил в себя – словно поднимался через тяжелую воду – и его грело одно из величайших утешений: ничто очень страшное не длится так уж долго.

⁂

Фермер тоже пошел на поправку. Через пару дней уже сидел в койке и просил чаю и «Экзаминер». Эти старые хрычи чуют свою внутреннюю погоду – фермер глядел с тихим удовлетворением, которое говорило, что он знал: буря миновала. Они стали разговаривать.

Киви, сказал старик доверительно.

Не понял?

Киви, сказал фермер, главный друг сумасшедшего.

Правда, что ли?

Прочитал в газете. Ученые открыли. Один киви в день – и будешь в своем уме не хуже, чем от таблеток.

Фермера выписали в свободный мир раньше Мориса, а это, сука, о чем-то говорило. Морис гулял по зеленому коридору. Его болтливо навещала мать, и казалось, будто ничего не случилось, будто недавно ночью они не были на кольцах Сатурна. Морис звонил Синтии.

С тобой все будет хорошо, сказала она. Просто пришло время, понимаешь? Пришло тебе время пожить одному, Морис.

Можно повидаться с девочкой? спросил он, и она не ответила.

Однажды утром после долгого сна без снов он очнулся и обнаружил, что на соседней койке новый сосед: длинный худой человек, который сердито ворочался в наркотической фуге.

Это был Чарли Редмонд.

⁂

Ну естественно, в Чарли Реда можно закачать целый Ганг лития, а он все равно не утихомирится.

Морис наблюдал – со старым теплым интересом – как Чарли вскакивал с койки, метался по палате, словно человеческий вопль во плоти, выкатив глаза, с бескровным и напряженным лицом, и колени карабкались по стенам, а за спиной хлопал халат без задницы. Дежурная найтингейл то приходила, то уходила, безнадежно умоляла вернуться в койку.

Ты ее слушай, Чарли, это медсестра.

Но если Чарли Ред там и был, то еще он там и не был. Глаза открыты, но в них – никакого узнавания; иногда в припадках бодрствования он смотрел на Мориса, как на видение.

Смотрел так, будто на соседней койке лежит тень Банко.

⁂

Морис послеживал, как больной друг медленно выбирался из тумана, и, когда глаза Чарли по-настоящему заморгали и нашли фокус, встретил его лукавой ухмылкой.

Подушкой тебя придушить, что ли, Чарльз?

Мосс?

Я явился за тобой, приятель. И кажись, для этого у меня еще силенок в руках хватит.

⁂

Словно в медленном наезде камеры, дни обретали фокус. Ночи тоже прояснялись, по-своему. Они заново научились общаться – и брататься.

Как поживаешь в общем плане, Морис?

Да полная жопа, Чарльз. А ты?

В общем и целом шокирующее состояние.

Они забалтывали скуку и страх. Со смаком закидывались таблетками – а вот и веселый поднос, говорил Чарли Редмонд – и всячески избегали комнаты отдыха с телевизором.

От комнаты отдыха депрессия – хоть святых нахуй выноси, сказал Морис.

От комнаты отдыха – хоть на хуй вешайся, сказал Чарли.

Может, попросить ноутбук, Чарли? Интернет-адаптер? Че-нить позырить?

Ноутбук? Да я тут уже готов собственные ботинки смотреть, Мосс.

⁂

Им принесли ноутбук. Они смотрели в интернете всякое старье. Окунулись в ностальгию. Неторопливые ночи в Дурке. Долгий срок апрельских вечеров – жестокий приговор. Снова пересмотрели «Бойцовую рыбку».

Они засматривали ее лет в шестнадцать-семнадцать, загоняли кассету, пока видео не пошло морозом, – монохромный сон о насилии, смерти и беспомощном братстве, о Мотоциклисте и Расти Джеймсе, где холодно горели огни Талсы, – и в этих измерениях они переписывали собственный мир.

⁂

Они толкали дурь по всей Баррак-стрит. Восемьдесят третий. Восемьдесят четвертый. Закупались оптом у семьи из девяти братьев в усадьбе в Маоне. Все девять братьев отзывались на одно имя Сокс. Морис и Чарли прятали дурь за крестом на стене мертвецкой, под капотом брошенной машины на Эвергрин-стрит, под подушкой в исповедальне. Так часто шастали в церковь, что по будням священник начал запирать ее на ночь.

Молитесь дома, говорил святой отец ищущим облегчения ревущим вдовам, смертельно больным и неестественно угрюмым.

С братьями по имени Сокс начались проблемы в связи с финансами и поставкой. На переговорах противоположная сторона постоянно трахала мозги. Морис и Чарли вышли на солдата в казармах Коллинс. Солдаты летали в Ливан в миротворческие миссии и возвращались домой без обысков. Скоро Морис и Чарли принимали поставки двухсотграммовых слитков мягкого крупитчатого ливанского гашиша.

Даже без зажигалки торкает, Мосс.

Как рассыпается, Чарли? Красота.

Ливанский светлый с Баррак-стрит был лучшим в городе. Проблемы возникли соответствующие. Пришлось завести злобных псов; ломики; ножи. Однажды Чарли Редмонда уложили в багажник и отвезли на поле под Кантурком.

В ту ночь я и стал мужиком, говорил он за яйцами всмятку в дурке.

Копились деньги, подпитывались амбиции. Дурь приносила бабло и баб. Наслаждение днем и насилие ночью.

⁂

Дилли разрешили посещение. Она сидела в своем пестром наряде и с дредами, и крутила кончики кос, и смотрела исподлобья.

Но блин, чтобы в одной и той же палате? спросила она.

От ее высококультурного акцента сердце кровью обливалось.

Такова наша планида, Дилл.

Мы с твоим стариком, Дилли? Мы предназначены друг другу звездами.

Подумываем тут сбежать вдвоем, сказал Морис.

Откроем бар на Тенерифе, Мосс. Будем там счастливы. Повесим табличку. «Сегодня будут танцы».

Она переводила взгляд с одного на другого. Вся подобралась, задрала колени – у Дилли всегда были сложные отношения с мебелью, она не сразу усаживалась. Ее настроение было написано на кончике носа. Радость вызывала на нем мимолетный тусклый румянец, а когда ей было страшно, кончик заметно белел; сейчас ей было страшно.

Это место? сказал Морис, заметив ее отчаяние. Не так страшен черт, как его малюют, Дилли.

Дай нам срок, сказал Чарли, и мы тут будем всем заправлять.

И я хочу сказать, нас прям обкармливают веселыми таблетками.

У них серьезный подход. В этом коридоре во все края и утренние, и вечерние представления.

Но чтобы одна и та же палата? спросила она.

Так уж сошлись звезды, сказал Морис. Как там мама, дочур?

А, она – ну знаешь.

Это да, знаю.

Дилли поиграла с кончиками заплетенных кос, повертела и покрутила, пожевала чуток, снова поджала под себя ноги. Рассматривала мужчин на их койках, в их голубых халатах, с их вялыми от транков ртами и отчаянными глазами, и не могла не улыбнуться – кончик носа мягко покраснел.

Если спросишь меня, сказал Чарли, Бобу Марли надо было пойти и отчекрыжить себе большой палец на фиг.

Был бы еще живой, сказал Морис. Гулял бы по свету.

Понимаешь, Дилли, из-за этих своих растаманских убеждений он не мог отчекрыжить себе палец. И тогда инфекция распространилась – и все, хана.

У меня умеренный случай дредов, сказала Дилли. А не растаманские убеждения. И я даже не фанатею от Боба. Хотя, наверно, Duppy Conqueror мне зашел.

Ишь ты какая, сказал Морис. Кого еще слушаешь?

Не знаю… Ли Скрэтч Перри?

Впервые слышу, сказал Чарли. Или погодь? Это не он ученик мясника из Мэйфилда, а?

Он самый, да.

А как у тебя в последнее время дела со старым добрым Богом, Дилл?

Я об этом вообще не думаю, пап.

Но какое-то время назад ты на эту тему подсела, да?

Очень ненадолго. Уже переросла.

Ты погоди, пока тебя не засадят в такое вот место, сказал Морис. Мозг сам сразу попрет в каком-нибудь духовном направлении.

Видишь таксофон в коридоре? спросил Чарли. Бросаешь пятьдесят центов – можешь говорить три минуты с Большим Боссом. Для сверхъестественно неполноценных – особые тарифы.

И ты пробовал, Чарли?

Да с утра до вечера, девочка моя. Лишняя мелочь есть?

И что он тебе говорит?

Говорит, у него пропал ангел.

Пошел ты, Чарли.

Они уселись рядом. Поставили ноутбук на стул между койками, а она села с краю койки Мориса, и они снова посмотрели «Бойцовую рыбку».

Если хотите знать мое скромное мнение, сказал Морис, возможно, мы видим пик творчества Фрэнсиса Форда Копполы.

Ты это про папу Софии? спросила Дилли.

Мужчины обменялись обиженными взглядами.

Она даже этих актеров не знает, сказал Чарли. Хотя, если присмотреться… Мне кажется или в былые деньки я был вполне себе Мэтт Диллон?

Как две капли, Чарли. Но слушай. Где-нибудь видел в последнее время Микки Рурка?

Кажется, видел на восьмом автобусе на Маккертейн-стрит. На сиденье справа, за водителем.

Наверняка он еще всех нас шокирует.

Еще как. Из восьмого его тогда чуть не выперли.

⁂

Морис проводил Дилли по коридору и положил руку на ее тонкое плечо.

Больше не хочу слышать этих речей про Испанию, сказал он.

Пап? Мне почти восемнадцать.

Ну я буду скучать.

Чуток поскучаешь и перестанешь, сказала Дилли.

Дилли? Я просто хочу, чтобы пока ты побыла рядом, понимаешь? И слушай… Ты же знаешь, что я тебя люблю.

Ой, пап. Ну ты чего? Серьезно?

Да уж. Ладно.

⁂

Последние дни в дурке. Они лежали на койках рядом друг с другом, а потом, однажды утром, наступил момент, и прозвучали слова:

Ты же знаешь, мне кажется, что она от меня, Морис? В смысле, есть такая возможность.

Знаю, Чарли. Это я знаю.

Глава тринадцатая. Синтия и Дилли – неизвестная история

В Корке и на Беаре, с апреля 2013 по август 2015 года

Она шла с мамой по апрельскому городу. Птицы как свихнулись, нахрен. В легкости шага Дилли было раскаяние – от облегчения, что она вне стен дурки.

От этого нескоро отмоешься, сказала Синтия. Прости, что тебе пришлось это пройти. Как они там выглядят?

Безумно.

Каким еще будешь в психушке.

Смотрели «Бойцовую рыбку»…

Господи боже.

…И договаривали все реплики.

Они вообще не меняются, да?

Да.

И как же туда попал дылда?

Они говорят, звезды сошлись.

А, с них станется, да.

Планида, магия и так далее.

Если никто друг друга не придушит, сказала Синтия, это уже результат. Но они, конечно, бешеные харизматики, да?

Что да, то да.

А у твоего отца все еще разброд в голове?

В смысле?

В смысле, мысли у него, ну, знаешь… бродят в странных направлениях?

Это же Морис. Когда, блин, было по-другому? Они оба какие-то… Не знаю. Накачанные? Бледные.

Ну что, они же в гребаной психушке, да? Пойдем съедим по булочке?

Они пошли в «Кроуфорд». Ели морковный пирог со сметаной и пили американо. Бездонная легкость в лицах вокруг и беззаботная болтовня – нет, мы точно не как другие семьи. Дилли бросила на мать особый взгляд; Синтия опустила чашку, потому что в этом взгляде был вызов.

Ты когда-нибудь видела их жестокими?

Ой, господи, Дилли, ты чего.

Видела?

Ну откуда это взялось?

Не знаю.

Зачем ты такое спрашиваешь? Нет, не видела.

Не верю.

Блин, верь чему хочешь.

Лицо матери попыталось изобразить остекленелую, нечитаемую пустоту, но уголки рта быстро подправила лукавость ухмылки.

Ладно, сказала она.

Что ладно?

Однажды я видела, как Морис чуть не оторвал голову одному парню на Вашингтон-стрит.

Это когда?

Ой, так, уже даже не знаю. Где-то… Девяносто третий? Девяносто четвертый? Помню, что мы были перед бильярдной «Пот Блэк».

Где-где?

До тебя.

И это из-за наркоты?

Нет… Кажется, что-то сказали про его туфли.

Туфли?

Так я помню.

И, типа… было очень жестоко?

Пожалуй. Как бы, знаешь… Немного жутко.

Ты все видела?

Ну, я же рядом стояла. Куда мне было деваться? Просто ужасно. Страшно. И помню, еще где-то час сердце у него так и рвалось из груди. И еще это было как-то… ой, не знаю.

Как?

Еще это и как-то возбуждало. Если быть до конца честной.

Ох, господи боже, мам.

Ты сама спросила.

Они пошли в «Инглиш маркет». Все вокруг казались беспечными и довольными собой. Синтия купила оливки, рыбу-монаха, хлеб на закваске, кофейные бобы и фенхель. Фенхель – для живота. В последнее время живот у нее шалил и истерил.

Поднажмем, а то эта рыба с нами сейчас заговорит, Дилли, сказала она.

Они поехали проселками до Беары. Деревня вокруг пыталась стряхнуть с плеч остатки зимы. Синтия жевала сырой фенхель, ее анисовым дыханием пропах весь салон. «Она все еще красивая?» – спрашивала себя Дилли, скосив уязвленный взгляд. Кожа у матери точно была такая чистая, что блевать тянет. Не скажешь, что ей сорок один. И красивые печальные глаза. И рот – просто охренеть жизнерадостный, если она смеялась, хотя смеялась она редко. Чаще выглядела так, будто пребывала в слабом недоверии к миру. В смысле: и что вы мне дальше подкинете?

Мы все очень многое пережили, сказала Дилли.

В смысле?

Мам. В коромысле, блин.

⁂

Осознание пронзает и в начале, и в конце любви, и это ощущение в точности повторяется – с любой стороны ждет укол холодной уверенности, и от этого вдвое ужаснее. Его больше не пустят в дом. Долгая война наконец подошла к концу. Междоусобица Мориса и Синтии. Она положила на нее больше двадцати лет. Бессонница и боль от долгих отсутствий, жаркие перепады эмоций, внезапные превратности судьбы, бесконечные мольбы, медленные оттаивания, золотые времена морфийного рая, мерзости с обеих сторон, тактики шока и трепета, будоражащее удовольствие от разнузданных сексуальных воссоединений – со всем этим покончено. Лето пришло медленно и нежно, осветило полуостров. Бакланы бросались в атаку на новые косяки скумбрии. На утесах бушевали армерии, лядвенцы, нивяники. Вдали в июньской дымке дремал Скеллиг. Синтия для разнообразия ждала хоть какого-то покоя, но на самом деле чувствовала себя как говно.

⁂

Поздно ночью от пляжа слышались голоса. Она всплывала с мели своего тонкого страшного сна – и громилы грез уходили. Каждую ночь на пляж выходила резвиться молодежь – или хотя бы преданная гильдия молодежи этого сезона. Они напивались, смеялись и трахались на черном песке. К ночи старое побережье было для Синтии как успокоительное.

Синтия скрипела старыми костями и опускала ноги на пол, мрачно бормотала и подходила к окну. Новый дом – как она его по-прежнему называла, даже пять лет спустя – это стекло, сталь и вид на бухту; построенный, когда они ненадолго наварились на прибыли с Ard na Croí. Отсюда они вместе должны были наблюдать за ветрами. Здесь они должны были по чуть-чуть выпивать. И даже не думать о героине. Ох, Морис, что же мы друг с другом наделали?

Теперь она поймала в темном стекле свой запавший взгляд: господи, и правда пора уже что-то делать с глазами, да? Синтия отвернулась от отражения – от серого призрака самой себя – но ее тут же притянуло обратно, и когда она вернулась…

Странное дело: она казалась нетипично безмятежной; и тогда она поняла, что в этот раз их разлука – навсегда.

⁂

В это лето Дилли сбегала поздно ночью гулять по округе и блуждала по пустым проселкам в одиночестве. Дальний конец полуострова в летнюю ночь, когда небо бледное даже после полуночи, – прямо как в грустном фильме про остров на севере. Когда на каком-то уровне понимаешь, что уже прощаешься со всем. Очарование ночных опустошенных дорог. Папоротники в канавах, которые почти не движутся, но будто дышат на теплом ночном ветерке, и даже говорят.

Синтия сказала: у тебя крыша, нахрен, едет, Дилли. Ты же понимаешь?

⁂

Прошел еще год. С юга приплелось еще одно лето. Они сидели в ночном саду и пили. Сказать по правде, это был просто каменистый пустырь над бухтой – мать с садом в итоге так и не поладили. У сливной канавы стояло одинокое дерево – карликовое, искривленное ветром с моря, его ветки-недоростки напоминали пальцы ведьмы. Против летней мошкары жгли факелы – против гнуса, который сразу целился на кровь из шеи. Чарли Редмонд сидел в своем стареньком «мерседесе» ниже по дороге, следил за домом и курил. Год за годом это дошло уже до какого-то гребаного безумия. Она и мать допили бутылку румяного вина и открыли следующую.

Пора в дом, Дилл.

Если зайдем, не увидим, что он делает.

Не переживай. А поесть нам надо.

Ему нехорошо, мам. В смысле, ты видела его лицо?

С ним все нормально. Паста и песто еще есть?

Как на крестном ходе, блин.

Знаю, но мы быстро. Я хотела пожарить курицу. Или, может, рыбу. Немножко постараться. Хотела запечь рыбу целиком. И с салатом. От сплошной пасты с песто скоро депрессия начнется.

Он все еще там.

Он безобиден, Дилли. Он просто думает, что так нас оберегает.

⁂

Октябрь. Месяц красоты под косыми лучами. Серебром от моря взметались ножи меланхолии. Горам снилась скорая зима. От пещер в бухте хрипло отдавалось утро. Птицы снова обезумели. Если все время ходить – ставить ногу перед ногой, шаг за шагом, комната за комнатой – то тошнота отходила в сторону. Щерилась с шипящей угрозой со стороны. Боль была желтоватой, интенсивной и дохрена зловещей. Синтия уже понимала, что у нее все плохо.

⁂

Дилли откинулась на кровати. Позволила руке спуститься вниз по телу, ненадолго замечталась. Сильное плечо. Гладкое бедро. Какая-то безымянная любовь. Какая-то безглазая любовь. Зимние дни серо брели над пастбищами моря. Она поджала пальцы на ногах, и вытянулась, и попыталась силой воли выгнать холод из костей. Однажды я буду жить в пустыне, подумала она. Жить в шалаше, и, может, заведу пару собак, и, может, буду с кем-нибудь встречаться в ночи – с каким-нибудь высоким существом из мифов, с лошадиным лицом, со змеиным хвостом и паскудной улыбкой – любовником трудолюбивым, как сама ночь. Как прохладный ветер пустынь, обвевающий нашу любовь.

Она выпутала ноги из одеяла. Ей было девятнадцать, она была одержима Джеком Николсоном из «Пяти легких пьес» (беда), таинственными затерянными записями студии Black Ark Ли Скрэтча Перри и веб-камерой, которая показывала с эстакады жуткий вид заброшенного пригорода в Токио. Дилли нравилось ощущение обработанного бетона под босыми ногами, пока она спускалась по лестнице. Оно возбуждало, как деньги.

На кухне сидел осунувшийся Морис со своей электронной сигаретой, забитой травкой, и хитросплетенными костями улыбки; он был измучен и позеленел – больной принц ящериц. Чарли свернулся калачиком на софе.

Привет, сказала она. Провела пальцами по шее Мориса, чтобы утешить. В нем прострелило напряжение – тонким гибким хлыстом, натянутым тросом. Она знала, что он страдает. С первой же секунды услышала белое горение страдающего Мориса.

У твоей мамы все хорошо, дочур, сказал он. Я тут опять наезжал в больницу.

Просто замечательно, сказал Чарли.

В смысле, у них сейчас такие лекарства? Стоит только подумать?

Морис благоговейно покачал головой.

Невероятные, сказал он.

Какие у них сейчас аппараты, сказал Чарли. Как будто херов крейсер «Энтерпрайз», а не Коркская региональная больница.

Она там принимает такую шнягу, сказал Морис, точно скоро опять поскачет по лужайкам. Ты же понимаешь, Дилли, да?

⁂

Шли месяцы. Им не было никакой пощады. Снова наступило лето, и Дилли знала, что оно – ее последнее на полуострове. Июньскими ночами ходила гулять, чтобы не паниковать. Бродила по утесам в нешуточной темноте. Чувствовала присутствие каких-то древних существ. Знала по холодным ощущениям, что здесь они разжигали свои костры, и здесь паслись их стада, и здесь они ели морских улиток и устриц из раковин, и их губы обжигала соль, и они мокли под древним дождем, и издавали кличи любви и войны, и скитались ордами; здесь появлялись и распадались их маленькие царства; а в ночи в нашей долине выли волки.

⁂

Она зашла в холодное море. Над бухтой двигался мерцающий свет. Вдали простаивала рыбацкая лодка. Какое-то время она ловила на камнях последний жар дня. Нашла в литорали свое лицо. Оно было горестное, пролетарское, грандиозное.

Ниже по берегу в чернильной дымке угадывалась типичная гуляющая семья – молодые родители, два маленьких ребенка, болтовня.

Край горизонта за бухтой темнел.

Будет вечер теплого летнего дождя.

В морском мареве виднелись призрачные силуэты рифов Быка, Коровы и Теленка.

И типичный звук гуляющей семьи ниже по берегу – крики, ласковые утешения, обвинения.

Наутро ее мать привезут домой – ничего не подействовало.

⁂

Я не собираюсь ждать, Дилли.

Ох, мам.

Ты понимаешь?

Пожалуйста, сказала она.

Дилли, мне пора. Ты меня понимаешь, милая?

О господи.

Дилли, главное, что ты должна знать, – что тебе нельзя с ними оставаться. Уезжай и никогда не возвращайся. Деньги еще есть.

Не нужны мне твои сраные деньги.

⁂

Утопления ведут к утоплениям – это видно всюду в анналах, всюду в фольклоре. Утопления не происходят в одиночку; они скучиваются и скапливаются. У островных рас врожденный талант к этому жанру.

Синтия сидела в вечернем свете, смотрела на бухту, пила сок из бузины, освеженный каплей джина «Хендрикс». Слабое ощущение джина по краям дарило ей то самое ощущение «гори оно все». Почему бы и не сейчас.

Ведь боль же не отпустит.

⁂

Дилли сидела на диване в длинной комнате над бухтой. Рядом с ней были гард в форме – с фуражкой в руках, обнажив монашескую тонзуру, – и следователь в штатском, и доктор. Они мельтешили с каким-то пристыженным видом, не смотрели в глаза и, как это называется, сюсюкали.

Вы сегодня общались с отцом?

Нет.

У вас есть его номер?

У него много номеров.

Вдоль побережья, на утесах, вертелись синие огни скорой.

Катер спасателей вышел из Берхэвена, но вестей о нем не было, а погода сегодня штормовая.

Ее тело не найдут.

⁂

Она уехала из дома на побитом «саабе» матери. Свернула на приморскую дорогу. Стояла стражем отмели цапля. Выглядывала движение на полях тусклого морского света. Стояла совершенно неподвижно и царственно и поворачивала голову механически, как на шарнире. В сердце Дилли бушевал хаос. Сердце Дилли разрывалось.

Вдоль бока полуострова бежала дорога. Гора впитывала вечерний свет и мрачно сияла. В придорожном гроте показалась синяя Дева Мария. За упокой душ автомобильных жертв. К десяти уже была видна луна и странно ее манила. Яркая луна под конец лета. Как его, ксантинового оттенка. Дилли остановилась и с жужжанием опустила окно, чтобы услышать дыхание моря; где-то на высоком поле зудела поздняя косилка; где-то еще лаяла лисица. Последнее вечернее солнце оставляло на ребрах моря белые, как кости, отметины. Холмы же, со своей стороны, по-королевски вибрировали. Дело уже шло к ночи, и снова стало тихо-тихо. Разом вышли звезды – полог звезд, сцепленных чистыми нейтронными мостами, каждая звезда – ядро атома.

Она ехала в новом звездном свете по низким бокам Мискиша. Как же это славно, думаем время от времени все мы: скрыться в небе и ночи. Чтобы вознестись на этих мягких руках.

По дороге Дилли оглянулась только раз и только раз позволила губам сложиться в слово «прощай».

⁂

В свою последнюю ночь Синтия вышла на пляж. Одна спускалась по сельской дороге у моря. Ночь была неподвижной и ясной. Впереди на дороге она заметила одинокую фигуру. Даже на расстоянии она видела, что это мужчина. В его позе была поджатая угроза, хотя стоял он совершенно неподвижно, будто вырезанный из камня, и таращился через поля и холмы в сторону Берхэвена.

Ее шаг выбивал ритм на дороге, но шум приближения ничуть не потревожил мужчину, и ночь стала только более зловещей оттого, как он просто стоял, такой неподвижный и такой одинокий.

Подойдя ближе, она увидела, что его руки крепко стиснуты в кулаки. Вокруг висело осязаемое ощущение зажатого насилия. Она подумала, что, может, это просто старик, у которого с головой не в порядке, но теперь он проступил во мраке.

Ему было лет сорок – ни молод, ни стар, скорее плотный, чем стройный, – и глаза его, свирепые и широкие, таращились через поля и холмы в сторону Берхэвена.

Проходя мимо, она не смела на него смотреть. Далеко его обошла и не отрывала взгляд от земли, но покосилась исподтишка и увидела, что он босой, а его штаны обрезаны у лодыжек. А еще они казались мокрыми, будто он только что вышел из моря.

Словно какой-то заблудившийся пират; теперь она была уверена, что мужчина сорвется и набросится на нее.

Но все по-прежнему оставалось неподвижно и тихо, кроме ее шага и медленных болтающихся цепей моря.

Она прошла по дороге вдоль бухты, и, когда рискнула оглянуться через плечо, мужчина оставался там же, напряженным и окаменевшим; и она просто пошла дальше до пляжа, но когда оглянулась оттуда, то дорога была абсолютно безлюдна – пустота – и тогда она ушла в последнюю бледную темноту ночи

вдоль зубца бухты,

у серого музыкального моря,

где-то за Берхэвеном.

Глава четырнадцатая. Дождливая ночь в Альхесирасе

В порту Альхесираса, октябрь 2018 года

Ночь в здании терминала в порту Альхесираса. Ушел последний паром в Танжер. В зале почти никого не осталось. Динамики молчат. Кафе-бар закрыт, рольставни опущены. Под знаком Información – пустая стойка, за окошком темно. Рядом с окошком, на той же скамейке, сидят Морис Хирн и Чарли Редмонд – в одиночестве, не считая их раскаяния. Они легко на него настраиваются – у них как будто почти талант.

Знаешь, что еще можно сказать, Чарли?

Что же, Морис?

Что из-за этого в каком-то смысле пробуешь жизнь на вкус. Вкус раскрывается по-особенному.

Не понял, Мосс?

То бишь во всем мире больше нет такого глубокого в каком-то смысле опыта, как разбитое сердце.

Я сам из долгой родословной вот этого самого, Морис. Разбитых сердец.

Неужто, Чарли?

Все Редмонды рано или поздно собирают свои сердца по осколкам. Судя по всему, это идет в комплекте с фамилией.

Они смотрят налево, смотрят направо – в идеальном синхроне.

Как думаешь, она сама справится? Дилли?

Тяжело это себе представить. Такая молодая, в этих краях. Сколько вокруг квэрхоков?[38]

У нее есть голова на плечах. Что еще нужно.

Есть, это да. Как у матери. Что-то хитрое и мудрое в крови.

Старый уставший марокканец кормит грудью швабру. Девушка запирает киоск и машет старику на прощание. Мимо плетется охранник со всеми муками Андалусии на челе.

Ты вспоминаешь Синтию, Морис?

Пытаюсь не вспоминать. Она сама иногда находит.

Они устремляют тяжелые взгляды в какую-то даль. Там кладезь тяжелых знаний. Они знают, что у них однажды было и что они потеряли.

Я встречался с ней в баре «Секстант», говорит Чарли.

С Синтией?

С Син.

Почему «Секстант»?

Потому что он немного в стороне. На него просто так не наткнешься. Знаешь, в основном мы просто сидели и говорили.

В основном это просто нож мне в сердце, Чарли.

Вот звуки ночи, как та слышится в терминале в порту Альхесираса:

бормотание ночного трафика с прибрежной дороги – как гудение безнадежной молитвы по дальним краям жизни,

какой-то почти детский крик экзотической птицы в задрипанных пальмах перед торговым центром superSol,

низкое рычание и треск грозы, подходящей все ближе.

Мужчины вываливаются из своего комфорта на дорогу воспоминаний: Баррак-стрит, 1986 год…

Помнишь деньки, когда была китайская жральня «Изумрудная река», Чарли?

Слушай, хватит? Пожалуйста? Мы уже никогда их не вернем, эти деньки, Мосс.

Сколько там было сестер Сунь?

Сунь хуй в чай, Мосс.

Старые шутки – самые лучшие. Их же было пять?

Да будто я считал, Морис. Как же они ходили всей кучей по Баррак-стрит – девчонки Сунь, одна роскошней другой.

Там была Тина?

И там была Дебс.

Дебс – это старшая? Еще то ли три, то ли четыре. Вот кого надо благодарить за многие наши сны в те дни, а, Чарли?

За наши горячие и потные сны.

А знаешь, что хуже всего, если вспомнить?

Что же?

Рисковые. Которые согласились бы, но ты так и не подошел. Побоялся.

Все мы о чем-то сожалеем, Морис. Когда становимся джентльменами в возрасте.

Чарли, может, ты еще узнаешь любовь.

Может, да. Та миленькая медсестра ухогорлоноса из Клонмела. Прямо скажем, она охренеет от восторга, когда я вернусь.

Все проходит так быстро – мгновения кишат, ночи переходят в ночи, гроза уже прямо над головой, и вот на порт Альхесираса обрушивается ливень.

Они вместе поднимают глаза на высокие окна.

Ливень сильный и налетает грозовыми шквалами, и теперь им некуда податься, кроме как на улицы портового города.

Они вдвоем идут через терминал. Чарли несет сумку «Адидас» и от души подволакивает ногу. Они выходят в теплый ночной воздух и под натиск горячего дождя. Морис прищуривает здоровый глаз и прикидывает, насколько силен ливень. Они идут по подветренной стороне здания, чтобы не промокнуть мгновенно.

Это у нас один из главных талантов, Морис. У нас как у людей.

Какой же, Чарли?

Идти поближе к зданиям, чтобы не промокнуть.

В этом мы мировые рекордсмены, мистер Редмонд.

Эта врожденная грусть есть у всех старых портов. Когда мы ходим по воде, дух может воспрять. Дороги и узкие холмистые улицы уже скользкие от дождя. Цвета светофоров размываются и плывут. Ирландцы прячутся под навесом билетного агентства перед портом. Тряпки поблекших плакатов – пропавшие без вести. Паромы в Сеуту и паромы в Танжер. Ирландцы уставились в дождь над Гибралтаром.

Я бы никогда не смог стать для нее тем, кем был ты, Морис.

Чарли?

Меня бы никогда не рассматривали всерьез и надолго, понимаешь?

Не надо об этом.

Эх, да вообще-то как бы надо.

А я не хочу, Чарли.

Они смотрят в разные стороны. Над штабелями контейнеров расплываются прожекторы. Из-за них хмуро нависает старый, темный, угловатый город – он уже вымер на ночь. Морис Хирн считает разы, годы, когда он здесь был проездом. Память взбрыкивает, и как из ниоткуда в нее впархивает Карима. Ее глаза, которые горели жизнью и ждали его в ночи, пока он не проснулся, и тогда он повернулся и уложил ее в кровать, шептал заговоры в ее чресла.

Как тут остаться в своем уме, Морис.

Да никак, Чарли.

То бишь сейчас такая ночь, которая прям испытывает на прочность.

Чарли Редмонд зло зыркает на небо. Небу есть что порассказать. Дождь мечется и скулит, и Чарли с угрюмым выражением пытается его прочесть. Чарли влюбился в Синтию с первой же встречи. Когда она метнула в него свою улыбку, он был на седьмом небе.

Ебать-колотить. Почти тридцать лет назад.

Чо-чо, Чарли?

Через плечо.

Прошлое – оно нестабильное, подвижное. Оно ворочается и переделывается. Там, позади, все может перевернуться и измениться. Впервые Морис заговорил с Синтией воскресным вечером на Баррак-стрит. Тогда в воздухе разлилась великая неподвижность – церковные колокола ее не пронзали, а обрамляли. Он перешел улицу, чтобы обогнать Синтию. Обернулся и улыбнулся, а она – нет.

Не умею я улыбаться, сказал он. Да, Синтия?

Она признала, что да. Ошибкой было в принципе отвечать.

Какая-то ты серьезная для воскресенья, сказал Морис.

Он не отставал от нее по дороге вниз по холму. Спросил, не хочет ли она выпить в баре «Овал». Она сказала, что ей надо домой.

Но мы же прям вылитая пара, сказал он.

Он дошел с ней до самой автобусной остановки, прислонился к стене и шутил без усилий.

Ты мне обязательно скажи, если вдруг начну тебе надоедать, сказал он.

Он знал, что прогресс налицо. Суровые белые чайки ходили над рекой, как пограничники. Она ничего не ответила, но он уже видел, что она спрашивает себя: каково им будет поцеловаться.

По-моему, будет классно, сказал он.

И она впервые улыбнулась.

Блин, как ты это сделал? спросила она.

А он ее просто поцеловал.

В Альхесирасе дождь льет так, словно хочет смыть наши ничтожные грешки. Канавы переливаются, крыши обтекают.

Неужто конца-краю этому не будет, Морис?

Это главная прискорбная новость, Чарли. Похоже, до конца нам еще далековато.

И опять куда-то тащиться, блин.

Как прокаженным. И чтоб все слышали наши колокольчики.

В Альхесирасе опять ночь. В свете гавани падает дождь, но теперь уже как-то робко. Чарли Редмонд прислоняется к стене под навесом билетной кассы. Кутается в узел своих тонких плеч. Перспектива очередного ноября чувствуется гадким привкусом на нёбе.

Морис Хирн выходит из своего сдержанного напряжения, расслабляется, высовывает голову из-под навеса и бросает пустой взгляд на ночное небо над портом и штабелями, и да, проясняется, и звезды – все те же старые добрые звезды, и он оглядывается на приятеля с какой-то надеждой в глазах:

Кажись, кончается, говорит он.

Сноски

1

Здравствуйте и добрый вечер (исп.). – Здесь и далее прим. пер.

2

Вы говорите по-английски? (исп.)

3

Gaatch с коркским произношением означает «норов», «манера держать себя».

4

Крупнейшая розничная сеть в Великобритании и Ирландии.

5

Ирландское насмешливое прозвище протестантов; связано с тем, что, когда протестанты копают могилу, упираются в землю левой ногой.

6

Красное вино (исп.).

7

Hibernia – название Ирландии на латыни.

8

Пиво (исп.).

9

Типовая застройка, когда дома малой этажности стоят вдоль улицы стена к стене.

10

Gom – дура (ирл.). Lackeen – девушка (ирл.).

11

Черный кофе (исп.).

12

Кофе с молоком (исп.).

13

Порция (исп.).

14

Поздравления (исп.).

15

Хорошо (исп.).

16

Житель Бирмингема.

17

Отсылка к шутливой версии популярной песни When the Red Red Robin Comes Bob-Bob-Bobbin' Along: «Когда скок-прискочит зарянка, бей скотину».

18

«Промежуточный сертификат», экзамен на аттестат окончания средней школы в Ирландии.

19

Пивная (исп.).

20

Наркотическая смола конопли; термин часто считается синонимом гашиша.

21

Rath, liosanna – форты фейри (ирл.).

22

Гражданская гвардия Испании.

23

Ирландская полиция.

24

Гора сердца (ирл.).

25

Цитата из одноименной песни The Smiths «Pretty Girls Make Graves».

26

Guzz – косой или больной глаз (ирл.).

27

Грусть (фр.).

28

Naggin – бутылка в 200 мл в Ирландии.

29

Бренд папиросной бумаги.

30

Shebeen – букв. «незаконное виски»; изначально нелегальный бар, в наши дни употребляется в значении «кабак» (ирл.).

31

Beore – красивая девушка (ирл.).

32

Непристойные скульптурные изображения голых женщин. Находятся на церквях, чаще всего в Ирландии и Британии, создавались с IX по XVI в. Их значение доподлинно неизвестно – они могли как защищать от злых духов или изображать один из семи смертных грехов – похоть, так и наоборот, завлекать прихожан в церкви.

33

Проблема Y2K-совместимости, она же проблема 2000 года, была связана с тем, что в ПО, выпущенном в ХХ веке, иногда использовалось два знака для обозначения года. Год, обозначенный «00», воспринимался бы компьютерами как 1900, что могло привести к серьезным сбоям в работе многих систем.

34

Wynd – переулок (ирл.).

35

Автовокзал (исп.).

36

Полиция (шотл.).

37

Пешеходный поток (исп.).

38

Quarehawk – странный человек (ирл.).

Content

Кевин Барри
Ночной паром в Танжер

Глава первая. Девушки и собаки

Глава вторая. Сиська с татуировкой

Глава третья. Варварийский берег

Глава четвертая. Любовники у Северных Ворот

Глава пятая. Матушка Кулак и ее пять дочерей

Глава шестая. Чары

Глава седьмая. Их несчастья

Глава восьмая. Ночной клуб «Иуда Искариот»

Глава девятая. Прирожденный экстрасенс

Глава десятая. Рана от жеста

Глава одиннадцатая. Последняя ночь нашего знакомства

Глава двенадцатая. Сегодня в Дурке кино

Глава тринадцатая. Синтия и Дилли – неизвестная история

Глава четырнадцатая. Дождливая ночь в Альхесирасе

Сноски