Хозяин корабля

Луи Шадурн

Переводчик Григорий Сергеевич Зацаринный

© Луи Шадурн, 2020

© Григорий Сергеевич Зацаринный, перевод, 2020

ISBN 978-5-0051-7103-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Небольшое старомодное предисловие

Читатель, ты справедливо считаешь самонадеянным автора, берущегося выжать для тебя мозг и сок своей книги, о которых ты его и не просил. Зачастую она лишь постное мясо, так что я не буду этого делать. Итак, предостерегаю тебя: остановись на романтической оболочке сего творения и не пытайся искать ядра. Тем не менее, если ты хочешь пофилософствовать (совершенно несправедливо говорят, что такое желание присуще лишь человеку, ибо у кошек, сов и слонов куда больше пристрастия к размышлениям и свободного времени для них), если ты хочешь пофилософствовать, говорю я, дай волю своей смелой фантазии. Вне всякого сомнения, ты найдёшь то, что ты ищешь, ведь ты, сам того не ведая, несёшь всё это в себе, и лишь те сокровища открываются человеку, которые сокрыты в его собственном сердце.

Часть первая

Путешествие начинается

Глава I. Человек в зелёных очках

Кто этот воин, идущий в гору: щит его усыпан звёздами, и обликом он подобен богам?

Еврипид

Шторы распахнулись, свет залил салон вагона, и Леминак увидел вздыбившиеся над горизонтом сияющие вершины Анд. Это величественное зрелище вызвало у него вполне прозаическую реакцию:

— Поезд стоит.

Но, как только в нём пробудилось какое-то природное чувство, и он понял, что, будучи адвокатом и лектором, нельзя оставить без комментариев неземную перспективу кратеров Чимборасо или Котопахи на фоне тёмно-синего неба, он добавил:

— Вид и правда грандиозный. А как далеко от Парижа!

Во время путешествия француз узнаваем по способности вместить с себя все оттенки этих волшебных звуков: Париж! Это любимое название не покидает губ, особенно если путешественник родом из Пезенаса или из Брив-ла-Гайарда. Если вы встретите француза у линии экватора, как в этой истории, у оазиса в Сахаре или пьющим чай в сибирской избе, не забудьте спросить его невинно:

— Из какого города Франции вы родом?

Вам будут неизменно отвечать:

— Из Парижа, естественно.

И иногда с самым сильным прованским или гасконским акцентом. На всём земном шаре не отыскать нам французов не из Парижа.

Если мэтр Леминак, молодая гордость Парижской коллегии адвокатов, находившийся очень далеко от центра нашей земной планисферы, взывал к Городу-Светочу, то делал это, несомненно, не для того, чтобы поведать тому, кто сидел напротив него в позолоченных старых очках, о прелестях современной Капуи, а для того, чтобы привлечь внимание третьего лица, глубоко погрузившегося в чтение книги, вне всякого сомнения, английской, если судить по зелёной обложке, украшенной золотистыми узорами.

Желаемый эффект произошёл естественным образом, и, не успел Леминак рассмотреть золотые шёлковые нити, выглядывавшие из-под шарфа, как третье лицо на одно мгновение повернуло несколько грузный, но странно соблазнительный профиль в его сторону.

«Это русская», — подумал Леминак, изучивший национальности за то время, пока посещал Palais de glace, а также после недавнего посещения кубистской мастерской в Монпарнасе.

«Это русская, — повторил он, довольный своей ещё непроверенной догадкой. — У них достаточно сильный подбородок, слегка сплюснутый нос, и всё же это самые очаровательные создания. А волосы-то какие!»

«Мне нужно видеть её глаза, — добавил он. — Это очень важно.»

— Уж не думаете ли Вы, Леминак, — сказали старые позолоченные очки, — что мы опоздали в Кальяо?

— Думаю так, уважаемый профессор, — ответил адвокат. — Если свериться с графиком, а затем вспомнить, сколько времени мы провели на последней станции, то, если не ошибаюсь, мы опоздали уже на пять часов.

— Это, конечно, немного для таких расстояний.

— Да, — ответил Леминак, — но было бы обидно пропустить «Глостер» в Кальяо.

— Терпите, — сказал профессор.

И он снова погрузился в изучение второго тома Крафт-Эбинга, который он начал читать в Иокогаме и в котором дошёл лишь до пятьсот девяносто третьей страницы.

После того, как Леминак произнёс с фальшивым английским акцентом название «Глостер», светло-русый профиль снова повернулся в его сторону.

«Я увидел её глаза, — снова заговорил он сам с собой. — Они явно славянские.»

Однако поезд опять замедлил ход, стал тормозить и в конце концов совсем остановился.

— Вот неудача, — не выдержал профессор.

— Это невыносимо, — согласился Леминак.

Незнакомка закрыла книгу, нетерпеливо надула губы и пошла по коридору.

Поезд остановился в кустах. Над бескрайней пустыней, усеянной рыхлыми лавовыми глыбами и ощетинившимися тёмными зарослями колючих кустарников — мерцающими западными полотнами Салинаса — над всем этим металлически-чёрно-белым пейзажем внезапно нависла тьма экваториальной ночи.

Леминак последовал за незнакомкой в коридор и засуетился возле контролёра-негра, говоря на ломаном английском.

— В чём дело?… непонятная задержка… Ах! хороши же эти американские железные дороги!

— Появились некоторые сложности с проездом, месье, — ответил смуглолицый агент. — Поступила информация, что северный край леса горит. Если пожар серьёзный, то нам никак нельзя будет обойти пламя.

— Ну и дела, — выругался Леминак. — И что теперь делать?

— Ждать.

— И долго это будет продолжаться? — вмешался профессор.

— Мы не знаем. Однако не стоит боятся сильного распространения огня, леса влажные и болотистые. Площадь пожара очень и очень ограниченна.

— Ну и сколько ещё?

— Часов десять-двенадцать. Максимум один день.

— Мы пропустим корабль, — простонал Леминак. — Теперь уж точно. Он отплывает завтра в 13:40. А уже 9 часов вечера.

Незнакомка казалась взволнованной и присоединилась к группе людей.

— Вы считаете, месье, — спросила она Леминака, — что мы действительно пропустим «Глостер»?

— Боюсь, что так, мадам, Вы сами видите, как я расстроен. Я устал от этой страны. Здесь тоскливо. Душно. Совершенно не с кем поговорить… Это редкое счастье встретить в таком месте приятного спутника, счастье, что мы вольны высказывать своё мнение о несчастном случае, задерживающем нас.

— Увы! — сказала незнакомка, — теперь мы вынуждены будем оставаться три недели в Кальяо, пожираемые комарами?

— Действительно, никаких отплытий из этого порта раньше, чем через двадцать дней, не будет. Только тогда будет отплытие в Гуаякиль или обратно в Сан-Франциско.

Профессор, в силу обстоятельств вынужденный отказаться от изучения Крафт-Эбинга, поднял голову с бодрой улыбкой.

— Раз уж мы, мадам, оказались товарищами по несчастью, то давайте представимся.

Он показал на профессора:

— Месье Трамье, профессор Парижской медицинской академии.

Затем он представился сам:

— Анатоль Леминак, французский, даже парижский, адвокат…

— Мэтр Леминак, — перебила незнакомка к наибольшему удивлению адвоката и доктора, — мэтр Леминак? Но это не Вы ли так блестяще защищали Соливо-Депрешандьё?

— Я. Но как могло моё скромное имя стать известным Вам, мадам…

— Мадам Ерикова, Мария Ерикова. Не удивляйтесь. Я наблюдала за слушаниями. Это было захватывающее дело, не так ли? Я восхищаюсь Вашим талантом.

— Вы мне льстите, мадам.

— Леминак такой же скромный человек, — счёл уместным вмешаться доктор Трамье, — но в будущем он станет гордостью нашей коллегии адвокатов.

— А Вы русская, мадам?

— Русская, из Москвы.

— Я так и знал.

Некоторые путешественники стали спускаться, и Леминак предложил последовать их примеру.

Наступила ночь. Глазам путешественников предстал пылающий северный горизонт. Нижнюю часть неба закрывал, словно остолбеневший город тьмы, густой лес. Тёмно-красная плитка резко поднималась над горизонтом, и этот огонь над скрученными, как чётко прорисованные чёрным цветом дрожащие арабески, деревьями, казался волшебной лампой великана.

— Зловеще, — пробормотал Леминак.

— Замечательно, — вздохнула мадам Ерикова.

— Скучно, — простонал профессор. Сильный ветер дул с Тихого океана и приносил запах моря, который смешивался с запахом акров пожара, маслянистых тропических растений, медленно поглощаемых огнём.

Леминак предложил мадам Ериковой пройтись с ним за руку вдоль железной дороги. Другие путешественники беседовали или курили группами; маленькие угольки сигар пронизывали темноту.

Испанец в серой плоской шляпе-сомбреро и домотканой одежде — как яркое пятно среди картины ночи — непрерывно ругался:

— Sacramento! Ciento mil pesetas, he de perder esta noche.

Какая-то мисс вздохнула:

— What a beautiful night!

И процитировала Шелли:

Palace roof of cloudless nights,

Paradise of golden lights.

Адвокат обратился к своей спутнице:

— Вы, конечно же, держите путь в Сидней?

— Да. У меня там усадьба.

— Нам туда же, Трамье и мне.

— Вы забронировали каюты?

— Да; Вы тоже?

— Естественно.

— Надеюсь, «Глостер» нас дождётся.

— Я уже стала отчаиваться.

Ночь тянулась, а зловещее зарево над горизонтом не угасало.

Мария Ерикова вернулась к себе спать, в то время как Леминак и Трамье не без горечи наслаждались ароматами тропической ночи.

Подходя к поезду, она споткнулась, позволив себе слегка вскрикнуть. Из тени провиденциально появилась сильная рука.

— Вам не больно, мадам? — спросил голос с английским акцентом.

Человек, черты которого казались молодыми, хоть она и видела их мутно, поддержал её за руку.

Короткая трубка выглядывала из его рта. От неё шёл приятный запах вирджинского табака.

— Нет, ничего страшного, месье. В крайнем случае, будет небольшой ушиб. Но как же я могла упасть?

— Вы запутались в проводе: позвольте мне помочь Вам вернуться в вагон.

Путешественник молча проводил её до вагона, мягко освещённого электрическими лампочками, некоторые из которых уже стали гаснуть.

Длинный поезд с медными перекладинами и позолоченными номерами держался на рессорах, как роскошный зверь. Заднее место в салоне вагона сверкало за стёклами в суровой толще ночи.

При свете лампочек Мария Ерикова могла разглядеть своего ночного чичисбея. Это был молодой человек, голову которого покрывала клетчатая кепка спортивного покроя, какие обычно носят английские путешественники. Подняв глаза, она увидела, как он был прекрасен. Лицо его было ровное, овальное, как у игрока в крикет, бледное, свежее, как у женщины; но своевольный подбородок разгонял то немного мутное впечатление, которое создавала нежность черт, и то очарование, которое навевал сластолюбивый рот.

Он почтительно поклонился:

— Роберт Хельвен, из Кембриджа, художник.

Она поблагодарила его за поддержку и подала ему руку. Он пожал её. Она восприняла это должным образом, хоть и несколько холодно.

Когда он уже возвращался на своё место, она добавила:

— Вы, конечно же, держите путь в Кальяо. Нам по пути.

Задёрнув шторы, она распустила свои кудри, улыбаясь сверкающими глазами цвета морской волны и карминовыми губами, а затем завернулась в китайский халат из пурпурного шёлка, украшенный играющими золотыми аистами и цаплей. Кровать усыпляла, и она закрыла глаза на второй странице последней книги г-на Клода Фаррера, видимо, предпочитая литературе размышления об образах незаконченных портретов Гейнсборо.

Когда Мария Васильевна Ерикова проснулась, поезд мчался через большую плодородную равнину, простиравшуюся вдоль Тихого океана. После нескольких дней пути её сон был настолько глубоким, что она не почувствовала, что поезд перестал стоять и начал быстро раскачиваться. Она распахнула шторы и тут же их задёрнула, потому что свет был очень ярким.

На стеклянной платформе салона вагона Леминак и профессор Трамье казались загипнотизированными стальной полосой, по которой с головокружительной скоростью, мчался, раскачиваясь, поезд.

— Одиннадцать часов, — скорбно простонала будущая гордость коллегии адвокатов. — Одиннадцать часов! «Глостер» отплывает в тринадцать сорок. Отлично.

— Смиримся, — ответил доктор, настойчиво читавший Крафт-Эбинга — своего постоянного спутника с Иокогамы — благодаря которому он выносил все испытания, которые обрушивала на него судьба. — Смиримся. Кто знает? Может, корабль не отплывёт! Маленькое судно не имеет большого значения.

— Маленькое или большое, а Вы только представьте себе, что нам предстоит. Оставаться в Кальяо три недели и ничего не делать или вернуться в Сан-Франциско. Чёрт бы побрал все эти леса, поезда и пожары!

В этот момент вошла Мария Ерикова. На ней был костюм для путешествия из светлой и мягкой ткани, который с некоторой тяжестью обхватывал её талию. Под вуалью её волосы сверкали, как золото.

— Доброе утро, — сказала она. — Что же, кажется, с «Глостером» всё кончено?

— Кажется, да, — печально сказал Леминак. — Мы приедем только к ночи.

— Это абсурд. Что за безумие! Это моя вина. Я должна была отплыть раньше! Нельзя же прибыть туда в последний момент.

— Мы тоже должны были отплыть, — вздохнул профессор.

— Да, мы тоже, — порывисто сказал Леминак. — Когда я думаю, что через пятнадцать дней я буду проводить лекцию о революционном красноречии в Сиднее, лекцию, на которой будут присутствовать двадцать тысяч человек, ни один из которых не знает ни слова по-французски, когда я думаю об этом, моя душа разрывается, а мои глаза наполняются слезами.

— Высохнут они быстро, — сказал Мария Ерикова, — проведите Вашу конференцию в Кальяо.

— Я не собираюсь оставаться там. Да сохранит меня Бог от этих экваториальных дворцов.

— Что нам лучше делать, — мудро заключил Трамье, — мы будем решать, когда убедимся, что «Глостера» нет.

В вагоне-ресторане, за завтраком, мадам Ерикова, доктор и Леминак сели за один столик. Одно место оставалось свободным. Его занял английский художник. Мария Ерикова воспользовалась случаем и великодушно назвала его «спасителем». Леминак досадовал на молодого англичанина за его счастливую участь, но из вежливости не показывал виду. Он также потряс всех умением блестяще поддерживать пустые светские беседы с русской. Время от времени, он приглаживал пухлыми руками свои короткие, как у хорошего столичного литературного критика, бакенбарды. Доктор жевал молча, приправляя блюда вустерширским соусом, вероятно, чтобы разрушить их, как алмаз. Что же касается англичанина, то Мария Ерикова заметила, что у него были карие или светло-кофейные глаза и роскошные зубы, что он носил на безымянном пальце левой руки деревянное кольцо, украшенное изумрудом, и что ел и говорил он с пуританской трезвостью. Он произнёс всего несколько слов, спросив, не желает ли она несколько капель адского соуса, которым так увлёкся профессор. Тем не менее, он казался очаровательным, потому что довольный рот был более привлекателен, чем самый блестящий ум. Возраст и фигура Хельвена освобождали его от необходимости тратить какие-либо усилия, чтобы угодить присутствующим. Впрочем, он казался стеснительным, и даже незнание преимуществ, которыми он обладал, добавляло им что-то новое.

Мария Ерикова закурила сигарету и беспечно растянулась на одном из широких кожаных кресел. Поезд ещё сильнее ускорился и остановился, после чего компаунд засвистел коренастой шеей, расслабившейся с гибкостью хорошо обученных мышц.

Леминак на платформе затянулся Упманом, выбранным академиком в ящике из красного дерева, который принёс стюард. Трамье поправил спадающие очки и стал рассматривать индикатор Ллойда. Они были одни. Хельвен в салоне вагона внимательно и несколько вяло, как породистая борзая собака, созерцал русскую.

— Тревожит меня это молодой англичанин! — сказал Леминак.

— Тревожит? Это почему же? — отозвался Трамье. — Он, кажется, воспитанный.

— Мне не нравится вид ни Дориана Грея, ни чемпионов по боксу с лицами прерафаэлитских дев.

— Похоже, этот парень мускулистый, как молодой тигр.

— А глаза, как у газели. Мне не нравится смешивание видов, уважаемый профессор.

Мы, французы, мы, латины, мы не хотим этого смешивания. Наши представления о мужской красоте проще и серьёзнее.

Сказав это, он слегка поправил свой доктринёрский галстук из чёрного шёлка, украшенный камеей, и присоединился к русской и «Антиною из Кембриджа».

Трамье, оставшись в одиночестве, тоскливо продолжил изучение пятьсот девяносто четвёртой страницы Крафт-Эбинга.

Время и пространство добросовестно утекали, ибо

«обуздать дракона не властен даже сам творец его ученый»,[1]

и прибытие в Кальяо состоялось на два часа раньше, чем некоторые путешественники ожидали после такой длительной задержки.

Увы, радость четырёх спутников оказалось недолгой.

— «Глостер»?

— Отплыл в тринадцать сорок.

— Sacramento!

Так одновременно выругались испанец в домотканой одежде и Леминак, применяя на практике язык идальго, хотя и со свободным республиканским акцентом.

В этот день произошёл заметный сдвиг, и они решили отправиться в мюнхено-венский Дворец вкуса, который украшали лепнины, где повсюду стояли свадебные торты с кремом, от которого текли слюнки, и/или приятными рисунками сиропом. С его пухлых золотых круглых балконов открывался вид на море и волны Тихого океана, там же ужасающие отёчные маскароны надменно разворачивали свои шарфы.

В центре земли русскую, англичанина и двух французов ожидал швейцар-швейцарец, что, впрочем, не очень-то удивляло. Им были выделены номера, мебель в которых разочаровала бы поклонников г-на Франсиса Журдена. Они довольно хорошо поспали там, не слыша ропота волн, по которым неслись Магеллан и пять каравелл: «Тринидад», «Сантьяго», «Виктория», «Замысел» и «Сан-Антонио», покоряющие неизведанные земли, где раскрашённые в жёлтый цвет дикари с нарисованными на щеках оленьими рогами предлагали португальцам гвоздику и райских птиц.

Эта ночь прошла без сновидений для всех, за исключением, разве что, Марии Ериковой; она также не могла ничего придумать, потому что, когда на следующий день они встретились на площадке, залитой солнцем и заставленной тюками и бочками, все четверо не определись, как быть.

Было ужасно жарко.

Леминак, который был теперь подобен касику блуждающего племени, провозгласил:

— Пойдёмте куда-нибудь. Нам нужен аперитив.

В соответствии с местным колоритом был выбран бар «Pajaro Azul». Это было прохладное и удобное место. На прилавке светло-синего цвета, где скрипели зубами, несомненно, замечая и придираясь к каждой птице, лежали пирамиды цитронов, лимонов, гуав; солнце, проскальзывающее сквозь большие соломенные стены магазина, играло даже на грейпфрутах, на тугой кожице суринамского инжира. Сзади лежали ящики специй и тюки риса или маниока, едва чувствовался запах ванили.

— Мне кажется, — тихо сказал Хельвен, — что в небольшом баре Ямайки запах корицы чувствовался так же, как здесь аромат ванили. Мы позволили себе всю ночь есть изысканные дыни, набивали себе животы молотым льдом, кусочками ананаса, мелко нарезанными бананами; всё запивали таким количеством любимого рома, какого ещё там не пил никто, во тьме, полной сладости и аромата корицы…

— Я смотрю, — сказал Леминак, — Вы много путешествовали.

— И, — добавила, смеясь, Мария Ерикова, — Вы бы с благодарностью приняли дары Господни.

Они сидели за четырьмя бокалами, золотистое виски в которых незамедлительно загорелось.

— Что будем делать? — сказала Мария Ерикова.

— Абсурдное дело, — простонал Леминак. — Пакетбот…

Не успел он это произнести, как в бар вошёл гигантский человек с весьма колоритным лицом, которое утопало в сверкающей бороде. Он был скромно, но очень аккуратно одет в костюм из самой тонкой белой ткани идеального покроя. По козырьку фуражки его можно было бы принять за моряка, но нигде не было указано ни его звание, ни название судна.

— Из этого джентльмена, — сказал Хельвен, — получился бы неплохой конногвардеец.

— Должно быть, морской офицер. Наверняка его канонерка остановилась в порту, — предположила Мария Ерикова, заинтересованная особым присутствием незнакомца.

Он сел за соседний столик и заказал чашку горячего чая.

— Этот человек привык к жарким странам, — прошептал Трамье.

Человек снял фуражку. Пара зелёных очков закрывала его глаза; щёки загорели на морском ветру; нижняя часть лица утопала в сверкающей бороде.

— Пактол, — сказал Леминак.

Несмотря на лёгкость и добродушие, с которой этот человек говорил по-испански с официантом бара, было в нём что-то странное — возможно, из-за пары зелёных очков, выделявших его орбиты — из-за чего четверым путешественникам стало несколько неловко продолжать разговор.

— Жалко, — сказал Леминак, — что мы пропустили корабль.

— Это создаёт нескончаемую задержу, — сказал Трамье.

— Что будем делать? — спросила Мария Ерикова.

— Отправляться завтра в Сан-Франциско, — сказал Хельвен. — Будем ждать следующего отплытия, поскольку Сидней, видимо, является нашим общим местом назначения.

— Нам придётся ждать ещё, как минимум, пятнадцать дней, — простонал Леминак.

— Другого выхода нет…

Незнакомец заплатил, встал и исчез за высоким силуэтом на опустившемся красочном перламутровом занавесе, служившем дверью.

— Смешное туловище, — прошептал Леминак.

Они вернулись к разговору, неопределённому, раздражительному, несмотря на ванильную свежесть «Pajaro Azul», находя, что приключение не заладилось.

Приключение! Волшебное слово или шелест голоса тайны. Оно пришло внезапно, как и любое уважающее себя приключение, в синем свете бара, под маской юмора, простодушия и коварства, вместе с тем в виде письма, которое принёс матрос в белом, в бескозырке с ленточкой, с золотыми буквами на чёрном фоне: «Баклан». Матрос вошёл в зал и, с почтительным видом к ректорской должности Трамье, не колеблясь, вручил ему большой запечатанный белый конверт с выгравированным якорем, вокруг которого повторялось подчёркнутое: «Баклан».

— Это мне? — воскликнул ошеломлённый Трамье.

Человек поклонился и исчез бесшумно благодаря своим верёвочным подошвам.

— Но это же невозможно! — ахнул доктор. — Невозможно. Кто, чёрт возьми, знает меня здесь? И как этот человек меня узнал?

— Откройте, — посоветовал Хельвен.

С некоторым опасением, что в конверте каким-то хитрым способом может быть скрыта взрывчатка, Трамье, профессор Медицинской академии, открыл его.

На лице его застыла улыбка.

— Невероятно, — сказал он.

— Говорите, я Вас прошу, — простонала Мария Ерикова, прекрасные руки которой нетерпеливо дрожали на столе. — Говорите. Прочитайте это письмо.

— Оно адресовано всем нам, — сказал доктор.

— Ах! например, — выкрикнул Леминак.

— Вот:

На борту «Баклана».

«Случайно подслушанный мной ваш разговор позволяет мне оказать вам услугу, и я ни мгновение не колеблюсь перед перспективой оказать услугу таким выдающимся личностям, как профессор Трамье из Медицинской академии…»

— Известны, Вы известны на экваторе, — воскликнул, сдерживая зависть, Леминак.

«…мэтр Леминак, член Парижской коллегии адвокатов…»

— Я тоже, — запинаясь, сказал адвокат. — Но это чудесно!

— «…сэр Уильям Хельвен, известный художник, и, наконец, невероятно очаровательная Мария Васильевна Ерикова, имя которой венчает этот ценный список…»

— Восхитительно… — прошептала она. — Но кто же он такой?

— Наш сосед в очках, — сказал Хельвен.

— «…Моя яхта,,,Баклан»», которая очень хорошо приспособлена к открытому морю и на которой я совершил множество путешествий, может благополучно доставить вас в Сидней, куда я сам собираюсь. Не стесняйтесь принять гостеприимство от авторитетного торговца, который уважает науку, искусство и красоту…»

— И красноречие? — намекнул Леминак.

— «…Вы найдёте на моём борту уют, а также внимательность и преданность, которую будет к вам проявлять

ВАН ДЕН БРУКС

Торговец хлопком»

«P. S. Если предложение вас устраивает, то в 5 часов на пирсе вы найдёте каноэ, которое доставит вас на мой борт и перевезёт ваш багаж.»

— Фантастика, — сказал Леминак. — Откуда он знает наши имена?

— Принимайте, принимайте. Какое забавное приключение! — закричала Мария Ерикова, хлопая в ладоши.

— Но, — сказал Трамье, — я не знаю этого г-на Ван ден Брукса.

— Это не важно, он знает нас. Этого достаточно. И он приглашает нас! — ответила Мария.

— Месье, корабль которого приспособлен к открытому морю, должен быть порядочным человеком, — с уверенностью сказал Леминак. — Кроме того, он называет себя торговцем хлопком. Это очень почётное занятие.

— Гм… — сказал Трамье. — В моём возрасте это было бы неблагоразумно. Как мы устроимся?

— Очень хорошо, я уверена, — настаивала Мария, едва удерживаясь в кресле. — Он сам сказал.

— Мы можем увидеться, — предложил Леминак.

— Вот именно, давайте увидимся с Ван ден Бруксом!

И Мария Ерикова выбежала из бара, а следом за ней, хватаясь за полу её одежды, обезумевшие Леминак и Трамье.

Молодой официант из «Pajaro Azul» поймал Хельвена.

— Вы не заплатили, сеньорито.

Хельвен заплатил за виски, а затем повернулся к мучачо, глаза которого заблестели под бровями цвета угля:

— Ты знаешь, кто этот здоровый моряк со светлой бородой, который сидел рядом с нами?

— Нет, Ваше Превосходительство (чаевые облагораживают человека).

— Бывает ли он иногда в Кальяо?

— Я никогда не видел его, месье, до вчерашнего вечера. Говорят, он находится на борту небольшого парохода у входа в гавань.

— Никто в порту не знает его?

— Нет, сеньорито. Это иностранец. Старые моряки в порту не знают ни его самого, ни его лодку, а уж они-то знают капитанов кораблей.

— Gracias, — сказал Хельвен.

— Vaya usted con Dios, — сказал мучачо.

И, присоединяясь к другим, Хельвен повторил звонкое испанское прощание:

— Vaya usted con Dios, Vaya usted con Dios… Надеюсь, вы не будете с дьяволом.

Глава II. «Баклан» выходит в море

Guido, vorrei che tu e Lapo ed io

Fossimo presi per incantamento

E messi in un Vasel ch’ad ogni vento

Per mare andasse à voler vostro e mio.

Dante

Сопровождаемые благословениями швейцара-швейцарца и охотника-негра, четверо путешественников отправились в назначенный час к причалу. За ними следовали несколько чёрных носильщиков, сгибавших шею под кофрами. У Марии Ериковой они были из красивой патинированной кожи, пахнущей духами, а по бокам — украшены множеством виньеток, среди которых можно было различить при лунном свете и зареве заката египетского сфинкса и террасы Казино Монте-Карло, букет пальм, гондолу; поверх виньеток были нанесены заглавные буквы, которыми Астория, Континентал и дворцы всего мира капризно украшали приглашение в Путешествие.

Порт, полный жестокой белизны брызг, окаймляет почти неподвижную свинцового цвета воду… На набережной лежат тюки какао, цинхоны, маниока. Сидя на куче верёвок и товаров, негры в больших панамах, с обнажёнными туловищами, в полосатых штанах, неохотно принимаются разгружать вельбот, прибывший с острова Тортю. Когда Мария Ерикова, сверкающая бледностью, прошла мимо них, они с улыбкой подняли сияющие лица, которые под соломенными шляпами стали похожими на чёрные солнца.

— Вот каноэ, — сказал шедший впереди Леминак.

От любопытства у Марии Ериковой, у Хельвена и даже у профессора билось сердце.

На краю причала, на радужной воде, где плавали апельсиновые и грейпфрутовые корки, покачивалось лаковое серо-зелёное адмиральское каноэ с позолоченными сетями, в котором сидели восемь гребцов, одинаково одетые, как матрос, который принёс письмо.

Один из них, судя по чёрной ленточке на рукаве, квартирмейстер, сошёл на берег к путешественникам и помог им подняться на борт.

После этого, восемь белых торсов со вздохом развернулись, восемь загорелых грудей свободно напрягли свои мышцы: восемь пар вёсел из красного дерева после проворных движений разрезали зашипевшую и вспенившуюся воду и стали двигаться назад. Отплытие было настолько быстрым, настолько аккуратным и настолько энергичным, что Хельвен не мог удержаться, чтобы не воскликнуть по-английски:

— О, да это даже лучше, чем команда из Итона.

Улыбка квартирмейстера — его лицо от джина и морских ветров было цвета раскалённого кирпича — улыбка, которая была чем-то вроде незаметной складки в левом углу губ, отблагодарила его.

«Хорошие ребята», — подумал Хельвен.

Пассажиры молчали. Они боялись выразить свои чувства из-за страха быть услышанными, и лёгкая и коварная тревога заползала в их сердца, когда белые дома Кальяо превращались в кубики, которые становились всё меньше и меньше, а небо и земля брали свою власть.

«Баклана» не было видно.

— Где, чёрт возьми, этот таинственный корабль? — шепнул Леминак на ухо профессору. — Я не вижу никаких его признаков.

Каноэ было уже в конце порта. Оно прошло мимо каботьеров с ржавым корпусом, траулеров красного и чёрного цветов и двух-трёх более серьёзных пароходов, впавших в полудрёму гавани, где, подобно флагам, медленно развевалось на ветру постиранное бельё, рубашки, майки, трусы. Потом причал, маяк, таможня и открытое море.

— Куда мы плывём? — спросила Мария Ерикова художника.

— Понятия не имею, мне всё равно, — ответил последний низким голосом. — Перед нами приключение: давайте проскользнём. Вы волнуетесь?

— Ни в малейшей степени, — с уверенностью сказала Мария Васильевна.

— Я тоже. Я боюсь только одного: что приключения не будет, что Ван ден Брукс, как он и утверждает, окажется честным торговцем хлопком, тщеславным и любезным, и что всё ограничится простой прогулкой на море.

— Я не знала, что Вы такой романтичный, — сказала Мария с нескрываемым любопытством. — Чего бы Вы хотели?

— Сам не знаю. Но я блуждаю по свету в погоне за этим приключением, которого никогда нет. Я вижу его повсюду, но мне не удаётся его поймать. Оно в ожидании скрывается в этой полуоткрытой двери, в этой лодке; оно таится у Вашей двери; оно жужжит возле Вашей лампы, в тихой комнате.

— Как Вы меня удивляете! — сказала Мария Ерикова, несколько утомлённая приятно убаюкивающим голосом и волнующими словами художника. — Я думала, англичане холодные люди…

— Мы люди приключения, — энергично откликнулся Хельвен. — Разве не окружены сыны земли шепотом волн? Мы родились на острове, и этого достаточно, чтобы в нас родился инстинкт переходов. Наш лавочник — это поэт, поэт, сам того не сознающий: в его тюках есть все специи Антильских островов, всё золото Гвианы, все слоновые кости Африки; в трюмах его кораблей есть все богатства, все бриллианты, все специи на свете. Ещё есть Индийская империя, одно название которой несёт в себе тайну мира.

— Я знала, что Вы художник, — сказала Мария, — а Вы хотели бы стать поэтом?

— Я всего лишь путешественник, прохожий, который, как и тысячи других, удивляется самым простым вещам, интересуется самыми сложными вещами… Если этот Ван ден Брукс может оказаться пиратом, замаскированным принцем, королём необитаемого острова…

Мария Ерикова рассмеялась, и этот смех звонко прокатился над ослепительной, ровной поверхностью моря.

— Chi lo sa? Он может быть тем или другим.

Искусным движением брызги воды окатывали мол, быстро описывая кривую. Русская подняла глаза и взглянула на того, кто, стоя перед ней на носу каноэ, крепко держался за штурвал. Это был матрос, смуглолицый, загар мягко покрывал его. В отличие от остальных гребцов, бритых и гладких, очень лёгкая чернота закрывала его тонкие, карминового цвета губы. Нос горбинкой; большие чёрные глаза, в которых сквозь ресницы была заметна какая-то жестокая сладость. Мария Ерикова заметила, что под белой бескозыркой он носил чёрный вечерний фуляровый платок, плотно обвязанный вокруг его висков и странно облегчавший его лицо. Движения человека были уверенны; его жесты и поза показывали, что он обладает гибкостью кошки. Он был серьёзен, его надменное лицо возвышалось над лодкой.

«Это может быть только испанец», — подумала она.

Она хотела спросить Хельвена. Но, сама не зная почему, молчала.

Брызги по-прежнему поднимались, оседая на вёслах, которые двигались всё сильнее, ибо судно уже начало покачиваться на больших тихих гребнях волн. Обогнув мол, лодка направилась к своего рода мысу красной земли, который она обошла совсем вблизи.

— «Баклан»! — воскликнул Леминак. — Вот он! Ого! красивое судно.

Все посмотрели в направлении, куда указывал указательный палец адвоката.

В розовой бухте, полной кокосовых и гуавовых деревьев, небольшой продолговатый пароход слегка покачивался на причале. Его трудно было различить, поскольку он был окрашен, на манер военных кораблей, в зелёный цвет, который сливался с водой. Однако его медные перила сверкали.

Присмотревшись поближе, Хельвен заметил, что у «Баклана» был изящный вид прогулочной яхты, но прочные изгибы корпуса показывали, что он подходит для больших путешествий. Он должен был весить около 800 тонн, имел дымовую трубу, две мачты с парусом и антенну радиотелеграфа.

Профессор молчал. Леминак был теперь занят произношением технических терминов: «шлюпбалка… осадка… люки…», собирая фрагменты Жюля Верна, которые он помнил с тех пор, как в последний раз читал в чёрном люстриновом халате и с пальцами в ушах «Дети капитана Гранта».

— Наконец-то мы увидим пирата! — шепнула Мария Ерикова на ухо Хельвену.

Последний не ответил, но указал глазами на палубу корабля где их ожидал высокий белый силуэт…

Пришвартовывание произошло легко. Рулевой прыгнул на железный трап, обеспечивавший доступ к борту, и помог Марии Ериковой встать на него. Затем, схватив свисающий трос, он вскарабкался по канату с ловкостью кошки и исчез.

Причудливый посетитель «Pajaro Azul» приветствовал своих гостей на трапе. Он показался пассажирам ещё выше, чем в первый раз. Его борода сверкала. Он по-прежнему был в зелёных очках.

Он галантно поцеловал руку Марии Ериковой и поприветствовал каждого путешественника.

— Не нужно представляться, — заверил он. — Я знаю вас, и это большая честь для «Баклана» приветствовать таких пассажиров. Надеюсь, что вы найдёте здесь все удобства пакетбота.

— Мы большие путешественники, — добавил он, кивая. — Я прошёл много морей; я знаю их капризы, их свет и их запах. Я люблю воды. Мой корабль принадлежит мне, и я веду его, как мне захочется.

Его голос был тёплым, вкрадчивым. Он очень умело обращался с ним.

«Хорошо говорит, — подумал Леминак. — Он понравился бы нашей коллегии адвокатов.»

«Необычно! — размышлял Хельвен. — В нём есть что-то от актёра.»

— Не спрашивайте меня, — продолжал Ван ден Брукс, — откуда я знаю ваши имена. Не спрашивайте меня, зачем я написал это письмо. Несомненно, услуга, которую я рад оказать вам, оправдает странность моего подхода. Но не задавайте мне вопросов.

Не беспокойтесь. Я просто человек, ничем не украшенный торговец, которому удача в торговле помогла познакомиться с некоторыми землями и людьми, старый морской волк, который не знает ничего, кроме ветра и волн, научивших его. Что касается женщин, — и он повернулся к Марии, которая едва выдержала блеск его очков, — я могу только восхищаться их изяществом и красотой; но для меня они как море, которое никогда никому не принадлежит.

Тон и слова Ван ден Брукса не имели ничего общего с грубостью моряка и торговца, скорее были наполнены изысканными манерами светского человека, любящего театр и впечатления.

«Какой смиренник!» — подумал Хельвен.

Профессор Трамье был в восторге от сердечной доброты этого приветствия.

— Мы не можем выразить… — начал он; — совершенную любезность… несомненно, немного странную… но мирские условности… на этой широте… также прощают это… признание.

— Мы выходим в море ночью, — сказал торговец хлопком. — У нас будет один из самых прекрасных переходов по Тихому океану, такие ночи, каких вы и не знали, под созвездиями, под которыми мечтают поэты. Мне очень приятно объединиться на этой скромной шлюпке с такими изысканными умами. Отдых на борту позволит нам вести долгие беседы; я получу от них тысячу удовольствий, каких не получал до сих пор от своего труда моряка.

— И Вы расскажете нам о своих путешествиях? — сказала Мария Ерикова.

— Увы! путешествия торговца не смогут привлечь внимание красивой женщины. В любом случае, на моём борту будет сделано всё, чтобы вы не стали тосковать по Европе, «по Европе и древнему парапету», как замечательно сказал Артюр Рембо…

— Кто? — сказал Трамье. — Не слышал о таком.

— Я объясню Вам, — ответил Леминак, толкая локтем профессора.

— А пока, — добавил Ван ден Брукс, — мы отведём вас в ваши каюты, и, перед обедом, я покажу вам борт.

Рядом с торговцем безмолвно стоял человек, на костюме которого было три золотых полосы, как у капитана лодки. Он был низкого роста; телосложение, как у быка, стальной глаз, потонувший в густых бровях; одноглазый; длинный шрам закрывал правую часть лба до самого носа на кирпичном лице моряка.

— Вы будете везти наших гостей, капитан.

И он представил его:

— Капитан Галифакс, командующий «Бакланом».

Каюты были настолько удобными, что гиганты «Гамбург-Америки» или «Уайт Стар» позавидовали бы. Мария Ерикова с удивлением обнаружила, что её каюта богато украшена очень редкой орхидеей. Что касается профессора, он включил краны в ванной и установил два тома Крафт-Эбинга в подходящее место.

Чай подали на палубе. После этого торговец хлопком провёл своих гостей по медным лестницам, по деревянным коридорам из палисандра и махагони с ярким линолеумом, через лабиринты чудесной жемчужины яхты.

Восторг был неумеренным, когда Ван ден Брукс показал крошечную оранжерею, где садовник-китаец выращивал орхидеи.

— Я не могу путешествовать без цветов, — пояснил он.

Хельвен не мог удержаться от едва заметной внутренней улыбки.

Они вошли в американский бар, белый, сверкающий хрусталём, никелем, разноцветными ярлыками маленьких шёлковых флагов всех национальностей. Другой китаец, опытный бармен, в белом смокинге, варил какие-то эликсиры. Леминак не мог удержаться от желания опуститься на табурет и поглотить устричный коктейль самого отвратительного вида.

Профессор Трамье не скрывал своего восхищения.

— Какая роскошь! Какой вкус!

— Я же говорил Вам, — отозвался Леминак.

— Этот человек должен быть миллиардером?

— По крайней мере.

— Но Вы переодетый король? — сказала Мария Ерикова торговцу хлопком.

— Лучше, — с иронической скромностью ответил человек в очках.

Порядок приёма пищи, изысканность блюд французской кухни («Мой шеф-повар никогда не покидает меня, — объявил Ван ден Брукс. — Это перигорец. Для экипажа есть повар-китаец.»), экзотические фрукты, ароматные шербеты разных видов, превосходные вина — особенно старый Шато-Гриль — для счастливых путешественников всё это способствовало превращению этого вечера в что-то вроде феерии. Сам Хельвен, холодный и молчаливый Хельвен, развеселился. Леминак произнёс пламенный тост в честь хозяина, о котором нельзя было сказать, улыбался он или нет, поскольку его борода была ослепительной:

— Величествен, как Соломон, — сказал адвокат, — и преподнесёт со всей пышностью, если вы доверитесь морю, которое ему покровительствует, судно, которое несёт вам как удачу, так и мудрость…

Но он не смог закончить, поскольку теплота праздника растрогала его.

Мария Ерикова протянула Хельвену зажжённую сигарету: это, кажется, русская мода. Профессор, блаженно закрыв глаза, наслаждался Гаваной, в которой соединились все ароматы Кубы.

Они поднялись на палубу, где были готовы кресла-качалки и предлагали ледяные напитки.

— Меня всё ещё беспокоит, — шепнула Мария Ерикова на ухо Хельвену. — Откуда он узнал наши имена?

— Всё очень просто.

— Но как?

— Регистрация в отеле, дорогая мадам. Швейцар сказал мне.

Сигары и сигареты светились в тени. Ван ден Брукс курил короткую трубку. Хельвен заметил, что на «Баклане» был лишь один огонь, и этот огонь вскоре погас. Оцепеневшие от счастливых переживаний, пассажиры совершенно не слышали, что происходит на борту; они не слышали команд и скрипа канатов.

Но внезапно налетевший морской ветер окутал их свежим дыханием, и от качки бледно-золотистый лимонад заколебался в стаканах.

Безмолвно, когда все огни погасли, «Баклан» стал удаляться от берега.

Опрокинувшись на спинку стула, Хельвен созерцал над головой Южный Крест…

Глава III. Странный корабль, странный экипаж

Понять, что моряки — это, как правило, люди, не лишённые чувства юмора и благородства, было гораздо проще, чем убедиться в честности капитана корабля.

Даниэль Дефо

Утром Ван ден Брукс прогуливался по палубе вместе с Хельвеном. Очень живое любопытство притягивало молодого художника к этому пышному миллиардеру, скрывающемуся под маской торговца хлопком, путешествующему с оранжереей орхидей, с барменом-китайцем и цитирующему проклятых поэтов.

— Вы заметили, — сказал Ван ден Брукс, — что в устройстве «Баклана» есть нефтяные двигатели: без шума, без дыма, без грязи. Вам нужен чистый и спокойный корабль, чтобы пересечь эти бескрайние просторы?

— Естественно, — сказал Хельвен. — Я не мог понять, почему Ваша яхта так мягко идёт. Это была удачная идея.

Берега Америки уже не виднелись на горизонте, только одна бледная линия, вряд ли заслуживающая внимания. Вокруг была безбрежная, одинокая лазурь Великого Океана. Вода была подобна огромному изумрудному диску, на котором разгорался пылающий свет, через светло-коричневую вуаль которого ещё просеивалась сырость.

Они спустились в трюм.

Несколько матросов отдыхали после утренней трапезы. Некоторые, сидя на полу, играли в карты; другие дразнили пронзительно визжавшую мартышку. Серо-красный попугай-ара сидел кулаке чёрного гиганта, подносившего к клюву птицы кусочки бананов.

— Хомбре! — сказал негр птице, — открой свой проклятый клюв, Жалкий Джек, и будь в хорошем настроении.

Когда они подошли, все встали.

Обезьяна, увидев пришедших, перепрыгнула через головы матросов, схватила верёвку и наградила Ван ден Брукса самыми страшными гримасами своей розовой маски со сверкающими глазами.

— Вот любимец нашего борта. Матросы называют его «Капитан Джо»; он очень умён, это мой советник.

— Сюда, Джо, — добавил он.

Обезьяна прыгнула ему на плечо.

— Что Вы думаете, Капитан Джо, об этом негодяе Томми Хогсхеде, которого пришлось вернуть на дно каноэ из-за того, что он много выпил во время остановки?

Обезьяна пронзительно заскрежетала.

— Вы полагаете, что его следует лишить зарплаты, или что Хопкинсу следует задать ему хорошей плети, по своему усмотрению, не так ли, Капитан Джо? Это Ваше мнение, а также и моё, друг мой.

Все обратили взор на державшего попугая-ара гиганта. Это был отвратительный негр, известный своей могучей силой. За телосложение и зверское лицо матросы называли его «Хогсхедом», что означает одновременно «Мюид» и «Свиная голова».

— Идите, Капитан Джо, и скажите своим друзьям, что у г-на Ван ден Брукса рука широкая, а запястье железное.

Они удалились.

— Вы пользуетесь кошкой-девятихвосткой? — поинтересовался Хельвен.

— Это лучшее Евангелие, — мягко ответил торговец. — Мои ребята по-другому не понимают.

Хельвен бросил взгляд на группу занявшихся своими делами матросов. Здесь было около дюжины смешанных рас, светлых и розовых англосаксов, оливковых испанцев, несколько негров. Все они были одеты в белое. Но живописный вид проник в сознание художника. В мгновение ока он увидел палубу каравеллы, людей с повязанными фуляровыми платками лбами, с голым торсом, пистолетами за поясами, длинными трубками во рту, несущих якорь и изображение брига, загорелых, оборванных, бранящихся, плюющихся, среди бочек золотой пудры, комаров и карронад. Он видел, как склоняется под бушпритом высокий силуэт капитана Кидда и тень кровавого ведра…

И его взгляд вернулся к мирно набивавшему короткую трубку Ван ден Бруксу.

Мария Ерикова вышла из каюты. Она погрузилась в утреннюю свежесть после ночной качки; впрочем, свет на корабле не потускнел.

— Доброе утро, — произнесла она. — Я рано. Поздравьте меня.

— Близок полдень, — сказал Ван ден Брукс. — Мы поздравляем Вас.

— Это открытое море, не так ли? Я видела в свой иллюминатор колыхавшуюся синюю линию. Боже мой, как мы далеки от всего!

— Разве не прекрасно, — сказал Ван ден Брукс, — чувство одиночества и того, что Ваша судьба в Ваших руках?

— Да, — сказала она. — Но ведь наша судьба в Ваших руках.

— Будьте спокойны: я правильно этим воспользуюсь. Увидимся, — добавил он, — за обедом.

И он ушёл, оставив русскую и художника в большом салоне, мебель которого была обшита деревьями Островов и украшена в стиле приятного португальском рококо.

— Что Вы думаете о нашем хозяине? — спросила Мария.

— Он может быть работорговцем, опиоманом или раздражённым читателем г-на де Монтескью-Фезансака. Я пока не знаю.

— Он, несомненно, очень богат.

— Конечно! — сказал Хельвен. — Присутствие на корабле становится ещё приятнее оттого, что Вы украшаете его.

— Вы создаёте мадригал?

— В свободное время. Но стоит признать, что Вы царствуете на корабле только благодаря Вашей красоте.

— Достаточно, — сказала она, — поблагодарить льстеца, умеющего взглянуть. У него глаза цвета морской волны.

— Вот Вы и попались.

Голос Леминака врезался в панели из розового дерева.

— Вот Вы и попались. Вы слушаете этого соблазнителя Хельвена. Будьте осторожнее! Это сам змей.

Гонг объявил об обеде.

— Позвольте, — сказал Леминак.

И он протянул руку Марии, которая приняла её с улыбкой.

«У этого англичанишки, — подумал адвокат, — должен отсутствовать опыт.»

Ван ден Брукс был главным за цветущим столом. Справа от него сидела Мария Ерикова, а напротив него профессор Трамье, так как он желал полюбоваться его красной эмблемой и золотым биноклем. Профессор хорошо поспал и не смог прочитать двенадцать строк Крафт-Эбинга, не закрыв глаз.

— Вы работаете в пути? — с уважением и беспокойством спросила Мария Ерикова.

— Конечно, — сказал профессор. — Нет ничего более предрасполагающего к размышлениям, чем покачивание поезда. Правда, качка корабля немного предрасполагает и ко сну.

— Не согласен, — сказал Ван ден Брукс, — я никогда не чувствую себя так оживлённо, как во время пребывания на своём борту. Но, — добавил он, повернув зелёные очки к академику, — позвольте мне спросить Вас: что является объектом Ваших исследований?

— Я, — сказал Трамье, — с медицинского конгресса, где представлял французскую психиатрию. Я — «душевный врач».

— Ах! — сказал Ван ден Брукс. — Какая плохая болезнь!

— Возможно, Вы и правы, месье, но такой болезни больше нет. Медицина давно убила её. Декарт нашёл душу в пинеальной железе. Но мы обнаружили её в волокнах и клетках. Этого для нас достаточно, и мы очень хорошо работаем, без метафизики.

— Пургандо и кровопускандо, — ответил Ван ден Брукс, — как же Вы правы! Лихорадку следует лечить клистиром, меланхолию — пиявками, а странное настроение — душем.

— Нет никаких сомнений, — шепнул Леминак.

— Нет никакой души, — сказал профессор; — есть только органы.

— О! — сказала Мария Ерикова, — я не могу в это поверить. Получается, мы подобны зверям?

— Их бы возмутило такое сравнение, — прошептал Хельвен.

Бразильский ликёр разлился по восточным чашкам; из трубок и сигар заструился голубой дым, и все отправились на сиесту.

Однако Хельвен не спал.

Корабль скользил среди пылающих моря и неба. На борту рулевой и вахтеный одиноко дежурили.

Хельвен поднялся с узкой кровати, где он лежал несколько мгновений, будучи не в силах заснуть. Он осторожно открыл дверь каюты и проскользнул в трюм. Из спальных мест матросов доносился храп.

Художник имел некоторый опыт в морских делах, и от него не ускользнуло несколько странных деталей. Мощность механизма, надёжность корабля были не присущи прогулочному судну. Что касается хлопка, то Хельвен, проскользнув по лестнице в трюм, не обнаружил никаких тюков. Трюм был набит провизией, а также металлическими ящиками, о содержимом которых у него не было никаких предположений.

Хельвен закончил изучение носа корабля. Каково же было его изумление, когда под зелёной тканью он обнаружил две небольшие пушки, закреплённые на медных шарнирах. Порты были тщательно замаскированы.

— Чёрт, — сказал он, — г-н Ван ден Брукс очень бережно относится к своему хлопку…

Возвращаясь в свою каюту, он увидел могучий силуэт торговца, поднимающийся на палубу. Он быстро исчез, но лёгкая и необъяснимая тревога овладела им при этом внезапном появлении.

Собравшись на палубе корабля в ту ночь, когда небо над их головами было усеяно звёздами, а волны Тихого океана мирно колыхались, они познали красоту земную.

Четверо пассажиров и с ними Ван ден Брукс, которого Леминак теперь называл «Великолепным», отдыхали на креслах-качалках, блаженно колеблющихся от качки корабля. Ветер, дующий с далёких земель, пришедший из лимонных, сандаловых и палисандровых лесов, ласкал их лбы, в то время как в руках находились запотелые хрустальные стаканы с пламенными и ледяными напитками и тряслись соломинки. Подняв глаза, они могли следовать взглядом, покачиваясь в ритме корабля, за Южным Крестом и шествием созвездий.

— Столько звёзд остались незамеченными, — прошептала Мария Ерикова. Наклонив головы, они увидели появляющиеся и исчезающие друг за другом на борту «Баклана» следы яркого света, ибо море сверкало, изумрудные, жемчужные волны блестели, со всего разгона забрызгивая корабль, подобно порвавшемуся ожерелью, драгоценные камни которого нескончаемо отделялись друг от друга.

— Видите ли вы, — сказал Ван ден Брукс, — как море показывает свои сокровища; видите ли вы, как оно просеивает свои драгоценности, подобно скряге, который погружает руки в свои сундуки и позволяет золоту, рубинам и изумрудам проходить сквозь пальцы. В нём текут драгоценности: видите ли вы его груды золота, аметистов, топазов, бериллов и аквамаринов, эту потерпевшую кораблекрушение Голконду…

Говорил он медленно, но Хельвен понял, что под этим мирным тоном скрывается нечто грубое и страстное.

— И не кажется ли вам, — продолжал он, — что, щедро обходясь со всеми сокровищами, со всем золотом и бриллиантами затонувших галионов, оно поймало нетленную красоту и скрывает её под складками своих волн?

— Если бы вы знали, — прошептал он. — Если бы вы знали, что мне доводилось видеть…

Но он не закончил…

На борту царило странное оживление, невидимое возбуждение; казалось, что корабль напрягался от ожидания и раздувался от блаженства. Тени блуждали. В них угадывались лежащие вдоль перил фигуры; глаза блестели. У всех них на лицах чувствовалось дыхание желания, как будто с ними огромная и безмолвная желанная добыча, и Мария Ерикова, опустив веки, наслаждалась этим дыханием.

Экипаж ощущал присутствие женщины, этой женщины, которая в безмерном одиночестве ночи и моря, с искрящейся сигаретой у кончиков пальцев, казалось, спала, трепеща ноздрями и отражая звёзды, смешивавшиеся с её волосами.

Ван ден Брукс догадался об этой безмолвной страсти и время от времени поворачивал голову в сторону самых дерзких теней, словно укротитель.

Внезапно раздался голос. Он был жарким, сменяя томный и страстный оттенки. Он выковывал звучные слоги, пламенные и горькие:

Ti quiero, Morena, ti quiero

Como se quiere la gloria,

Como se quiere il dinero,

Como se quiere una madre,

Ti quiero…

Это была мольба. В голосе чувствовалась болезненная нежность, он достигал звёзд и плавно опускался на светящиеся гребни волн. Испанец пел под аккомпанемент гитары:

Una noche en que la luna

No daba su luz tan bella…

Мелодия серьёзно поддерживала слова и дикое и страстное пение не смеющихся людей. Возлюбленный открыл могилу возлюбленной и накрыл милое лицо платком, чтобы рот, столько раз целовавшийся, не был предан земле:

Porque no mordie la tierra,

La boca que io besé…

Мария Ерикова полностью закрыла глаза. Хельвен заметил, как дрожат её губы, и его охватила глухая ревность к этому неизвестному певцу.

Затем пошли танцы: пылкое сапатеадо, хота:

Es la jota que siempre canté:

La jota di mi tiera… olé, olé.

почти трагическое танго под звук гитары, завуалированный плоской рукой музыканта; хабанера, в которой дрожала ностальгия по танцам под платанами, когда девушки с упругими грудями и выгнутой лодыжкой смело встречали парней-брюнетов, идущих с сигаретой меж губ и в сомбреро, надвинутом на глаза.

Увлечённые ритмом, матросы-испанцы щёлкали пальцами, чтобы выделить каденцию; но неизвестный певец продолжал петь.

Когда он остановился, вокруг стало тихо и пусто.

— Лопес, — сказал Ван ден Брукс, — иди сюда.

Из тени возник силуэт. Мария признала в нём рулевого каноэ и почувствовала странный трепет.

— Дружище, — сказал Ван ден Брукс, — ты слишком хорошо поёшь. Берегись: это принесёт тебе несчастье.

И он вручил ему сигару.

— Вы настоящий артист, — сказал Леминак.

Но человек, не сказав ни слова, повернулся спиной и исчез.

— Все эти испанцы, — кисло заметил адвокат, — гордые, как Артабан.

Человек не обратил внимания на его замечание. Ночь закончилась. Они разошлись по каютам.

Когда Мария Ерикова, подобно Хельвену и Ван ден Бруксу, спустилась по трапу, Томми Хогсхед отошёл к стене, чтобы пропустить её. Она слегка столкнулась с негром, белые глаза которого светились в тени. Закрыв дверь каюты изнутри, она стала раздеваться, напевая: «Ti quiero…», неопределённо лаская все родившееся у неё желания и с удовлетворением наслаждаясь грубоватым фимиамом. Но она не могла уснуть. Всю ночь ей казалось, что она слышит дыхание спящего человека, доносящееся с порога каюты, и не осмеливалась открыть дверь, чтобы найти причину этой странной галлюцинации.

Глава IV. Ван ден Брукс представляется. — История одного богача

Я же посвящаю свою талант изображению жестоких наслаждений, не мгновенных, не ложных наслаждений, но появляющихся с человеком и уходящих с ним.

Лотреамон

Когда стюард наполнил богемский хрусталь игристым мозельским, профессор Трамье высказал несколько мыслей о богатстве.

Профессор, бывший учащийся колледжа, упорный кандидат всех конкурсов, пожинавший награды, лавры и медали, стал мастером науки, одним из самых известных врачей в Париже, сохранив от своего скромного происхождения удивительное уважение к великолепию. Он был не вполне уверен, что действительно имеет лимузин мощностью 40 лошадиных сил, апартамент на авеню в Йене и охоту в Солони. По своим залам, в которых все века монархии и Империи отметились своими стилями, своим золотом, своей медью, своим расписным деревом или своим лакированным в соответствии с древней традицией национальной и буржуазной меблировки красным деревом, профессор передвигался неловко и как будто случайно устраивался в слишком пышной комнате.

Тем не менее, он счёл нужным восхвалять богатство.

— Это, — сказал он, — богатство, заменившее героизм. Наши Диоскуры сегодня — это Джеймс Рокфеллер и Пьерпонт Морган. Они кажутся нам заседающими на далёком Олимпе, в золотом ореоле, отделёнными от простых смертных облаками банкнот.

Самой молнии не хватает этим новым Юпитерам: это они создали закон королям, а не Господь Всемогущий, Саваоф или Господь Воинств. Судьба всемилостива. Ибо они мудры: они накопили большое имущество и, следовательно, познали искусство управления народами.

— И обдирания людей, — добавил Хельвен.

— Признаюсь, — продолжал профессор, бросая возбуждённый взгляд на еду, — что иногда я завидую тому, что мы не смеем называть их счастьем — ибо это слово, которое ничего не значит — но, по крайней мере, упоению их могуществом. Слово, телефонный звонок, пропуск, и вот уже являются проложенные железные дороги, скользящие по морю суда, горящие заводы, потрясшая мир война. По своему усмотрению, они сеют обеими руками процветание или горе, боль или радость.

— Дорогой мой профессор, — сказал Леминак, доходы которого были скудными, — Вы создаёте мифологию. Банкнотную мифологию! В реальности всё совсем иначе. Миллиардеры — скупые, пошлые, а иногда и гнусные буржуа. Ныне покойный король доллара умолял свою жену не покупать устриц, считая их слишком дорогими, и не давал чаевых кучерам, когда брал фиакр. Они — не хозяева своей судьбы, гуляющие сами по себе, если бы они могли, то просто остановились бы: они боятся её. Большинство из них не знают своих возможностей и даже пределов своим богатствам. Если они потрясли мир, то из чистой непоследовательности; если они посеяли боль или радость, то даже этого не заметили; они действуют исключительно из жадности, подобно спекулирующему на швейцарском сыре деревенскому бакалейщику. На любом уровне жажда наживы одинаковая: она груба и узка.

— Наш дорогой профессор Трамье — лирик, — сказал Ван ден Брукс, — а месье Леминак произносит добродетельные слова. Вы говорите о богачах. Но мне кажется — простите меня за вольность — что вы оба их не знаете.

— Есть разные их виды, — сказала Мария Ерикова. — Какая связь между торговцем свиньями в Чикаго, бросающим телефонную трубку, и землевладельцем в Московии, живущим как сатрап и бьющим кнутом мужиков? Никакой.

— О! — сказал Ван ден Брукс, — большая, чем Вы можете себе представить: у них единая основа. Профессор неправ; адвокат тоже. Не потому, что они обобщают, а потому, что они не затрагивают живую точку. Вы не знаете того, что, по сути, является мышлением богачей, их скрытым пороком.

— Что же это? — спросил Леминак. — Вы лучше моего разбираетесь здесь.

— Когда вы это узнаете, это объяснит всё, и вы поймёте манию величия и скупость, грязных магнатов и буржуа, ибо все эти черты сосуществуют в них.

— Расскажите, — сказал профессор. — Никто лучше Вас не смог бы просветить нас.

— В основе чувства собственности лежит инстинкт разрушения. Ребёнку нравится его игрушка, когда он может её сломать. Вот вся история богатства. Сейчас вы поймёте меня лучше.

Богач — разрушитель. Его сила состоит из разрушения, как и у всех победителей. Если сначала он разрушает из нужды или честолюбия, то скоро входит во вкус, и нет худшего вируса, чем это наслаждение уничтожением.

Ван ден Брукс оживился, и, как всегда, когда он выходил из флегмы, его зелёные очки засверкали.

— Войдя во вкус, мы продолжаем. Не думайте, что богач любит созидать. Если он созидает, то только для того, чтобы разрушить что-то ещё. И я, естественно, не говорю о богатых стадах. Я говорю о властителях, об истинных богачах, у которых был инстинкт господства, о тех, кого вы называете добрыми и злыми, поверьте мне, — он нажал на эти слова, — это особые хищники, ибо они пожирают не только друг друга, но и самих себя.

Богач, о котором я говорю, не имел ни малейшего представления о ценности. Это плотоядный, и он жуёт: он нуждается в мясе. Если он проявляет человеколюбие, то для того, чтобы иметь в пределах досягаемости много овец. Он процитирует вам Канта и Евангелие. Но его всегда выдаст кончик языка в уголке губ.

Люди и вещи не имели другого смысла, кроме утоления его неисчерпаемого аппетита. Это не нажива, говорю вам, это насилие и жажда разрушения. Тигр убивает оттого, что он голоден; богач убивает оттого, что он вошёл во вкус убийства. Большую часть времени ему достаточно просто знать, что он может убить, если захочет. Что вы говорите ему об использовании? То, что служило другим, может не послужить ему.

Тот, кто проходит через все бессознательные аппетиты, познаёт свою сущность и пользуется ею. Этот богач достигает неземного. После долгой карьеры, когда он вспенивает все океаны, строит всё своё состояние за счёт обломков конкурирующих заведений, разграбляет тысячи невинных, он складывает руки перед своими переполненными чемоданами, и горечь тщеславия наполняет его сердце. Не верьте, что владения удовлетворяют.

Во всех богачах есть зерно алчности, и самые, на первый взгляд, расточительные часто оказываются самыми алчными. Но в богаче, о котором я вам рассказываю, жадность не взяла верх. Дайте ему мир. Он не оставит его у себя. Он разрушит его.

И поэтому часто бывает так, что крупные богачи сами уничтожают то, что они сделали. Если человек бессилен в созидании, то он всесилен в разрушении; и в этой работе смерти он чувствует процветание всех своих способностей. Именно тогда он и касается высшей ступени.

Голос Ван ден Брукса зазвучал серьёзнее:

— Qualis artifex! Того, что можно разрушить, не так много.

Если любовники мечтают умереть вместе, то потому, что полное владение будет достигнуто ими после смерти. Следовательно, придётся услышать строки из Писания: Он вас любил смертельно, usque ad mortem.

Мария Ерикова замерла, поднимая ложку и забывая поднести ко рту медленно таявший островок мороженного в кюммеле.

«Может быть, это садист?» — задумался психиатр.

«Любитель несколько острых ощущений?» — подумал Леминак.

«Какой влюблённый!» — грезила Мария Ерикова.

Хельвен с любопытством наблюдал за торговцем хлопком, который теперь мелкими глотками опустошал кубок с хересом.

— Вот, — сказал Ван ден Брукс, — я расскажу вам одну историю:

Вы ничего не слышали о банке Вермонта, Лорриса и Компании.

— Ей-Богу, — сказал Леминак, — я был поверенным в делах одного французского кредитора. Одному Богу известно, какое их было множество.

— Да, огромное множество. Это было сенсационное дело.

— Гром среди ясного неба! — подтвердил адвокат.

— У меня есть некоторые подробности этой финансовой катастрофы. Де Вермонт — это, так скажем, был мой друг — происходил из старинного рода французских гугенотов, эмигрировавшего в Канаду и находившегося в Америке во времена Независимости. Любопытен род, впрочем, тем, что один из предков сапог в сапог ездил с бароном дез'Адрэ и повесил, заколол и сжёг немало папистов, за исключением ряда его единоверцев, которым он облегчил кошельки, на дорогах Эстерель, прежде чем отправить их в мир, где бог еретиков сам брал на себя ответственность узнавать их. Впрочем, это был любезный человек, тогда ещё мало гугенотизированный, который, сражаясь за правое дело, проявлял полный скептицизм в вопросах морали и даже общего права. Ему, поэту между двумя сигналами «седлай» и поркой грязных служанок на постоялом дворе, приписываются несколько апокрифических частей сборника под названием «Колчаны», основным автором которого был господин Лувинье-дю-Дезер, проиллюстрированного вашим земляком Фернаном Флёре.

— Это развратная книга, — сказал профессор. — Я листал её у букинистов, и продавцы выставляют её не иначе, как обвязанную плотной верёвкой.

— Его потомки, ревностные пуритане, были добросовестно воспитаны на говядине, порах и лошадях и накопили состояние, вернувшее графский герб. Банк был основан в Нью-Йорке в 1876 году графом Грасьеном, сын которого женился на испанке. Эта последняя, будучи, естественно, католичкой, вырастила в условиях своей религии своего единственного сына, Лионеля, после смерти отца назначившего Уильяма У. Лорриса директором банка, главным акционером которого он был.

Лионель был здоровый парень, созданный для того, чтобы надеть доспехи своего предка, но он, несмотря на свою рейтарскую внешность, жил как монах в годы своей юности. Его мать была предана набожности и переполнила его духом всей той дребедени, которая могла вскормить воображение дочери идальго. Она изображала ад, поджидающий его на каждом шагу, и ребёнок каждую ночь ожидал увидеть у своей постели глаз дьявола, который предстанет перед ним в виде пса. Благотворное образование!

— Действительно благотворное, — сказал профессор. — Благодаря нему наполняются сумасшедшие дома.

— Ошибаетесь, дорогой мой мэтр. Благодаря нему обостряется чувствительность, появляются поэты, святые и фанатики, становящиеся властелинами мира.

— Это одно и то же, — сказал Трамье.

— Давайте дальше! Лионель мог бы стать хорошим инквизитором, так велика была его любовь к ближнему. Он зажарил бы полмира на гарнир раю. У него было значительное состояние, и о не пренебрегал этим. Напротив, он упорно работал в своих конторах, и банк процветал.

Его жизнь приняла форму аскетизма. Его можно было найти только в его офисе в Сити и в его гостинице на Пятой авеню, где он создал ценную библиотеку, ибо его очень интересовали литература и история.

Уильяма У. Лорриса, его партёра, казалось, связывала с ним больше настоящая дружба, нежели личная заинтересованность. Эти двое составляли единое целое, и всё же не сыскать на всём белом свете двух более разных существ: Лоррис, бодрый, весёлый, любитель лошадей и женщин; Лионель, целомудренный, молчаливый, потушивший в душе огонь.

Некоторые хитроумно и успешно заключённые сделки, связанные с Колумбийской железной дорогой, с электрической компанией в Огайо, подняли Лионеля на одно из первых мест среди финансистов его времени и сделали его имя ещё более известным.

Это был полный успех и апогей его славы и процветания, во время которого Лионель де Вальмон исчез.

Тайно. Однажды судебный исполнитель, присматривавший за воротами своего Лувра, заметил, что тот не явился, как обычно, в десять часов. В тот же день Уильям У. Лоррис получил письмо от своего партнёра, в котором тот сообщал, что Лионель уезжает на некоторое время в Европу, что от него не следует ждать никаких известий и что ни о чём не следует беспокоиться. Со временем он вернётся.

Прошёл год, два года. Веря слову своего друга, Уильям У. Лоррис как нельзя лучше управлял офисом, и его руководство было счастливо. Он не переставал надеяться, что готовый высказаться Лионель вернётся, что настанет день, когда он убьёт откормленного телёнка, самого преданного и самого опрятного.

После этого появился Сигизмунд Лох, которого до этого никто не знал и который открыл в городе скромный бизнес-офис. Этот Лох был стариком, очень сутулым, довольно грязным, голову которого была украшали густые седые волосы, а подбородок — патриархальная борода. Это дополнение к его физиономии было единственной деталью, которая могла бы приблизить его — по крайней мере, условно — к предкам халдеев. В нём не было ни их невинности, ни их набожности, и я никогда не сомневаюсь, что он был конченым негодяем.

Вскоре в глазах экспертов и наиболее проворных финансистов он показал себя мастером спекуляции. Никогда ещё акула не плавала меж двумя водами так ловко и не хватала свою добычу так живо. Он держался твёрдо и не упускал ничего из виду. Ему приписывают участие в скандале в Minnesota Diskonto Gesellschaft. Этот шаг, достойный пирата с богатой родословной, принёс ему репутацию жулика, с которой ему нужно было пересчитать и пополнить средства Лоховского Офиса, который не платил разработками мин и не имел судебного исполнителя на цепи.

Случай, о котором я говорю, сильно повредил Вермонто-Лоррисовскому Банку, интересы которого потерпели поражение в результате падения фирмы друга и союзника. Как ни странно, в кознях старика, достаточно запутанных, наблюдались бескорыстие и компетентность, поскольку все они были нацелены на одно и то же, а именно — на разрушение доверия к банку Вермонта, Лорриса и Компании. Поэтому, — или, как иначе говорил Лоррис, поскольку Лионель не подавал признаков жизни, — Лоррису пришлось иметь дело с сильным противником, и он должен был повлечь его на дно. Но он и не подозревал о заговоре. Этот заговор тонкой и плотной сетью. Все те, кто двенадцать лет назад часто посещал перистиль Биржи, помнят ту потрясающую ловкость, с которой велись дела Brazilian Diamonds, Minoteries Werruys, Braddington Motor Cars и тысяча других операций такого рода. Таинственная фатальность ещё благоприятнее управляла делами Сигизмунда Лоха, который, говорят, не терпел в то счастливое время поражений, когда его зловещая и вкрадчивая фигура преследовала безумные грёзы финансистов. Эта же фатальность — ведь это был рок? — постепенно принесла крах старому и столь почётному банку Вермонта. От отца к сыну предавалось всеобщее доверие и симпатия к Вермонтам — вещь редкая в среде, где можно встретить как острые зубы, так и гибкий позвоночник.

Непопулярность Сигизмунда Лоха росла с каждым днём. Видимо, некоторые его тайные замыслы осуществились, согласно одному из этих необъяснимых предвидений и предсказаний. Мошенника почуяли, однако, без атаки. Враждебные выступления, состоявшиеся на Бирже, свидетельствовали о чувствах его братства. Но он, казалось, не был тронут этим. И, в любом случае, удача улыбалась ему.

Чуть не до мании доходили странные истории, которые рассказывали о нём. Говорили, что он зимними ночами работал в бедных кварталах, где маленькие босоногие бедняки дрожали от холода и голода. Добрый человек осторожно брал их за руку и — ну как не последовать за таким почтенным стариком? — подводил к наиболее оживлённым, самым ярким лавкам. Здесь чувствовался аромат тортов и пудингов, пахло жареным, тёплым хлебом. От кремов из золотистых сыров текли слюнки; нуга нагромождала свои аппетитные маркетри; макароны с миндалём и айвой, пирожные с грецкими орехами и фисташками, шоколад с ликёрами и фруктами — всё это Эльдорадо лакомств производило приятное впечатление на умирающие от голода нёба с заштопанными штанами. Старик-халдей чувствовал дрожь в сморщенной ручке голодного малыша, и мне кажется, что он получал какое-то особое удовольствие, потому что торжество длилось долго.

Малыш больше не осмеливался просить, и доброжелательный и серьёзный вид Сигизмунда пугал его. Бессознательно управляемый повелением — самым категоричным из всех — своего пустого брюха, опьянённый от алчности и дрожащий при мысли о том, что сможет, наконец, прикоснуться — один раз в жизни — к земным наслаждениям, он тянул старика ко входу в Эдем.

«До скорой встречи, — говорил добрый человек. — Терпи, мой юный друг. Ты об этом не пожалеешь.»

Затем, когда он решал, что шутка разыгрывается достаточно долго, он начинал шептать по-отечески:

«Все эти вещи хороши, мой юный друг. Все эти вещи вкусны. Если бы ты знал, как они тают во рту, как они приятно ласкают глотку. Многие из них ты никогда не пробовал и никогда не попробуешь, ибо ты беден и, вероятно, однажды умрёшь от голода. Ты можешь накопить целое состояние, но не думай, что ты станешь миллиардером, собирая булавки, как говорят ваши слабоумные учащиеся. Ты можешь стать мошенником, и тогда тебе придётся оставить своих товарищей умирать. Между тем ты голоден…»

«О! да, месье», — говорил малыш, не поняв ничего, кроме того, что перед ним было много еды, притом лучшей.

«Ладно, ты голоден и у тебя нет денег?»

«Нет, месье. Нет, мой добрый месье.»

«Следовательно?»

«…»

«Следовательно, мой юный друг, тебе надо как следует начесать пояс и тихо вернуться в отеческий дом, где тебя отшлёпают.»

И он похлопывал себя по карманам:

«У меня есть деньги, и я ем, когда бываю голоден. Нужно иметь деньги. Уважай богачей. Все они добры; все они добродетельны; все они достойные люди. Смотри, как мы живём, мой друг. Ступай, дитя моё, и да хранит тебя Бог.»

Однажды вечером Сигизмунд Лох, нуждавшийся в человеколюбии, встретил бедно одетую женщину, которая показалась ему невиданной красавицей. В нём проснулся дух решительности, и он откровенно подошёл к этому созданию. Кроме того, он, благодаря своей внешности старика, мог быть принят за пастора или большого начальника Армии Спасения.

«Простите, мадам, — сказал он вежливо. — Не подумайте, что я желаю пустой болтовни. Если я делаю комплимент вашему прекрасному лицу, то не из галантности. Сохрани Бог от этого в мои годы. Стали бы вы, например, моделью для художников.»

«Нет, месье, — ответила незнакомка. — Я — швея.»

«Плохая работа, мадам, не так ли, и она не кормит того, кто ей занимается?»

«Увы… месье. Но она позволяет мне жить, и я смиряюсь.»

«Я могу многое для вас сделать. В двух словах: позаботившись об организации конкурса красоты в одной из самых крупных газет этого города, я буду уверен, что Вы получите приз — быть может, за первое место — благодаря тому, что вы очень красивы. Полагаю, Вы это знаете.»

«Мне иногда так говорили, месье, но я никогда этим не пользовалась.»

«Мир неправилен, — сказал Сигизмунд Лох, — и кикимора, одетая в кружева и украшенная алмазами в тысячи раз дороже Мадонны в выцветшей юбке. Дайте мне ваш адрес. Вот, во всяком случае, мой. Выявленная ваша красота убеждает меня в успехе моей газеты, и ваша жизнь может измениться на следующий же день.»

Сопроводив это чудесное обещание соблазнительным взглядом, он скрылся в ночи.

«Vanity fair», модная тогда газета, действительно организовала конкурс красоты, причём анонимно. Благодаря достоинству или же защите, та самая незнакомка, которую встретил Сигизмунд Лох, заняла первое место. Как покровитель, он первым сообщил своей протеже счастливые новости. Он довёл до предела свою доброту, предоставив сделанное хорошим производителем платье, шляпку, ботинки, изящное бельё, на любой вкус, поскольку он понимал тысячу вещей, кроме повышения, понижения и оплаты наличными. Итак, незнакомка, надевшая все свои украшения и действительно ослепительно красивая, отправилась в редакцию газеты, чтобы сфотографироваться. Сигизмунд, естественно, сопровождал лауреатку, к ещё большему удовлетворению журналистов и снобов, удалившись, не обращая на них никакого внимания.

«Этот старик Сигизмунд надел красивую обувь на свою уродливую ногу», — сказал один сплетник.

Кажется, и дело с концом.

Но одному Богу, изучившему почки и сердца, были известны намерения старика.

Весь день он ходил с протеже по самым изящным местам Метрополии. Он ужинал с ней в модном ресторане и отвёл её на Оперу. Когда она расположилась в ложе, забронированном Сигизмундом, её театральный бинокль сверкал, и до оркестра доносился восхищённый шёпот.

«Кто это?» — спросила мадам Остин-Клэр, королева Консервной Банки.

«Особа, — ответили ей; — любовница Сигизмунда Лоха.»

Незнакомка в ту ночь почувствовала аромат, от которого самая красивая и самая богатая женщина, безмерно завидная, никогда не устанет и который она не забудет вплоть до самой смерти: это аромат тщеславия. Ещё вчера шлёпавшая по грязным лужам, она просияла, стала предметом восхищения толпы, завистливых предложений из партера миллиардеров, тех самых, которые знают цену хорошеньким девушкам, из партера королей. Сигизмунд, окружённый вниманием, словно двадцатилетний любовник, оттеснял от неё слишком нетерпеливых друзей. Он, прежде всего, был уверен, что слава его протеже останется анонимной. Незнакомка не могла сладить со всеми эмоциями, её переполняли надежды, в ней рождалась тысяча грёз о признании, она повернулась к своему защитнику со взглядом благодарной газели. В самом деле, она видела укрытие в этой старческой бороде, будущие ласковость и спокойствие. Вскоре она привыкла к своему новому состоянию, жеманно прячась за веером с совершенным изяществом и не снимая перчаток из страха, что кто-нибудь заметит её уродливые от игл пальцы.

Представление закончилось, Сигизмунд направился к автомобилю. Долгожданное торжество старого разбойника наконец-то наступило. Это была совсем не любовь, о которой он говорил.

В тени лимузина — внутри которого старик погасил лампу для большего уединения, — незнакомка, думавшая только о своём благодетеле, наклонилась, о! незаметно, к плечу Сигизмунда.

Он воспользовался моментом, сказав самым мягким, приятным голосом:

«Куда Вас теперь отвезти?»

Бедняжка не ожидала этого вопроса. Она уже забыла свой адрес.

«Не знаю, — заикаясь, ответила она. — Куда хотите…»

Быть может, она всё ещё кормила себя какими-то надеждами. Этот старик был таким нежным.

«Итак, — сказал Сигизмунд, — с вашего позволения, мы остановимся на том месте, где я имел удовольствие с Вами познакомиться.»

Лимузин остановился на перекрёстке. Красавица дня ступила на землю и погрузила в грязь свои обтянутые сатином прелестные туфли, которые она никогда больше не надевала. Ночной туман поглотил её.

Автомобиль старика проскользнул в спящий город. Сигизмунд снова зажёг лампу и потёр руки при мысли о своей протеже, которая теперь искала, в пепле своей мимолётной славы, чердак, камин без огня и швейную машину…

Тем временем несчастный Уильям У. Лоррис боролся, словно дьявол, защищая последнее доверие к банку Вермонта, подорванное и разрушенное на части доверие, которое вынуждено было рухнуть без всяких оправданий со стороны того, кто был причиной этой незаслуженной жестокости судьбы. Былой репутации банка Вермонта уже не хватало одного лишь флага, чтобы сохранить учреждение от лукаво распространяемой клеветы, яд которой косвенно касался карманов злодея Сигизмунда. Лоррису говорили о крупной задолженности, и шума было достаточно, чтобы в то же время вернуть долги, сроки погашения которых в противном случае были бы продлены. Во всяком случае, большинство этих долгов было погашено втайне от старика, и вот, в один прекрасный день, Лоррис внезапно узнал имя своего безжалостного противника.

Уильям У. Лоррис был очень смелым человеком, который ещё не постиг непостижимое коварство и ещё более непостижимую трусость людей. Однако неистовство Сигизмунда Лоха нанесло ему удар; он не мог его объяснить. Отчаявшись от исчезающей последней поддержки, оказавшись за закрытыми дверями перед друзьями, самыми старыми его компаньонами и теми, кто должен был в него твёрдо верить, пройдя по противоположному тротуару, чтобы избежать рукопожатий, прижатый катастрофой, Лоррис заявился к Сигизмунду Лоху.

Старик принял его с безмятежной приветливостью.

«В ваших руках, — сказал ему Лоррис, — главные долги моего учреждения. Сроки их погашения истекают в текущем месяце. Если Вы не дадите мне срок, я не смогу противостоять. Мне не стоит говорить о решении, которое я должен буду принять.»

«Мой юный друг, — мягко сказал старик, — никогда не отчаивайтесь. Пути Господни неисповедимы…»

«Лицемерное перемирие», — задыхаясь, сказал Уильям У. Лоррис.

«Тише, тише, мой друг! Не будем горячиться, я всего лишь старик…»

Лоррис понял и поник головой.

«Доверие к вам ещё сохранилось. Не сомневаюсь, что Ваши good fellows из банка Хадсона или Пьерпонт-Карьера придут на помощь немедленно.»

«Увы!» — произнёс Лоррис, который пытался и не мог ворваться в Пьерпонт-Карьер, с которым его связывала двадцатилетняя дружба.

«Не могу поверить, что ваша ситуация довела вас до отчаяния.»

«Это, — сказал Лоррис, — непоправимо. Моя судьба в ваших руках.»

«Ваша судьба, ваша судьба… И могу ли я, я, бедный тёмный финансист, не имеющий средств, обязаться как можно скорее решить все свои дела, ибо мне тоже угрожают сроки погашения?»

«Итак?» — спросил Лоррис.

«Итак, мне жалко вас, доведённого до отчаяния, видеть… не могу поверить, нет, не могу поверить, что ваша ситуация…»

«Хорошо, — холодно произнёс банкир, — я понимаю.»

«Но, — воскликнул старик, внезапно просияв, — Лионель де Вермонт, Ваш партнёр, может Вас спасти: если он вернётся, он вернёт доверие к вам…»

Лоррис сделал неопределённый жест.

«Я разорил его учреждение, — прошептал он. — Бог видит, я сделал всё, что мог. Да простит меня Он!»

«В последний раз, — добавил он, останавливаясь глазами на сверкающих очках старика, — в последний раз спрашиваю: вы против?»

«Клянусь вам, — возразил Сигизмунд, — клянусь вам, я не могу.»

«До свидания», — сказал Лоррис.

Он захлопнул дверь. Больше его не видели ни у Сигизмунда, ни у себя, ни у кого-то ещё.

Было объявлено о банкротстве; на учреждение, принадлежавшее Лоррису, так же как и Вермонту, наложен арест. Продана на аукционе драгоценная библиотека. В тот же день Сигизмунд Лох, присутствовавший на продаже, купил ценное эльзевировское издание «О дружбе» в переплёте из телячьей кожи и украшенное гербом.

Он отправился домой с этой маленькой книгой в руках. В этот день, как и на следующий, он снял в различных банках деньги со счёта, расплатился со всеми, привёл в порядок все свои дела и оставил Офис еврею, который заплатил ему довольно круглую сумму. Никто не знал об удаче Сигизмунда: она должна была быть значительной, судя по числу сделок, в которых он преуспел, и по его чудовищному мошенничеству. Все личные ценности Вермонта и Лорриса были в его руках.

Когда слуги были уволены, его квартира опустела, фиакр стоял у двери и сундуки были закрыты, он в последний момент зашёл в свою уборную.

Старик никогда больше не возвращался. На нём не было его бороды, парика и очков. Это был молодой человек, высокого роста, черты которого были уже искажены старостью и чрезмерностью; молодой человек с горящими глазами, с романтической, байронической внешностью, словно Корсар, человек, отправившийся покорять мир…

Сам Лионель!..

— Для примера, — сказал Леминак, — вся эта история неправдоподобна.

— Быть может, — сказал Ван ден Брукс, — но это подлинная история. Она как нельзя лучше подтверждает мои слова. Думаю, Лионель на этом не остановился.

— Что же с ним стало? — спросила Мария Ерикова.

— Загадка, — сказал торговец хлопком. — Ходили слухи, что он был взорван динамитом на острове посреди Тихого океана вместе со всеми богатствами и негритянкой, которую он полюбил. Говорили также, что он, раскаявшись, отдал все свои доходы на Распространение Веры и выкуп китайских детей, которых родители скармливали домашним свиньям. Всё ещё рассказывали, что, зафрахтовав корабль, он умчался попутным ветром и продолжил подвиги былых флибустьеров…

— Кто знает! — сказал Хельвен. — Может, это и правда.

Ван ден Брукс улыбнулся под бородой.

— Не верьте, — произнёс он. — Я знаю, что стало с Лионелем.

— Расскажите, — попросила Мария.

— Догадайтесь.

— Нет. Скажите. Не будьте таким злым.

— Он стал Богом, ни больше ни меньше.

И Ван ден Брукс рассмеялся.

Глава V. Ван ден Брукс говорит как хозяин

Cosi parla e le guardie indi dispone.

Le Tasse

В полдень капитан Галифакс, которого экипаж прозвал Одноглазым Галифаксом, подводил итоги. Ван ден Брукс принимал значительное участие в этом деле, а в этот день он взял с собой Хельвена. Художник почувствовал уважение со стороны Ван ден Брукса, чувства настолько неясные и, на первый взгляд, настолько смешанные, что он продолжал находиться в своей компании в той мере, в какой это позволяло свойственное Ван ден Бруксу спокойствие; в то же время, он не мог находиться рядом с ним, не испытывая некоторой неловкости. Эта странная личность то привлекала его, то отталкивала; он не оставался равнодушным к обаянию этого духа, который вмещал в себя энергичную смелость и шутливую поэтичность, он не сопротивлялся язвительной интонации или страстности этого голоса. Хозяин «Баклана» очаровал Хельвена, как и вся свою свиту, благодаря и страху, и соблазну. Хельвен чувствовал это больше всех, ибо у него утонченность была более обострённой, чем у Трамье и Леминака, но он боролся с ней, ужасаясь при мысли, что однажды увидит трагическую изнанку этой личины. Так, когда Ван ден Брукс говорил, Хельвен, подобно Марии Ериковой, отдавался его обаянию, он становился вздрагивающим от изумления молодым человеком, слыша в голосе торговца какие-то мутные изменения и жестокую хрипоту. Затем он приходил в себя и недоверчиво наблюдал за хозяином, который оставался непроницаемым.

Итак, Одноглазый Галифакс подводил итоги, и Хельвен, который, как мы уже сказали, имел кое-какие навыки в кораблевождении, не мог не беспокоиться о состоянии корабля. Он заметил, что он не идёт по обычному торговому маршруту из Кальяо в Сидней, а отклоняется примерно на норд-норд-вест. Кроме того, за три дня, прошедшие с тех пор, как они вышли в море, корабль был далёк от шестидесяти морских миль обычного путешествия на пакетботах, что представлялось достаточно значительной погрешностью.

«Куда мы направляемся?» — подумал Хельвен.

Ему было не очень приятно находиться на борту корабля, которым командовала такая личность, как Ван ден Брукс, собравший такой удивительный экипаж, который включал в себя Одноглазого Галифакса, матросов, которые в своей упряжи, казалось, только и делали, что пенили порты, и среди которых оказались две такие странные фигуры, как великан Томми Хогсхед и Лопес с чёрной повязкой; ему, как я уже сказал, было не очень приятно находиться в подобной компании, на борту корабля, каким бы роскошным он ни был, если этот корабль внезапно двинулся в направлении, которое мы, и не становясь мастерами утомлять, назовём неизвестным и загадочным.

«Любопытно, — размышлял художник. — Мы всё больше и больше удаляемся от нашего места назначения. Таким образом, эти три дня мы идём против ветра прямо к Мальвинским островам.»

Тем не менее, он не смел делиться своими наблюдениями и из осторожности держался тихо. Ван ден Брукс, поглаживая свою сверкающую глубокими зелёными спиралями бороду, читал морскую карту.

В салоне Хельвен нашёл Марию Ерикову, Трамье и Леминака.

— Как одиноко, — сказала русская. — Сколько ещё времени мы будем оставаться без новостей?

— Ба! — ответил адвокат, — какая у нас сейчас может быть потребность в новостях? Разве мы недостаточно счастливы? Что касается меня, — добавил он, бросая томный взгляд на место своего соседа, — я не нуждаюсь в большем.

— Я, — сказал профессор, — хотел бы знать, выступал ли этот расслабившийся старик Рукиньол в Академии с докладом о диссоциации нервных клеток радиолярий; он, должно быть, наговорил кучу немецкой бессмыслицы.

— А я, — сказал Хельвен, — хотел бы знать, по какому пути мы идём в Сидней?

Он рассказал о своих соображениях.

— Вы уверены, — спросил Леминак, — что Вы не были обмануты?

— Уверен, — сказал Хельвен.

Адвокат, казалось, сомневался.

— Зачем Ван ден Бруксу сбивать нас с курса, когда он сам направляется в Сидней? — спросил профессор.

— Хельвен, друг мой, — насмешливо сказала Мария Ерикова, — не доверяйте своему воображению. Вы иногда грезите о приключениях. Не грёзы ли порождают все подозрения?

— Давайте, — язвительно сказал Хельвен, — не будем говорить об этом. Всё в руках Божьих.

— Что касается меня, — с уверенностью сказал профессор, — я доверяю хозяину. Он парадоксален, но я думаю, что он честный человек и хорошо знает своё дело.

Хельвен не мог не улыбнуться.

Появился хозяин, за ним вскоре последовал стюард, объявивший об обеде.

— Прошу к столу, — сказал Ван ден Брукс; — шеф приготовил нам миногу по-голландски и долму из виноградных листьев по греческой моде. Не сидите на месте!

Он взял Марию Ерикову за руку.

— Как вам на борту, мадам?

— Замечательно, но для меня, — добавила она, — это — сказка, а вы — волшебник. Я боюсь вдруг превратиться в мышь, в белку или в писательницу.

— Ничего не бойтесь, — сказал он. — Я не злоупотребляю своими возможностями, а что касается последнего из превращений, то я не люблю синих чулков.

Он небрежно добавил:

— У меня есть последняя книга мадам Морель. Могу дать вам почитать, пожалуйста.

— Большое спасибо, — ответила русская.

В курительную комнату были внесены ликёры — последние бутылки Вдовы Амфу, и в это время возник Галифакс.

— Вам надо поговорить, капитан? — сказал Ван ден Брукс.

Галифакс подтвердил.

— Прошу прощения, — сказал торговец.

И они вышли.

Когда Ван ден Брукс появился вновь, улыбка дрожала на его пактольской бороде.

— Простите меня, — учтиво сказал торговец, — что я на некоторое время бросил вас.

— Но, поверьте мне… безусловно… как же так!

— И ещё, простите меня за то, что я заберу у вас полную свободу. Видите ли, поверьте мне, мне нужны от вас лишь необходимые меры, касающиеся некоторых сделок…

— …

— Вот; я должен буду не выпускать вас из этих двух комнат, пока вам не будет объявлено, что доступ к палубе свободен.

«Заключённые!» — подумал Хельвен.

— Я принесу вам прохладительные напитки, книги, газеты, журналы, всё, что пожелаете.

— Можно мне второй том Крафт-Эбинга? — спросил профессор.

— Немедленно.

— Мы под арестом? — спросила Мария Ерикова.

— Какие дурные слова! Это услуга, которую я прошу оказать, и вы не можете отказаться. Прошу меня извинить. Необходимая мера…

И Ван ден Брукс проворно, тихо исчез. Чрезвычайно удивлённые, четверо пассажиров прислушивались к скольжению засова.

— Взаперти, мы взаперти, — сказал Леминак.

— Какие странные манеры! — прошептал поражённый профессор.

— Как это всё интересно, — произнесла очарованная тайной Мария Ерикова.

— Хотел бы я знать, — сказал Хельвен, — о сделках месье Ван ден Брукса. Это, должно быть, очень занимательно.

Вошёл стюард с подносом, ломившимся от самых аппетитных лакомств, от венецианских бокалов, в которых пенился снежный и воздушный, как муслин, сорбет, от голландских банок, наполненных имбирными конфитюрами и цветочными и фруктовыми желе. Вслед за ним вошёл коридорный-негр, нёсший над своей кудрявой головой персидское блюдо бледно-синего цвета, переполненное лимонами, цитронами и апельсинами.

— Он всё сделал правильно, — заявил профессор.

— Как можем мы винить его? — сказала Мария Ерикова.

Вскоре профессор Трамье уснул, и мерное дыхание, порождая научные слова, выходило из его приоткрытого рта. Мария следила за клубящимся дымом своей сигареты. Хельвен и Леминак играли в шахматы.

Они думали об ограничениях.

— Хорошо здесь, — сказал адвокат. — Но стоит мне осознать, что дверь заперта, как я начинаю завидовать тому, кто ходит по палубе, разминая ноги.

Как только он сказал это, выстрел потряс корабль.

— Пушечный выстрел! — сказал Хельвен.

Мария Ерикова не дрогнула.

— Вот, — сказал ей Хельвен. — поделом вам. Сдаётся мне, началось приключение.

Профессор вскочил.

— Что это? Что вообще случилось?

Что касается Леминака, то он тщетно пытался разглядеть в иллюминаторе, что происходит снаружи.

От второго выстрела затряслись стаканы и чашки.

— Но это морское сражение, — сказала Мария.

— Берегитесь абордажа, — улыбнулся Хельвен.

Леминак пробормотал, бледнея:

— Но я ничего не вижу, ничего… так, немного дыма!

Что касается профессора, то он зашагал по салону:

— Это непостижимо, непостижимо. Такой воспитанный человек!

Наступила тишина.

Послышался свист, зазвенела цепь. Корабль замедлил ход и, наконец, остановился.

— Остановились. В открытом море…

— Там другой корабль, — сказал Леминак, — и он швартуется. Но я не могу разглядеть его нос.

Он попытался открыть иллюминатор. Это оказалось невозможным: он был надёжно заперт.

Над собой пассажиры услышали звуки тяжёлых ящиков, которые куда-то волокли, свист — всю эту суматоху они никак не могли объяснить.

— У меня чувство, — сказал Хельвен Марии, — что хозяин «Баклана» занялся пиратством.

— Дитя, — сказала она. — Вы всё ещё верите в приключенческие романы?

Снова наступила тишина. Корабль снова двинулся в путь. Прошло около часа.

Из-за двери донёсся голос Ван ден Брукса, его бронзовый голос:

— Этим вечером экипажу двойную порцию тафии!

И дверь открылась…

Часть вторая. Ночи на «Баклане»

Глава VI. Рассказ доктора. Тетрадь в красном сафьяне

В это осеннее время в убаюканных ароматом его садов и деревьев окрестностях по вечерам вверх тянулись перила, чуть замедляя его аккорды.

Леон-Поль Фарг

Этим вечером ужин был менее оживлённым, чем обычно. Четверо пассажиров всё ещё обдумывали странные происшествия дня, и Леминак долго и тщетно пытался завести разговор, который оставался вялым, несмотря на превосходство блюд и сырых продуктов. Ван ден Брукс с совершенством справлялся со своей ролью хозяина, незаметно наблюдая за порядком приёма пищи, и стоял перед Леминаком. Профессор был склонен к сдержанной вежливости, ибо он не простил торговцу того, что тот запер дверь салона на ключ.

«Это, — размышлял Трамье, — неправильно. Я бы не вышел, но дверь должна была остаться открытой.»

Мария Ерикова уголком глаза наблюдала за Хельвеном. Она не могла остаться равнодушной к обаянию этого молодого человека, лицо которого сохраняло юношескую внешность. Но, несмотря на это, кокетничая и осознавая свои преимущества, она догадывалась о впечатлении, которое произвела на художника своей красотой, она находила ускользающим, неуловимым и, в нарушение всех обязанностей, иногда погруженным в мечтания того, с кем она хотела познакомиться поближе. Этим вечером мечтания должны были быть особенно соблазнительными, ибо Хельвен не отрывал взгляда от своей тарелки и, как ей казалось, очень невежливо поступал, не говоря ни слова своей соседке. Она повернулась к Леминаку и принялась расточать льстивые речи: адвокат, не промахнувшись, угодил прямо в ловушку.

— Я не могу забыть, — сказала она, — слушания, на котором Вы защитили эту несчастную Софи Соливо, ложно обвинённую в убийстве своего мужа и ограблении своего любовника. Может ли женщина быть способной на такую низость? С мужем это ещё куда ни шло. Но с любовником?

— Я, — сказал адвокат, — ни на мгновение не усомнился в её невиновности. Софи была слишком хорошенькой, чтобы быть виновной, и судья думал так же.

— Вот в чём заключается человеческое правосудие, — прошептал Хельвен, которого проделка Марии вывела из себя и который вдруг почувствовал, что так воспылал ненавистью к адвокату, что готов был обжаловать фосфорной кислотой.

— Правосудие, — сказал Ван ден Брукс, — тем хорошо, что оно не царствует на земле. С ним не было бы любви. Во всяком случае, люди этого не желают.

— Я с этим не согласен, — отрывисто сказал профессор. — Любовь к ближнему…

— …Начинается с несправедливости, — закончил Ван ден Брукс. — Не сомневайтесь, дорогой мой профессор. Правосудие идёт от разума, и любви нечего делать возле этой сухой, раздражительной и уравновешенной особы; она — её самый заклятый враг.

— Конечно, — горько сказал Хельвен, — ибо мы не любим того, кто нам досаждает.

Мария Ерикова была удовлетворена. Она возразила:

— Вы полагаете, что любовь так абсурдна?

— Хельвен прав, — сказал Ван ден Брукс. — Если бы любовь не была абсурдна, то это была бы уже не любовь. И чем любовь абсурднее, тем она крепче. Нелепая любовь очень сильна.

— Тем более, — заметил Леминак, — что любовь нелепа по определению. Не так ли, мадам?

— Простите? — сказала Мария Ерикова, которая психологически тихо говорила с художником.

По предложению Ван ден Брукса все вышли на палубу.

— Не надо спать, — сказала Мария. — Ночи так прекрасны.

— Давайте бодрствовать, — сказал Хельвен.

— Давайте бодрствовать и говорить, — сказал Леминак. — Давайте рассказывать истории.

— Какие истории? — спросила Мария.

— Любовные истории, конечно же.

— Увы! — сказал Ван ден Брукс, — есть только одна история. Её рассказывают уже две тысячи лет.

— Неверно, — сказал профессор. — У меня сохранено несколько.

— Ба! это та же история… разные её варианты.

— Не верите, — настаивал Трамье. — Иногда случаются удивительные вещи.

— Даже с учёными? — иронически спросила Мария.

— Даже с врачами. Есть, например, вещь, которую я никогда не понимал: это любовь к уничижению.

— О! о! — иронически сказал Ван ден Брукс. — В этом хорошо разбирался Захер Мазох.

— Это не совсем так, — сказал доктор. — В моём чемодане был документ…

— Я знаю сюжет, — вставил Ван ден Брукс. — Вся эта любовь основана на необходимости страданий и инстинкте унижения.

Под звёздным сводом неба голос звучал странно.

— Унижения, — повторил он. — Может быть, даже сила потребности опуститься, чтобы полюбить. Человек не полюбит людей, пока не опустится до их уровня, а женщина, пока не опустится до уровня своего любовника, не почувствует его обаяния.

— Но… — сказал врач.

— Действительно, это ещё не всё, — продолжал торговец. — Есть люди, для которых страдание и унижение являются условиями любви.

— Увы! да, — сказал Трамье; — теперь я знаю это. Но я клянусь, что, раз Вы говорите такие вещи, вы знали моего несчастного друга и пациента Флорана Мартена.

— Нет, — сказал Ван ден Брукс, — но я знаю людей.

— Можем ли мы, — спросила Мария, — узнать содержание этого документа, настолько интересного, что вы носите его в своём чемодане?

— Увы! Мадам, это грустная история: дневник человека, который жил двойной жизнью и терзаниями.

— Он умер? — произнесла русская.

— Он умер, да, мадам.

Воцарилась тишина; Мария Ерикова снова заговорила:

— Можем ли мы знать, в чём была его беда?

— Я могу, — сказал доктор, — зачитать вам несколько отрывков из своего дневника, в которых излагаются основные эпизоды его жизни, ставшие причиной трагедии. Но это будет долгим чтением…

— О! я вас умоляю, — попросила русская.

— Мы вас просим, — добавил Ван ден Брукс.

— Допустим, но я, возможно, не успею закончить этой ночью.

— Продолжите завтра, — сказал Хельвен. — Ночи располагают к бодрствованию.

Трамье удалился и вернулся через некоторое время, держа в руках тетрадь в тёмно-красном сафьяновом переплёте. Он сел, словно за кафедру, и стал произносить глубокомысленную речь:

РАССКАЗ ДОКТОРА

В этот день, примерно год назад, когда я заканчиваю свой завтрак, раздаётся звонок.

Звонок — вещь слишком банальная и не стоит считать её небесным предупреждением. Во всяком случае, я не считаю их ни знаками, ни провиденциальными или же дьявольскими предупреждениями. Моя культура строго научна; в ней нет места религии. Я врач, и даже более того — психиатр. В ней нет места чуду, особенно в человеческой душе. У меня свободный дух.

Закончив завтрак, я, по английской моде, наслаждаюсь строгой дозировкой half and half в одну пинту. Мой желудок уравновешен, как и дух. Никакой диспепсии, никаких кошмаров, никакой метафизики. Я курю трубку и ещё чувствую светлую упругость табака под большим пальцем, когда слышу звонок в дверь.

Июньское солнце потоками заливает и утапливает в своих сверкающих кристаллах всё вокруг. Каштаны струятся. Я ещё вижу их вырезанными на одностороннем стекле.

Тем не менее, звонок беспокоил меня. Он неприятно грыз пищеварительную тишину тянувшегося передо мной времени. Я боялся скуки. Что я знаю об этом? Иногда, на полсекунды, я чувствовал, как роятся расплывчатые вещи, не поддающиеся, во всяком случае, анализу со стороны здорового духа.

Дверь открылась. Держа свою кепку в руке, вошёл слуга Флорана Мартена.

— Мадам спрашивает месье доктора. Немедленно.

— В чём дело, Жак?

— Горе, месье, очень большое горе.

— Флоран болен?

— Он умер.

— Умер? Отчего? И когда?

— Не прошло и получаса. Месье пустил пулю из пистолета в голову. Он спит на диване в кабинете. Когда мы нашли его, он был наполовину мёртв, потому что его рука дрожала…

Он подал мне шляпу. Я запрыгнул в автомобиль, следуя за Жаком, который заговорил молитвенным тоном:

— Мадам велела немедленно послать за г-ном доктором. Кажется, там есть что-то для вас, месье. Но я думаю, что не медицинское это дело. Знаете, бедный месье сильно страдает. Кто бы мог подумать?

Я льщу его лицемерному бреду, ведь Флоран был, вообще-то, господином нервным, высокомерным и невыносимым. Дверь в переднюю была приоткрыта. Женщина из комнаты, разрывавшаяся от эмоций, провела меня в рабочий кабинет, где натянутая завеса слишком цинично заслоняла собою солнце; и я взглянул на тень, фигура которой соответствовала фигуре моего друга. Проскользнувший в окно луч плавно упал на закрывавшую искажённое от смерти лицо белизну платка.

Действительно, умер, точно умер.

Мой осмотр был недолгим. У меня не хватило мужества дольше смотреть на это раненное лицо и на этот скрученный последними судорогами рот. Я закрыл черты, которые уже перестали быть чертами моего друга.

Жена Флорана завалилась в углу без слёз. Неподвижность её взгляда тронула меня больше, чем слезливый бред. Мне показалось, что говорить что-либо бесполезно. Я сел рядом с ней.

— Я нужен вам? — обратился я к ней через некоторое время.

— Я благодарна вам. Может быть, для формальностей, для полиции?

И, после некоторого молчания:

— Это вас не удивляет, вас, доктор?

Я сделал волнистый жест.

— Хотелось бы, чтобы вы объяснили его действие, — продолжала она. — Несомненно, он уже говорил вам о своих предчувствиях. На столе два письма, письмо и конверт, оба адресованы вам. Вот. Всё это ваше, и секрет тоже, если вы пожелаете его сохранить.

Весь день я оплачивал похоронные формальности и административный перенос мёртвого, бессмертный дух которого будет навсегда освобождён от обязанности оформлять документы. Я прокладываю законный путь другу, хорошо организованным обманом избежавшему мира. Я покинул этот дом, в котором меня никто не задерживал.

Прозрачная и тяжкая июньская ночь бродила вдоль садов Отёй. Небо почти светозарно опускалось в призрачном умиротворении. Отчётливо видный силуэт, отставший, торопился вернуться и оставить тонкие духи и смешаться плотью с запахом свежих листьев и травы. Время было настолько свежим и спокойным, что вид моего друга изгладился из памяти без единой морщинки. Я с радостью вздохнул и был далёк от медицинских экспертов, комиссаров и гробовщиков.

Конверт всё ещё раздувался в моём кармане, напоминая о тайне. О тайне? Нет, для меня это больше не тайна. Выходя за ворота, я не мог удержаться, чтобы не прошептать:

— Он выполнил своё обещание.

Я — старейший друг Флорана. Из нас двоих он был младше, и, несмотря на это, он на протяжении долгих лет юности не прекращал оказывать на меня странное влияние, от которого я плохо защищался. Я до сих пор вижу пятнадцатилетнего юношу, уже изящного в своей уверенности, знающего, как завязать галстук, удобного в одежде, кладущего руки в карманы, который был великолепен и довольно худ. Его вытянутое лицо было бледно-янтарного цвета, поскольку его отец, богатый торговец ромом, был женат на девушке смешанной крови, которая, по словам капитана дальнего плавания, танцевала «сапатеадо» в каракасских кабачках и не была жестока с матросами. Она умерла по прибытию в Бордо так же скоро, как и её верная обезьяна. Флоран рос в двойном страхе гувернантки-англичанки и своего отца, который напивался тафии словно грузчик и приводил домой дочерей порта с синими волосами и карминовыми губами.

В ту ночь, когда он притворялся спящим на своей маленькой кроватке, он услышал тяжёлые шаги по лестнице, икоту и женский смех. Дверь открылась, и он разглядел в ореоле лампады обнажённую шею и бледную маску, сквозь которую светились немного страшные чёрные глаза. От этой дамы пахло мускусом и, я не сомневаюсь, джином. Но она любовно прижала не смевшего плакать малыша. И она шептала, целуя его кудри:

— Мой прекрасный малыш Дик, мой прекрасный малыш Дик, баю-бай, дитя, баю…

Внезапно вошёл отец. Тыльной стороной руки он схватил женщину за побледневшее лицо, повалил её за землю и стал бить палкой в коже гиппопотама, неосознанно повторяя:

— Зачем ты трогаешь этого ребёнка? Зачем ты трогаешь моего ребёнка?

После каждого удара женщина сворачивалась, словно змея. Хорошо избив, он вытолкнул её наружу. Затем взял свой носовой платок и вытер лицо ребёнка.

Флоран никогда не забывал этой ночи. Многие вещи оставили в нём свой отпечаток, вещи слишком далёкие, чтобы быть ему известными, но пришедшие издалека, из маленького порта Южных морей, где останавливались лавировавшие контрабандисты с красным перцем.

Несмотря на жестокость, невообразимые фуляры и тяжёлую золотую цепь, украшенную тигровым зубом, Флоран не возненавидел своего отца. Между двумя запоями этот рыцарь тафии взял ребёнка за руку с лаской кормилицы. Он убаюкал его, картавя креольскую песню:

Adie godcha, adie amou

Adie gain d’o, adie colichou

порождавшую мысли о колибри, о Поле и Виргинии, о вулканах с сахарными головами под шафранным небом. После этого он впился в своего малыша взглядом, затуманенным алкоголем и ностальгией. Но алкоголь сделал своё дело раньше, чем он успел подумать об окончательном переходе без остановок и границ. От него Флоран получил круглое наследство и довольно сложную наследственность. Флорану было жалко отца, достопочтенного импортёра Натаниэля Мартена.

Что касается меня, я познакомился с Флораном в Париже, куда его привёз опекун. Мы жили в одном доме; мы посещали одни и те же классы. Я завидовал своему другу из-за его вкуса, сдержанности и утончённости. Казалось, он презирает меня, но я старался не злиться. Мы жили в тесном уединении, из которого он, впрочем, на мгновения сбегал. В его жизни были бегства, тёмные, навсегда оставшиеся для меня чуждыми, побеги, в которых я не мог последовать за ним и которые он ревностно держал в тайне. Я думаю, он любил иногда по вечерам одиноко бродить или запирался у себя в комнате, чтобы насладиться романтическими ядами. Я боюсь его улыбки в уголках губ, улыбки, появлявшейся на его лице в скверные дни, когда любопытство во мне брало верх, позволяя задать неуместный вопрос.

Став главой клиники моего учителя Л…, я поселился в новом доме и стал реже видеться с Флораном. Мы встречались с ним примерно раз в неделю в маленьком английском баре на квартале Сен-Лазар, где стаут уважали не меньше, чем пудинг с почками или фруктовый пирог. Пинты, смешавшись с металлом, блестели, отражая полированное красное дерево. Это был весёлый уголок в стиле Диккенса, где душа и тело получали уравновешенную теплоту. Однако это удобство не всегда могло развеять тревогу, которая порождала во мне догадки о том, что двигает моим другом. Он поворачивался ко мне лицом, барабанил по скатерти, в то время как я пытался занять его внимание. Юность изменила его лицо, но кудрявые волосы, которые он страдальчески тщетно пытался сгладить, окружали его ореолом, всё ещё молодили его лоб. Я восхищаюсь его грацией и небрежностью, немного утомлённой и надменной. Он ощущал это негласное почтение моей симпатии, и мне в ответ прощалось то, что он считал моим непониманием его поведения.

Иногда он шевелился. Потом неожиданно черты своего лица скрывались; мигание гасило сверкающий взгляд. Я догадывался о страданиях, которые хотел объяснить нервной депрессией. Я настаивал на уколах, но он воспринял это с дурной улыбкой, и мои лучшие советы были преданы забвению, отвержены.

Наши разговоры были тоскливыми; но одна очаровательная тема сильно задела меня как компетентное лицо:

— Пол и разум! Ты, каждый день видящий больных, безумных, людей, которые с отвратительным преувеличением относятся к ужасным бедам, тайные пороки, которые спят в нас, знаешь ли ты, что весь наш ум погружён в корни тёмных трущоб нашей сущности? Должна ли слепая сила желания поработить наш разум? Должен ли этот нечистый зверский инстинкт разгуливать среди созданий мысли?

Я чуть не лопнул от смеха.

— И почему ты так возмущён?

Половая озабоченность является основой всего нашего существа. Спаривание — закон. Я даже больше скажу: любой дух и характер руководствуется половыми методами. Та поэма, та симфония, которая тебя восхищает, бьёт фонтаном из движущихся тёмных недр нашей существа. Самые прекрасные песни — это возвысившееся зло; ещё печальнее то, что это неудовлетворённое зло. Нет, не мучения духа: мучения плоти.

— Ты действительно так считаешь? Ты считаешь, что нет ничего, что не было бы испорчено зверством? Ты считаешь, что тот, кто познал силу мучений или дисциплину убийства плоти, ибо он поднял мятеж в собственной душе, повинуется грубым наслаждениям, диким и разрушительным желаниям? Нет, друг мой, ты себя обманываешь. Твоя наука для меня неубедительна.

— Моя наука — лишь отражение самой жизни, той, что повелевает моим разумом. Человек — не Бог, а скорее зверь. Без старых корней зверства всё это прекрасное сооружение из разума, любви и эстетики развалится. Ветви тянутся слишком высоко; коряга склоняется слишком низко. Человеком руководят две силы: потребность в еде и потребность в размножении, вторая наиболее буйная и легко сводит с ума.

— Я представляю человека таким же, — ответил Флоран с усталостью и небольшим раздражением. — В нём две силы; но одна тянет его к небесам, а другая влечёт в бездну. Вся жизнь — это разрыв. Бог и демон делят его душу. В зависимости от того, кто торжествует, он погружается во тьму или преображается! Но он может лишь наблюдать за этим сражением, в котором ставкой является он сам, и извиваться от боли.

Жестокая тревога, написанная на его лице, внезапно поразила меня. Я подал ему сигару, которую он зажёг нервным движением рук. Мы вышли в глянцевитую ночь. Я взял его за руку:

— Флоран, сохраняй равновесие. А главное — никакого первородного греха, никакой метафизики. Это залог здоровья.

Он не ответил.

Подобные разговоры стали завязываться часто. Я решил не отступать, ибо мой бедный друг стал раздражительным и лихорадочным. В то время как он совершал бегства в ночь, я видел его высокий силуэт, медленно нагибающийся к земле.

В это время Флоран отправился в довольно долгое путешествие. Он вернулся года через два и однажды объявил мне о своей свадьбе. Его лицо выражало полное спокойствие; казалось, он мало переживает о самых счастливых мгновениях в жизни.

— Ты будешь рад, — сказал он мне. — Я становлюсь разумным. Я решил: хватит с меня одиночества и слухов. Я отрекаюсь от башни из слоновой кости или, вернее, приоткрываю дверь, чтобы уступить дорогу моей спутнице. Вдвоём мы станём сразу и более уединёнными, и более вовлечёнными в жизнь. В самом деле, ты говоришь золотые слова. Нет смысла презирать эту жизнь, наши убеждения. Я узрел, что значит слишком высоко и слишком низко. Сейчас я хочу сохранить равновесие.

Он понизил голос.

— Никто не склонился так низко, как я; никто так не любил свою гадость, никто так не погряз в земных наслаждениях, никто так не упивается своей падалью. И никто так не проливает слёзы о себе.

Он говорил глухим голосом, отрывисто. Безмятежность, которая совсем недавно так приятно удивила меня, исчезла с его лица, и я увидел Флорана незнакомым, тёмным, жестоким, который публично кается, словно одержимый пылом монах, заворачивающийся во власяницу. Что за загадочный грех хотел он исповедать? Что означало это мнимое лишение? Не знаю.

«Безумие, — подумал я, — безумие, порождённое его бедным воображением, опьянённым литературными ядами; наследственный алкоголизм.»

Он, впрочем, снова заговорил. Гораздо спокойнее, степеннее:

— Ну, старина, хватит. Прости, это в последний раз. Я сейчас хочу жить, как ты, как остальные, как человек! Хочу. Что ж, придётся исправляться.

Женщина, на которой он женился, была красавицей. Он и сейчас остаётся такой. Глаза немного металлические, немного резкие, иногда устремлены вдаль; фигура изящна. Её изгиба бёдер было достаточно, чтобы «обездухотворить» загадочный невроз Флорана. Я не сомневаюсь, что она не успела достичь результатов в такой короткий срок, и с заранее радуюсь.

Пара, казалось, была счастлива. Я довольно часто посещал просторный дом в Отёй, который Флоран получил в наследство от своего отца и пожелал удержать. Здесь был почти запущенный сад, где трава заполоняла аллеи, магнолия, которая каждую весну цвела огромными лепестками на белой коже; и весь год, не знаю почему, мёртвые листья усыпали землю. Звонок, раздававшийся, когда открывались железные ворота, вызывал в памяти картины осенней и какой-то монастырской провинции. Мне кажется, такое жильё совсем не подходило для молодых элегантных супругов. Но Флоран и слышать не хотел о переезде, и жена разделяла его вкус. Будучи музыкантом, она нежно опьяняла Флорана, который проводил целые дни, раскинувшись на диване и слушая её. Он работал очень мало, гораздо меньше, чем я велел. Наши отношения всегда были тёплыми, но на самом деле мне не удалость проникнуть в личную жизнь пары, которая уединилась там, где, как я думал, находилось её счастье.

И пять месяцев длилась эта предшествующая катастрофе история.

— Где-то год назад жена моего друга, Лия, в один прекрасный день появилась в моей клинике. До этого он очень редко появлялся; это я, неженатый, всегда приходил домой к супругам. Её осунувшееся лицо, её бледность поразили меня. Её откровения — ещё больше. Несколько дней спустя я навестил самого Флорана. Я знаю, что довело его до такого состояния. Этим вечером в комнату вместе с этим человеком пришло что-то трагическое.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он.

И он сел рядом со мной.

Невесомый вечер, медленно вторгаясь в книги и на отполированный, словно тёмное зеркало, дубовый стол, долго струился по нашей одежде. Но лицо моего друга выглядело ещё бледнее в тени, глаза ещё сильнее горели огнём. Он ещё говорил, а я размышлял об осенней ветке, тонкой и голой, которую окно в сумерках рассекло на части. Он говорил, говорил долго…

Вы уже знаете от меня, что случилось дальше, и понимаете, почему его смерть не удивила меня.

В ту ночь, когда умер Флоран, я заперся в своей комнате и открыл предназначенный мне конверт. Мой друг пожелал, чтобы я был его загробным доверенным лицом.

Эти небольшие заметки — вот и они — раскрывают секрет мучительной и трагически закончившейся жизни. Этот секрет, который я вам доверил, я никогда никому не раскрывал. Зачастую странное поведение Флорана я объясняю доводами, в которых нельзя поставить точку. Всё казалось мне ясным, чистым, и тем не менее под этой поверхностью обнаружилась бездна, о которой я не догадывался.

— Бездна, — прервал его Ван ден Брукс, — Вы не догадываетесь, как метко сказали.

— Да, — прошептал Хельвен, — мы не знаем ни тех, ни других. С самого рождения мы заточены, заточены в жизнь.

Ветер, который дул на ночном море, тихо стонал в антеннах корабля. Нос разрезал тихие воды, сминая их, словно шёлк. Ван ден Брукс обратил взор в сторону созвездий, трепетавших в одиночестве. Горящая сигарета освещала красным огнём прекрасную руку мадам Ериковой.

Леминак удерживался в качалке; Хельвен удерживал между руками свою внимательную голову. Тропическая ночь охватила пассажиров, их грёзы и путь корабля.

— Я уже понимаю, — сказал адвокат, — историю Вашего друга. Флоран был сыном: у него был перец в крови.

— Я знаю, — ответил Ван ден Брукс, — того демона, которым он был одержим. Не знаю, есть ли его имя в списках ада, но это должен быть «Heautontimorumenos», ибо он вселяется в человека, чтобы разрывать его и наслаждаться его мучениями.

— Вы, Ван ден Брукс, — живо перебил его Трамье, — вы самый страстный человек, и ваш разум, насколько я понимаю, наименее научен. Это недвусмысленно объясняет то, что вы кажетесь тёмным. По-вашему есть что-то демоническое в математических истинах и что-то сверхъестественное в геометрии.

Ван ден Брукс устремил в сторону неба, на котором роились звёзды, тонкую спираль дыма и прорычал сквозь бороду:

— Я путешествовал по многим землям; я избороздил все океаны, и, уверяю Вас, повидал мужчин и женщин, отличающихся друг от друга так же, как день от ночи или эта яхта от рыболовного шлюпа. Но вот уж чего я никогда не видел, так это врача или учёного, способного оглашать тайны своих бесчисленных друзей.

— Ей-Богу, вы предпочитаете священников, — улыбаясь, намекнул Леминак.

— Нет, — сказал Ван ден Брукс. — Их догма ослепляет так же, как и ваша. Но, переставая рассуждать, они начинают видеть дальше вас. В них есть смысл, в вас нет.

— Какой?

— Мистический смысл.

— Это лишь слово, друг мой. Не более. В нём нет никакого смысла: вот в чём дело.

— Вы дети, — прошептал Ван ден Брукс; — вы играете с формулами; вы опьянены тщеславной наукой, которую сбрасывает с человеческих плеч миллионную долю тяжкого бремени; вы ослеплены наукой, которая после каждого удара топором этих пионеров-фанатиков не увидит возникновения новых тайн и сгущения туч. Вы находите совпадения, но пробовали ли вы дать отчёт о причине результата? Связи, о которых вы делаете выводы — всего лишь жалкие ниточки. А душевный мир? Здесь вы позорно шлёпаете по грязи. Вы смогли установить, что вода кипит при 100°. Прекрасная находка. Но установили ли вы, что такое любовь, ненависть, ревность, желание? Постигли ли вы их законы? Вы записали объём беспорядка вокруг вечных проблем; вы нагромоздили документы и исследования. Зачем? Видно ли что-нибудь более ясное, чем Работа, сквозь этот навоз?

Не понимая, вы начинаете разбрасываться словами. Вы говорите: истерия, наследственность, что там ещё? Немного подумав, вы, люди науки, признаете, насколько расплывчаты, насколько ограниченны эти объяснения страсти, безумия, преступления, тайны, поджидающих нас на каждом шагу, скрывающихся за каждым лицом, за каждым застёгнутым сюртуком.

— Ба! — сказал Трамье, — я не верю в дьявола. Ван ден Брукс, вы последний манихей, манихей хлопка.

— Я всего лишь любопытный бродяга, человек, который видит и хотел бы знать, человек, который знает лишь, как сворачивать трос: для этого недостаточно видеть глазами, трогать руками и думать умом.

Держите, — улыбаясь, добавил Ван ден Брукс, — вот две вещи, которые, без слов, без взглядов, нуждаются в том — на мгновение — чтобы безупречно знать друг друга, знание это — не анализ, но обладание. В тот день, когда познаете мир этого знания, вы будете не учёными, но святыми или влюблёнными. Смотрите: вот первая ступень мистики.

Он повернул голову в сторону поручня: облокотившись, равнодушные к словам Мария Ерикова и Хельвен слушали песню фосфорического моря.

— Это лишь минута, — продолжал он, — но минута любовника стоит жизни философа.

— Спокойной ночи, — сказал Трамье, — продолжим завтра.

Глава VII. Два противника, третий вор и один сентиментальный негр

Пророк мудрейший, царь Давид,

Босою ножкой так прельщался,

Что даже Бог бывал забыт.

Вийон[2]

Минута. Действительно, это была лишь минута, и Мария Ерикова оставила молодого англичанина, облокотившегося на поручень, погружённого в грёзы, которые теперь стали ей известны и не чужды. В самом деле, компания человека беспокоила её меньше, чем чувство, что из-за неё переживают. Она умело удалилась от того, в ком чувствовала изощрённую власть её очарования над духом влюблённого, так что бедняга мог «выкристаллизовать» свою радость, вымочив в бальзамах и воображаемых ароматах память о мимолётном. Сознательно или бессознательно, эта тактика хорошо сработала, и, опьянённая мороженым, под конец дня, она могла, улыбаясь, дрессировать свою очень почётную добычу. Как в землях Московии, в стае белых борзых, русская любила окружать себя войсками поклонников, быть может, изнемогающих, но преданных и верных.

На борту «Баклана» войска эти были малыми, поскольку она не могла встретить откровенную поддержку среди экипажа, который щекотал своим присутствием. Она смутно чувствовала влечение этих людей, грубых и смуглых, которые, несомненно, во времена капитана Кидда были бы расстреляны наугад или все вместе. Но Ван ден Брукс наблюдал, словно моралист, за своими ребятами. Капитан Джо ежедневно делал свой отчёт, и разумные дозы плети сохраняли в этих грубых друзьях чувство дисциплины и уважение к целомудрию. Мария, порой поражённая несколько резкой демонстрацией матросской беспечности, недурно устроилась, что позволяло русской царствовать на всём корабле, управлять скипетром сорока хулиганами, тремя цивилизованными и Ван ден Бруксом.

Но могла ли она быть уверенной во влиянии на Ван ден Брукса так же, как во влиянии на Хельвена или этого фата Леминака?

«Ван ден Брукс, — думала она, — какой он скрытный! Полюбит ли он меня, если я постараюсь?»

Правда состояла в том, что она старалась, но безуспешно, и в том, что торговец никогда не оказывался лицом к лицу с ней из вежливой сдержанности, которая страшно выводила из себя кокеток.

Хельвен и Леминак являлись самым приемлемым полем для экспериментов, и, несмотря на привлекательность приятного лица прерафаэлитского бойца, она не могла сопротивляться желанию приблизиться к зажжённому факелу пылкого адвоката. Это был челнок, который заметил Хельвен и который не мог не страдать из-за бедности.

Этим вечером предпочтение было отдано ему. Очень застенчивый — увы! — он просто радовался, и Мария Ерикова, очарованная его добрым делом, живо удалилась в каюту, сопровождаемая будто случайным испанским свистом. Где она его слышала?

Спускаясь по лестнице, которая вела в коридор с каютами, она услышала над собой загадочное эхо. Эхо повторяло «Хабанеру», и, что было очень странным для эха, добавлялись ещё некоторые её варианты.

Она подняла голову и увидела движущийся между фок-реями гибкий силуэт Лопеса. Сигарета сверкала, тускло освещая худое лицо испанца. Эхо замолкло.

«Наглец», — подумала она.

На мгновение она устремила взгляд на скользящие высоко над кораблём звёзды и задумалась. Иногда, казалось, можно было различить на марса-рее тёмную фигуру со слишком плотным для производящего какие-то манёвры матроса на корабле телосложением. Фигура оставалась неподвижной. Казалось, это чудовищный гений, родственник звёзд, царствующий ночью на судне.

— Должно быть, это Томми Хогсхед, — прошептала она. — О чём грезит он, так взгромоздившись в этот час?

Она никогда не могла забыть той неловкости, которая охватила её в тот вечер, когда она столкнулась с великаном. Этот последний, казалось, действительно уделяет внимание следам, и, странная дело, Мария никогда не встречала Лопеса без немедленно возникающей позади испанца зловещей тени хулигана.

Она содрогнулась от этой мысли и поспешно спустилась по последним ступенькам. Такими размышлениями была наполнена в эту ночь тысяча страшных и нелепых видений: хозяева «Баклана» танцевали неистовую сарабанду; Ван ден Брукс принёс завёрнутого в бороду полумёртвого, на барке, превратившись в гондольера, Томми Хогсхед руководил переходом по кишащему отвратительными змеями и насекомыми болоту, в то время как Лопес пальцами скелета играл на гитаре под луной пепельного цвета.

— Я понимаю женщин, — сказал себе Леминак, глядя в зеркало для бритья. — Они не пытаются ввести меня в заблуждение. Мадам Ерикова дразнит этого мальчишку Хельвена, но это лишь маскировка. Я не оставляю их равнодушными.

Он поднялся на палубу в надежде встретить русскую. Тихий океан сохранял своё неизменное великолепие, и его медленная синяя зыбь покачивала корабль.

Ван ден Брукс шёл навстречу адвокату. Он нёс на плече капитана Джо, держа в руках три орхидеи, испещрённые красными жилками, с отвисшими губами и уродливыми пестиками.

— Капитан Джо, поприветствуйте нашего дорогого мэтра. Наш дорогой мэтр пребывает в хорошем расположении духа, и в его сердце бродят удовлетворённые мысли. Не так ли, капитан Джо?

Обезьяна заскрипела, как верёвка в колодце.

— Да, вы согласны со мной, я это понимаю, old chap. Если бы Вы не были обезьяной, дитя непроходимых лесов, вы были бы адвокатом, caro signore mio.

— Думаю, ваш собрат понимает все языки, — иронически заметил Леминак, что ужасно разозлило Ван ден Брукса.

— Все, — сказал торговец; — но ни а одном не говорит: он был бы дипломатом. Как вам мои цветы? — добавил он, показывая орхидеи.

— Прекрасны, настолько, насколько их безобразность позволяет.

— Леминак, — сказал Ван ден Брукс, — вы потеряли человечность: вы не чувствуете природу.

— Допустим, — воскликнул адвокат, — но ваши орхидеи — тепличные явления: это не цветы.

— Ошибаетесь, — ответил хозяин «Баклана»: — они такие же настоящие, как и природные. Это всё равно что сказать, что гений — не человек.

Появилась Мария Ерикова. Её светлая фигура выделялась на фоне тёмной лазури моря и неба.

— Афродита, рождённая горькой волной, — сказал адвокат, — испорчена эллинизмом колледжа.

— О! — сказал Ван ден Брукс, — это божество не удалось бы, если бы училось по катехизису.

— Здравствуйте, — закричала Мария. — Как прекрасен мир в это утро!

— И вы, — галантно сказал адвокат, — самая прекрасная доля мира.

Ван ден Брукс крепко приветствовал её.

— Разрешите мне надеть на вас венок.

Он преподнёс цветы.

— Замечательно, — сказала она. — Они как будто живые.

— Видите, — сказал торговец Леминаку. — Я был прав.

Пока все трое прогуливались по палубе, гонг пригласил к столу.

Лопес прошёл мимо, не поздоровавшись.

— Господи, каким же тщеславным кажется этот испанец, — сказал Леминак.

— Нет, — ответил Ван ден Брукс, — это мечтатель. Однажды он, не думая, задушил девушку из Каракаса. Поэтому я взял его к себе на борт. Бедняга, никто не может его понять.

Он посмотрел на Марию. Она держала руки за спиной. Он немного подвинулся и увидел, что между её пальцами остались только два разреженных цветка.

«Прекрасно, — подумал он, — я знаю, где третий.»

Томми Хогсхед, куривший виргинскую сигару, сухую и чёрную меж белых зубов, тоже знал об этом. Он смотрел на беспечно удалявшегося испанца таким взглядом, каким я бы никогда не желал вам смотреть на человека, белого или цветного.

Глава VIII. Мистика Ван ден Брукса

Из-за жены блудной обнищевают до куска хлеба, а замужняя жена уловляет дорогую душу.

Книга Притчей Соломоновых

Тот, кто увидел бы, как тихо скользит «Баклан» по спокойным водам великого Океана, с медным блеском, и как иногда, во время бриза, белые паруса его раздуваются, и подумать бы не мог, что яхта Ван ден Брукса таит вовсе не радость жизни, божественную медлительность и грёзы. За несколько дней, так быстро пролетевших с момента отплытия из Кальяо, завязались интриги, зародились желания и вражда, которые появляются везде, где люди объединяются, проникая в сердца, утомлённые городом или одиночеством в пустыне или Океане. Тревожная фигура торговца не давала покоя взволнованному духу, так как всякий, кто имел дело с Ван ден Бруксом, ощущал какую-то неловкость от страха и удивления.

Тем не менее, ночь, рассыпавшая тысячу неизвестных созвездий, ласкавшая бризами, в которых аромат далёких лесов смешивался с горьким запахом Океана, тропическая ночь, подобно заре, казалось, смягчала сердце и дух. Леминак потерял свою обыкновенную горечь; Хельвен забыл ревность и подозрения насчёт направления, в котором движется корабль, который, по его словам, продолжал идти по обычному пути; Мария Ерикова вновь почувствовала себя ласковой и непосредственной молодой девушкой; что же касается профессора, тот он, позабыв о медицине, посвятил себя литературе, что, к сожалению, делали многие его собратья, которых не оправдывала опьяняющая пышность Тропиков.

Мягкость, с которой небо расстилалось над палубой корабля, едва ли располагала к разговору пассажиров, собравшихся за сорбетами и оранжадами.

Тем не менее Мария Ерикова, обратившись к доктору Трамье, выразила желание выслушать объяснение тайны Флорана.

Трамье ответил на это так:

— Я рассказывал вчера вечером о трагическом конце моего друга. Чтение его дневника было откровением, но ни одно из этих откровений, проливающих странный свет на проблему, не позволяет прийти к однозначному выводу. Этот дневник — хаос заметок и впечатлений. Чтобы не вводить вас в заблуждение этим лабиринтом воспоминаний, я выбрал два наиболее характерных фрагмента. Что касается остального, позвольте мне изложить это настолько точно, насколько это возможно.

За два года до свадьбы Флорана укусил тарантул отъездов, вызвав какую-то лихорадку непостоянства.

Он отправился сначала в Испанию, потом в Бельгию и во Фландрию, в Южную Германию и в Австрию. Хотя в этих различных переходах не было того замысла, который может возникнуть только в фантазии мечтателя или артиста, между ними есть связь. У Флорана был приступ мистицизма…

— Что вы хотите этим сказать, вы, Трамье? — перебил его Ван ден Брукс.

— На самом деле некоторые вещи очень просты, друг мой. Мистика — это всегда чрезмерная эмоциональность, которой реальность беспрерывно причиняет боль или разочарование, которая строится на воображаемых планах пустить раздражительный луч чувствительности.

— Это истина, — сказал Ван ден Брукс. — Но она, как всегда, ничего не объясняет. Врачи разрезают прекрасным скальпелем лепестки розы, но никогда не выявляют суть аромата.

— Так или иначе, — продолжал Трамье, — у Флорана, казалось, продолжался приступ духовности и даже религиозности. Если хорошо приглядеться ко всем фазам его жизни, то можно заметить, что они характеризуются этим чередованием чувственного расстройства и сентиментальной утончённости, мелких и подлых избытков и платонических влечений, зверства, буйства и нежности.

— Прекрасное зеркало, — сказал Ван ден Брукс. — Мы все можем рассмотреть себя в нём.

— В Испании, Австрии, Фландрии Флоран удалялся в монастыри или затерянные гостиницы. Что нашёл он в уединении? Несомненно, мир.

— Это то место, где его было бы наименее легко встретить, — вставил торговец. — Встревоженный человек переносит мучение с собой, и в уединении его мучение — его единственный собрат.

— В дневнике можно на любой странице найти подпись этой страстной и в высшей степени эгоистичной натуры. Излияния любви, которые можно там встретить, никогда не имеют чёткости. Это изображение того, кого он боготворит. С другой стороны, им управляет неистовство самых низких желаний. Это ужасные и быстрые циклоны, в смерче которых затонула эта высокая сообразительность, эта чувствительность артиста. Он пил; он носил опиум, главным образом, окружил себя компанией девушек, связался даже с проститутками; он подбирал в ручьях и шатался с ними, два, три дня, реже, порочный, невежественный. Избежав циклона, он умчался и снова вернулся к одиночеству и медитации. Почти исключительной медитации. Поскольку он ничего не производил, ему нечего было и потреблять. Всё сжёг его собственный пыл. Он прятал только новый рассказ о своей жизни; он добросовестно, но без комментариев, отмечал подробности своих выходок. Укрывшись в лачуге Барселоны, оказался в монастырской тюрьме, затерянной в сердце Сьерра-Леона, рядом с отбрасывающей синюю тень стрелой на охровой стене, обозначающей палящий день. Чистые воды, лимоны и горькие молитвы Святого Иоанна Креста. В другом месте читаем:

«Я провёл три сумасшедших дня и три адские ночи, в Праге, с еврейкой, прекрасной, как медная ваза. Ей четырнадцать лет, с девяти лет она служит с матросами на реке. Её зовут Сулка. Она кусается, как молодая собака, и она алчнее всех во всем своём племени. Но оказалось, что она показывает когти настолько, насколько я её ударил. Она мне очень понравилась. Ревнивые матросы вознамерились выламывать дверь каждую ночь. Затем они удалились по мощёной алее, хриплым голосом напевая песни, слышные в ночь рыбалки на берегах Иллирии. Однажды ночью я подумал, что перед домом кто-то убит. Я услышал крик и вышел. Удар перевернул меня, и через день я нашёл окровавленную фигуру, сидящую напротив кабестана пристани. Полиция допросила меня и очень низко раскланялась предо мной, когда я сказал, что я турист, жертва нападения.»

И то же самое в Толедо, в Неаполе, в маленьких неизвестных городках, где он появлялся вечером, в тревожный час, где сразу, задыхаясь, он находил плохое место, с облупившимся ограждением в углу окна, эти траурные рты, эти утомлённые плечи, эти бережливые груди, эти тёмные острова порока и несчастья, по которым он бродил, побеждённый, словно большая обезумевшая птица.

Странная вещь. Не было приключения, во время которого он произнёс бы слова любви. Это дикий эгоист. Он видит только себя; он не дивится собственной жажде. Опьянённый одиночеством и мыслью, он приходил вертеться возле бедных захоронений и страстно питаться гадостью.

Я не понимаю.

Однажды мне открылась его тайна.

После его смерти я прочитал написанное им. Этот человек пострадал: пострадал до такой степени, что вынужден был пойти на смерть.

И я не понимаю.

— Вы поймёте, Трамье, — сказал Ван ден Брукс, — вы поймёте, когда перестанете быть только врачом.

— Грязные слова, грех, мерзость всё время возвращались в его дневник. Для него это любовь, проявление любви, суть которой, независимо от предмета, в грехе. Опять этот религиозный атавизм. И вот чего я не понимаю. По-моему, нормальная любовь здоровая, гигиенически рекомендуемая и требует связи видов. В ней не должно быть отчаяния. На этом всё.

— О нет! — со вздохом прервала его мадам Ерикова.

— Я понимаю, дорогая мадам, и стараюсь быть галантным с…

— Нет, не понимаете, Трамье, совсем не понимаете, — ответил Ван ден Брукс, извлекая из своей носогрейки клубы ореолов серого пепла. — Прочь галантность, прочь гигиену.

Флоран — абсолютный разум; кроме того, каким бы парадоксальным это не казалось, он на пути аскетов, монахов, всех тех, кто неспособен принести в жертву социальным связям участок своего чудовищного индивидуализма как самый лёгкий предмет своей веры. Это анархист, подобный монахам, приемлющим дисциплину лишь ради того, чтобы сделать свободнее собственную жизнь, без всякого духовного вмешательства. Флоран неспособен покориться моральным требованиям, как неспособен он и лгать, ибо ложь есть покорность.

Золото, друг наш, одарённое духом яростнейшей независимости, оказывается, одержимо ужаснейшим из демонов. Одержимо — слово, которое я использую специально, зная, что вы улыбнётесь, Трамье, и вы, Леминак, охотно проявляющий скептицизм в вопросах невменяемости.

Я не знаю продолжение дневника Флорана. Я предвижу его. Я угадываю. Мы уже понимаем, что Флоран одержим этой странной страстью, которую я называю любовью к унижению.

— Больной эротизм, как я всегда и думал, — сказал Трамье.

— Это только часть вопроса, даже дурная часть. На этом лице отпечаток двуликости, повторяющихся поворотов к свету и тьме.

Для Флорана любовь — это, с одной стороны, потребность разума. Есть ли в сообразительности нечто, что не было бы той же формой любви? Но нормальная любовь — лишь ступенька, ступенька посредственная, когда не поднимаешься к великим грезам мистики, к этому пику, где нетленное пламя смешивается с истлевшим.

Остаётся любовь, смешанная с жалостью, она самая, какое опьянение!

— То есть вы считаете, — спросил Хельвен, — что Флоран прежде всего был мозгом?

— Был. По крайней мере, в человеке всё проходит через разум, и зло так же, как и добро.

С другой стороны, Флоран чудовищно чувствителен. Желание женщины есть цепь, сковывающая ноги. Но желание удовлетворено, и появляется поношенный скелет любви. Безудержно абсолютно влюблённый, он не находит в любви, того, что является для него пределом высокого или же пределом низкого. Маскировка желания и интереса вызывает отвращение. Он любит порочные и обнажённые отношения с девушкой.

— Не думаете ли вы, — сказала Мария Ерикова, — что в этих поисках примешивается какая-то странная извращённость?

— Всё проходит через разум, — ответил Ван ден Брукс. — Разум — прославление и скандал. Здесь нет места греху плоти; здесь нет места иному греху, кроме духовного.

Тишина царила на корабле. На море образовались длинные складки, когда ночной ветер отгибал шарф и разворачивал тёмный шёлк.

Порывы ветра стонали в такелаже.

— Бриз повернул, — сказал Леминак.

— К беде, — простонала Мария Ерикова. — Вас увлечёт буря.

— Не смотрите на меня так, дорогая подруга. Оставьте это Юпитеру. Но ваши глаза так сверкают, что уже метнули молнию. К чему столько лучей? Не для нашего ли друга Хельвена?

— Леминак, вы идёте по неверной дороге, друг мой. Может быть, это духовное послание к великолепной ночи?

— Француз не может допустить неразумности, — тихо произнёс Хельвен. — Это спасает его так часто…

— …и губит почти всегда, — продолжил Ван ден Брукс.

«Баклан» шёл быстро, разрезая море и разбрасывая искры. Дул ветер, южный ветер, сушивший горло, который должен был пройти по далёким землям, жарким и ароматным. Нефтяные двигатели почти тихо, чуть слышно шумели во всех антеннах корабля. Музыка, какой казалось дрожание всех слышных точек, сопровождала его в пути.

— Кто не знает тихоокеанских ночей, — прошептала Мария Васильевна, — тот не знает, какая радость — чувствовать себя пылинкой, вовлечённой в танец вселенной. Тот не был частью небесной гармонии. Не кажется ли вам, что время упразднено, что пространство потеряло границы? Причалим ли мы? Я не хочу этого.

— Я знал нечто похожее, — сказал Ван ден Брукс. — Это было в вашей стране, мадам. Я помню, как спускался по Волге, медленной и величавой. Путешествие, длившееся несколько дней, и степи, леса, деревни, окрашенные церкви, походящие на изображения в книге, которую тоже не стоило бы беспокоить беглым пролистыванием. Лодочники пели свои песни, серьёзные и религиозные; их голоса были глубокими, но сладкими, они наполняли одиночество вод и лесов. Когда они переставали петь, тишина начинала царствовать, как в первые дни мира. Я пребывал на просторной палубе весь день и большую часть ночи. Я был подобен королю, который посещает своё королевство, и царствование которого ещё не закончилось.

— Мы далеки, — сказал Трамье, — от этого адского города, именуемого Парижем.

— Я всё равно хотел бы оставаться проклятым, — прошипел Леминак.

— Слушая ваши разговоры, — ответила Мария Васильевна, — я думаю об ужасном контрасте этой души и этого пейзажа, этой жизни и нашей в эти дни. Кажется, что мы воссоединились на высоком пике, в снегах, что наши ноги проходят по трагическим судьбам людей. И мы, столь холодные, столь чистые, столь светлые.

— В ожидании спуска, — вздохнул Хельвен.

— Что, в конце концов, думаете вы о Флоране? — спросил Трамье. — Он поэт, аскет, безумец?

— Я думаю, — сказал Ван ден Брукс, — поэты, и ваш друг в том числе, всегда ищут девушек, потому что в них живёт жестокое сластолюбие низменной любви, а также по множеству других причин, которые я называл раннее.

Однако Мария молчала и ничего не спросила, профессор открыл таинственную тетрадь, предпочитая рукописи неврастеника звёздному небосводу.

Глава IX. Ван ден Брукс читает беллетристику. История двух молодых людей из Минданао

В это утро Хельвен собрался вместе с капитаном Галифаксом и отметил, что они по-прежнему отклонялись миль на тридцать на норд-норд-вест. Они шли в неизвестную сторону.

— По какому пути мы идём, капитан? — равнодушным тоном спросил он.

Галифакс остановил на нём взгляд своего единственного глаза.

— Так, — сказал он, — вас интересует путь?

— Да, — ответил англичанин. — В молодости я неплохо разбирался в парусной навигации и знаю о состоянии корабля после стольких звёзд и глубин.

Он тут же покаялся в этом неосторожном признании.

— Понравилось бы это г-ну Ван ден Бруксу, — сказал Галифакс с мрачным видом, едва шевеля губами.

Высокая фигура торговца хлопком показалась на палубе.

— Молодой человек, — продолжал одноглазый, и внешне нельзя было различить, говорит он или нет, — молодой человек, скромность — доблесть истинного моряка. Будьте скромны, будьте скромны, сохраняйте при себе все ваши познания в навигации, как это и подобает художнику.

Хельвен удивлённо посмотрел на склонившегося над картой моряка.

— Здравствуйте, — сказал он, — какова скорость?

— Шестнадцать узлов, — ответил капитан.

— Отлично.

Хельвен присоединился:

— Даже очень отлично для яхты.

— О! — сказал Ван ден Брукс, — «Баклан» не любительская лодка.

— Я подозревал это, — едва слышно ответил англичанин.

Он вовремя закусил губу.

Ван ден Брукс взял молодого художника за руку и начал прогуливаться по кораблю, что являлось священным обрядом путешествия и неизменным ознаменованием начала. Он увидел всё быстрым и непогрешимым глазом.

У руля, раскинувшись в ещё не свёрнутом гамаке, Лопес курил. Он качал красивой темноволосой головой и надевал на запястье тонкий золотой браслет.

— Встань, — сказал Ван ден Брукс. — Не время сиесты.

Человек поднялся и удалился, не извинившись. В этих его чертах было необычайное выражение меланхолии.

— Какой странный матрос! — сказал Хельвен.

— Да, это один из тех молодцов, из которых выходят поэты, монахи, убийцы, иногда даже хулиганы. Они способны убить в целях удовлетворить своё желание или отомстить; они способны умереть за кого-то в случае необходимости. Лопес отправился на каторгу. Я взял его с собой. Он не забыл. Но он ленив, горд и серьёзен…

Ван ден Брукс добавил:

— У него горе. Он очень хорошо поёт. Он плохо кончит.

— Не понимаю, — сказал Хельвен.

— No matter, boy, — ответил торговец.

Они постучались к Марии Ериковой, вспенивавшей волосы перед зеркалом.

— Не желаете ли, — спросил Ван ден Брукс, — проводить меня до теплицы. Вы расцветёте. Вчерашние цветы, должно быть, высохли…

— Хорошо. Вы самый утончённый хозяин.

— Я, — сказал Хельвен, — желаю написать портрет Лопеса…

— Какая идея! — воскликнула Мария. — Он некрасив. Он смугл и сух, как сигара.

В маленькой стеклянной оранжерее, за которой ухаживал ботаник-китаец, полной орхидей, чёрных или пурпурных, с оранжевыми или синими жилками, цветов, кровоточащих словно раны, зевающих, словно рты или вульвы, разбитых огромными бархатистыми пестиками, торговец выбрал двоих самых прекрасных чудовищ и протянул их русской.

— Не желаете ли третьего? — галантно спросил он.

Мария, несколько удивлённая, пыталась поймать последний взгляд зелёных очков. Безуспешно.

— Не желаете ли, — сказал Ван ден Брукс, — позволить мне показать вам мою библиотеку.

Они вошли в овальную комнату, маленьких размеров, но украшенную книгами, переплёты которых горели тихим пламенем в полумраке, среди оружий, копий, щитов, крисов, обезглавливающих палачей, китайских ваз в голубых эмалях и музыкальных инструментов чудных форм. В углу восседал огромный Будда, и лазурные спирали сандалового посоха сверкали в курильнице, заворачивая в густые облака сияющую медь статуи. У его ног сидела на корточках другая статуя, несомненно, из полированной слоновой кости, изображавшая молодого индуса, почти обнажённого, с опоясанной тюрбаном головой.

Но, к великому удивлению русской, статуя из слоновой кости встала у всех на глазах, чтобы поклониться по ориентальной моде. Ван ден Брукс, казалось, не замечал его присутствия, и человек — это ведь была не иллюзия — сел на корточки на ковре.

— Мои книги, — сказал Ван ден Брукс, указывая на отдел из розового дерева, покрытый кристальной плиткой. — У меня есть несколько редких изданий.

Он протянул Марии книгу, переплёт которой, казался сделанным из испещренной жёлтыми и чёрными прожилками змеи.

— Лотреамон, — сказал он, — «Песни Мальдорора», моя настольная книга.

— Не знаю такой, — изумлённо отозвалась русская.

— Это классика, — произнёс торговец хлопком.

И показал другую книгу:

— «Эклоги» Сен-Леже Леже; единственный экзотический французский поэт. Сколько раз я повторял стихи, в которых живёт моё детство:

«Моя горничная была метиской и пахла касторкой; всегда я буду помнить, какими жемчугами сверкал пот на её лице, вокруг её глаз, и — какая теплота — как рот её вкушал розовые яблоки, на речке, до полудня.

…Но о пожелтевшей бабушке, той, которая так хорошо умела лечить от укусов «сероногих», я думаю, что очень красиво, когда есть белые чулки, что надвигаются цветов огненного шалфея жалюзи на ваши длинные веки из слоновой кости.

…Не знал я всех их голосов, не знал я женщин всех, людей всех, служивших в большом деревянном доме; но через много лет я помню лица их беззвучные, цвета папайи и скуки, те, что были позади стульев наших, как звёзды мёртвые.»

Ван ден Брукс читал немного глухим голосом, и картины поэта, несомненно, омолаживали мир, который он знал или о котором грезил, ибо очки излучали непривычный блеск.

— Вы много читаете? — спросила Мария.

— Читаю, — сказал Ван ден Брукс. — Сейчас… Если хотите: моя яхтовая библиотека очень мала, в ней лишь те книги, в которых мой разум нуждается, как токсикоман в опиуме или морфине; некоторые из книг: Лотреамон и Сен-Леже Леже из современных; «Песня Полифиля» из Ренессанса; Марциал и Клавдиен из античных, и т. д.

— Какой вы начитанный! — сказал русская. — Я не знаю ни одно из этих имён.

— Затем, — продолжал торговец, — вот Книга.

На маленьком дубовом пюпитре была установлена Библия в тёмном переплёте.

— Книга Книг, — произнёс он вибрирующим голосом, — Книга Всемогущего Господа, Книга Гнева, Книга Молнии и Семи Казней, Книга Мести, Книга Элохима, Книга Пустыни и Пересохшего Моря, Книга Побледневших Звёзд и Зверя, Книга Несправедливости…

В какой-то момент казалось, что он опьянел от собственных слов, и Мария едва могла подавить возбуждение.

«Он сошёл с ума», — подумала она.

Индус на коленях ни разу не шевельнулся.

Проходя позади него, Мария спросила:

— Это один из ваших служителей?

— Мой служитель, — сказал Ван ден Брукс. — Единственный. Это сын раджи.

— О! — сказала русская с ироническим восхищением, — вам нужен сын государя в рабах?

— В рабах, говорите вы. Я имею при нём право на жизнь и смерть. И он любит меня.

Он добавил:

— Человек нуждается в поклонении, и смерть для него свежа, если это смерть за кого-то или какую-то вещь, даже за ложную.

— Но как, — спросила Мария, — этот сын раджи попал к вам на службу?

— Присядьте, — сказал хозяин корабля, — и возьмите турецкую сигарету. Это необходимое дополнение к не лишённому экзотичности рассказу:

Я тогда ещё не был среди хлопка, а торговал серой амброй между Суматрой и Индийским континентом, с которым, между нами, связан знаменитый доклад, я владел не «Бакланом», а простым хорошо построенным «шлюпом», способным подходить близко, так как мы часто огибали береговую линию. Однажды, когда мы промокли, укрывшись на маленькой бухточке, в водах острова Минданао, показалось каноэ, управляемое гребцами-неграми. В центре лодки, построенной по туземной моде, я разглядел в бинокль двух молодых людей, юношу лет пятнадцати и девушку немного помоложе. Оба, казалось, принадлежали к богатому индусскому роду, если судить по одежде, причёскам и богатым украшениям. Оба отличались заметной красотой.

Я решил привязаться к этим детям. Когда каноэ приблизилось, мои люди дали сигнал, и вскоре на борту моего корабля, где я предлагал им подарки, обосновались чистые дети раджи Минданао. Угощение входило в их собственные услуги, и я развлекал их, показывая своё оружие, карты и несколько ракушек с Галапагосских островов. В это время шлюп отплыл, наслаждаясь бризом с зюйд-веста. Гребцы-негры оставались в каноэ, терпеливо дожидаясь возвращения молодых господ, издавая крики. Но стая матросов вернула им разум, и они убежали под громкие удары весел, в то время как мы славно прошли мимо длинных берегов.

В первую очередь я думал о том, чтобы предложить радже приличную сумму за его отпрыска. Но, странное дело, дети не выказывали сильного желания увидаться с семьёй. Он очень быстро признались в своей привязанности, я понял её и решил оставить их у себя на борту. Эти двое очень ревностно окружали меня и придавали очарование моим долгим часам уединения в Океане. Их лица, игры, ласковые манеры и теплота прельстили меня.

Казалось, брат и сестра сильно привязались. Однако через некоторое время я не мог не заметить, что настроение Джеолли — так звали молодого человека — как-то омрачилось; неведомая печаль грызла его, и я, несмотря на все свои старания, не смог узнать её причину.

Отношения Джеолли со своей очаровательной сестрой, радовавшей меня своими шутками, были очень странными. То ласковый, то зверский, то буйный, то нежный, он издевался над бедняжкой: его раздражительность доходила до крайности, а раскаяния были не менее пылкими. Я долго не мог найти источник такого настроения. Но однажды я догадался, что Джеолли ревновал.

Молодого принца пожирала эта страсть, приводящая к убийствам или самоубийствам, самая сладкая и притягательная: Джеолли ревновал ко мне. Что за загадочный повод толкнул этого молодого человека наброситься на меня с такой рвением? Вот уж чего я не могу сказать. Ласки, маленькие подарки, расточаемые мной для его сестры, по всей видимости, мучили его, однако он справедливо получал и свою долю. На самом деле я вообще не делал преимуществ. Но хватало и того, что девушка не оставляла меня равнодушным, чтобы злополучная страсть разорвала его тотчас.

Однажды я нашёл брата и сестру рыдающими, в объятьях друг друга. Джеолли убаюкивал девочку, жаловавшуюся на сильные боли, и слёзы струились из её глаз. Он прижал её к своему сердцу и называл самыми сладкими именами. Тревога сминала его черты.

«В чём дело?» — взволнованно спросил я его.

Он не ответил и указал на трясущееся тело девушки.

Я не знал, что это может быть за болезнь, а у нас на борту не было врача. Она жаловалась на боли в животе, руки извивались, а черты лица уже искажались.

Что касается Джеолли, он осыпал сестру поцелуями с таким жаром, что я остался изумлён. Иногда он казался жертвой жесточайшего горя.

Потрясающая мысль озарила мой дух.

Я побежал к шкафу, где хранилась бутылка мышьяка, при помощи которого я делал чучела морских птиц. Шкаф был открыт.

Когда я вернулся, мне было достаточно увидеть Джеолли, чтобы бутылка упала мне на ноги, и её содержимое было уничтожено.

Бедняжка умерла ночью, и её хрупкое тело, привязанное нами к мешку с драгоценными камнями, которые она носила, медленно погрузилось в темную глубь моря.

Я никогда ничего не говорил Джеолли, но негодяй остался благодарен мне за то, что не был повешен на бом-брам-рее.

Индус остался невозмутим под золотыми потоками божественного света, в дыму курильницы, словно опекун Гробниц.

— Пойдёмте на воздух, — сказал Ван ден Брукс. — Море прекрасно; «Баклан» прошёл шестнадцать узлов. Хорошо жить, мадам.

Глава X. Колдовство. — Разговор о грехе

Кто эта, восходящая от пустыни как бы столбы дыма, окуриваемая миррою и фимиамом, всякими порошками мироварника?..

Песнь Песней Соломона

Этот разговор оставил странный след в русской. Ван ден Брукс казался ей теперь существом чудовищным, парящим над Добром и Злом (о которых она, впрочем, не имела никакого представления, как, замечу между делом, и большинство из нас), организующим справедливость и несправедливость, с божественной непоследовательностью, которое должно было испытать все человеческие страсти, соединив в себе, что очень ему подходило, скептицизм и всемогущество, то вибрирующим, то саркастичным, покрытым флегмой и сожжённым внутренним пламенем, которое угадывалось, без примечательного отражения, в этом закрытом лице.

В какой-то момент ей хотелось довериться Хельвену и поведать о своей боли. Но она не смела и не говорила об этой встреченной в корабельной библиотеке особе.

Ночь собрала пассажиров на палубе вокруг хрусталя и мороженного. Тихий океан разворачивал свои бесчисленные кольца. Этим вечером, склонившись под лампой, Трамье открыл тетрадь в красном сафьяне и по общей просьбе прочёл главу из дневника Флорана.

«Никому не нужно знать подробности этой странной свадьбы. Они запечатлены в моей памяти достаточно чётко, чтобы было бессмысленным записывать в этот дневник рассказ о моём союзе с Лией Ковальской. Я всё ещё восстанавливаю в памяти этот союз, осознавая наиболее ясные основания и доводы; но это будут главным образом широкие ощутимые штрихи для меня самого и однажды выстроившийся любимый силуэт, чья секретная линия не появлялась за границей.

Я встретил Лию несколько лет назад. Тогда я мимоходом отметил то впечатление, которое оставила она во мне.,,Духовный контакт»» — эти одинокие слова могут охарактеризовать то любопытное чувство. Сама красота Лии не сильно поразила меня, но в меня внезапно проникло какое-то излучение этой красоты. Я не знаю лучшего сравнения для странного очарования, исходившего от этой женщины, чем некая колдовская сила её походки, её взгляда, её голоса, всей её сущности. Я почувствовал обмен словами с ней, полный какого-то утешения и в то же время обаяния. Змея, слушающая музыку, настраивается на волну, линию гармонии: мне даже было достаточно почувствовать жизнь возле себя, чтобы не быть в состоянии отвлечь на мгновение мои мысли от ритма, который я улавливал в ней. Каковы ценность и значимость названного? Я в первый раз почувствовал эту одинокую печать жизни, совпадающую с сущностью бытия, как в унисоне (ибо в музыке можно выразить долю этой реальности). Таинственные волны, сопровождавшие её шаги или звуки её слов, возбуждали во мне колебания, которые я чувствовал материально, подобно тому, как в тихой комнате слышится вдруг струна фортепиано или скрипки, скрытых в своем чехле, отвечающая интонации голоса, длительному эху звонка или колокола. Таинственный резонанс. Была определённая точка и секрет, в которых волны двух наших существ смешивались и гармонировали. Я не могу представить нечто более трудное, чем подобрать слова, столь несовершенные, чтобы описать это чисто психическое общение.,,Мысленно»» произошло это слияние, но эта мысль была очень поверхностной, очень расплывчатой, совсем не красочной. Мы скользнули по внешней плоскости реальности, словно две очень светлые, очень тонкие эманации нас самих столкнулись в предустановленной гармонии. Таким нюансам сопротивляться бесполезно: мы немедленно упадём в абстракцию и мистику.

В первый вечер я видел Лию лишь несколько мгновений. Впоследствии жизненные удачи и грозы разлучили меня с ней. Но иногда, при самых различных обстоятельствах, в самых отдалённых странах, я снова начинал чувствовать дрожь, в которую меня повергала эта таинственная гармоника.

Однажды вечером я шёл по дороге в одном из самых густых лесов Тюрингии. Царила тишина. Ни один звук не проникал сквозь стену стволов, купавшуюся в сумеречной крови.

Мой шаг тонул во мхах; тройной свод листвы не шелохнулся. Нигде ещё я не чувствовал себя таким непроницаемо замурованным в ужасе враждебного мира. Я чувствовал стеснение в груди, как будто воздух с трудом пробирался ко мне сквозь эти тяжёлые, согнутые ветхостью ветви лишайников. Я ускоряю шаг. Внезапно мне показалось, что эбеновое сердце этой огромной сельвы смягчилось. Невыразимая зрелость процветала где-то в мире. Более свежее дуновение, подхваченное дождём, ласкало моё лицо. Я испытал в себе тот резонанс, который однажды вечером испытывал в толпе, столкнувшись с Лией. Это было точь-в-точь как задетый факел и стонущий ответ скрипки в тени. Но где задет этот факел? Где эта сверхъестественная гармоника? Несомненно, в Лии, в Лии. Я как будто увидел её фигуру, но полупрозрачную и почти невещественную, среди лесных теней.

Такое случилось и в другой раз, на берегах илистого Тибра, и ещё раз, когда я пил водку с маленькими черкесскими музыкантшами в Австрийской Польше. Странная нота отдавалась, а мои спутницы давно уже сложили на землю свои балалайки, которыми я всё ещё жил, с остекленевшим взглядом и потерянным духом.

— Ты всё ещё слушаешь, — сказала одна из них. — Что ты можешь услышать?

Во время своих путешествий я никогда не получал новостей от Лии. Мы едва знали друг друга; не было повода переписываться. Никто не говорил мне о ней. Тем не менее, благодаря этим особым предупреждениям, я был уверен, что одержим вплоть до сердцебиения.

Я знал, что увижу её по возвращении. И увидел, просто, естественно, потому что это должно было случиться. Она сказала мне:

— Вы сильно изменились.

Я понял, что она хотела сказать:

— Вы сильно постарели.

Но она всегда была прекрасной, светящейся и несколько холодной, как камни в беспорочной воде.

Судьба распорядилась так, что мы снова встретились при сумерках в парке друзей, хозяином которого был я, и рядом с которым жила Лия. Мы оказались рядом в старой, немного тревожной на первый взгляд, оранжерее. Это был очень низкий и длинный, совершенно ветхий, павильон. Двери и окна овдовели, оставшись без своих плиток; плющ, поглотивший внешний фасад, доходил до ключей, где жужжали осы и пчёлы, ведь был конец лета. Каштаны на лужайке упали лишь однажды, в тот мрачный день, когда поморщились расколотые макароны. Помимо урн на красной земле, странные суккуленты протягивали свои щупальца: можно было бы сказать, что чешуйчатые волосы горгон и порывы ветра дали им облик жизни.

Я навсегда запомню, как входил в нижнюю двойную дверь, среди жужжания насекомых и трепетания колонн плюща. В ней была эта гибкая и немного болезненная грация боттичеллиевской Флоры, что-то очень решительное и трагическое. Она могла бы держать своими руками закрытую книгу или обнажённый меч. Она прошла, не заметив меня, поскольку было темно.

А я, нашедший убежище в этом меланхолическом строении, всё ещё полном аромата редких цветов и фруктов, цитронов, накапливавшихся здесь долгие годы лимонов, смотрел и не шевелился: я ожидал. Один её вид привёл меня в полный порядок. Её улыбка была тихой и блестящей, даже разумной, но очень пронизывающей и очаровательной. Она появилась во мне как язык пламени: я хотел лишь её ясности.

Увидев меня, она ничуть не смутилась.

— Я знала, — сказала она мне, — что мы снова встретимся.

Я рассказал ей о своих путешествиях, не умолчав, что думал о ней. Тем не менее я не осмеливался описать странный феномен телепатии, испытанный мною. Я неоднократно произнёс слово,,гармоника»», думая, что она, быть может, осознает важность и значимость, но её лицо не выражало понимания.

Когда мы вышли из оранжереи, ночь совсем опустилась, и проснувшиеся в нашем проходе пчёлы проводили нас музыкой прощания в синей тишине луны.

Мне не стоило бы больше её видеть. Мы встречались каждый день. Наши друзья подозревали, в чём дело, и поощряли нас. Мы часто приходили в знойные полуденные часы в оранжерею; потом уходили через полудикие повороты парка.

Этот парк располагался на склоне холма, и было неожиданностью обнаружить равнину, усыпанную зелёными и золотистыми узорами, вечером затуманенную в синих парах, и чёрную землю, курившуюся солнцем. Снаружи эти осколки света были полны зелёных сводов, застойных и тусклых, как в подводных пещерах, могучих сосен с фиолетовыми и охровыми стволами, лиственниц, клёнов, кедров, струившихся в библейской тени, фонтанов, непрозрачных прудов, полян с прекрасной травой, заваленных старыми корягами, вокруг которых процветали под бархатистыми звёздами огромные грибы, оранжевые и пурпурные. Всюду тишина, едва трепещущая от песни птицы или журчания родника, всюду одиночество и свобода. Опасаясь нарушить блаженство, я удерживался, чтобы не заговорить с Лией о любви. Я боялся лишь, что она сама начнёт разговор об этом.

Это был мой единственный страх, единственная тень в такой безмятежности. Я находился с Лией в таком совершенном блаженстве, что обычные радости любви казались мне подобными тошнотворной грубости. В чём загадка этой молодой девушки, излучающей вокруг себя такую гармонию? Я не могу не думать о тех радостях, которыми мимолётное созерцание Беатриче наполняло душу юного Данте. Мир открылся мне под прозрачным покрывалом счастья; все мгновения моей жизни спутались в лучистой вечности, в безоблачной послеполуденной мягкости, под неподвижной листвой, время остановилось в раструбах фонтанов и тихих водах.

В конце концов я испробовал это общение, которого я, ни о чём не догадываясь, желал до этих пор из-за торжественных радостей великих мистиков. Присутствие Лии поднимало выше земную плоскость и погружало меня в упоение любовью, которой время и пространство не могли помешать. Это были глубокие наслаждения, но внешне они себя не проявляли. Вся эта драма разыгрывалась во мне самом, без того, чтобы выдать на моём лице или в моих жестах молниеносную напряжённость. Догадывалась ли сама Лия о моей радости? Не знаю. Это было маловероятно, разве что благодаря ясновидению, возможно, в конце концов, она увидела вдруг, как разворачиваются солнечные тайны моей мысли. Даже в нашем разговоре ничто не отразило потоков света, протекавших во мне. Мы могли быть поочерёдно яркими, радостными и нежными, ведя разговоры на разные темы, мы потеряли излучины фантазии: непередаваемая музыка раздавалась на фоне моего духа, без изменений в чистоте этих аккордов. Смысл слов, которые произносила Лия, созревал во мне самом в странном облике, и дивные плоды рождались при каждом выходившем из её рта слове. Я был под каким-то гипнозом, как будто она привязала меня любовным зельем.

Но она не замечала своей силы. Она, несомненно не замечала и природу красоты, которую я испытывал возле неё. Если бы это понимание было ей дано, она не поддалась бы микробу, который должен был отравить наше счастье.

Очевидная холодность, свидетелем которой я был, несмотря на сердечность наших разговоров и ежедневность наших встреч, это строгое поддержание дружеских связей, которую мне было так легко удержать, — всё это должно было её поразить, даже если бы она, может быть, не осознала своё собственное удивление. Некоторые слова, некоторые покраснения остановили спонтанность жестом, показавшим мне, что она страдает от моей сдержанности, которая была для неё необъяснимой. Жить на глазах у всех в уединении с очень страстными возлюбленными, с которыми никогда нельзя обменяться ни ласками, ни поцелуем, ни даже одиноким словом, заставляющим поверить в любовь, было, очевидно, ситуацией достаточно парадоксальной. Тем не менее, я придавал большое значение тому, что она оставалась такой. Ни за что на свете я бы не захотел, чтобы какое-то желание нарушило бесконечное спокойствие, которое захватывало всё моё существование. Эгоистично погружённый в своё кристальное блаженство, я не хотел замечать тайной работы, которая совершалась в существе, столь дорогом, сколь я был должен.

С каждым днём Лия всё больше влюблялась, по-женски влюблялась в меня. В Эмпиреях, где я находился, она градус за градусом опускалась в те низшие области, которые я так желал держать от себя в отдалении, где я не желал быть встреченным ею.

Я бы хотел, чтобы между нами была как бы опечатанная дверь, палец, приложенный к губам. У нас было нечто более прекрасное. У нас? Тогда я думал только о себе. Почему бы не остаться в таком положении? И однажды мне даже пришла идея предложить ей сыграть непорочную свадьбу. Но трудно было выразить столь странные мысли женщине, которая вас любит и считает просто застенчивым, и это препятствовало осуществлению моих планов.

Однажды, после полудня, мы, как обычно, встретились в оранжерее. В то время как осень уже надвигалась, воздух был очень тяжёлым, ожидалась гроза. Электричество, которым зарядилась атмосфера, при каждом прикосновении производило сухой и неприятный удар. Такие моменты оставляли отпечаток нити, слишком натянутой в некоторых местах и разрывающейся. Лия находилась вблизи меня. Я рассказал ей то, что всегда скрывал: феномен гармоники, очарование, под которым она меня держала.

— Вы считаете, что во мне есть такая сила? — спросила она меня, улыбнувшись. — Могу ли я, сама того не осознавая, быть феей или волшебницей?

— Вы, без всяких сомнений, являетесь ей. Будьте очень внимательны, чтобы не спугнуть очарование.

— Вы действительно считаете это очарованием?

Она остановила на моих глазах свой чистый и глубокий взгляд цвета морской волны.

— Такого я никогда не испытывал, — ответил я. — Не сомневайтесь в своей власти. Знаете ли вы, насколько другим существом я был вдали от вас, Лия? Лия, не сомневайтесь, что вы можете быть мучением для человека, чья жизнь — вечный разрыв. Во мне две личности: одна живёт лишь для вещей великолепных и изящных: это та личность, которую вы знаете. Другая… но лучше не стоит об этом говорить…

— Уверена, вы несправедливо осуждаете эту невидимую личность.

— Увы! Лия, та, которую вы знаете, в таком же отдалении от другой, как невидящие друг друга братья. Пока один ведёт барк, другой прячет своё лицо.

— Как странно вы говорите, — сказала она. — Какие странные вещи есть в вашей жизни. Я так много вам желаю: стать счастливым.

— Я счастлив, Лия.

При этих словах она залилась слезами, положив голову на моё плечо.

— О! — простонала она, — тем не менее, вы не любите. Вы лжёте.

Я не сопротивлялся. Я взял её в руки и опьянел от горькой воды этих слёз. Потом, когда протянула свои губы, я поцеловал их осквернённым пеной ртом. Желание забрало и искривило меня, словно ураган. Я смял её платье, я укусил её в грудь, а она свирепо обвила меня, одержимая безумием. Большие грозовые капли расплющивались возле наших ртов, проходя в трещину в крыше, над которой нависло неподвижное зеленоватое облако. Гипсовые маски посмеивались, и глиняные горгоны расширяли свои волосы под белыми молниями.

Я, счастливый и разбитый, был отвергнут собой, но к ней вернулась удовлетворённая понятливость, и она сказала:

— Не грустите больше, друг, я вас исцелю.

Тишина открылась в грозе, смертельная тишина… Тогда я услышал едкие колебания и рыдания лопнувшей нити. Где лопнула эта нить? Я уверен в том, что слышал это, я всегда слышу этот металлический стон и это затянувшееся колебание… Очарование было разрушено. Колдовство пало на мои колени и протянуло свои немощные руки и распущенные волосы…»

— Это история Евы, — сказал Хельвен. — Почему женщина всегда хочет надкусить плод, пред которым у неё стучат зубы, и которого мужчина, может быть, уже не захочет после того, как она надкусила его?

— Потому что она не знает, — сказала Мария Ерикова. — Если бы она знала…

— Если бы она знала — а она не может не знать — она бы всё равно надкусила его даже потому, что вкус греха останется у неё во рту, — отозвался Ван ден Брукс.

— В этот вечер вы сделались женоненавистником, — улыбнулась русская.

— Любовь близка к своей противоположности, дорогая моя. Что, например, может быть общего у любви с простым суждением! Если плоть женщины полностью не проникнута грехом, мужчина её не пожелает.

— Я вас умоляю, — прогремел Трамье, — это для того-то, чтобы переспать с женщиной, нужно верить в первородный грех.

— Я говорил о любви; я не говорил о порядке, обязанности и других почтенных вещах. Я говорил, — подчеркнул Ван ден Брукс, — что в наши дни и на протяжении веков идея греха неотделима от идеи любви, что она разжигает любовь, она её отравляет, и нет сегодня без неё великих страстей.

— Это, без сомнения, потому, что их так мало, — заметила Мария.

— Ба! — сказал Леминак. — И что вы скажете о великих языческих влюблённых, о Геро и Леандре, об Энее и Дидоне; что скажете вы о Федре?

— Что касается последней, — перебил Хельвен, — я знаю только одну, и эта фигура католическая: та, что у Расина.

— Насчёт остальных, — ответил Ван ден Брукс, — давайте разберёмся. Я сказал, что сегодня, хотите вы этого или нет, любовь и грех соединяются. Я не говорил, что любовь не существует без этой нравственной концепции. Ей-Богу, существует. Кто отрицает? Тот, кто изобрёл грех, создал самое красивое любовное изобретение: он открыл новое блаженство. Что же касается Алексиса или Дидоны, то они оба выдали в своих бессмертных жалобах тайну их божественных мучений: я вижу там древнее лицо любви; оно просто и дико, как у юношей. Но современное лицо любви испещрено маленькими глубокими морщинами. Её рот прекрасен издалека, но приглядитесь к нему вблизи: вы увидите горькие морщины; под её влажными глазами тёмные круги. Древняя любовь чахла от невинного плотского желания; современная любовь чахнет от собственного желания и пренебрежения. Она жаждет и упрекает себя за это; она хочет и всё равно колеблется; она протягивает губы к чаше и в ужасе отстраняет их. Её поцелуи есть спасение смерти: это вкус, который не был знаком язычникам.

— И из-за которого они не стали бы нам завидовать, — вставил Трамье с несколько раздражённой уверенностью. — В самом деле, Ван ден Брукс, эта религия греха есть великое безумие. Она отдаляет человека от всего естественного, от всего, что должно служить целям рода человеческого. Она делает любовь вещью секретной, постыдной, хитрой. Любовь, — продолжал Трамье, возвышаясь, и его пенсне пророчески вздрогнули, — любовь, это великолепие молодых и ясных тел, высший дар под солнцем, это…

— Великая стервозность, вот и всё, — понизил голос Ван ден Брукс. — Дорогой Трамье, вы великолепный врач и определённо хороший отец в семье, но я не советую вам внедрять своим скальпелем коллоквиумы в настоящих любовников.

Трамье с болью прошёлся по палубе и прислонился к поручням.

— Признайте, — возразил Леминак, — что это понятие греха, отравившего любовь смесью опасности и тонкости, признайте, однако, что это не такое уж великое благодеяние. Когда всё станет легче, проще, человечнее…

— Вы, вы не станете возлюбленным, — сказал со странной улыбкой Ван ден Брукс.

Хельвен и Мария Ерикова молчали.

Ван ден Брукс вытряхивал пепел из трубки на лицо молчаливого моря. Леминак взял Трамье за руку и бодро советовал ему пойти сделать успокаивающий вишнёвый флип, чтобы уйти от первородного греха и любовной софистики. Их шаги звенели на покрытых медью ступеньках, направляясь к маленькому бару.

Под обнажённым небом молодой человек остался рядом с Марией. Он упал на колени перед ножками переставшего раскачиваться кресла-качалки.

— Не знаю, грех ли это, — прошептал он, — но я вполне уверен, что…

— Не договаривайте, — сказала она.

Луч милостивой звезды заиграл на её влажных губах, под её сверкающими зубами и на пенистых гребнях волн…

Глава XI. Бразильская рабыня

Тебя твой кинул бог на этот берег райский,

Чтоб разжигала ты резной чубук хозяйский.

Бодлер[3]

— Я Вам скажу, — заявил Леминак, взболтнув при этом своей излюбленной палочкой яйцо, вишню и дроблёный лёд в никелевой посуде, — я Вам скажу, — после каждого слова он скандировал энергичным рывком, — что она любит этого англичанишку.

— Сомневаюсь, — глубокомысленно отозвался Трамье.

— Почему же вы сомневаетесь?

— Сомневаюсь, потому что сомневаюсь.

— Изъявление веры, доктор, это серьёзно.

— Если хотите, допустим, я сомневаюсь в этом, потому что это мне не нравится.

— Это вам не нравится, доктор? Откуда такое чувство?

— Молодой человек, во мне нет аналитической жилки. Но этот англичанишка виден мне лишь с одной стороны.

— А мне, — сказал Леминак, — мне он виден со всех сторон.

Он добавил, словно это утверждение было гипотезой, удовлетворявшей всем его суждениям:

— Он художник.

— Художник, — сказал Трамье. — Кто когда-нибудь видел его живопись? Целые дни он проводит на палубе, словно борзой, на коленях мадам Ериковой. Чёрт меня возьми, если он когда-нибудь писал марины.

— Есть художники, которые не писали ничего, — прошептал Леминак, осторожно крутя металлический конус, в котором готовился молочно-белый напиток.

— Они ещё опаснее, — нравоучительно прибавил доктор. — Однако скажите, Леминак, это вас озаботило?

— Едва ли, — отозвался адвокат. — Просто психологический вопрос, который хотелось бы изучить. Вы же знаете, что моя профессия…

— Да, — сказал Трамье. — Но не утомляйте себя. Я ясно вижу эту маленькую игру. Кстати, вы ведь знаете, что мадам Ерикова обладает несколькими миллионами…

— Чёрт, — доверил Леминак свои мысли горелке.

— Совершенно верно, и землями в Сибири или на Кавказе, не знаю. Если сердце говорит вам… Ах да, я забыл о плантациях в окрестностях Австралии…

— Сердце не умеет говорить громче разума, увы, дорогой доктор. И мой разум…

— Твой… твой… твой, оставь это. Я знаю, о чём ты говоришь. Мадам Ерикова не любит Хельвена. Она не любит Ван ден Брукса. Она не любит меня, увы.

— Кто знает? — польстил ему Леминак.

— Тщетно… Она не любит никого… только вас, может быть. Смотрите, вы молоды и уже член коллегии адвокатов, в любом случае, будущая гордость. Дело Соливо-Депрешандьё вознесло вас на небеса. Мария Ерикова знает; она следила за всеми слушаниями. Душевно вы не…

— Больной…

— Даже скорее…

— Здоровый…

— Чего вы хотите ещё?

— Чтобы она меня любила.

— Она полюбит Вас. Надо только знать, как это сделать. Слушайте…

Как только Трамье, поправив шатающиеся пенсне, тихо наклонился к Леминаку, дверь бара открылась от порывов солёного ветра.

Ван ден Брукс вошёл, слегка согнувшись из-за своего высокого роста. Несколько мгновений он стоял на пороге, глядя на двух приятелей. Его золотистая борода переливалась под светом электрических ламп.

— Флипа?

— Нет, чистой вишни. О чём вы только что говорили?

— О женщинах.

— Дети, — сказал Ван ден Брукс.

— Мы уже не младенцы, дорогой месье, — жеманно шепнул Леминак.

— Если ему верить, он единственный, кто понимает женщин, — язвительно заметил профессор.

— Увы! — вздохнул Ван ден Брукс.

— Расскажите же нам о своих удачах, — весело настаивал Леминак.

— Они не заставят вас смеяться, — сказал торговец хлопком.

От вида зелёных очков у Трамье и Леминака пропало даже желание смеяться. Этот дьявол в человеческом облике действительно не знал, что значит быть смешным.

— Хорошо, — сказал Леминак, — какая была наиболее любима?

— Вы хотите это узнать? — спросил торговец.

— Мы хотим это узнать, — настаивал доктор.

— Она работала на кофейной плантации где-то там, в штате Сан-Паулу. У неё были глаза кофейного цвета с золотистым блеском данцигской водки. Она была прямой, словно стебель тростника, и гладкой, и блестящей, и волосы её были не курчавыми, а заплетёнными вокруг ушей с медными дисками. Она жевала бетель, сделавший её зубы чёрными, и неподвижно танцевала ужасные танцы глянцевитым щитом своего живота, опершись на свои лодыжки, под звук кислых флейт. Любовь рядом с ней имела вкус, который вы никогда не познаете, мои бедные друзья, и, когда она удерживала мужчину силой своих круглых бёдер… Я иногда для порядка дрался…

Однажды вечером, когда я лежал рядом с ней на раскладушке, я заметил, что она притворяется спящей. Я всё ещё бодрствовал, одновременно симулируя сон. И вот что я увидел: правая рука, томно свисавшая над землёй, осторожно поднялась, и очень естественным жестом, жестом сонной и нежной женщины, она провела рукой под подушкой, а затем вытащила её с бесконечной предосторожностью. Я недоверчиво схватил её запястье и сжал его так, что она издала крик, от которого кровь застыла в моих жилах. Продолжая изо всех сил удерживать её, так как она боролась, я смог включить свет и увидел, что она лежит у моего изголовья.

Это была змеиная минута — минута смерти — маленькая очаровательная зверушка, вся оцепенелая и похожая на вопросительный знак, только что тихо бодрствовавшая, в тепле моей шеи.

Я сломал ротанговую талию, эффективно использовавшуюся этой женщиной, которая, несомненно, была самой любимой. Она у лежала у ножек раскладушки, сломанная пополам, словно бедный труп и ослабевшая змея…

Ну, так что насчёт вишни? Леминак, чего же вы ждёте?

— Не люблю я истории про негров, — сказал Трамье.

— Это слабая экзотика, — вынес приговор Леминак.

Они с некоторым беспокойством посмотрели на Ван ден Брукса, лицо которого покрывала дьявольская борода, и который набивал свою вечную трубку невинным и добросовестным большим пальцем.

Глава XII. История кошки-девятихвостки

Именно тогда, когда мы были заняты тем, что решали вопрос валентинок по обычаю нашего края, накануне дня Святого Валентина, и болтали о женском кокетстве, налетел яростный шторм; из этого мы сделали вывод, что лучше не говорить плохого о женщинах в открытом море.

«Путешествия Ариса Класа»

Этим утром Ван ден Брукс окинул корабль взглядом хозяина. Палуба, по которой негры прошлись шваброй, сверкала на солнце. Медные поручни были ослепительны. «Баклан» скользил по воде в отличном темпе и оставлял свой пенный след на зыби Тихого океана, словно огненная птица. Голландца сопровождал Одноглазый Галифакс, чей шрам был белее обыкновенного. Лицо моряка не было склонно менять оттенок и сохраняло коричнево-охровый цвет, которым его покрыло солнце и брызги всех океанов. Но его большая рана на лбу, над правым виском возле переносицы, становилась бледнее в часы сильных эмоций. Ван ден Брукс громко заговорил:

— Слушайте, капитан, если такое ещё раз повторится, вы покинете борт.

— Плуты украли ключ от шкафа, в котором шеф-повар хранит ром. Вот и всё. У Лопеса подбит глаз, у Томми Хогсхеда течёт кровь из носа. Не за что высечь и кошку.

— Есть за что высечь негра. Сам по себе случай пустяковый. Но я боюсь, нет ли тут чего глубже, откройте глаз, Галифакс.

— Я заковал провинившихся в железные цепи, месье; они будут лишены жалованья на два дня. Что ещё от меня требуется?

— Держать руку строго, чтобы порядок царил на «Баклане»… Боюсь, вы забыли, что подчиняетесь, Галифакс. Вы не действуете должным образом.

— Вы в первый раз делаете мне подобное замечание, месье, — прорычал моряк.

— Я уверен, что это будет и последний раз, Галифакс. Вы соберёте весь экипаж в десять часов на палубе в круг, с виновными в центре. Ступайте, капитан.

— Хорошо, месье.

И Одноглазый Галифакс удалился, катясь на своих дугообразных ногах.

В течение часа Леминак, в безупречной «белизне», бродил по коридору между каютами. Слова Трамье преследовали его всю ночь, и Мария Васильевна Ерикова стала ещё более очаровательной в его глазах, когда он прибавил к её собственным прелестям эту пышную судьбу: земля Кавказа и Сибири, плантация и т. д. Где, чёрт возьми, Трамье почерпнул эти сведения?

«Эти врачи знают всё, — подумал он. — У женщин нет от них секрета.»

И это соображение укрепило его в намерении начать с этого же дня усердно ухаживать, несмотря на молчаливого Хельвена.

Адвокат перед зеркалом слегка затянул шафранного цвета бабочку лучшего вкуса, пригладил свои бакенбарды и легко, очень легко, наклонил свою корабельную фуражку. Как раз в этот момент, по воле рока, Мария Ерикова открыла дверь своей каюты, застав галантника на месте.

— Как противно, — сказала она, — что за утренняя элегантность!

— Ваше присутствие её оправдывает, дорогая мадам.

— Уже пошли комплименты. Какая досада! Я, радующаяся прожить эти несколько часов в одиночестве, в компании сущих морских волков.

— Сущие морские волки потеряли свою грубость в компании с вами и стали сущими ягнятами.

— Тем хуже… — сказала Мария Васильевна. — Я ненавижу ягнят, оленей и других робких и мягких животных.

Ничуть не смутившись, Леминак протянул ей руку. Она отказалась, но согласилась пройтись с ним по палубе.

— Какое прекрасное утро! — произнёс Леминак с лирической напыщенностью. — Какое наслаждение — жить в подобные дни, как неожиданно! Помните, я думал, что нам суждено быть на банальном пакетботе, жить во Дворце среди современного уюта, тенниса, цыган и покера! Но поезд ушёл, и вот мы разместились на восхитительнейшей из яхт, хозяин которой, правда, немного эксцентричен…

— Вы правда так думаете?

— Да, Ван ден Брукс — очень странная личность.

— Я очень верю, — отрывисто сказала Мария.

— Хм, — засомневался Леминак. — Это стоило слышать в баре.

— В любом случае, мы признательны ему за уникальное путешествие.

— Уникальное, говорите вы. Увы… нельзя надеяться собрать столь избранное общество дважды. Какие очаровательные спутники! Трамье…

— Я очень люблю доктора, — уверила его Мария.

— Это любезный Хельвен…

— …

— Я уверен, что он талантлив.

— Не заметила, — высказалась Мария.

— Это, вне всякого сомнения, не имеет значения. Мы часто не видим живопись…

Как только он произнёс эти слова, художник возник из люка и приблизился к ним.

— Мы плохо говорили о вас, — улыбнулась мадам Ерикова.

— Вам разрешено говорить, — кланяясь, отозвался Хельвен, и, глядя на Марию, подчеркнул обращение «вы», что очень взбесило Леминака.

— Вы видели дельфинов? — добавил он.

— Нет.

— Тогда пойдёмте.

Он повлёк её к поручню. Всё вокруг корабля подскакивало от пенистого шествия чудищ. Они ныряли среди фыркающих искр.

— Говорят, это означает приближение к земле, — сказал Леминак.

— Уже! — прошептала Мария.

— О! — сказал Хельвен, — мы ещё не увидим Сидней, не беспокойтесь. Должно быть, на пути остров.

— Да, — произнёс голос позади них. — Здесь мой остров, остров Ван ден Брукс. Не желаете ли сделать остановку?

— Но тогда, — возбуждённо задрожала Мария Ерикова, — вы настоящий Монте-Кристо!

— Простите, мадам, — сказал Ван ден Брукс, — но здесь мои люди, и у меня с ними счёты относительно небольшой детали внутреннего порядка. Пять минут, пожалуйста.

Раздался свисток. Весь экипаж, в полном порядке, собрался в круг на палубе. На всех была одежда из серой ткани и берет, заломленный на ухо. В центре стоял Одноглазый Галифакс в белой фуражке с золотистыми полосками, а в нескольких шагах от него, с закованными в кандалы ногами, находились подозреваемые в похищении рома, Лопес и Томми Хогсхед.

Негр был страшно уродлив: лицо, едва заметное сквозь пышную массу волос, челюсть гориллы. Губа была разбита, струя крови, казавшаяся фиолетовой, текла на подбородок. Это был почти голый человек с прекрасными мускулами под чёрной гладкой кожей.

Что касается Лопеса, то Мария Ерикова с тревогой смотрела на него. Заметив это, испанец страшно побледнел. Он был прекрасен благодаря своими андалузским глазам, глядящим далеко и жестоко, следам чёрной щетины на губах, матовому лицу. Чёрная прядь выскальзывала из-под берета на глаз. Вокруг окаймлённого железом запястья было кольцо, золотое, совсем тонкое, сверкавшее: это браслет.

Вокруг них замыкался круг, который образовывали квартирмейстеры, два белых механика, шофёры-негры, запасные матросы, почти все белые, и повара-китайцы.

Ван ден Брукс прорвал круг.

— Начнём с того, — закричал Лопес, вертя скованными железом руками и устремляя глазом отягощённый ненавистью взгляд, — начнём с того, что вы не имеете права…

Голландец повернулся к нему зелёными очками, после чего тот замолк.

— Эти два человека повинны в воровстве и пьянстве. Они должны быть наказаны. Я суверенный хозяин на своём борту. Пусть будет услышано мною сказанное. Давайте, Хопкинс.

Хопкинс вышел из круга. Это был рыжий человек с шеей быка и глазами альбиноса. Он держал в руках плеть.

Хопкинс подошёл к Томми Хогсхеду и положил ему руку на плечо.

— На колени… — сказал он.

Исступлённый негр стал на колени, согнув спину.

Рыжий матрос закатал правый рукав. Все увидели его волосатое предплечье; волосы сверкали вокруг синей татуировки: она изображала якорь и два клевера.

— Это ужасно, — сказал мадам Ерикова, нервно схватив Хельвена за руку.

— Это возмутительно, — прошипел Леминак. — Подобные сцены невыносимы.

Был ли он услышан? Ван ден Брукс незаметно повернул голову, и адвокат замолчал.

Кошка-девятихвостка засвистела. Раздался вопль.

Длинная бледная полоска появилась на чёрной спине два раза, три раза, пять раз. Негр кусал пол вспенившимся ртом.

— Достаточно, — сказал Ван ден Брукс. — Отпустите его.

Хопкинс снял кандалы. Негр был свободен от всяких оков.

— Вот, — добавил Ван ден Брукс, — опущенный палец.

Гигант подошёл к хозяину, стал на колени и поцеловал его обувь.

— Иди, — сказал Ван ден Брукс. — Я тебя прощаю.

— Это просто рабство, — прошептал Леминак в шею Марии Васильевны. — Сейчас другая эпоха. Я доложу консулу.

Мария Ерикова взглянула на матроса-испанца. Лопес ждал. Он был бледно-серого цвета; уголки глаз налились кровью.

Хопкинс подошёл к нему.

— Отпустите его, — сказал Ван ден Брукс. — Он свободен.

— Разойтись, — приказал Галифакс.

Люк поглотил матросов.

Ван ден Брукс, со сверкающей на ветру бородой, стоял на носу, преобладая над бичуемыми солнцем судном, людьми и морем.

Глава XIII. Ночной дух

Воды краденые сладки, и утаенный хлеб приятен.

Книга Притчей Соломоновых, IX, 17

— Великолепный, — сказал Леминак этим вечером, имея в виду хозяина корабля, — Великолепный — не кто иной, как рабовладелец, и я запишу события этого утра в дневник.

— Это было бы очень великодушно, — сказал Хельвен, — учитывая, что вы его гость.

— И потом, — сказала Мария Ерикова, — люди принимают его. Томми Хогсхед поцеловал обувь, а ведь мог задушить его.

— Ван ден Брукс разумен. Именно так нужно управлять людьми. Рабство хорошо идёт.

— Я полагаю, — сказал профессор, — что можно управлять женщинами таким образом, который применял Ницше: «Вы идёте к женщине? Не забудьте кнут!»

— Ба! — сказала русская, — лучше быть избитой, чем пренебрежённой.

— Восхитительный принцип, — пробормотал адвокат. — Увы… Мы другие французы…

— Тише, — сказал Хельвен, — вот он.

Высокий силуэт Ван ден Брукса показался из тени.

— Надеюсь, — сказал он, обращаясь к доктору, — мы поймём этим вечером судьбу Флорана. Признаться, ваш рассказ заинтересовал меня в частности, и я обнаружил в дневнике вашего друга большое количество собственных соображений.

— Да, — ответил Трамье. — Я рассчитываю закончить эту трагическую историю; скоро наступит развязка.

Свет лампы окружал ореолом голову академика, и колыбельная горькой воды аккомпанировала его чтению.

Он начал читать:

«Я всё ещё был нежно мил.

Красота Лии, естественная культура и грация её духа навлекали комплименты мужчин и досаждающие действия женщин. Меня радостно уважали, и я был на волоске от того, чтобы всерьёз поверить, что я обрёл счастье. Мужское тщеславие столь мощно, что может даже пересилить любовь. Иногда я считал себя по-детски несчастным, думая о волнах радости, нахлынувших на меня в тот момент, когда я открыл гордые двери салона, и все головы обратили взоры на появление Лии. Начало было настолько резким, что я неистово сжал кулаки, и мне было суждено самое тяжкое во всём мире наказание усмирить возникавшую на моих губах улыбку, вызванную гордостью и красотой. Дерзость других женщин ограничивалась умением прогибаться перед красотой столь же независимой. Что касается желаний мужчин, они шумели вокруг моей спутницы, словно докучливый хор мух. Я смеялся, ибо был уверен, что любим.

Несмотря на свою бурную жизнь, многолетний опыт и эту горькую зрелость, которую я часто с отчаянием замечал в себе, я не сопротивлялся всем тщеславным наслаждениям. Есть опьянение, ценимое лишь мужчинами, благая или дурная судьба которых привела за руку великолепную женщину, которую можно полюбить. Я позволяю судить свою слабость и признаю иронию, жалость и меланхолию.

Тем не менее, успех Лии в мире стоил ей моей доли нежности и прилежания, без которых, может быть, у неё ничего и не вышло, несмотря на её фигуру, ум и даже безграничную любовь. Да, Лия любила меня, как любит она меня в этот час, как будет она любить после моей смерти, той любовью, пред которой бессильно время и даже упадок того состояния, когда ты любим. Она привязана ко мне просто, без недомолвок, без оговорок, словно река, отдающаяся течению, где она швыряет себя в непрерывном потоке, в бесконечной стремительности. Она любила меня по-человечески, не затрагивая часть моей индивидуальности, не отдавая предпочтение тем или иным качествам; она любила меня без чувств и разума; за пределами меня он ничто. Я знаю необъятность этого чувства. Она не пугала меня, но печалила, ибо нет худшего горя, чем много взять и мало отдать. И я чувствовал себя бедным возле богатства, слабым возле силы. Должно быть, я беден, раз не могу ничего предложить в обмен на это сокровище, кроме своего удовлетворённого тщеславия и, увы, тревожного сердца. Радости, которые доставляло мне обладание этой женщиной, быстро иссякли. Потому ли, что они не смешивались с грустью? Мой самый лёгкий поцелуй, кажется, отравляет Лию, но счастье, которого я ей стою, отталкивает меня от неё. Я раздражался при виде обморока, несмотря на то, что, имитируя страсть, я оставался ледяным внутри самого себя. Почему своё блаженство, исходившее от моей любви, она принимала ради меня как что-то непристойное? Самые безумные напыщенности девушек не производили во мне такого чувства нескромности и распутства. Но Лия, казалось, предавалась мне, она унижалась, и я презирал это ради удовольствия, которое я ей доставлял. К этому чувству примешался странный садизм. Я хотел бы держать в своих руках холодное и безжизненное. И пока она, уничтоженная, спала на моём плече, я был тем, кем был накануне, и представлял её мёртвой.

С каждой ночью, когда мы обвивали друг друга, всё более глубоким становился между ней и мной ров, который разделял нас, и которого она не замечала. Она приближалась радостно, любовно. Я улыбался ей, и она не замечала того, что скрывалось за моей улыбкой. Тем не менее, я ей восхищался. Иногда ещё волны нежности били фонтаном из глубины моего сердца, и я хотел бы преклониться перед её ступнями. Иногда мне казалось, что я всё ещё её люблю. Но когда она слабела в моих руках, когда её глаза закрывались, когда из губ выскальзывали безумные слова и полуневнятные звуки, мои руки сжимались вокруг её горла ради того, чтобы заглушить её голос. Я ненавижу её…

Затем, что постыдно для меня самого, будучи бессилен осознать степень моего безумия, я не нарушал покоя своей находившейся неподалёку головы и блуждания своих несчастных снов. Казалось, мы два счастливых и сонных возлюбленных. Однако я постарел. И тогда заговорил дух.

Ночной дух! Вот как называется тот, кто во мне скрывался, именно такое имя дал я ему, столь длительное время понадобилось ему, чтобы выбрать моё сердце среди ужасных пристанищ. Странный спутник! Я мог бы быть счастливым человеком, но на исходе дня, во время ночного спокойствия, моего одинокого бега, даже самых близких бесед с Лией при свете лампы, дух проскальзывал и садился передо мной. Я не в силах записать здесь то, что он мне говорил; эти слова гудели в моих ушах в золотистой тишине комнаты; несмотря на то, что всё звучало, внешний трепет замирал на пороге, он там, он говорит, и я не могу не слушать.

Несомненно, та любовь, которую я постиг в общении с Лией с тех пор, как мы впервые встретились, оставалась той, которой я желал, я мог бы узнать счастье на этой земле. В тот день, когда Лия отдала свою голову моему плечу, в тот день, когда я, со зверским чувством и несчастный от этого слова, бесновался, дух вошёл в наш круг. Любопытна судьба человека, удаляющегося от женщины, которую он любил с того момента, как она ему отдалась, и одержимого страстью к тому, что осквернено всеми людьми. Я объяснил бы странную ненормальность не естественными причинами, но какой-то дьявольской закономерностью, оккультным гнётом духа.

Лия прекрасна. Этим вечером я наблюдаю, в то время как она, сидя за своим фортепиано, поёт мне голосом контральто душераздирающую lied Шумана:

die alten, bösen Lieder

die Träume schlimm und arg…

Гостиная утонула в тени, как и тело Лии; я же, сидя в самом дальнём углу комнаты, чувствовал себя невидимкой, покрытым волнами мрака и музыки. Только лицо моей спутницы лучезарно возникло из полумрака в сверкании волос, лица и рук, которые легко касались блестящих матовых клавиш или неистово сжимали аккорд. Волнение пробегало дрожью по открытой шее; влажные губы приоткрывались; глаза казались увлажнёнными тёмной водой. Сверхчеловеческая красота парила над ней и преображала её и без того чистые черты.

На мгновение я почувствовал, что переношусь к старым наслаждениям; казалось, я слышу внутри себя колебания таинственной гармоники; казалось, я снова погружаюсь в волны океана, который, в течение нескольких непередаваемых дней, сворачивал меня в свои морщины, забытые временем и судьбой. Я не могу оторвать взгляд от этого идеального овала, который, позолоченный светом, погружался в тень, словно божественный образ, вдруг проявляющийся на воде волшебного зеркала. Я больше не чувствовал серьёзной и страстной песни, которую она пела: я не слышал ничего, кроме биения моего сердца, ибо оно теперь заполняло всё пространство между невидимой толщей стен. Моё сердце сильно билось; казалось, пульсация моих артерий трясла закрытую комнату как таран. Лия находилась перед моими глазами, одетая в этот серафический блеск, каким была она для меня, в то время как мои губы ещё не прикасались к её рту. Я созерцал её, преклоняясь как поглотитель опиума перед видением, возникшим под действием блаженного наркотика.

Если бы она осталась такой, замороженной в этом экстазе, окруженная ореолом тени! Почему пришла ты ко мне, недоступная Лия?

— Любовь моя, вы грустите? Эта музыка причиняет вам боль?

— Я вижу вас, любимая. Я не слышу музыки. Мне достаточно видеть вас.

— Ты любишь меня, — сказала она. — Я чувствую.

И она приблизила ко мне свой рот.

Но дух проскользнул между нашими губами.

Я отказался под предлогом мигрени, и, униженный, поднялся в свою комнату.

Как тяжела ночь. Я открываю окно. Липы и каштаны в саду не взволнованы дрожью. Какой странный запах исходит от листвы; это запах сока, тошнотворный, томный. По ту сторону тёмной массы деревьев находится подобное Млечному Пути гало города. Я думаю об улицах, о бульварах, об огромных звёздных фонарях, о фасадах театров и мюзик-холлов, нарумяненных фиолетовым светом, о роящейся тьме толпы, где ты близок к накрашенным женщинам, где открываются волны ароматов. Я думаю о пыльной весне больших городов, о лихорадке, прилипающей к ладоням, о садах, ветра которых носят пыльцу сквозь заселённые желаниями улицы. Я думаю об освещённых окнах, где голые горла сгибаются, вдыхая вечерний аромат, под наэлектризованным небом, бледнеющим от сладострастного и едко выдыхаемого миллионами тел и миллионами ртов тумана. И город зовёт меня, задохнувшийся, угнетённый, душный под чёрным поясом листвы, изорванный странными опасениями, готовый отдаться, голый, всем людям, всем желаниям, мне.

Лия вернулась в комнату. С бесконечными предосторожностями я запер дверь на ключ. Хорошо смазанный замок не издал никаких звуков. Предосторожность, впрочем, не нужна, поскольку Лия не назойлива, и мне несколько больно из-за фальшивой мигрени. Но мне нужно остаться одному, наедине с собой, эгоистично, в маленьком углу общего дома. Мне нужно избежать господства любви, жадности нежности, нужно объяснить себе неудовлетворённость.

Полосы света скользят под дверью, и я слышу тихие шаги, шуршание шёлка и белья, весь изящный манеж женщины, совершающей ночной туалет. Тело Лии прекрасно, как мякоть молодого миндаля. Оно изгибается во всех объятиях; оно гибкое и тонкое; оно пламенное. Кровать, очень широкая и очень низкая, обтянутая льном, ждёт нас: комната пахнет ирисом и янтарём; дверь с окном приоткрываются, впуская запах ночного сада. Скрытая ясность падает с лампы; в этой полутени Лия, стройная и белая, появляется в муслине и в одиночестве ждёт.

Я, за преградой, равнодушный к очарованию столь близкой любви, позволяю ночи поглощать меня.

Какой человек, зная цену объятиям, этому пламени и роскоши, не открыл бы дверь? Она закрыта, и тем не менее я не сделал к ней ни шага. Она закрыта негой, счастьем, всем тем, что составляет счастье других, людей, а не моё.

Голос произнёс:

— Безумец. Ты богат, удачлив. У тебя есть дом, слуги и жена, которая движет желаниями, любящая и верная жена. Ты подготовленный человек. У тебя есть ценности, и ты должен наслаждаться. Наслаждайся домом, судьбой и женой, ибо она тоже твоя ценность. Так будь же счастлив, имбецил. Наслаждайся кристаллами, деньгами и постелью. Давай. Открывай дверь.

— Владение мне неведомо.

Другой голос произнёс:

— Жена, любящая тебя, любит тебя однажды, один раз. Она приготовила постель и благоухания. Она ждёт тебя. Если ты не придёшь, кто-то другой переступит порог. Не допускай этого.

— Какое отношение это имеет ко мне?

Я также услышал:

— Судьба даровала тебе жену, чьё сердце чисто и плоть пламенна. Чего тебе ещё надо? Разум её такой же, как и у тебя. Она создана, чтобы доставлять тебе радость; она уникальна. Твоё царство не имеет пределов. Чего тебе ещё надо?

— Не знаю.

А! я дрожу. Рука лежит на моём плече. Оборачиваюсь: тень.

— Ты задыхаешься в этой комнате. Ступай, малый, ты не создан для этого счастья, ты не создан для счастья. Посмотри в окно. Взгляни, как сияет город за деревьями. Кажется, он дышит, не так ли? Город полон боли, он полон лихорадки, крови, желания; он насыщен развратом; он полон тёмных улиц, где раскачиваются фонари, словно дурные звёзды, и наводнённых грубым светом авеню, где проходят белые женщины-трупы, женщины, переполненные обманом, горем, ненавистью, грязные женщины с их печальной отвагой… Да, знаю, есть и другие. Слушай. Приложи ухо к замку. Она спит, малый. Тебе слышно, как тихо она дышит. Ей снится, что ты её любишь, и она счастлива. Она не понимает, иди.

…Она не услышит. Правильно. Надень шляпу, старую шляпу и это немного истёртое пальто. Ты прекрасно знаешь, ты его уже носил однажды, авантюрной ночью, лихорадочной ночью, осторожно, делай это осторожно.

…Да, знаю, она красива. Но что значит красота? Скажи, не потому ли ты желаешь иных, что они красивы? Они тоже красивы, в своей манере, со своими румянами, тёмными кругами под глазами и следами побоев…

…Ты говоришь, что она равна тебе, что она понимает тебя. Нет, не лги, малый. Может ли эта женщина понять тебя, когда она тебя любит? Может ли твоя жена понять мужчину? Это иллюзия. Их способ понять тебя — это способ тебя усыпить. Больше они ничего не делают. Какие же из них усыпят тебя лучше?..

…Осторожно, малый. Туда, подними воротник. Нет, дверь не издаст ни звука. Она служит тебе. Собака больше не залает. Ночь зовёт тебя, она полна тайн; она полна горечи, которой не хватает тебе дома. Тебе надо травиться унынием и отвращением. Опьяни себя, опьяни себя до тошноты. Завтра ты издохнешь от позора. Но этим вечером, этим вечером, ты поцелуешь горе в губы, ты прекрасно знаешь, что нет ничего, что стоило бы поцелуя.

Кто говорил?

Где я?

На улице.»

Глава XIV. Доктор завершает рассказ

Психологам предстоит изрядно потрудиться.

Приветствую тебя, о древний Океан…

Лотреамон

— Здесь дневник обрывается, — сказал Трамье, закрывая тетрадь в сафьяне. — Около года ко мне приходила Лия. Признаюсь, когда она впервые постучала в мою дверь, её поступок меня заинтриговал. Она, как всегда, была очень красива; но её лицо, обыкновенно румяное, было бледно, и это меня тотчас поразило. Её осунувшиеся черты свидетельствовали об усталости и бессоннице. Утомлённость придала её красоте болезнённое очарование.

«Отчего, — сказал я ей, — вы страдаете? Вы, кажется, немного сломлены. Думаю, ничего серьёзного?»

«Он не явился ко мне», — ответила она.

«Кто? Флоран?»

«Да, — прошептала она низким голосом, — я вам по секрету всё расскажу.»

Я прошёл в свой кабинет, где сам тщательно запер дверь изнутри. Лия произнесла:

«Флоран болен, очень болен.»

«Полагаю, болезнь началась внезапно?»

«Нет, — ответила она. — Он уже давно страдает.»

«Я никогда ничего не замечал. Однако Флоран мой друг: я следил за ним с детства.»

«Я тоже ничего не знала. Теперь знаю и не надеюсь.»

«Это неизлечимо?»

«Должно быть. Я сомневаюсь, что вашей науке подвластна болезнь, которая его мучает. Она там, где у вас ничего не выйдет.»

«Ошибаетесь. Нет такой моральной болезни, которая не имела бы своей, если можно так выразиться, физической транскрипции. Я постигну её. Мы разберёмся, мы вылечим. Но, ради Бога, говорите, расскажите мне всё.»

«Слушайте:

Я любила, я до сих пор люблю Флорана, насколько женщина может любить. Простите, друг мой, что я затрагиваю такие интимные детали. Но они необходимы. Я не уродлива; я молода; доля Флорана, кажется, завидна для многих мужчин. И тем не менее, с того дня, как я стала его женой, его любовь не прекращает убывать. Это ли не один из тех ужасных и неожиданных результатов союзов, где председательствует страсть? Не знаю. Я уверена, Флоран меня страстно любил, пока я ему не принадлежала. Мои ласки разрушили его любовь. Я поняла, хотя он пытался это скрывать и делал вид, будто платит мне взаимностью. Но может ли обмануться любящая жена? И не страшная ли вещь — уничтожить собственными руками то, что хотелось бы сохранить между нами? Моя любовь его убила.»

«Вы наверняка обманываетесь. Флоран, вне всякого сомнения, вас любит. Сколько раз он говорил со мной…»

«Позвольте мне продолжить», — сказала она, сделав рукой жест, как бы отводящий докучающие возражения.

«Говорят, у человека всегда есть потребность победить; желания истощаются, если он не борется. В какой-то момент я думала, что на Флорана действует этот закон. Я кокетничала; я хотела заставить защищаться. Тщетные уловки. Одно лишь равнодушие было мне ответом. Ещё хуже: он, казалось, улыбался при мысли, что я могу быть счастлива без него, он словно сознавал какое-то облегчение.

В конце концов он сбежал от меня. Не смею говорить, что он меня презирал, ибо порой меня удивлял его взгляд, столь нежный, что я не могла чувствовать себя совсем потерянной.

Но что за зловещая тайна кормила его? Что за раскаяние?

Тогда, в минуты недоумения, я думала, что, может быть, он изменил мне и с тех пор считал профанацией сближение со мной. Больно было об этом думать. Но такая мысль была несовместима с характером Флорана, чьё изящество в вопросах чувств всегда доходило до крайности. Я решила найти ключ к разгадке.

Умело, насколько могла, я начала разговор на почве мужской верности. Я провозгласила свою щедрость, то малое значение, которое я придавала простительной забывчивости. Разве смывают любовь и искренность все ошибки? Если бы он тогда мне признался, я бы испытала некоторую досаду, что бы я ни говорила. Но как бы я была счастлива увидеть его избавленным от своего бремени и готовым отыграться!

Увы! он не сказал ни слова.

Произошло жестокое, ужасное событие.

Спустя какое-то время Флоран перестал делить со мной комнату. Он спал рядом с ней, отгородившись стеной. Однажды ночью я внезапно проснулась от одной из тех необъяснимых тревог, какие иногда прогоняют сон. Рука сжимала моё горло. Я открыла глаза; рассвет проскользнул сквозь шторы, залив комнату полумраком.

Кто-то бродит в саду.

Я слушала с мучительным, вызывающим страх вниманием. Меня не спас ни единый звук: ни треск старомодных панелей, ни глухое биение моего сердца.

Отчётливый звук шагов по песку достиг моего слуха.

Кто-то бродит. Остановился…

Я прыгнула к окну, но ставни оказались закрыты, и я не осмелилась их открыть.

Меня сковал безумный страх. Почему? Это могла быть собака, домашняя. Не важно. Я пыталась звать через стену:,,Флоран! Флоран!»», но голос не выходил из горла.

Тогда я открыла дверь. Комната оказалась пуста.

На мгновение я замерла на пороге, онемев от страха. Ужасное напряжение сознания и рассудка не снижалось. Я прислушалась. Теперь поднимался по лестнице. Осторожные, медленные, точные шаги, шаги того, кто не хотел быть услышанным, воровские шаги.

Машинально, ступая с осторожностью, я вошла в комнату. День отбелил пустую кровать. Он не лежал там.

Теперь ступал по лестничной площадке. Дверная ручка незаметно шевельнулась, повернулась, повернулась, беззвучно. Кто-то был за спиной. Я задыхалась. Я хотела кричать. И не могла.

Дверь приоткрылась. Спереди проскользнула тёмная шляпа. Потом руки, тело.

Я завопила:

— Кто здесь? На помощь!

Застигнутый человек остановился. Я различила незнакомый силуэт, потёртый фетр, закрывающий глаза, сероватое пальто, тающее в полутени. Эти образы скользили через моё сознание, в то время как страх сковывал мои члены.

Человек поднял голову.

Это он.

Это мой любимый, в убогой одежде, потный до стыда, вернувшийся крадучись, словно вор, словно убийца.

Я закрыла голову руками и упала в кресло в ожидании.

Дрожащими руками, как больной или пьяница, он снял пальто. Потом остановился на несколько мгновений в лучах рассвета, рассматривая меня. Он медленно подошёл ко мне, стал на колени и, упершись лбом в ручку кресла, заговорил.

Не могу повторить всё это вам.

Однако, пока он говорил, моя душа раскалывалась от боли, и я плакала о нём, плакала о нас.

Он сказал:

— Не трогай меня. Ты никогда не должна была прикасаться ко мне. Я не достоин твоего прикосновения. Не трогай меня. Это причинит мне боль. Потом, это приведёт тебя в ужас…

Не спрашивай, где я был. Можешь считать, что я посетил глубины смерти.

Я не создан ради нашего счастья. Я не создан ради твоей непорочности. Прости. Мною руководит одна сила. Я не могу ей сопротивляться. Я буду как слепой.

Прости. Ты прекрасна. Ты непорочна: ты создана ради того, чтобы приносить отраду. Ты не принесла мне её, потому что я не создан для отрады, потому что душа моя искажена горечью.

Ты ждала меня со своей плотью, блестящей, словно снег, словно лилия, со своими ласками, накопленных лишь для меня, ты ждала нас в тайне нашей кровати и наших ароматов.

Я предпочёл тебе грязные плоти всех мужчин, высохшие губы, измождённые лица порока и горя.

Слушай. Слушай несмотря ни на что. Гнусны мои слова, но ты должна их познать. Ибо я несу в себе всё горе и всю порочность человека. Это моё единственное оправдание.

Я хотел бы, чтобы ты воздвигла в душе алтарь; но нам нельзя было бы причащаться в наслаждении, ибо наслаждение разъединяет тех, кого разум соединил.

Я остался равнодушен к твоей красоте, к твоей любви, потому что здесь нет нашей общей территории.

Территорию сластолюбия я разделяю лишь с проститутками, лишь с ветреными девушками, лишь с самыми низкими и подлыми, с теми, кто делает это за обол, за кусок хлеба.

Ибо я люблю лишь наслаждение, смешанное со слёзами, горькое сластолюбие, плод, наполненный прахом; и губы мои отстраняются от ртов, их оскверняющих.

Прости. В этом нет моей вины. Когда день шёл на спад, тёмная сила схватила меня за плечи и потащила за собой по улицам, по публичным местам, сполна утолившим во мне жажду низости.

Прости. Я отдалён от тебя, потому что твоя рука непорочна и не должна до меня дотрагиваться.

Когда сила покинула меня, я больше не признавал себя и проводил рукой по лбу. Но я знал, что не мог от неё увернуться, что она сторожила меня и увлекла за собой, подобно смерти.

Не могу передать вам, мой друг, тон, которым были произнесены эти слова, повторение которых мной, несомненно, очень далеко от совершенства. Флоран говорил приглушённым голосом, монотонность которого была трагична. Он был неподвижен, он опирался на деревянное кресло, которое ушибало его лоб, но он этого не ощущал и ни на мгновение не поднял головы. Это был какой-то вопль, вырвавшийся не то из груди, не то из земли, не то из ночи, полностью заполнивший мои уши, моё сердце, моё существование. Что я могла сделать? Лишь заплакать.

Потом я по-матерински взяла его за руку, я заставила его прилечь. Он судорожно двигался, и его мускулы выпрямились, как у сомнамбулы.

— Отдохните, друг, вы больны. Но я вас вылечу. Мы вас вылечим.

Когда я созерцала такое несчастье, меня охватил ужас и мне показалось, что таинственное существо захватило, измучило, унизило эту столь любимую мной плоть, это выражавшее всё его пламя лицо.

Несомненно, так оно и есть. Вот почему мои жалость и любовь превзошли ужас, вызванный этими признанием. Флоран бессознателен.

Флоран — жертва страшной силы. Но излечима ли она, доктор?»

«Это, безусловно, так. В наших клиниках было много случаев излечения. Случай Флорана не нов…»

«Значит, вы вылечите Флорана? Вы вернёте мне его?»

«Я верну вам его здоровым, нормальным, счастливым.»

«Я никогда не забуду, мой старый друг.»

Я проводил её до автомобиля. Она выглянула из-за портьеры, махнув рукой в тёмной перчатке. Я хорошо запомнил это. Была осень. Авеню погружалась в фиолетовую дымку вечера.

Я решил начать лечение. Флоран был доставлен в мою клинику. Я применял всё: гидротерапию, бромиды, гигиену, отдых. Шесть месяцев у него не наблюдалось никаких помутнений. Тогда я отправил его домой. Уходя, он заявил:

«Надеюсь, я вылечен. Если это вернётся ко мне, я застрелюсь.»

Прошло какое-то время.

Я узнал о его самоубийстве.

Со слов Лии, вот как это произошло.

Жизнь супруга была взята под высшее покровительство. Флоран был тих и нежен. Он трудился. Однажды вечером, когда он закрылся в своём кабинете, Лия, раздевшись, услышала звук открывающейся двери. Предчувствие её охватило. Флоран снова сбежал.

Она встала перед ним на пороге. Она взяла его за плечи, умоляя:

«Ты не уйдёшь. Останься. Умоляю. Не надо, Флоран. Не надо.»

Но он, уставившись в одну точку, угрюмо ответил:

«Отпусти меня.»

«Только через мой труп.»

Тогда он схватил её за горло сморщенными пальцами, прижал к её губам свои и прошипел:

«Отпусти меня, или я тебя задушу.»

После этого он толкнул её, полумёртвую, на паркет и потонул в ночи.

Доктор Трамье замолчал.

Тишина на мгновение воцарилась на палубе корабля. Пять теней были безмолвны: казалось, тревога снисходила на них из ночных глубин мира, покрывала всё вплоть до фосфоресцирующего великолепия Тихого океана.

Но наконец раздался голос.

Говорила Мария Ерикова.

— Могут ли люди полюбить зло, горе и боль?

— Нет, — ответил Трамье, — лишь безумные. Мой бедный друг был безумен, неизлечимо безумен.

— Какие разные безумцы живут под небосводом, — прошептал Хельвен, на мгновение вышедший из своего состояния. — И чем они отличаются? Кто отделит здоровье от болезни, разум от безумия? Где начинается то и другое? Границы невидимы.

Леминак услышал это и произнёс своим звучным голосом с эхом вечности:

— Несмотря на вашу тонкость, месье Хельвен, вы не можете отрицать того, что свет разума выметает сумбурный мрак чувствительности и мистицизма. Если бы у Флорана была хоть капля здравого смысла, если бы он взял три зерна морозника, то покоился бы с миром со своей женой и не оказался бы в столь плохой копании.

— Не понимаю, — сказал Хельвен, — что вы называете здравым смыслом. Это общее мышление?

— Совершенно верно.

— В таком случае разрешите возразить. Довольно часто оказывается так, что общее мышление оборачивается тем, что вы называете безумием. История полна примеров. Миллионы людей совершают действия, которые, если верить здравому смыслу, абсурдны. Зачем осуждать? Веяние, которые вы называете глупым, а я — таинственным, идёт по свету. Мудрость и глупость — лишь слова. Что такое войны, если не таинственные эпидемии? Что такое религии и фанатизм? Миллионы верующих ускоряются на смертельных колёсах повозки Джаггернаута. Люди сжигают, закалывают, четвертуют во имя предлагаемой веры. Процессии флагеллантов пересекают Италию, нося свои власяницы, дисциплины и кровавые кнуты. Где оно, общее мышление? Как вы судите действия и великие движения толпы, подобные течению океана?

Ван ден Брукс, до сих пор молча слушавший, флегматично заговорил:

— Только слабоумные подвергают всё оценке здравого смысла. Здравый смысл — слабый лорнет. Вы хорошо рассуждаете, Хельвен. Где начинается безумие?

Вы спросили, мадам, — он повернулся к Марии Ериковой, зажигавшей в этот момент русскую сигарету, — вы спросили, могут ли люди полюбить зло, горе и боль. Я вам отвечу: да. Более того, я скажу, что именно им люди отдают предпочтение.

Хельвен с любопытством повернул голову в сторону торговца хлопком, поскольку его заинтриговал звук голоса, в котором дрожала необычная интонация страсти. Быть может, это от трубки? Ему показалось, что зелёные очки странно заблестели. Остальные слушали. Ван ден Брукс этим вечером зашёл дальше обычного.

— Что делает ребёнок? Он хватает воробья и ослепляет его. Потом он ласкает его, тепло кладёт его в свою маленькую руку, целует проколотые веки и говорит «моя милая, моя дорогая птичка». Таков мужчина, такова женщина.

Страдания мрачно манят нас. Манят сильнее, чем счастье и радость.

Нам нравится смотреть на животных в зверинцах, на израненных львов, на тигров с затуманенным взглядом, на буйволов, инкрустированных маленькими назойливыми мухами. Мы подолгу смотрим на заключённых. Я помню конвой в Сибири. Звон цепей приятно щекотал слух чувствительного человека. Он жалел и верил, что он хороший. Его тщеславие польщено. Кроме того, на фоне рабства других он больше наслаждается своей свободой. Страдание — самый вкусный перец. Сначала пробуешь кончиком губ, как буржуа, наблюдающий шествие заключённых. Понемногу оно становится реже, совершеннее, оно далеко влечёт вас…

Хельвен готов был поклясться, что Ван ден Брукс осторожно облизнулся.

— Чтобы дать блаженство Флорану, нужно всё человеческое несчастье. Ему нужны девушки, отдающие за кусок хлеба своё тело первому встречному, терпящие самые презренные контакты, для которых постоянное занятие — ложиться на спину, с утра до вечера и с вечера до утра, останавливаясь в специальных кварталах, в закрытых домах, насильно питаясь развратом и алкоголем, становясь тяжелее и апатичнее вьючных животных или сглатывая подолгу накапливающиеся ненависть и желчь. Что может быть утончённее, чем попросить любви у этих машин удовольствия, заставить их внезапно ощутить человечность и позволить снова впасть в несчастье или ещё более зверское равнодушие? Хорошая игра, не правда ли? Ваша болезнь была изыскана, доктор.

— По правде говоря, — сказал Трамье, — я никогда не смотрел на вещи под таким углом.

— Да, всё человеческое страдание. Квинтэссенция результата — в этой цивилизации зверских хозяев и грубых рабов, такова она для некоторых художников — удовольствие от страданий, поиск наслаждения в несчастии. Взгляните на их рты, заикающиеся от жалости, и на их глаза, сверкающие желанием. Взглянем же и спросим себя, не похожи ли мы на них.

— Не наслаждаемся ли мы порой своей собственной болью? — сказал Хельвен.

— О, сколько раз! — воскликнула Мария Ерикова, начертив во тьме белую линию, на конце которой, словно драгоценный камень, блестела сигарета. — Сколько раз! Когда я была маленькой девочкой, мне случалось проснуться и поставить ноги на ледяной пол до тех пор, пока мороз, подобно ожогу, не начинал колоть. Я возвращалась в кровать и получала удовольствие от полученной боли. Почему?

— Сначала неосознанно, — продолжал Ван ден Брукс, — а затем и сознательно, мы начинаем получать удовольствие от чужого страдания. Взгляните на саму любовь, она сливается воедино с болью. Возлюбленные превращают поцелуи в жестокие укусы, никогда не оказывающиеся настолько жестокими, насколько им хотелось бы. Кровь порой бьёт ключом под их губами, и они с наслаждением пьют её.

— Дикая страсть, — сказал Леминак тихо, боясь вызвать недовольство Марии Ериковой, восклицание которой выражало удивление.

Но Ван ден Брукс жестоко продолжал, направив зелёные очки на почувствовавшего сильную неловкость адвоката.

— Не совсем так. Вы не знаете диких, месье Леминак. Пожалуйста, я вам объясню. Это куда более безобидные животные, чем наши цивилизованные. Культ боли и страсть к ней приходят поздно. Сочетание усложняется всеми разновидностями ингредиентов. Религия, ум, культура — всё это оттачивает наш инстинкт жестоким наслаждением.

Смирение — это ли не высшее наслаждение отшельников? Это ли не что-то иное, от чего нас отвернул жестокий инстинкт? Как хорошо причинять себе боль, не так ли, мадам Ерикова? Вы русская, вы понимаете это лучше, чем французы, хотя среди них есть хорошие мастера психологии пыток.

— Действительно, — сказала Мария Ерикова, — есть опьянение, которого мои славянские братья с готовностью ищут.

— Человек любит причинять страдания и то, что причиняет страдания. Собака любит хозяина, который бьёт её. По всему миру от одного конца к другому происходит этот постоянный обмен. Мы купаемся в боли.

Последние слова Ван ден Брукс произнёс ещё исступлённее. Была в его голосе сдержанная неистовость, поразившая пассажиров. Сам Трамье, задремавший в кресле-качалке, вздрогнул. Лёгкое беспокойство охватило всех. Вопреки привычке, мадам Ерикова ушла и спаслась, не взяв руки Хельвена. Последний, пожав руку Ван ден Бруксу, услышал, уходя, как торговец хлопком, глядя на разбросанные созвездия, прошептал:

— Бог — не более, чем художник ужаса.

Часть третья. Остановка

Глава XV. Хельвен на собственной шкуре испытывает женскую хрупкость

Viros illustres decipis

Cum melle venenosa.

Carmina vagorum

— Завтра, — сказал Ван ден Брукс своим гостям, — нам откроется вид моего острова, и я полагаю, что вечером мы можем высадиться на берег.

— Неужели вы действительно король необитаемого острова? — воскликнула Мария Ерикова. — Хельвен был прав… — Она со смехом повернулась к художнику.

— Месье Хельвен проницателен, — ответил торговец. — Я уже подозревал это. Вот только мой остров не необитаемый: он очень даже хорошо заселён. Если вы посетите его, то это будет для меня честью и радостью.

— Конечно, — сказал профессор, — мы не можем упустить подобной возможности расширить свои познания в географии. Так где же расположен ваш остров?

— Полагаю, — ответил Ван ден Брукс, — что он является частью архипелага в Океании. Всё заставляет меня верить в это: растительность, коралловые рифы, вулканы, хотя он совершенно отделён от известных групп островов.

Я могу, — прибавил он с оттенком гордости, — похвастаться своим открытием. Остров не отмечен ни на одной карте. Быть может, его видел Уильям Дампир во время своего первого путешествия в 1699 году с капитаном Джоном Коком, буканьером и рулевым Коули, — прибавил он. — Переход, описанный им, уверяет меня; однако он описал остров Грозовой и Остров Гребней; он не указал, какое название носит моя земля.

— Вы, конечно же, заявляли о своём открытии? — спросил профессор.

— Ещё нет, — ответил Ван ден Брукс. — Я жду завершения кое-каких исследований, уточняющих данные о состоянии острова, и т. д…

— Это сказка Тысячи и одной ночи, — восторженно сказала Мария Ерикова. — И что там, на острове Ван ден Брукс? Сокровища?

— Может быть, — ответил хозяин корабля. — Терпение!

— Насколько мы отклонимся от пути ради этой остановки? — спросил Леминак. — Я задаю такой вопрос в связи с конференцией в Сиднее.

— Не беспокойтесь, дорогой мой мэтр, мы прибудём в наше общее место назначения ненагруженными и без задержек.

После этого двусмысленного ответа человек в зелёных очках раскланялся и ушёл.

Стол освободился; профессор распорядился сиестой. Леминак вызвался прочесть что-нибудь Марии Ериковой.

— Но что вы будете читать? — спросила она.

— То, что пожелаете: стихи, прозу или статью из журнала.

— Нет, — сказала Мария, — чтение меня не интересует.

— Чего же вы хотите?

— Спать.

— Спите, — сказал Хельвен. — Пока вы спите, я напишу ваш портрет.

— Начинаю, — сказала русская.

Она закрыла глаза.

Разъярённый Леминак вышел из салона.

— Удачи, — прошипел он художнику.

Хельвен и Мария остались вдвоём. За шторами угадывались иллюминаторы, раздувавшийся океан и послеполуденное величие тропиков. Обшивка корабля потрескивала от зноя. С цветов в вазах падали лепестки. Художник провёл рукой по лбу и почувствовал, что слегка вспотел. Мария не шевелилась.

Её глаза были закрыты, а ресницы отбрасывали на лицо шелковистую тень. Ноздри чуть заметно дрожали от сердцебиения, но этого было достаточно, чтобы у Хельвена пропало всякое желание взять кисть или карандаш.

«Как передать эту простую дрожь, эти неуловимые колебания жизни? — думал он. — Как их выразить?»

Он склонился к ножке кресла и заглянул под подушку.

Марии не нужно было открывать глаза. Она протянула руку, и художник покрыл её поцелуями. В это время Мария подумала, что он нуждался в некоторых мелких благосклонностях, заставляющих запастись терпением до конца путешествия, и решила дозировать их для него самым искусным образом.

Хельвен стал на колени, произнеся:

— Я буду говорить.

И он говорил. Не будем приводить его слова: все наши читатели их произносят, все наши читатели их слышат. В подобной игре нужно быть актёром; зритель и летописец для неё — плохие роли. Так что давайте вместо монолога любовника и кокетства дамы поставим знак, которым в теории музыки обозначают паузу. Вы, читающие эту историю, можете сделать её достаточно красноречивой.

В сделанном из драгоценного дерева облицованном борту этого странного корабля (возможно, он никогда и не существовал) стёртые в порошок атомы вместе с пышностью океана и неба, отражавших их лучи, словно два щита из изумруда и сапфира… и т. д… и т. д…: тема полна красивого лиризма, и мы предоставляем её изысканности вашего ума, дорогой читатель.

Нам интересен лишь результат этого разговора. Хельвен поверил нежным словам, которые произносила Мария. Для его сердца они были самым чудесным эликсиром и самым сладким бальзамом. Хотя он не был ни наивнее, ни глупее других, он не сомневался, что она его любит. В подобных вопросах опыт — мыльный пузырь, и распалённый любовник не боится ледяной воды будущих разочарований. Он верил, потому что она прекрасна со своей тяжеловатой пастью и хищной хваткой. Он верил, потому что она владеет искусством, позволяющим повелевать мужским сердцем и одновременно обострять желание и нежность, не удовлетворяя ни того, ни другого. Это была естественная функция: порождать миражи и иллюзии, а затем делать пируэт. Кошка играет с мышкой, змея — с птицей, женщина — с мужчиной, причём у последней куда более выгодное положение, чем у кошки и змеи, ибо мышка и птица обладают — по крайней мере, мы так полагаем — лишь заурядной чувственностью, у них мало тщеславия.

Пока Мария опускала на свои щёки облако пудры, предназначенной для того, чтобы придать лицу цвет по моде дня, пока она пробегалась палочкой кармина по своим губам, к которым прикасались многие случайности, трепала перед зеркалом слегка взъерошенные волосы, Хельвен верил в красоту жизни и вечную молодость мира.

Он верил, а тем временем наступила ночь.

Этим вечером на борту «Баклана» не рассказывались истории. Ночь была слишком волнующей в своей одинокой бесконечности, с роением звёзд, с шумом волн и стонами попутного бриза, так что пассажиры чувствовали, что нужно воздержаться от слов. Сам Леминак молчал. Когда приближалось место остановки, одиночество и тишина в последний раз опьяняли всех.

Ван ден Брукс погрузился в раздумья. Мечтания белого человека были глубоки; они, вне всякого сомнения, были смешаны с тёмными водами, двигаясь так же, как и последние, без отдыха. Маленькие коронки дыма исходили из его рта, и каждый раз при этом борода его светилась красным огнём под отражением короткой трубки, словно горн, то потухающий, то снова разгорающийся.

«О чём может грезить этот человек?» — заинтересовалась Мария.

Она испытывала тайную досаду при мысли, что грёзы, вероятно, не были связаны с ней.

Хельвен был рядом с русской и искал руку, которую она крайне искусно то опускала, то тянула к себе. Художник был слишком счастлив, чтобы не видеть в этом доказательства почти победившей любви и всё ещё сдержанной добродетели.

Мария Ерикова тоже грезила. Увы! предметами её грез не были уже не молодой прерафаэлит и не опьяняющие послеполуденные минуты в салоне покачивающегося в оцепенении сиесты корабля. Она наивно вспоминала, как после скромных рук и страстей художника улыбалась тому, кто не улыбался никогда.

Хельвен был очень удивлён, увидев, как она, сославшись на мигрень, встала первой и ушла в каюту.

Мужчины остались одни.

— Объявляю, — кисло сказал адвокат, — конкурс на развитие следующей темы: «Роль мигрени в психологии женщины, её природа и разновидности, её первое появление в истории.»

— Мигрени давали разные имена, — сказал доктор Трамье. — Сначала её относили к испарениям. Сегодня её считают, наряду с кризисом нервов, главным достоянием читателей Поля Бурже.

Хельвен, переполненный чувством беспокойства, которые уже грызло его бедное счастье, зашагал по палубе и в конце концов ушёл вперёд под предлогом астрономических исследований.

— Его наблюдения будут хороши, — сказал Леминак, — ведь он уже на Луне.

Палуба «Баклана» была довольно долго покинута пассажирами, звёзды начинали бледнеть, и в это время тёмная фигура выглянула из трюма. От ясности нескромной звезды сверкнул случайно выпавший из шёлковой сетки локон. Мария Ерикова, завернувшись в длинную шаль, тайно проскользнула во тьму, как будто боялась взгляда невидимого вперёдсмотрящего.

Казалось, корабль был покинут пассажирами и напоминал призрачное судно, идущее наугад через необъятность. Лишь силуэт вахтенного был пятном тени. На мгновение в тишине раздался стон мачты со спущенными парусами.

Мария притаилась под такелажным мостиком. В эту минуту никто не мог увидеть её лицо, но её сизые глаза блестели, должно быть, довольно ярко; она комкала тонкий лист бумаги, который приколол к её туалету дерзкий негодяй, не нуждающийся в том, чтобы его называть. Разумеется, ни Леминак, ни застенчивый Хельвен не осмелились бы сделать подобное в каюте, рискуя быть принятыми за воров или грубиянов, на которых мог донести болтливый стюард. Дверь была учтиво открыта с помощью поддельного ключа, а в таком деле нужно техническое образование, которого (как нам кажется, к сожалению) не получали сыновья нотариусов и бакалейщиков.

Русская, чувствуя тот острый вкус любопытства, который многих дочерей Евы привёл к гибели, поспешила прочесть строки, нацарапанные карандашом, рукой, менее умелой в каллиграфии, нежели во взломе замков, и возмутилась лишь затем. Послание было написано на жуткой смеси французского и испанского языков, но смысл был достаточно ясен: этот космополит был причиной того, что она рискует подобным образом, ища на палубе…

Кого же она искала?

Не будем спешить с порицаниями. В оправдание скажем, что такая наглость её порядочно возмутила; что в глубине души её удовлетворяли все мирные и религиозные соглашения; что она периодически ощущала сильное сопротивление со стороны добродетели и оскорблённого целомудрия; что, если она предпочла нахальное приглашение галантному, то исключительно из любопытства и в полной уверенности, что происходящее не выйдет за определённые рамки и пройдёт в полном приличии; что обстоятельства были исключительными; что подобное не происходит ежедневно на борту такого корабля, как «Баклан»; наконец, что на дороге не валяются ребята столь весёлые, рискованные, с загорелым лицом и голой шеей, ребята, ставшие легендами любви и крови, с окаймлённым тёмным шарфом измождённым лицом, носящие тонкое золотое кольцо и наваху в кармане, — словом, ребята того типа, к которому принадлежал этот испанский матрос, мастер гитары, игры в кости и ножа: безымянный Лопес.

Он всё же хвастался, произнося своё имя ради того, чтобы оно существовало. Он, несомненно, ходил в фетре или скрывался за такелажем. Вот он, рядом с дрожащей русской, медлителен и гибок, как кот. Это решительно прекрасный вор океанов, классический Дон Жуан портов, рыцарь закрытых домов, где матросы с упоением наполняют пиастрами и пистолями цветастые чулки куртизанок. Благородные дамы были неравнодушны к чёрной молнии его глаз, и Мария Ерикова впервые ощутила это яркое преимущество. Негодяй знает свои возможности и не злоупотребляет ими. Но он знает также и о том, что в подобной ситуации важно говорить мало, и, поскольку красавица пришла, о том, что…

Пылкие любовники и строгие учёные, прибывающие в зрелом возрасте или нет, полные идеалистических чувств маленькие молодые люди и смущённые невероятными Беатриче женихи, раскаивающиеся старики и разочарованные взрослые — все они берут пример с этих гибких и диких парней. Плод созрел; здесь есть всё, и он знает, что выбрать. И когда поцелуй запечатывает безрассудные губы, она наслаждается теми же (а может быть, и большими) прелестями, какие дарят тома сонетов и полгода отдающегося сердца…

И Хельвен?

Хельвен мучился от бессонницы, и бродил по палубе судна в тот час, когда осторожные и стремящиеся избежать разочарований влюблённые мудро остаются в постели. Какой демон заставил его рискнуть и пройти по полубаку? Из увиденного на своём пути он узнал многое о вечной женственности, если, конечно, о ней вообще можно что-то узнать, причём что-то такое, что не забудется при первом же удобном случае.

Как бы то ни было, он, живо вернувшись в свою каюту, пролил на подушку несколько тех слёз, которые проливаются перед тридцатью годами.

Других двух персонажей этой сцены Морфей и его мак тоже не слишком беспокоили. Этой ночью столь тихим на вид «Бакланом» завладели решительно много теней. Одна из них скользила лёгким шагом, шагом человека, привыкшего к ночным похождениям.

Электрический фонарик заиграл таинственной молнией.

— Сон покинул вас, мадам?

— О, месье Ван ден Брукс!…

— Ночь так свежа, не правда ли?

— Да… мне было плохо… я хотела подышать…

— Вам уже лучше?

— Намного.

— В таком случае могу я проводить вас до каюты?

И гигантская тень проводила тень куда более хрупкую, в то время как бриз продолжал дуть, звёзды — сиять, а океан — стонать.

В это время другой любитель не спать по ночам… но об этом уже в следующей главе.

Глава XVI. Злоба Томми Хогсхеда

Где королева, для которой

Лишили Буридана нег

И в Сену бросили, как вора?

Вийон[4]

Хозяин корабля в самом деле был самым сдержанным спутником, и Мария Ерикова только одобрила вежливость, которую проявил Ван ден Брукс, оставляя её у двери каюты с пожеланием доброй ночи.

«Разумеется, — подумала она, — он мог злоупотребить ситуацией. Это любезный человек, независимо от того, торговец хлопком он или нет.»

Но втайне она испытывала страх и некоторую неловкость, думая о том, что днём посмотрит на сверкающую бороду и очки торговца. Он всё видел? Он недоволен тем, что столь приличная и небедная женщина удивила его своей развратностью, и, хотя матрос не был слугой и Лопес словно был создан принцем — стоит это отметить, — Мария чувствовала себя униженной при мысли о том, что Ван ден Брукс мог увидеть её в руках испанца. Честно говоря, она уже пожалела об этой авантюре. Она на мгновение задумалась о той потайной двери, за которой знаменитая принцесса виделась с любовниками в вечности, защищавшей её от подозрений и сплетен. Как и все женщины, она любила поспешные решения, и, поразмыслив пять минут, охотно отправила в луга асфоделей, по которым скитаются маны, Лопеса, Ван ден Брукса, а вслед за ними даже и Хельвена, который, как она полагала, мирно спит сном человека с его внешностью.

Был в этот час на «Баклане» ещё один человек (или какое-то подобие человека), который думал об экспериментальных методах, позволяющих как можно быстрее вырвать врага или противника из вселенной страстей и глупостей. Эти методы могли себя оправдать, причём не только столь грубыми доводами, как сила и интересы того, кто их применяет, но ещё и благим намерением избежать целого ряда грядущих неприятностей. Вот почему любовника убил ревнивец, который, достигнув однажды берегов Стикса, осознал всё, чем тот обязан своему убийце.

Соображения столь тонкого альтруизма не могли проникнуть сквозь узкий лоб Томми Хогсхеда, который, словно тень раба Микеланджело, склонился над связкой канатов, погрузившись в тёмные мысли.

Лучшие принципы г-на Тэна лишь несовершенным образом помогли бы нам проникнуть в сознание негра и пролили бы свет на зарождение его страсти. Первая раса. Он родился в африканских джунглях, среди гигантских лиан, среди цветов, питающихся насекомыми, среди болот, кишащих змеями и чудовищами-пауками, у матери с проколотым костяным гри-гри носом. Ничто, кроме опасных бортовых залпов останавливающегося корабля, не могло нормально приучить его к эстетике белых. Тем не менее, с того дня, когда русская ступила на борт «Баклана», негр жил её ароматным следом; он чуял её издалека и неожиданно возникал рядом с ней, вращая фарфоровыми глазами и скаля зубы. Иногда Мария Ерикова в шутку разговаривала с этим обезьяньим любовником, но зверство отпугивало в той же мере, в какой Томми, прозванный Мюидом и Свиной Головой, казалось, брал от своих молочно-белых братьев определённую подлость в манерах, присущую, впрочем, нашей цивилизации. Однажды он, не опасаясь быть замеченным, нашёл откровенный и выразительный способ продемонстрировать свои чувства к Марии, которую возмутил такой цинизм, хотя она и не посмела жаловаться Ван ден Бруксу — столь зверским был этот жест.

Условия и момент помогают лучше объяснить эту негритянскую психологию. Мария была единственной женщиной на корабле, а парни из экипажа не были джентльменами, довольствующимися мысленными восхищениями духовным любовником Лёгкой Встряски; они дико растоптали бы клумбы в садах Береники. Морской ветер наполнен иодом; трюм корабля изобилует виски и имбирным элем. Лишь кошка-девятихвостка, проворно управляемая Хопкинсом, могла удержать матросские желания в пределах совершенного восхищения, изливавшегося во время сиесты или отдыха на полубаке в виде тоскливых приапических речей и насмешек, соль которых, не будучи аттической, обладала довольно едким запахом. Неразговорчивый негр вдыхал женский аромат, который, исходя из каюты Марии, проскальзывал сквозь корабельную переборку, и медленно опьянялся опасным хмелем.

Каким загадочным чувством ощутил он в Лопесе избранника и счастливого соперника? Этого метод Тэна не позволяет узнать. Он, вне всякого сомнения, в течение длительного времени ненавидел испанца просто потому, что тот был красив, раскован и любим девушками. Его зависть достигла предела, когда он догадался о тайном влечении русской. Сильные страсти способны довести дикарей до того состояния, когда они превращаются в изысканных психологов и, более того, сделать их интуицию такой, что более нежные люди могли бы им позавидовать. Точно так же жажда и голод оттачивают обоняние собак и тигров. Влюблённый Томми Хогсхед мог бы встать в один ряд с Бенжаменом Констаном, Стендалем и Полем Бурже. Наконец, его ненависть усиливалась вершимым бодрой рукой Хопкинса публичным перевоспитанием, от которого Лопес был избавлен произволом Ван ден Брукса. Он гневался не на хозяина корабля, ибо его грубой душе чуждо было правосудие и ведома лишь сила: Ван ден Брукс был хозяином корабля и своего рода Богом; избитый негр целовал его сандалии. А что же Лопес? Лопес был лишь матросом, как и он; он не страдал от розог; он не падал на паркет под ироническим взглядом белой женщины. Когда он думал об этом, его душила безумная ярость. Захваченный этой твёрдой мыслью, он следил за малейшим жестом, за каждым шагом участников этой опасной игры; так он уловил быстрый поклон Лопеса, когда тот всего лишь поднял орхидею, выпавшую из рук Марии.

Этот день должен был быть отмечен в гороскопе испанца неудачным расположением звёзд.

Думаю, ни одна цыганка, будь она молодая или старая, морщинистая как старое яблоко или гладкая как апельсин, с золотыми кольцами в ушах, располагающаяся рядом с повесами в дырявых штанах, обладателями гитар или аккордеонов, думаю, ни одна предсказательница путей не раскрыла бы знаки, предначертанные на его рождении, а именно соединившиеся зловещим образом Сатурн, Марс и Венеру. В противном случае они были бы раскрыты наиболее осторожно.

Испанец был очарован Марией, неосторожность которой в подобных играх не знала границ, и которая, если речь шла о человеке с его ногами, будь то принц или грузчик, могла одолеть огонь, пламя и даже насмешки, испанец верил, что час пастуха настал и пастух — это он, и мне представляется не сентиментальный пастушок вроде Тирция, Коридона или «Pastor fido», но истинный андалусский козопас, с горячей кровью, быстрой рукой и дерзкими губами. Однако для свидания было выбрано неподходящее место, и появление Ван ден Брукса прервало веселье, в котором испанец был господином, а Мария Ерикова — покорной служанкой.

Лопес удалился, испугавшись хозяина корабля, однако, пока он оставался один и нюхал в темноте свои руки, вдыхая запах кипрской драки, янтаря и сандалового дерева, дерзкий и холодный негодяй, вероломный шутник и уверенный в своих силах авантюрист исчезли: остался лишь бедный дурак.

В первую очередь догнать свою добычу, снова почувствовать меж рук тёплый и ароматный груз этого тела, а на губах — импульс губ противоположных, сломить очарование жестокими ласками, лишить чувств прекрасную гордость дамы зверскими объятьями и с шутливой яростью карманника стянуть с неё шёлковые чулки и льняную сорочку. Образ голой, задыхающейся и униженной Марии предстал пред ним. Безуспешно силясь его постичь, он тихо кусал кулаки.

Ночь подходит к концу. Над морем рассветает. Вода особенно темна, но небо бледнеет у горизонта.

Появляется Лопес. Он держит в руке волочащийся за ним трос длиной в несколько метров. Он направляется в сторону фальшборта и наклоняется, чтобы определить точное расположение того самого полуоткрытого иллюминатора, сквозь который проскальзывает свет лампы. Этот светящийся круг поглощает всё его внимание. Он глубоко дышит, как собака, напавшая на след, после чего привязывает трос к медным перилам. Вот он переступает через фальшборт. Теперь он позволяет себе скользнуть вдоль верёвки. Его ноги качаются в воздухе: он почти на уровне иллюминатора… Борт качается как висельник…

Мария спала. Она, как обычно, оставила окно каюты полуоткрытым, чтобы ночной бриз ласкал её заброшенные лицо и руки.

Слышала ли она во сне, как глухо щипали гитары, как щёлкали пальцы танцоров, как хором гремела хабанера? Не знаю…

…Ужасный крик прорвался сквозь тишину. Мария подскочила, схватившись за шею. Но тишина сомкнулась над криком, как вода смыкается над утопленником.

Дрожь пробежала по телу Марии.

«Это морская птица», — подумала она.

Но в окрестностях нет чаек — ни больших, ни маленьких. В волнах корабля, идущего своим путём, есть лишь рука, сжатая под звёздами, рот, полный смерти.

На палубе, молча и усмехаясь всей своей слоновой кости, рядом с перерезанным тросом, стоит Томми Хогсхед. Первый луч зари касается лезвия ножа, которое, выходя из тёмной рукояти, сверкает, словно серебряный яд.

Глава XVII. Крик вперёдсмотрящего

Испанцы и сам Кирос избежали больших опасностей на земле, окрещённой лоцманом Gente Hermosa (красивые люди), но его слишком расплывчатые показания при сопоставлении не дают достаточно сведений, чтобы определить её современное название.

«Путешествия Кироса», 1606

Этим утром, последовавшим за той ночью, в которой герои этой истории проявили склонность к бессоннице, которая (по крайней мере, для одного из них) значительно отразилась на судьбе, этим утром Леминак, очень бодрый, поскольку его не коснулась та неприятность, бросился навстречу Марии Ериковой, как только последняя появилась на палубе.

— Земля! — кричал он, размахивая фуражкой.

Хельвен, профессор и капитан Одноглазый Галифакс обступили Ван ден Брукса, направляя бинокль на точку на горизонте.

— Это остров? — спросила Мария.

— Это остров, — ответил хозяин корабля, — мой остров.

— О! я хочу взглянуть… — взмолилась русская.

Она взяла подзорную трубу, но поклялась, что ничего не увидела.

— Терпение, — сказал Ван ден Брукс. — У вас будет время рассмотреть его во всех подробностях, и, по правде говоря, у него нет недостатка в особенностях.

— Ваш корабль, — сказала Мария, — должен называться Тишина, а ваш остров — Тайна; сами вы — лишь гигантский вопросительный знак. Ненавижу вас.

В возбуждении от нового приключения, во внимании к этой остановке, которая обещала быть такой странной, Мария забыла обо всём, что произошло накануне. Хельвен, который, весь в своей добросовестной раздражительности, собрал воспоминания об Экклезиасте, Отцах и Церкви, о древних и современных поэтах, о моралистах, обо всём, что позорило женскую невинность, бессмертную тему литературных произведений, Хельвен, который подверг свою душу испытанию всеми этими обстоятельствами, и не думал напоминать о злоключении, неприятном для него, но столь нелестном для неё.

Капитан Джо весело резвился на правом плече торговца хлопком, в то время как Жалкий Джек, серо-красный ара (да простит он меня за то, что в данной истории играет лишь второстепенную роль… впрочем, это дело времени) устроился на левом. Мудрый советник Ван ден Брукса должен был держать отчёт, ибо хозяин корабля произнёс странное изречение.

— Ночные купания, — сказал он, и пассажиры посмотрели на него с изумлением, — ночные купания ничего не значат для голоса.

— ???

— Да, — прибавил он, — один из матросов, способности которого к пению небезызвестны вам — помните, мадам? — имел неосторожность слишком размечтаться о звёздах и, что ещё более опрометчиво, попытаться нырнуть ночью в эту вероломную, но столь привлекательную воду. Прощаю беднягу, это был поэт. Какое опьянение испытывает предающийся этим фосфоресцирующим волнам, которые и золото, и вода, и огонь одновременно; какое опьянение испытывает тот, кого Тритон обрызгивает драгоценностями под ласковым взором Гекаты. Увы! боюсь, он больше не споёт.

— Лопес? — сказал Хельвен.

— Именно Лопес. Я предупреждал, что голос принесёт ему несчастье. Я хотел сказать, что у него слишком богатое воображение.

— Это несчастье случилось на борту? — спросил профессор с беспокойством.

— На борту, хм… Скорее за бортом, — ответил Ван ден Брукс. — Но это всё не важно. Это детали внутреннего порядка.

Мария стояла не шелохнувшись. Ничто на её лице не обнаружило охватившего её ужаса.

— О! — произнёс Ван ден Брукс, — чувствуете запах — запах моего острова?

Профессор засопел, адвокат напряг ноздри.

— Ничего не чувствую, — одновременно заявили оба.

Но Ван ден Брукс с наслаждением втягивал слишком тонкий для грубый ноздрей аромат.

— Это мои леса, — в каком-то исступлении прошептал он, — мои леса розовых, сандаловых и апельсиновых деревьев, мои холмы, синеющие от чайного мирта, где цветут аронниковые поля, мои равнины, покрытые урожаем, где собирают опьяняющий кава, мои затенённые реки, по которым несутся золотые блёстки, мои водопады, мои пастбища, мои плетни из шелковицы, весь этот аромат земли обетованной, земли моих людей, наконец, моего королевства, которое есть королевство Бога.

— Я по-прежнему ничего не чувствую, — прошипел раздражённый этим лиризмом адвокат на ухо Хельвену.

— О! — сказал последний, — я тоже ощущаю аромат вашего острова, месье Ван ден Брукс. Он восхитительно благоухает.

— Я тоже… — сказала Мария Ерикова.

— Вот и земля, — со странной торжественностью произнёс Ван ден Брукс.

Сначала не было ничего, кроме неприметной точки, затем мало-помалу в окуляре подзорной трубы появились тёмные полосы лесов, светящиеся точки разбивающихся с пеной волн.

— Вершин не видно, — сказал Ван ден Брукс. — Они скрыты под облаками. Но там есть горы, и к ним медленно поднимаются равнины и леса, словно просители, шествующие в алтарь. Иногда они извергают огонь и ужас, ибо на вершинах пребывает Дух.

— Значит, на острове живёт Бог? — иронически спросил Леминак.

— Вы сами это сказали, — серьёзно ответил торговец.

Адвокат, которого Хельвен толкнул под локоть, не стал настаивать, дабы не оскорбить религиозные убеждения столь личные, как убеждения г-на Ван ден Брукса, который в этот момент менее всего проявлял склонность к шуткам.

— Да, — сказал хозяин корабля, — задолго до того, как мой остров становится виден, я чувствую его запах. Я чувствую его издалека, как хищник.

Он действительно выглядел хищником со своей бородой, на которой солнце зажигало лучи.

Он продолжал:

— Древние мореплаватели благодаря своему нюху открыли неизвестные острова. Не писал ли Бугенвиль (он поэт): «Задолго до зари чудесный запах принёс весть об окрестностях этой земли.» Байрон и его команда, душимые цингой, не имея возможности пристать к берегам, вдыхали аромат островов, которые с горечью окрестили Островами Разочарования. То же самое и в моём случае, это эманация моей земли, направляющая меня к ней.

По мере того как «Баклан», никогда не замедлявший свой быстрый ход, приближался к острову, пассажиры могли различить на горизонте очертания таинственного места.

Они казались необозримыми. С расстояния нескольких миль контуры острова представлялись довольно гармонично скруглёнными.

— Он имеет форму арфы, — сказала Мария Ерикова.

В центре были видны главным образом тёмные возвышенности и, словно море листвы, чернеющая вершина зловещего вида. Плюмаж из облаков и пепла венчал её.

— В самом деле, — сказал профессор, — это вулканический остров, и г-н Ван ден Брукс прав, полагая, что он находится в океаническом архипелаге.

— Открытие, — медленно проговорил торговец хлопком, — я совершил открытие. Чувствуете ли вы силу этого слова, осознаёте ли вы всё, что оно в себя вмещает? Теперь я знаю, какое опьянение должно было овладеть душой Магеллана, пока его каравелла рассекала девственные воды Тихого океана. В этой гнилой старой вселенной, где роятся все паразиты взяточничества, где всё осквернено, где всё опозорено, где соки высохли, где весна бессильна, где всё, даже деревья, даже питательный чернозём, истощено дряхлостью и старостью, найти пышный Эдем и юный лик жизни! Чувствуете вы это? Чувствуете?

— Понимаю, — сказал Хельвен, невольно тронутый этим человеком, который казался одновременно чудесным актёром и вдохновлённым пророком (впрочем, две эти стороны вполне совместимы друг с другом).

— Я тоже понимаю, — сказала Мария Ерикова, взбудораженная тем, как отнёсся к этому Хельвен.

— Но, — спросил Трамье, — как вы его открыли?

— Это не было просто удачей. Я искал его. Я знал, что должна быть в каком-то уголке земного шара земля, прибереженная для меня. Я всегда думал о своей миссии и своей звезде. Моя миссия была в том, чтобы открыть своих людей, установить своё царствование. Я ничуть не изменил ей.

Тогда я отправился в путешествие на шлюпе «Свэллоу», если хотите, «Ласточка». Хорошее судно для этих мест. Это был ещё не «Баклан». Если бы я торговал амброй, розовым кораллом, пряностями или всем остальным товаром, который вас интересует! Что такое покупать или продавать? Красть или проповедовать, флибустьер или миссионер, крестить или сажать на кол: что это такое? Только миссия имеет значение.

Я знал, что в этой области Великого Океана есть острова — по крайней мере, один, — не замеченные самыми прославленными мореплавателями. Я читал все их рассказы, изучал все их воспоминания, все их карты. Это уединённое исследование под мерцающим светом лампы, висевшей на потолке моей каюты, воскресило для меня славные минуты, известные Могущественным. Так моё взбудораженное воображение привело меня к Схаутену, открывшему Хонден, или Остров Собак, ибо там обитали не лаявшие собаки; к Киросу, воздвигшему Новый Иерусалим; к Роггевену, однажды заметившему на заре остров, названный им Авророй, и в тот же день, в сумерках, остров, названный им Вечерней; к Дампиру, содрогнувшемуся от Ревущего Острова, откуда донёсся рёв, подобный грому, и ко всем остальным капитанам кораблей, буканерам, флибустьерам, учёным, всем, кто ушёл покорять мир. И морские львы сопровождали их галеры; чёрные или медные дикари носились вокруг них, предлагая неведомые дары, корча свои накрашенные рожи.

Я завидовал конкистадорам. Но горечь побудила меня прочесть рассказ о многих подвигах. Что делали они в своих завоеваниях? Послушно подчинялись подлой жадности, слепому зверству своих королей, своих императоров, которые, в свою очередь, уступали благоухающие леса, коралловые рифы и девушек-дикарок с этих островов, одетых в ткань более нежную, чем шёлк, грязным служителям, вонючим торговцам. Жалкое завершение для подобной эпопеи.

Голос призвал меня; звезда повела меня.

Надо сказать, что в это время я уже насытился человеческими радостями, заняв своё и место на пиршестве и поглотив больше предназначенной для меня доли. Тем не менее, это происходило не без странного опьянения, в котором я узнал Предзнаменование.

Ибо это было Предзнаменование.

Потом мы две недели шли под парусом. Мой экипаж — он включал в себя кое-кого из тех, кто сейчас здесь — был изведён истощением. Цинга подточила большинство из нас. Мы вздыхали о свежести пресной воды, о пляжах с белым песком и тенью от кокосовых пальм, о тенистых берегах рек. Но ничего этого не было. Порой благоуханные порывы ветра порождали в нас надежду на близость плодородной земли. Увы, они приносили лишь разочарование.

Однажды утром, когда солнце поднялось, я проводил привычную проверку и направился к вахтенному, чтобы посмотреть, не спит ли подлец, но в этот момент шок повалил меня с ног. Тогда же я услышал шум спереди. Я поспешно поднялся. Лоцман делал мне знаки. Я подбежал. Что же увидел я перед кораблём? Всё море красно от крови. Да, от крови, от больших пятен красной пены на тихой воде, румянившейся ещё и огнём вдохновенного рассвета.

Я увидел в этом предзнаменование и ничуть не обманулся, поскольку вечером, под сумеречным шаром солнца, мы обнаружили курящуюся и девственную землю моего острова.

Ремонтируя свой шлюп «Свэллоу», я обнаружил то, что могло объяснить причину этого чуда, которое древние записали бы в свои летописи. Спереди, на глубине семи футов под водой, был воткнут рог, по очертаниям и толщине напоминавший слоновий зуб. Вне всякого сомнения, об обшивку ударился морской гад. Но даже самые простые факты порой обнаруживают оккультную силу Судьбы.

— И вы абсолютно уверены, — настаивал профессор, — что другие европейцы не ступали на эту землю?

— Уверен, — сказал Ван ден Брукс, — по крайней мере, касательно известных мореплавателей. В любом случае, мой остров не отмечен ни на одной карте.

— Это приятная новость для Общества и географии! — взбодрился Трамье.

В этот момент раздался удар в гонг, и обеденный зал объединил пассажиров вокруг Ван ден Брукса.

— В последний раз перед остановкой мы едим, — сказал последний, — мы высадимся раньше, чем опустится ночь.

В честь Новой Земли потекло шампанское, и Мария Ерикова выпила много бокалов, закусив смесью жареного миндаля с грубой солью.

Судьба Лопеса тоже интриговала её, даже мучила. Бессознательно она обрекла красивого и несчастного матроса на судьбу Буридана и теперь боялась, что её пожелание могло внезапно сбыться. Двусмысленные слова Ван ден Брукса вызвали смятение в её душе. Однако она не осмеливалась спрашивать об этом кого-либо.

Обед завершился, она удалилась под предлогом застёгивания сумок и отправилась к каюте капитана Галифакса. Она постучала.

— Войдите, — сказал хриплый голос.

Увидев русскую, Одноглазый Галифакс вскочил с кровати, где лежал в одной рубашке и вытряхивал на ладонь пепел из остывшей трубки. Он промямлил извинения и, казалось, смутился, удивившись такой нелепой фамильярности со стороны пассажирки, особенной пассажирки.

— Не извиняйтесь, — сказала русская. — Вы у себя, оставайтесь в удобстве.

В каюте пахло рассолом и табаком. Галифакс, будучи вообще-то очень чистоплотным человеком, любил лишь эти грубые ароматы.

— Чем могу быть полезен, мадам?

— Обычной справкой. Если хотите, на борту ходят слухи. Вот. Говорят, этой ночью произошёл несчастный случай. Г-н Ван ден Брукс не много говорил о том, как всё случилось, и я встревожилась, встревожилась… Я даже не знаю, кто жертва. Но мысль о том, что кто-то на борту страдает, для меня невыносима. Я так хотела бы сделать что-то. Забота женщины может быть ценной. Может быть, нужна денежная поддержка?…

Галифакс, поглаживая у ноздрей трубку, слушал, не говоря ни слова. Не могу сказать, что он улыбнулся, потому что Одноглазый улыбался всего два раза в жизни: в день, когда он похоронил свою жену, и в день, когда Ван ден Брукс поручил ему командование яхтой. Он, кстати, и плакал за свою долгую карьеру всего один раз, в день своего крещения.

— Не будьте загадочным как г-н Ван ден Брукс, говорите, капитан. Я хочу облегчить участь этого несчастного…

— Если тот несчастный, о котором вы, мадам, говорите, действительно страдает, то, несмотря на все ваши благие намерения, вы не сможете помочь его горю. Я уверен, что он, мягко говоря, сейчас на пути к дьяволу, который будет жарить его на вилах.

И Галифакс, суеверный негодяй, начертил расплывчатый крест.

Русская попыталась подражать его ортодоксальной манере, перекрестившись большим пальцем.

— Мёртвый, — прошептала она. — Как его звали?

— Лопес, мадам, человек, который пел.

— И как же случилось это несчастье?

— Между нами говоря, мадам, на самом деле это был не несчастный случай, а преступление. У Лопеса на борту был смертельный враг, и, поверьте уж моему давнему опыту, худо, когда тебя преследует такой парень, как Томми Хогсхед, душа которого намного чернее кожи. Я ни в коем случае не осуждаю г-на Ван ден Брукса, который понимает в этом лучше нас, но мне кажется, что испанцу прописали недостаточную порцию кошки-девятихвостки в тот день, когда был высечен Томми. Два парня подрались из-за истории с ромом, и негр, каким бы сильным он ни был, не одержал победу. Лопес был примечательным боксёром и мог лишить чувств добрую дюжину негодяев. Вот почему Мюид предательски поймал его и сбросил за борт. Такого, по крайней мере, моё предположение.

— Но что же будет с убийцей? Полагаю, его повесят.

— Ба! Нет никаких доказательств. Всё, что я сказал здесь — мои мысли. Но меня не было на месте происшествия. Готов побиться об заклад, всё произошло именно так, как я описал вам, но я не свидетель, которого можно цитировать, и не факт, на который можно ссылаться. Негр желал мести. Он отомстил. Что делал Лопес в этот час на палубе, вместо того, чтобы, как и его товарищи, спать? Это известно лишь звёздам, морю, Томми Хогсхеду и покойному. Для меня это загадка.

Мария Ерикова ощутила скованность, в то время как Галифакс тщательно закрепил циферблат часов, висевших на стене.

— И что думает г-н Ван ден Брукс?

— Г-н Ван ден Брукс обычно оставляет то, что он думает, при себе, мадам. Во всяком случае, судя по его словам, он, кажется, не придаёт значения произошедшему. Лопес имел неосторожность искупаться в лунном свете. Тем хуже для него. Таковы похоронная речь и мнение хозяина, каковым он является для своего экипажа…

Мария вышла, поблагодарив капитана. Возвращаясь из каюты, она почесала в затылке и начала думать…

Вскоре раздался свист, заскрипели цепи и снасти. «Баклан» замедлил ход. Весь экипаж был на посту. Бросили якорь.

Мария омыла глаза и поднялась на палубу. Корабль был пришвартован к бухточке между высоких зелёных холмов. Берег белого песка медленно спускался к морю…

Остров, это был Остров.

Глава XVIII. Остров Ван ден Брукс

In the afternoon they came into a land,

In which it seemed always afternoon.

Tennyson

Высадка была осуществлена с торжественностью, не удивившей путешественников. Матросы в правильном порядке выстроились на палубе. Выступая вперёд раба-индуса, нёсшего шкатулку из драгоценного дерева, и ведя Капитана Джо и ара, скованных золотой цепью, Ван ден Брукс направился к трапу и подал гостям знак идти следом.

— Ого, — сказал Леминак, — а это что за герой Ми-Карема?

Он указал на Джеолли, индуса.

— Я его никогда не видел… А вы, мадам?

— Я тоже, — сказала Мария.

Когда они собрались войти в каноэ — то самое, что доставило их на борт — где торговец занял место, они увидели, как от ближайшего берега отходит лодка. Это была пирога, изогнутый нос которой украшала скульптура головы из эбенового дерева с перламутровыми глазами, ушами из черепашьего панциря, длинной бородой и раскрашенными в красный цвет губами. В центре, держа копьё, стоял молодой человек бронзового, но местами чёрного, цвета; он был голым; в его уши были просунуты цветы, а волосы запудрены инеем какой-то извести.

— Это одно из высокопоставленных лиц моего королевства, — сказал Ван ден Брукс.

Пирога была в пределах слышимости каноэ, молодой раб вскрикнул. Гребцы бросили вёсла и встали, издав вопль, повторённый эхом холмов. После этого они снова заняли свои места и продолжили грести к берегу.

Воздух был сладок, благоухая тысячей ароматов. Свет целовал, золотил жёлтыми лучами прибрежный песок, на котором, разбившись на две группы, расположились бронзовые мужчины, подобные воину с пироги, и белые молодые женщины, одетые в разноцветные шелковистые ткани, лицо и плечи которых украшали неизвестные цветы. Когда Ван ден Брукс ступил на землю своего острова, все поклонились, после чего женщины, встав, насыпали по его стопам охапки цветов, огромные алые лепестки которых вскоре открыли путешественникам кровавую тропу. Воины замкнули шествие, и процессия двинулась по дороге, поднимавшейся по склону холма, окаймлённого апельсиновыми деревьями и плетнями из шелковицы.

Молчаливый Ван ден Брукс оставался один на расстоянии нескольких шагов от пассажиров, послушно следовавших за ним.

Казалось, хозяин корабля погрузился в строгую медитацию, и его высокая фигура была удивительно суровой.

— Он ступает как первосвященник, — сказал Леминак. — Для торговца хлопком он обладает хорошей походкой.

Профессор, польщённый таким великолепием, наблюдал за туземцами и растительностью.

— На этом острове должно быть великое плодородие, — сказал он. — Климат, несомненно, умеренный и всегда одинаковый.

Мария Ерикова не смогла удержаться, чтобы не прошептать стихи:

И в сумерки они к чужой стране пристали,

Где сумеречный час как будто был всегда.[5]

и верила в мечтах в прибытие на землю, росистый свет которой однажды ночью ласкал «тоску по нежным глазам» Вкушающих Лотос, на которой ничто ничуть не изменилось.

Хельвен смотрел, удивляясь и восхищаясь странностью украшений. Когда он рассматривал одного из воинов эскорта, удивление нарисовалось на его лице, и он сообщил шедшему рядом профессору о наблюдении, которое заставило последнего обернуться.

— Вне всякого сомнения, жертва какого-нибудь несчастья, — сказал Трамье. — Ущерб. Превосходный образец расы.

Воин, о котором шла речь, был высокого роста; пропорции его фигуры находились в античной гармонии. Его кожа была смуглой; его волосы длинными и запудренными — должно быть, это был наряд островитянина — но тяжело было видеть на конце его левой руки, где выступали мускулы, лишь отвратительную и безобразную культю.

Вид этого великолепного и огромного калеки столь встревожил Хельвена, что тихий и позолоченный сумерками пейзаж показался ему вдруг зловещим.

Но он не хотел делиться своим впечатлением.

Они добрались до места, полукругом окаймлённого засыпанными тёмной листвой холмами, в центре которого находился нежно-зелёный луг, румянившийся теми самыми цветами, которыми так любили украшать себя туземцы. С вершины одного из холмов, ревя, струился водопад, вода которого, достигая луга, разделялась на сверкающие потоки, принося в оазис вечную свежесть.

— Эдем, — сказала Мария. — Он не обманул нас.

И все — даже остроумный адвокат и дотошный профессор — медленным глотком втягивали запах нового мира, мира, подносившего к их губам неведомый, гладкий, бархатистый, как детская щека, плод. Прежде чем вкусить его, они заколебались на пороге удовольствия и вспомнили о Саде первых наслаждений.

Голос Ван ден Брукса прорвал золотую тишину. Он остановился, и вся процессия следом за ним сделалась неподвижной.

— Моё жилище, — сказал он, поворачиваясь к гостям и протягивая руку.

Жестом он указал на переплетение разросшейся растительности, где смешались растения всех климатов, алоэ, кактусы, тропические колючие и сочные растения, кокосовые деревья, гуайявы, хлебные деревья, розовое и сандаловое дерево, и так вплоть до сосновых парасолей, напомнивших Хельвену о вечерах на Пинчо, вырисовывалось здание с огромным фундаментом, оттенённое пальмовыми ветвями, образовывавшее тёмную массу и местами сверкавщее, опиравшееся на красную с зелёными прожилками гранитную скалу.

— Проходите, — сказал Ван ден Брукс, — добро пожаловать.

Они прошли по аллее, вымощенной серой лавой, окружённой кактусами, варварийскими фигами и пальмами, которая привела к крыльцу, украшенному коралловыми перилами.

— Какая приятная резиденция! — прошептал профессор, уставившись в бинокль.

Индус, на какое-то время исчезнувший, появился на вершине лестницы и стал на колени, в то время как Ван ден Брукс и его гости поднимались по ступенькам.

Дом занимал широкую площадь, окружённую перистилем из колонн тикового дерева, подпиравших крытую пальмовыми листьями крышу.

— На моём острове никогда не льёт дождь, — сказал торговец. — Лишь обильная ночная роса даёт этой почве чудесное плодородие.

Плотная круглая дверь открылась, и взорам предстало что-то вроде вестибюля, где находилось простоватое патио, в середине которого бил фонтан. Из здоровенных глиняных горшков показались аронники с листьями белой душистой кожи, какие-то синие пальцевидные растения и пурпурные снопы острова. Порог дома охраняли два эбеновых талисмана в маске, покрытой красным лаком.

В вестибюле слуги, по большей части туземцы в одежде из того самого любопытного растительного шёлка, столь приятного на ощупь, уже замеченные путешественниками, собрались вместе. Они стали на колени, после чего, под руководством хозяина, приготовились проводить гостей в их покои.

Комнаты были простые, но во всех отношениях удобные: обтянутые циновками, меблированные широкими ротанговыми диванами, которые могли использоваться как кровати. Двери и окна оставались открытыми и были лишь задёрнуты жемчужными шторами из красного и чёрного дерева.

Очень уставшая Мария Ерикова разлеглась и, уговорив Хельвена извиниться за неё перед торговцем, заснула под шёпот фонтана.

Хельвен выглянул в окно. Он увидел луг из нежной травы на опушке густого леса. Ночная тьма уже бродила. Синяя дымка поднималась над деревьями и землёй, как ладан из невидимой курильницы. И отдалённый рокот водопада аккомпанировал тихой музыке вечера.

Четыре человека собрались за столом. Трапеза происходила в просторной комнате, украшенной колоннами из ценного дерева. Потолок подпирали мощные пролёты, в которых виднелась ночная тьма. На тяжёлой медной цепи висела лампа с трёмя горелками, проливавшая жёлтый ясный свет на скатерть и хрусталь, и порой таинственное дыхание запечатлевало колебания теней в комнате. Державшийся прямо Ван ден Брукс погрузился лицом во мрак. Кушанья были принесены молодыми девушками, одетыми в белое, увенчанными цветами, скользившими в темноте бесшумно, как элизийские видения. Индус надел иератическую одежду, оперся о колонну и слился с эбеновым деревом.

Вся сцена представляла собой любопытную смесь утончённости и варварства. Вне всякого сомнения, всё дело было в странности оформления, но трое сотрапезников Ван ден Брукса почувствовали бы себя комфортнее в сверкающей столовой «Баклана». Всё вокруг них было таинственно, и то, что столь же таинственными были тысячи льё, отделявшие их от всего цивилизованного мира, на этом неизвестном острове, в середине Тихого океана, не очень-то успокаивало. Хозяин почти ничего не сделал, чтобы развеять неясное беспокойство их сердец.

Пиршество тоже было довольно мрачным.

— Мы потеряли свою звезду, — сказал Леминак.

— Вы никогда не сможете обойтись без общества женщин? — сказал Ван ден Брукс. — Вот вы какие теперь, вы другие, французы.

— Признаюсь, — объявил Трамье, — я меньше тоскую по присутствию нашей очаровательной подруги. Я очень устал, и прошу позволить мне удалиться.

Он встал. Все вернулись в свои комнаты, где две служанки великой красоты и мягких и вялых манер приготовили им очень горячую ванну по японской моде…

Под светом утреннего солнца остров, осыпанный росой, сверкал как бриллиант. Встав на заре, Хельвен и Леминак отправились на экскурсию, сопровождаемые индусом, которого Ван ден Брукс назначил их проводником.

Резиденция торговца была построена в уединённом месте; возле неё были видны лишь несколько разбросанных среди деревьев хижин, по всей видимости, заселённых слугами.

Пассажиры прошли по тропе между скалами, с края которой лился поток. Потом они добрались до вершины холма, где их взорам открылся простор Великого Океана. Потом они могли рассмотреть панораму острова, протянувшуюся у их ног.

— Действительно, он имеет форму арфы, — сказал Хельвен. — Мадам Ерикова была права.

Перед ними появилась пустая чёрная голова вулкана, которая казалась ещё более зловещей и печальной, господствуя над колебаниями бесчисленной листвы.

Голуби с огненным оперением летали над их головами. Некоторые из них приземлились рядом с гостями и были столь непугливы, что Хельвен смог погладить одного.

— Эти невинные существа, — сказал Леминак, — ещё нас не знают. Вот почему они так доверчивы.

На другом склоне холма располагалась окружённая садами деревня. Дома, покрытые листьями пальмового дерева, были низкими, но имели весёлый вид. Желая увидеть туземцев поближе, Хельвен и Леминак направились через заросли деревьев следом за проводником. Причудливый и пронзительный звук музыкального инструмента остановил их на подходе; после этого они несколько мгновений созерцали, скрывшись за стволами деревьев, приятный вид.

Жилища представляли собой наклонённые крыши, опирающиеся на подпорки, без каких-либо стен. Они увидели женщин, сидевших перед камнями, от которых поднимался синеватый ароматный дым; старика, чинившего рыболовную сеть; ребёнка, игравшего на чём-то вроде деревянного рожка, а вокруг него — танцевавших полуголых молодых людей и девушек, увенчанных пурпурными цветами.

— Но, — прошептал Леминак, — мы действительно на острове Философов.

— На острове Блаженных, — сказал Хельвен.

Воздух был пропитан радостью. Влажные запахи скользили сквозь листья, с которых испарилась роса.

Гости вышли из укрытия, и при их виде туземцы, словно испугавшись, скрылись в своих хижинах. Вскоре, впрочем, успокоившись, они окружили их толпой, и девушки со смехом закидали их цветами. Старик дал им знак садиться рядом, под деревом. Один белокожий мальчик, тоже весь в мишуре из цветов, медленно и нежно затянул песню, в то время как другой начал аккомпанировать ему на флейте.

С руками, полными цветов и фруктов, сопровождаемые смеющимися молодыми девушками, Хельвен и Леминак удалились из этого Эдема.

— Но, — сказал адвокат, — есть ли вообще мужчины на этом острове?

— Действительно, — ответил Хельвен, — я не видел здесь мужчин, кроме тех, что шли в конвое г-на Ван ден Брукса.

Они прошли через небольшую долину. Дивная роща из переплетённых листьев возникла над их головами. Поток шумел над полотном белого песка: птицы с длинными хвостами разместились по его краям и погружали в воду острые клювы.

— Райские птицы, — сказал Леминак. — А мадам Ерикова сейчас не здесь!

— Определённо, — произнёс Хельвен, — наш торговец хлопком больше и лучше, чем философ. Это поэт. Только поэт может открыть такой остров и устроить на нём резиденцию. Если он пожелает, чтобы я остался здесь, я останусь здесь.

— Очаровательная местность, — сказал Леминак. — Но все эти дикие, танцующие и украшенные мишурой люди не заставят меня забыть Рю-де-ла-Пэ.

Хельвен, будучи крайне брезгливым, отошёл от своего спутника, который, лёжа на мягкой траве, зажёг сигарету.

Он потянул мшистый запах, открывавшийся в лесу, и следовал за ним несколько минут. Каково же было его удивление, когда он обнаружил в этих очаровательных окрестностях место мерзкого запустения.

Его взору предстала обширная поляна, на которой у туземцев, видимо, была — ещё совсем недавно — построена деревня. Но теперь там не было ничего, кроме обугленных стволов, нескольких глыб чёрного камня. Одна, две или три хижины, почти обойдённые пожаром, остались на месте. Этого было достаточно, чтобы убедиться, что жизнь существовала здесь, но более не существует. Хельвен ощутил исходящий из этих развалин тошнотворный запах гниения. Он смело пошёл вперёд, ступая среди праха, смешанного с пеплом, размышляя об африканской деревне под пустынными пальмами после набега работорговцев.

Его нога что-то задела. Он наклонился. Нащупывая острый конец своей туфли, он вытащил скелет, вокруг которого роились муравьи.

Внезапно его охватил ужас. Воздух сделался ледяным. Деревья и кусты стали враждебны. Его ноздри заполнил трупный запах.

Он пустился бежать со всех ног.

По пути он столкнулся с индусом, шедшим ему навстречу. Последний схватил его за руку, и Хельвен ощутил сильную хватку. Верный слуга торговца так взглянул на него, что молодой художник подумал:

«Видимо, эта прогулка здесь ему поручена.»

Тем не менее, он напустил на себя спокойную улыбку, и, вернувшись в долину, где его ожидал Леминак, увидел твёрдого и неподвижного как поджидающая обезумевшее судно скала, загораживающего купол лесов и корону вулкана Хозяина Острова и Корабля.

Глава XIX. Затонувшие сокровища

Арис, завершив хорошую рыбалку под лунным светом, отнёс часть улова Королю, рядом с которым обнаружил толпу голых молодых девушек, которые танцевали, играя на пустом как насос дереве, издававшем звуки, под которые девушки выравнивали шаг…

«Путешествия Ариса Класа» (1616)

Ван ден Брукс встретил молодого художника с неоднозначной улыбкой.

— Не стоит без проводника искать приключений в меандрах острова, месье Хельвен.

— Здесь есть ловушки для волков? — спросил вдруг англичанин, к которому вернулось его хладнокровие.

Ван ден Брукс разразился смехом:

— Нет! На моём богатом острове нет волков. Только ягнята, много ягнят.

Его голос стал нежнее.

— Вы встречали по пути кого-нибудь из моих подданных? — спросил он двоих посетителей.

— Да, — ответил адвокат, — мы видели самое идиллическое, какое только можно себе представить, зрелище: пасторальные танцы, песни, процессии увешанных цветами девушек; наконец ко мне вернулось воспоминание обо всём моём Телемахе. Кажется, ваши подданные счастливы, и мы, Хельвен и я, им завидуем…

— Да, — с благочестивым видом сказал торговец хлопком, — а как они меня любят…

Они продолжили путь по другой дороге, которая шла через вторую деревню, с куда менее весёлым видом, чем первая. Здесь не царствовало то очаровательное оживление, которое так обрадовало двоих гостей. Природа была тоже красивой, но сады, окружавшие хижины, содержались не так хорошо. Ни игр, ни песен, ни танцев. Свинцовая тишина, прерываемая лишь шумом моря, разбивающегося вдали о скалы, и воркованием голубей среди листьев. Над жилищами, где женщины были заняты домашними заботами, поднимался дым. На входе в деревню они увидели голого мужчину, сидящего на куске лавы. При приближении гостей мужчина встал с места и пошёл перед ними. Это был большой, замечательный в своих пропорциях туземец. В нескольких шагах от них он стал на колени по, видимо, общепринятому обычаю; затем, повернув к Ван ден Бруксу измождённое лицо, на котором блестели лихорадочные глаза, он, словно нищий, поднял гнойные безобразные культи.

Это зрелище сразу напомнило Хельвену об искалеченном воине, и он не в силах был сдержать нарастающий ужас. Леминак тоже не мог подавить сильное отвращение. Этот очаровательный пейзаж был вдруг запятнан и омрачён двумя кровавыми, неистовыми кулаками.

Ван ден Брукс невозмутимо продолжил прогулку, сверкнув на мужчину лучом зелёных очков. И мужчина медленно стал на колени: Хельвен увидел, как две слезы выкатились из его блуждающих глаз.

Он не осмеливался задать вопрос торговцу, который, по мере того, как они продвигались, с полным любезности видом показывал им чудеса и необыкновенности острова. Они прошли по деревянному мосту через находившуюся между сероватыми скалами чернильно-чёрную реку, вода которой текла по лавовому руслу.

— Эта река, — сказал Ван ден Брукс, — несёт золотые блёстки.

Но ни воздух, напоённый ароматом алоэ и мускатного дерева, ни шёпот источников, ни луга, на которых паслись чёрно-белые быки — ничто из того, что представляло плодородное великолепие этой земли, не могло развеять странное беспокойство Хельвена.

Леминак, казалось, был очарован этой прогулкой и в особенно восторженном настроении присоединился к завтраку. Мария Ерикова выспалась и, немного пройдясь по острову в сопровождении профессора, была в прекрасном расположении духа. Что касается Трамье, то к нему вернулась старая одержимость ботаникой, и он только и думал о собирании гербария с растениями острова Ван ден Брукс.

— Ваши молодые девушки, — сказала Мария Ерикова торговцу, — восхитительны. И одеты со вкусом! Что это за замечательная материя, из которой сшита их одежда и которая подобна шёлку?

— Действительно, — сказал профессор, — это растительный шёлк. Он напоминает мне phormium tenax, не он ли это, месье Ван ден Брукс?

— Точнее, — сказал Ван ден Брукс, — бумажная шелковица, очень обильно произрастающая в моём королевстве.

— В вашем королевстве? — возразил адвокат. — А вы не боитесь, что однажды вам придётся отказаться от сюзеренитета в пользу этих ненавистных великих Держав?

— Нет, — сказал Ван ден Брукс, — мой суверенитет не из теряющихся.

— Вы вернули золотой век, — воскликнула Мария Ерикова. — Как счастливы ваши подданные!

— Они не ведают, как велико их счастье, — ответил хозяин корабля; — точнее, не ведали до моего появления; теперь они ценят его.

«Сомневаюсь», — подумал Хельвен, размышлявший о слёзных мольбах калеки.

— Вы, должно быть, очень хороший человек для них, — нежно заметила русская.

— Я дал им всё, чего им недоставало, — ответил торговец. — У них была плодородная почва, сады, полные фруктов, луга, усеянные цветами, вечное лето, пресные воды, благоухающий воздух; они жили здесь в невинности первых лет, без страстей, ведь они могли удовлетворить все свои потребности. Они, конечно же, были счастливы, но им не хватало главного.

— Чего же? — спросил адвокат.

— Они не знали Закона.

Сказав это, торговец вышел из-за стола и повёл своих гостей в патио, где им подали прохладительные напитки. Через оранжевую занавеску проскальзывал свет, придававший их лицам медный оттенок, что идеально подходило к красоте русской.

Галантный и холодный Хельвен сделал ей комплимент:

— Королева под золотой маской, — сказал он.

— Нет, — ответил она, — королева без маски.

Хельвен улыбнулся, и Мария поняла, что джентльмен потерян. Она хорошо понимала почему, но плохо понимала как.

Она обратилась к Ван ден Бруксу:

— Хочу, — сказал она, — пройтись с вами по владениям. Сначала вы проведёте меня по дворцу, а затем по королевству.

— Как пожелаете, — ответил торговец. — Господа, — прибавил он, повернувшись к мужчинам, — не желаете ли прогуляться с нами?

Он подал руку мадам Ериковой.

Все части дворца выходили в патио; во всех них был слышен шум фонтана в малахитовом бассейне. Библиотека была отлично отделана; гостиные украшены талисманами из слоновой кости и эбенового дерева, лакированными, раскрашенными или позолоченными, с острыми гвоздями, рогами и волосами, с белыми и красными глазами, перекошенными масками, ревущими ртами.

— Это, — сказал Ван ден Брукс, — злые духи, беспокоившие моих людей. У моих людей была лишь вера — вера в привидений, которых символизируют эти ужасные карикатуры. После того, как я появился здесь, Разум изгнал демонов, и я забрал все эти бедные имитации, составившие, как вы можете видеть, вполне неплохую коллекцию.

— Как жаль, — сказал адвокат, — что здесь нет месье Жана Кокто: он с радостью упал бы в обморок. А вы, — спросил он Хельвена, — случайно не кубист? Здесь есть чем вдохновить всю эстетику.

Они перешли от гримасничавших лиц и масок к продолговатой комнате, куда свет проскальзывал лишь через толстые шторы из красно-зелёного шёлка. Пол был устлан циновками, на которых лежали жёсткие подушки. Рядом с циновками располагались маленькие лакированные столы, очень низкие, с лампами, украшенными бронзовыми пауками, и лежавшими рядом нефритовыми трубками и склянками. В углу пылал огромный Будда, подобный тому, которого Мария видела на «Баклане».

— Это, — сказал Хельвен, — конечно же, храм наркотиков?

Ван ден Брукс наклонился:

— Пожалуйста, пользуйтесь, — сказал он.

Мария захлопала в ладоши:

— О да, этот вечер, этот вечер…

В других местах не было ничего примечательного; они вернулись в библиотеку.

— Я намерен, — сказал Ван ден Брукс, — представить вам величайшее доказательство дружбы и доверия, какого я ещё никому не предоставлял. Я намерен показать вам то, что веками не видели чьи-либо глаза, кроме моих.

Он подошёл к полке и слегка подвинул ценное издание бэкфордовского «Ватека». Книжный шкафчик повернулся и обнаружилась железная дверь, открывшаяся аналогичным способом, столь любимым авторами кинофильмов.

Четыре путешественника, будучи очень заинтригованы, следили за хозяином, который спустился по ступенькам маленькой лестницы к винту, вырытому в граните.

Хельвен подумал, что скала, располагающаяся напротив дома, являлась счастливой дверью, ведущей к выходу.

Лестница вела к какой-то очень низкой природной галерее, за которой следовала наклонная плоскость. Хельвен решил — и он не ошибся — что эта галерея должна оканчиваться на взморье. Ван ден Брукс шёл впереди с электрической лампой в руке, почти согнутой пополам. Капли воды сочились вдоль стен и падали то на руку, то на лицо — неприятное ощущение, заставившее Марию резко вскрикнуть.

— Ничего не бойтесь, — сказал Ван ден Брукс. — Мы пришли.

Уже послышался рёв потоков и глухой рокот разбивающихся волн. Внезапно Ван ден Брукс повернулся вправо. Хельвен, немедленно последовавший его примеру, увидел под прямым лучом лампы каменную стену и медную пластину. Заиграла пружина и, почти лицом вниз, маленькая группа людей вошла через кольцевое отверстие в шахту тьмы и тишины.

«Клац!» — щёлкает выключатель. На шероховатые стены тайника проливается свет. Гигантская стена румянится, как будто наливаясь свежей кровью. Сверкают маленькие камешки слюды и слышится в тени хранилища хлопанье вспугнутых ночных крыльев.

Мария Ерикова изобразила отчаянную смелость.

— Прямо роман, — сказала она. — Да здравствует Ван ден Брукс!

Хельвен подумал:

«В этом хранилище должна быть трещина, потому что здесь гнездятся морские птицы и воздух не спёртый.»

Но от полицейских умозаключений его отвлекла поза торговца.

Последний, выпрямившись, стоял в центре тайника, и борода его искрилась лучами. Его очки сверкали поистине дьявольским блеском. Он казался исполнителем какого-то тёмного и жестокого обряда.

Внезапно он наклонился, произнося бессвязные слова. Каменный диск повернулся, и на поверхность автоматически вышел стальной сундук; раздался щелчок. Делая движения, слабо подавлявшие лихорадку, хозяин корабля играл с замками, после чего величественным жестом поднял тяжёлую крышку:

— Смотрите, — сказал он, — смотрите…

Под огнём электрических ламп горели невероятные сокровища. Это были драгоценные шабаши, изумрудные, рубиновые и топазовые оргии; рушились жемчужные ветки; сверкали взволнованные глаза опалов; сапфиры заставляли думать о султанах тысячи и одной ночи; аметисты напоминали об ослепительных религиях. Два карбункула выкатились на землю; Мария Ерикова взяла их в тени для кошачьих глаз.

Изменившийся, безумный Ван ден Брукс нырнул локтями в сундук, перемешал бриллианты и на мгновение вытащил руки, высоко подняв их, как будто хотел стряхнуть с них великолепие.

— Это прекрасно как фосфоресцирующее море, это прекраснее него, — с трудом дыша, проговорил он. — Это кровь, это огонь, оно пылает, оно дурманит. Это моё, моё. Это моё вино, моё безумие, моё божество…

Трамье взял за руку Хельвена:

— Эти сокровища невероятны, но все эти камни могут быть фальшивыми. Во всяком случае, я уверен, что наш хозяин определённо безумен и находится на верном пути к прогрессивному параличу.

— Возможно, — прошептал Хельвен.

Он замолчал, потому что Ван ден Брукс обернулся. К хозяину острова вернулось спокойствие.

— Знаете ли вы, — сказал он, — от кого достались мне эти сказочные сокровища? Там есть миллионы и миллионы камней, бриллиантов, больших, как яйца, розовый и чёрный жемчуг. Знаете ли вы, кто проявил ко мне такую щедрость?

Море, — с серьёзным видом продолжал он. — Вы только посмотрите, что мне от него досталось.

Он опустил руки в сундук, порылся в нём и вытащил желтоватый шар. Это был череп: в его глазнице находился изумруд.

Потом он положил череп среди камней, закрыл сундук и сел на его крышку.

— Однажды, когда я, через некоторое время после высадки, прогуливался по восточному берегу острова, моя нога задела в песке маленькой бухточки изъеденную морем доску. Я не сомневался, что это был обломок корабля, и увидел уцелевший фрагмент старинного железного резного замка. Ржавчина так сильно изъела металл, что мне стоило больших усилий разобрать детали резьбы. Я всё-таки смог это сделать. Я постепенно разобрал несколько букв: «Г… О… СА» — и дату: 1592. Безусловно, это был обломок разбившегося о рифы судна. Моё воображение немедленно нарисовало испанские галеоны, нагруженные бриллиантами и золотом Перу, всеми сокровищами Ост-Индии, которые порой ветер и течение влечёт в неизвестных направлениях и которым иногда, к несчастью, случается разбиться о подводные скалы. Расшифрованные буквы подтвердили мою гипотезу. После долгих усилий я восстановил всё имя: «Грасиоса».

Должно быть, «Грасиоса» затонула неподалёку от моего острова. Надо было её найти.

Благодаря местным жителям, которые оказались отличными ныряльщиками, я вскоре смог получить интересные сведения. Действительно, ныряльщики обнаружили на глубине десяти сажен наполовину увязший в песке остов корабля, весь покрытый раковинами. Не буду подробно останавливаться на своих собственных усилиях и усилиях моих рабочих. Надев скафандр, я провёл долгие часы, погрузившись с киркой в руке, чтобы высвободить затонувший корабль и облегчить себе доступ к нему. Наконец добрался до полубака и спустился в трюм. Вы не можете представить ужас этого корабля-трупа, изъеденного солью, разбухшего от чёрной воды, кишащего осьминогами и крабами, пребывающего в многовековой мёртвой тишине. Я дрожал и всё же двигался.

«Грасиоса» была шхуной, и по её бортам скрывались бесценные сокровища. Золотые слитки, потускневшие с веками (но я узнал драгоценный металл), громоздились среди водорослей. Они были очень тяжёлыми: я оставил их морю, которое служит им хорошим сторожем.

Внезапно, покачиваясь в этой тёмной воде, скованный свинцовыми подошвами и дыхательным шлемом, я задел объёмистый сундук. Я протянул руку, и рука моя опустилась на что-то гладкое, холодное и немного липкое. Это был череп. Сундук открылся с большим трудом, ибо был словно завален раковинами, и моему взору предстала Голконда: драгоценные камни колыхались в сине-зелёном полумраке.

Я ничуть не растерял этих затонувших сокровищ и поднялся на свет с этой мёртвой костью, изглаженной волнами.

Произнеся это, Ван ден Брукс нажал на невидимую пружину, и сундук снова скрылся.

Онемев, гости последовали за ним в прохладную обитель, где бил фонтан и в странно раскрашенных горшках благоухали аронники.

Глава XX. Человек, который хотел быть Богом

Из сего узнаешь, что Я Господь: вот этим жезлом, который в руке моей, я ударю по воде, которая в реке, и она превратится в кровь.

Исход

Это послеполуденное время купало весь остров в такой ласке, что путешественники почувствовали, как постепенно рассеивается неловкость, вызванная произошедшим в тайнике. Выйдя на свет, они поддались успокаивающему очарованию этого места, где под всегда одинаковым небом на своих стебельках томились, не увядая, цветы.

— Вот, — сказала Мария Ерикова, — цветы увядают и не стареют.

— В самом деле, — ответил адвокат, — дряхлость изгнана с этой земли.

Профессор объяснял Хельвену, что Ван ден Брукс, безусловно, проявлял признаки психических расстройств, главным из которых была мания величия.

— Впрочем, — прибавил Трамье, — он, когда не имеет доступа к тому, что однажды может привести к пагубным последствиям, надо признать, совершенный человек, очень вежливый и дружелюбный с гостями.

Художник, похоже, не уделял должного внимания его диагнозу, и присоединился к Леминаку и Марии Ериковой, взявшей Ван ден Брукса за руку.

— Вы идёте? — спросила Мария Хельвена. — Мы собираемся пройтись по острову под руководством его короля.

— Простите, — сказал Хельвен, — я предпочитаю остаться на взморье и набросать несколько эскизов.

На самом деле молодой человек почувствовал, что одержим жгучей потребностью остаться в одиночестве. Он всегда мечтал о приключениях, и Приключение предстало пред ним. Ван ден Брукс был поистине главным героем романа, очень таинственным, может быть, даже довольно опасным, что приукрасит последние главы истории. Действительно, что значили эти ужасные увечья, эти робкие поклонения туземцев торговцу хлопком? Что значила выжженная деревня? Художнику вспомнились все слова Ван ден Брукса, и некоторые из них приобрели весомость. Хельвен вспомнил вечер, когда торговец, повернувшись лицом к звёздам, проронил: «Бог — не более, чем художник ужаса.»

И тем не менее в этот день, несмотря на Приключение, в этой любопытной атмосфере, напоённой одновременно райским спокойствием и неясными угрозами, в этом благоухающем и, может быть, насыщенном тонкими ядами воздухе, художник, прежде жаждавший сильных эмоций, прилёг на прибрежный песок, измученный той усталостью, которую Отцы Церкви окрестили lœdium vitæ. Мария Ерикова, конечно же, не была чужда этой усталости, но печаль Хельвена выходила за пределы простого любовного злоключения: она вмещала лабиринты острова, коралловые рифы, горделивые вулканы, тёмную эмаль неба и волнения Тихого океана. Ему на ум пришла фраза Ницше, и, когда он произносил её, глаза его наполнились слезами: «Прежде говорили,,Бог»», глядя на далёкие моря…».

Он встал. Решив изгнать романтические настроения, он пошёл через лес в направлении, противоположном тому, в котором двигалась маленькая группа людей. Тишина была глубокой. В сплетениях веток и листьев, которые он отводил, чтобы проложить себе дорогу, внезапно мелькнули в кустах биения вспугнутых крыльев; потом вновь воцарилась тишина, и в лес не проникал даже шум моря. Запах растений и деревьев был почти удушающим; неясные ароматы сгущались под этим сводом, как в хорошо закрытой курильнице. В висках у Хельвена застучало. Он тотчас поспешил отыскать поляну, вдохнуть порывы, шедшие с моря, увидеть над головой кусок свободного неба. Тростью он скосил лианы, срубил низкие ветки, делая отверстие плечами вперёд.

Наконец луч солнца проник через менее плотную листву. Он вздохнул.

Тогда в тишине раздалось гиканье, столь сильное стенание, что оно словно выходило из леса и побеждало пространство горьких вод, проходя сквозь деревья и холмы, как косяк стонущих журавлей. Это было монотонное, хрипловатое моление беспредельного отчаяния.

Хельвен вздрогнул. Это остров таил в своих благоухающих складках ещё более мучительные боли?

Отклонив ветви, он увидел перед собой поляну нежных трав. В её центре, расположившись по кругу, предаваясь литургическому плачу, сидели несколько человек.

Солнечный свет, стекавший по их голым телам, мерцал маленькими серебристыми чешуйками. Под шорох листьев они встали и пошли перед гостем, повернув к нему свои белые лица, на которых вместо глаз были лишь алые глазницы. У некоторых не было носа, а рты были изъедены открытыми язвами.

Ужас пробежал по лицу Хельвена. Он утонул в лесу, преследуемый Проказой.

Гости г-на Ван ден Брукса уже воссоединились за столом, когда художник вошёл в столовую с всё ещё бледноватым лицом.

— Где ты, чёрт возьми, пропадал? — спросил адвокат.

— Я был на очень живописной прогулке, — ответил Хельвен.

Торговец посмотрел на молодого человека с большим интересом.

— Нам жаль, — сказал он, — что ваша жажда одиночества отдалила вас от нас.

— Если Его Величеству будет угодно, — сказала Мария Васильевна, обходившаяся в тот момент с Ван ден Бруксом как с оперетточным государем, — мы завершим вечер в том самом Храме, который он нам сегодня показал и где нам хотелось бы совершить богослужение в честь Властелина Маков.

— С удовольствием, — сказал торговец. — Опиум — одновременно мудрый советник и повелитель грёз. С ним можно хорошо поспать в нашей компании на твёрдых лакированных подушках. У меня хороший наркотик. Это не как в Париже, где втягивают дросс.

— Браво, — сказала Мария.

— Что касается меня, — вставил Трамье, — я воздержусь, но с удовольствием за вами понаблюдаю.

Хельвен и Леминак кивнули, и все отправились в курильню.

Фонари, украшенные уродливыми птицами на красном фоне, освещали местность. Полагаем, все наши читатели знакомы с творчеством Томаса де Квинси, Киплинга или по крайней мере Клода Фаррера; они избавят нас от необходимости расширять малоэффективные и несколько безвкусные описания. Любители такого колорита прибегнут к предпочитаемым ими авторам; что касается любителей самого наркотика, они знают о его чудодейственности, и одно его название вызывает в их памяти Дворец Красоты, который никакая глагольная и стилевая барахолка не в силах отделать.

Вскоре тёмный свод погрузился в тишину, и, окружённые лампами, зашипели тщательно обжаренные комки, запах которых незабываем. Индус приготовил трубки. Мария Ерикова, впрочем, отказалась от его услуг. Она слишком увлеклась удовольствием от размягчения священной капли на конце иглы на трещащем золоте пламени.

Леминак вскоре почувствовал боль в сердце, но был тактичен и не жаловался. Профессор осторожно приобщался к искусственному Раю. Что касается остальных, они курили, не говоря ни слова, первые трубки.

Вскоре эта элизийская ясность, созданная опиумом, это послеполуденное томление, ничуть не ослаблявшее великолепия образов, вторглись в сознание курильщиков. Даже профессор медленно упивался ароматом, который постепенно напитывал стены, циновки, ткани, ночь.

Они в это время были подобны Вкушающим Лотос, севшим вечером на жёлтый песок страны, где ничего не изменилось, на побережье волн между луной и солнцем.

Когда они затем скользнули на изысканные откосы смерти, послышался голос, сходный голосу Ван ден Брукса, но никто не мог отличить его от своих мыслей:

— Вы приняли меня, о гости, — говорил Хозяин Корабля, — вы приняли меня за торговца хлопком? Должно быть, ваш рассудок был помутнён, а ваши глаза слепы? Так вы ещё не видите, кто я? Так вы ещё не понимаете смысла моих слов? Король — подумаете вы. Нет, Бог.

— Бог, — сказал Трамье. — Кто это сказал?

Он повернул голову на подушке.

«Какой пьянящий аромат», — подумал он.

— Да, Бог, — продолжал голос. — Я Бог этой земли и Бог этих людей. Они поклоняются мне, и я располагаю земными плодами, плотью и кровью моих людей.

Конечно, прежде я был лишь человеком. Но это было мне недостаточно. Я хотел быть Богом. Я стал им.

Вот я ступил на эту землю — и эту землю среди других благословил Господь. Буйные ветра не дуют; роса увлажняет растения; солнце и луна ласкают землю своими лучами; море нежно омывает её берега. Мой остров был садом наслаждений, чашей радости, кораблём невинности.

Я видел мужчин и женщин с гармоничными телами и украшенными цветами лицами. Они жили голыми и не ведали своей наготы. Остров предоставлял в изобилии то, в чём нуждались его дети; они не трудились. Не имея собственности, они не ненавидели друг друга. Напротив, они дружили и объединялись друг с другом, согласуясь с собственными вкусами и временем; они отдалялись друг от друга прежде, чем усталость перерастала в отвращение; и любовь не была для них ни острым лезвием, ни поглощающим огнём, ни безжизненной глупостью. Заря и сумерки оседали на их домах, как тихая стая голубей. Даже смерть носила бесхитростное одеяние; она брала их за руку, и они следовали за ней, веря, что она вела их на другой остров, где цветы были ничуть не менее красивыми, воздух — благоухающим, а небо — ярким.

При виде этого блаженства моё сердце сжалось от горечи. На протяжении веков, сказал я себе, они наслаждаются этим счастьем, которое рождено невежеством. У них нет ни общества, ни религии, ни морали, ни санкций. Ужас! Они не знают Закона.

И мне показалось, что тёмная туча вдруг нависла над этой великолепной природой. Ибо судьба человека вовсе не в том, чтобы быть счастливым, но в том, чтобы знать и блюсти Закон.

Я решил открыть им и таким образом отобрать у них их греховное блаженство. Но это было не так-то просто, потому что они меня не слушали. Ничто на этом острове, который не изменился со времён Эдема, не могло научить их, что человек создан служить; что вся радость, в сущности, заслуживает порицания, кроме той, что рождена тщательным выполнением и соблюдением заповедей; что любовь — это грязь; наконец, что закон, закон Вечности — это боль.

Будучи бессилен заставить их развращённые таким невежеством умы постигнуть эти целительные истины, я поступил иным способом.

У меня была сила: решительные слуги, оружие и все аргументы, предоставленные нами несколькими ливрами пороха, ружейными патронами и ещё немалым количеством ингредиентов, о которых я расскажу вам позже. Железо и огонь, послужившие этому справедливому делу, помогли установить Закон.

Слава Всевышнему, который позволил мне быть его помощником и почти равным ему на этой гадкой земле. Цели Провидения жестоки, но я с радостью стал для них инструментом.

Это я искупал свои руки в крови грешника, это я разорвал его внутренности, это я вырвал его глаза. Мои благодетельные неистовость и ярость открыли ему вечность. Кто не вкушал этого державного наслаждения, тот никогда не был пьян.

Так вот, эти бедные дикари не знали справедливости и несправедливости. Как заставить их усвоить эти необходимые понятия? Не имея каких-либо потребностей и, следовательно, каких-либо лишений, ничего не владея ничем и радуясь всему, они не могли понять величия Всевышнего, распределившего согласно с своими таинственными замыслами, бедность и богатство, болезнь и здоровье. Когда зло не существовало, мне пришлось сотворить его, чтобы свет Вечности освещал тьму в их сердцах.

Вот как я это сделал. Я искалечил самых крепких и бодрых; я отобрал у них силу рук и ног; я вырвал их языки, не хвалившие Господа. Я развёл костры, поджёг деревни, зарезал женщин и детей. Но я хорошо позаботился о сохранении части жителей, чтобы своим произволом дать им понятие справедливости. Разве Господь поступил иначе в саду Эдема? Разве поступил он иначе, чем я, посеявший на зарождающейся земле боль, словно семя?

Сегодня мужчины особенно бодро машут кулаками в мою сторону. Я усмирил их и научил молиться. Женщины больше не видят в любви радости. Она позволяет им лишь быть матерями. Наконец, непорочность, аскетическая непорочность снизошла и воцарилась на этой земле, где люди жили как птицы.

Процветание плоти отдаляет от Бога. Болезни и дряхлость были неведомы моим людям. Благодаря мне пред ними предстала розовоглазая Проказа.

Голос замолк.

В тишине курильни слышалось лишь, как дышали спящие. Все перестали курить. Послышались два или три вздоха, вызванных, несомненно, кошмарами.

Голос снова зазвучал:

Милосердие Господне проникло в их души, ибо те, кому я причинил целительные страдания, сегодня бессильны предо мной и обожают меня. Они меня не только боятся, но и любят за сделанное им зло. И, конечно же, предпочитают моё болезненное творение мирному царствованию природы.

Что касается меня, хмельное вино опьянило мои умы. Гордость Господня вошла в меня. То, что сделал я, мог сделать лишь Бог. Он забыл в своей работе об этом несчастном клочке земли, и я воздвиг здесь храм его прославления. Когда я думаю о своей работе, я чувствую в себе равенство Всевышнему.

Славьте меня за язвы; славьте меня за проказу; славьте меня за пролитую кровь; славьте меня за то, что природа заменена Законом, божественным Законом.

Ночь, словно чаша, закрылась над комнатой, где последние лампы били крыльями, будто бабочки мучительного света.

На рассвете Хельвен отряхнулся первым и отправился в свою комнату.

«Господи! как плохо я спал, — подумал он. — Определённо, опиум на меня не действует. Я потерял привычку.»

Глава XXI. Ван ден Брукс снимает маску

О спрут с шёлковым взглядом…

Мальдорор

Видимо, торговец хлопком отведал хорошего наркотика и этой ночью поглотил приличную дозу, поскольку утром его не было видно. Незадолго до полудня четыре путешественника собрались под перистилем Дворца.

У Леминака осунулось лицо, у профессора опухли глаза. Мария Ерикова, напротив, была свежа как заря. Хельвен, неплохо выдержавший около двадцати трубок, сделал ей комплимент, относившийся к цвету лица.

— Опиум, — сказала русская, — просто баня для меня. Я выхожу освежённая, расслабленная и вижу всё в розовом цвете.

— В розовом цвете? — сказал адвокат. — Это цвет вызывает в моей памяти воспоминания об ужасном кошмаре. К чему эта ассоциация? Она наводит меня на мысль о чём-то противном и розовом… Это… глаза. Брр. Не буду рассказывать. Но опиум не вызвал в моих мыслях игривых видений.

— Странно, — сказал Хельвен. — У меня был схожий кошмар.

— Что касается меня, — вмешался профессор, — я не курил, но комната так пропиталась парами из ваших трубок, что я был сладко опьянён. Я грезил, но послышался голос г-на Ван ден Брукса, и я в оцепенении приписал бедняге всякие бессвязные речи. Думаю, произошедшее в тайнике стало причиной бреда моих мозговых оболочек.

— Я тоже слышал голос нашего хозяина, — ответил Хельвен. — Кажется, он бредил.

— Любопытное совпадение, — заметил адвокат.

Мария Ерикова, не желавшая принимать участие в разговоре мужчин, отошла пройтись по побережью и понаблюдать за игрой света на текущих в пене кораллах. Новизна пейзажа, живописное очарование этой остановки — всё это помогло быстро забыть последнюю ночь на «Баклане». Она настолько потеряла воспоминания о ней, ибо у женщин часто бывает короткая память, что даже не объясняла себе холодность Хельвена. Она уже пожалела, что отказалась от адвоката, который мог бы послужить так же и внутренне называл художника «простаком».

Она брела по побережному песку, предаваясь задумчивости. Все предисловия покойного Мелхиора де Вогуэ, все статьи покойного Теодора де Вызевы не помогут нам постичь тайны славянской души. Давайте просто полюбуемся на молодую женщину в белом, идущую по взморью, периодически подбирающую гальку с золотистыми прожилками или прижимающуюся к стволу кокосового дерева, наблюдающую за игрой волн цвета индиго. Но вот на берег садится птица огненной окраски. Это один из тех голубей, оперением которых пылают листья на острове. Птица кажется слегка напуганной, и Мария приближается, чтобы поймать её. Она протягивает руку, но голубь взлетает и садится несколько дальше… И погоня продолжается, точно в арабских сказках, где птица в один прекрасный момент превращается в гения, принцессу или жабу.

Ни одно из этих превращений в этот день не произошло, потому что чудо (вне всякого сомнения, с момента появления Ван ден Брукса) покинуло берег острова, служившего его последним прибежищем. Но эта беготня увела Марию от жилища в уединённое место. Это была полная красных гранитных скал бухточка, которую покрывали хлопья зеленоватой пены. Мария склонилось к краю обрыва, пытаясь определить глубину сине-зелёной, как её собственные глаза, воды. Сначала она увидела, как её покрывают морские растения, потом различила сидящее на мели между двух скал зелёное каноэ, на которым белыми буквами было выведено название яхты «Баклан». Лодка, привязанная верёвкой к скале, покачивалась; в ней лежали несколько бочонков. Их наличие, несомненно, указывало на наличие владельца, и, наполовину от безделья, наполовину из любопытства, Мария Ерикова прилегла на обрыв, следя за лодкой и в то же время наблюдая за змеевидным танцем водорослей в прозрачной воде.

Она уже оцепенела под солнцем, изжарившим на скале низкую и душистую траву, когда услышала, что песок скрипит от чьих-то шагов.

Этот Циклоп с хитрой улыбкой Улисса, Томми Хогсхед, взмокший, возник из пурпурных глыб. Негр огляделся по сторонам, затем, подойдя к каноэ, поднял бочонок двумя руками и большими глотками выпил. После этого он щёлкнул зажигалкой, зажёг трубку и растянулся на песке.

«Что делает здесь этот дикарь?» — подумала Мария.

Зловещее лицо Томми преследовало её. Слова, сказанные по секрету капитаном Галифаксом, который был осведомлён, может быть, более, чем хотел показаться, не очень-то развеяли страх, внушённый забавником. Она знала, что эту кудрявую голову отягощала почти уверенность в преступлении, о причине которого она догадывалась. Весь день виделись ей насмешливые зубы негра, и воспоминание о Лопесе усиливало её испуг одновременно чувством позора… и раскаяния…

Ван ден Брукс не явился на завтрак. Индус жестами извинился за хозяина. Отсутствие торговца удивило его гостей, и трапеза была тоскливой. Если пустой стул Ван ден Брукса занимал призрак Банко, четыре путешественника были не менее молчаливы. Если усталость, вызванная опиумной ночью, неясная тревога, порождённая тайной, ужас от нависшей над островом или домом угрозы, всегда были неприятными чувствами, ощущавшимися каждым и постоянно сохранявшимися между соседями, то теперь они не переставали нарастать с каждой минутой.

Тщетно Леминак и профессор прибегали к помощи «гаваны» Ван ден Брукса; даром Мария Ерикова выпила два стакана ледяного кюммеля; безуспешно Хельвен взялся за трубку, набитую виргинским табаком, вымоченным в меду и инжирном соке: увы! тревога вероломных пальцев сдавливала им горло.

— Ей-Богу, — сказал адвокат, — остров месье Ван ден Брукса — очень приятное королевство, но я не хотел бы лишить моих австралийских слушателей французского слова. Когда мы отходим?

— Королевство прекрасно, — отозвался профессор, — а вот король неуравновешенный.

— Что касается меня, — разразилась Мария, — я сыта по горло всеми этими дикарями и уже пятнадцать дней не читала статей месье Капю и «New-York Herald». Я хочу отплытия.

Хельвен ничего не сказал, потому что уже ушёл. Вернувшись, он застал всех спящими в креслах в патио, а Леминака — увлечённого пасьянсом. Фонтан, переливавшийся всеми цветами под лучами солнца, вздымался как радужная грива.

Художник встряхнул своих друзей.

— Get up. Сон мешает пищеварению. Дорогой Леминак, если хотите знать будущее, лучше пойдите и начертите гороскоп на прибрежном песке. Боюсь, — прибавил он, — прогулка нам абсолютно не-об-хо-ди-ма.

Он говорил тихо, но так чётко, что остальные удивлённо посмотрели на него и последовали за ним.

— В чём дело? — спросила Мария.

Хельвен шёл, пока расстояние до дома не стало достаточно большим. Когда они очутились на открытом побережье и убедились, что никто за ними не следит, художник сказал:

— «Баклан» отшвартовался. «Баклана» больше здесь нет.

— Жестокая шутка, — рявкнул адвокат.

— Вы точно уверены? — спросил профессор.

— Смотрите.

Хельвен провёл своих спутников на скалу, откуда виднелась маленькая пристань.

Простиралось море, синее и ровное: ни дымка на горизонте.

— Других пристаней в окрестностях острова нет, — продолжал художник. — Яхта снялась с якоря прошлой ночью.

— Мы пленники? — простонала Мария.

— Пленники г-на Ван ден Брукса, — сказал Трамье. — Ничего странного. Столь эксцентричный человек не внушал мне никакого доверия.

— Но мог ли он отплыть и сам? — спросил адвокат.

— Не думаю, — ответил Хельвен.

Простор, залитый солнцем, показался им тревожным, и ужас пронёс свои леденящие крылья над их головами.

— Что делать?

Мария Ерикова сидела на песке, схватившись руками за голову.

— Не пугайте себя, мадам, — попросил Леминак. — Здесь не место сходить с ума. Давайте подумаем.

Они отправились к роще, где их не видел хозяин Острова.

— Между нами говоря, — сказал профессор, — этот Ван ден Брукс сумасшедший. Все опасные сумасшедшие на первый взгляд выглядят нормальными: я должен был усомниться и никогда не согласиться ступить на борт этого несчастного корабля, прекрасно высадившего нас здесь.

— Не тратьте время на напрасные эпилоги, — ответил Хельвен. — Мне неспокойно: кажется, этот остров обладает мало обнадёживающими особенностями.

— Я думаю точно так же, — вставила Мария.

— Я тоже, — пробормотал адвокат.

— С другой стороны, я не уверен, что всё услышанное мной под воздействием опиума этой ночью — галлюцинация…

— И я, — сказал профессор.

— Теперь подведём итоги. Сегодня вечером мы изъявим г-ну Ван ден Бруксу своё желание как можно скорее покинуть королевство.

— Мы будем учтивы и настойчивы, — подхватил адвокат: — я буду говорить.

— А если он больше не здесь? — возразила Мария.

Но никто не ответил.

У Марии Ериковой не хватило смелости присоединиться к ужину. Она удалилась в свою комнату, упросив Леминака в случае необходимости держать её в курсе событий. Она закрыла ставни: так сильно она боялась увидеть в окне блеск зловещих лотерейных шаров Томми Хогсхеда. В течение ночи она несколько раз вздрагивала, ожидая услышать потрескивание. И всё же выглаженная шёлком тропическая ночь овевала тысячей дуновений остров, счастливый остров, звёзды и шепчущее море…

Три человека заняли места за столом. В комнате было темно; при свете лампы, висевшей на тяжёлой цепи, на стенах вырисовывались слоноподобные тени. Индус занимал свой пост. Внезапно, до начала сервировки, перед гостями возник стоящий перед стулом Ван ден Брукс, лицо которого тонуло во тьме.

Проникшийся чувством театра Леминак испытывал сильное желание произнести: «Приятного аппетита, господа…».

Но голос покинул его.

— Простите, — сказал торговец. — Интересы моих людей вынудили меня провести этот день вдали от вас. Завтра я это исправлю.

— Вы всё извиняетесь, месье, — сказал профессор, — а мы не можем отвлечь вас от выполнения дел столь важного министерства. Время, проведённое нами здесь, оставит в нашей памяти неизгладимые воспоминания. Увы! всё хорошее когда-нибудь заканчивается, и…

— Едва ли, едва ли! — сказал торговец.

— Тем не менее, — настаивал ошеломлённый профессор, — нам нужно отплывать, и отъезд должен быть близок…

— Да, но… — произнёс Ван ден Брукс в манере Панурга.

Когда стали разливать ликёры, Леминак решил не вмешиваться. Торговец за ужином обнаружил идеальные расположение духа и добродушие, сожалея об отсутствии мадам Ериковой.

— Боюсь, местный климат ей не подходит, — сказал доктор.

— Ошибаетесь! Нет более здорового климата, — ответил счастливый обладатель Острова.

Прошли в курильню. Сигары и алкогольные напитки были тем, за что гости, тепло тронутые своими желудками, не могли не восхвалить хозяина в своих сердцах.

«Честно говоря, — подумал Трамье, — это безобидный и непостоянный сумасшедший.»

— Какая очаровательная встреча! — воскликнул хозяин Острова. — Как приятно иметь рядом с собой людей вашей величины и вашей культуры, мои дорогие друзья, такому, по правде говоря, бедному отшельнику и грубияну, как я. Вы приносите мне ароматы цивилизации, плодов которой я не вкушал очень долгое время. Радость расположения и дружбы надолго покидала моё сердце: вы вернули мне её. Спасибо вам за то, что вы сделали. Я никогда не забуду наших бесед, сладости ночей, когда мы, собравшись вместе, вели дискуссии о великих проблемах души и жизни на палубе «Баклана»…

— Кстати, — сказал Хельвен, — куда отправилась яхта?

— Отплыла на Суматру, — сухо произнёс Ван ден Брукс.

— Но ведь… но ведь… — начал Трамье.

— А моя конференция! — воскликнул Леминак. — Моя конференция определённо не удалась.

— Действительно… действительно… — задыхаясь, сказал Трамье, — вы очень гостеприимны, месье, но гостеприимство имеет границы…

— Мы не можем бесконечно оставаться на вашем острове, — настаивал Леминак.

— И как теперь отплыть? — снова заговорил профессор.

И ухом не поведя в ответ на эти наперебой твердимые жалобы, торговец сладостно выпустил дым своей «гаваны». Он очень искусно выдыхал кольца. Его взгляд остановился на Хельвене, и он улыбнулся, как будто тот хранил доверенную ему тайну. Смущённый и раздражённый молодой человек отвернул глаза.

Наконец торговец хлопком разразился смехом, и весь дворец содрогнулся. Должно быть, так трясся Олимп во время веселья Зевса.

Он ударил себя по бедру, выпустив в сторону потолка беспорядочную струю дыма, борода его просияла от ликования, и он объявил:

— Вы больше не отплывёте.

При этих словах все оцепенели.

Зевс Джута выпрямил свою высокую фигуру, и с бородой на лице, с сигарой меж пальцев, стал ходить по курильне.

— Ах да! — тихо голосом произнёс он, считая, видимо, слишком очевидную весёлость неуместной, — за кого вы меня принимали? За молодого оленя-молокососа, за расслабленного филантропа, за… (скромность не позволяет нам привести понятие, которое он тут использовал). Ах! мои друзья, мои бедные друзья, вы причиняете мне боль. Я верил, что вы менее тупы.

Итак, вы что же, думали, что можете так просто отправиться в морское путешествие за счёт отца Ван ден Брукса, пить его шампанское и виски, курить его сигары, баловаться сытной едой, а потом снова сесть на мою галеру, вернуться к своим делами и поминай как звали?

Нет, ягнята мои, вы недооценили своего хозяина.

Ваш хозяин желает, чтобы вы остались. Вы останетесь. Честно говоря, здесь не так уж и плохо. Климат замечателен для больных ревматизмом. Вместе с тем, наш дорогой профессор страдает подагрой, и вы, остальные, вне всякого сомнения, тоже имеете зловещую предрасположенность к этому заболеванию. Я содержу и излечиваю вас…

— Но… но… — попытался заговорить профессор.

— Тихо, тихо. Дайте договорить вашему доброму Ван ден Бруксу; он желает вам только блага.

Вы думали о том, что сделали бы, если бы я высадил вас, свежих, розовых, откормленных как поросята, в порту Сиднея? Нет, не думали? Ну хорошо, я скажу вам: вы разнесли бы повсюду весть о том, что где-то на острове есть сумасшедший, который называет себя торговцем хлопком и слишком много говорит, когда принимает опиум. Месье Хельвен, столь очаровательный человек, разбирающийся в морском деле, даже предоставил бы точные широту и долготу. Не так ли, мой юный друг? А после этого не увидел ли бы я в один прекрасный день, как пристают здесь отупевшие и в расшитых мундирах служители ваших Содомов и Гоморр, ваши колонизаторы, ваши жандармы, ваши чиновники? Приятное общество. Слава Богу, эти сволочи никогда не соберутся на земле этого благословлённого Господом острова: я встречу их ружейными выстрелами.

Это ещё не всё, мои дорогие друзья. Мне здесь скучно. Я люблю общество дам, дам, играющих на фортепиано, говорящих по-английски и занимающих своё место за бриджем. Вы ни на минуту не задумывались, кто мог бы организовать бридж для бедняги Ван ден Брукса? Неблагодарные! Уверен, сердце мадам Ериковой намного лучше. Но вы организуете для меня бридж и почувствуете его вкус. Повторяю, мне скучно, и я содержу вас…

Попробуйте принять свою сторону. Поверьте мне! У вас всё равно нет другого выхода: мой бридж или плот «Медузы», даже если предположить, что вы сможете покинуть берег, не попав под картечь моих верных слуг — совершенных евангелистов. Когда вы узнаете их получше, вы их оцените по достоинству.

Мы будем сотрудничать! Да, друзья мои, Господь смилостивился призвать вас ко мне. Вы примите участие в моей работе. Профессор Трамье полон науки и источников. Это врач. Он, используя методы, которые известны вам (да-да, не сопротивляйтесь) и которых число расширится, поможет мне внушить моим людям чувство справедливости и страх Божий, с которого, как гласит греческое правило, начинается мудрость. Помогая мне царствовать здесь, вы поможете мне устроить царство Божие на этой земле.

Леминак, мой дорогой мэтр, вы одарены столь прекрасным красноречием, я буду использовать вас для распространения веры, и, с другой стороны, вы сможете на этой девственной земле предоставить себя вместе со мной социологическим исследованиям. Здесь можно провести много таких, и г-н Дюркгейм никогда и мечтать не мог о подобном удовольствии.

Наконец, мой дорогой Хельвен, ваша художественная чувствительность делает вас подходящим для одновременно утончённой и возвышенной роли. Вы будете Инструментом Господа, Слугой его Мести и станете, получая от этого благочестивое удовольствие, великолепно дозировать те восхитительные муки, которые открывают в душах Град Вечности.

Что касается мадам Ериковой, позвольте не настаивать. Пути Господни неисповедимы. Приготовьте её к великой задаче, которая выпала на её долю. Привет тебе, дочь Иерусалима!

Теперь обдумайте ваш новый образ жизни. Господь даст вам многие дни. Вы будете жить возле меня, как побеги величавого дуба, вплоть до того дня, когда…

Итак, друзья мои, будьте мудры. Доброй ночи. Желаю вам не видеть дурных снов.

Индус распахнул перед Хозяином портьеру, украшенную узорами в виде цветов и птиц Островов.

Часть четвёртая. Путешествие оканчивается

Глава XXII. В которой повествуется о вожделении цветных людей, о том, как связаны они с обонянием, а также о потайном ходе и железной двери

«Баклан» действительно снялся с якоря. Направлялся он, как утверждал Ван ден Брукс, на Суматру или нет — вопрос, как который может ответить лишь капитан Галифакс, который пока что сидит в своей каюте, в синем шерстяном свитере, с разбухшей от жевательного табака щекой. Одноглазый Галифакс перестал чувствовать себя скованным теперь, когда на борту нет этих «наземных психов» и когда он пребывает наедине с небом, морем, своим добрым кораблём и несколькими негодяями, для которых солёное море является естественной их частью. «Капитан, куда направляется,,Баклан»»?» Капитан не заботится о том, чтобы ответить нам, и жуёт вкусный кусочек табака. Галифакс не продаст своего хозяина.

В двери дважды сухо постучали.

— Войдите, боцман, в чём дело?

— Одного человека не хватает, капитан.

— Кого?

— Томми Хогсхеда. Парень сбежал этой ночью. Он сошёл на каноэ, забрав с собой бочонок рома, сухари и несколько консервных банок.

— Бог с ним, — философски произнёс Галифакс. — Он далеко не уйдёт. И невелика потеря. Спасибо, боцман.

Он переложил табак с правой щеки на левую, выдувая на почтительное для капитана дальнего плавания расстояние чёрную слюну.

На берегах острова Ван ден Брукс есть маленькая бухточка, изобилующая крабами. Там есть крабы всех размеров, и матросы любят ими полакомиться. Но ни в коем случае не думайте, что Томми Хогсхед пришвартовал своё нагруженное провизией каноэ к этой моллюсковой бухте ради невинного удовольствия. Вы создадите себе об этом сыне африканских лесов идиллическое представление в духе Бернардена де Сен-Пьера, мало сообразное с духом сегодняшнего дня: последний любит окрашивать жизнь скорее в чёрный цвет, чем в розовый. Чёрный в данном случае необходим, ибо кожа Томми темна, а помыслы — ещё темнее. Он должен был стать в этой истории предателем, и роль эта досталась ему. Он поддаётся неизбежности. Пожалеем его, но не будем упускать из виду высокий силуэт, вырисовывающийся в чернильном потоке среди скал бухты во тьме опустившейся ночи. Что ищет он с такой настойчивостью? Он проворно переходит от скалы к скале, входит по колено в воду, изучает трещины в утёсе. Вот он нагибается, нагибается и исчезает…

Томми Хогсхед что-то нашёл, и это что-то он, видимо, и искал. В расщелине утёса открывается что-то вроде природной галереи, вход в которую загораживает плотная железная решётка. Негр влюблённо ласкает прутья, проверяя замок на прочность; но эта достойная Бастилии решётка не кажется ему серьёзным препятствием, и он улыбается во всю свою слоновую кость. Наступает ночь. Томми, похоже, решает, что день был слишком переполнен событиями; после душевных объятий с бочонком рома он растягивается на дне каноэ и из своей покачивающейся постели созерцает поднимающиеся над Тихим океаном звёзды.

Звёзды на любой широте хранят магию, способную смягчить самые зачерствелые сердца. Негр чувствителен к воздействию звёзд, ибо сон не скрывает его фарфоровые зрачки. Этот сын Хама поглощаем страстью, которой, как верите вы, нераскаявшиеся читатели Жоржа Онэ, бывают одержимы только члены Жокейского Клуба, офицеры кавалерии и строители Мостов и Проезжих частей. Томми Хогсхед влюблён, и если он покинул борт своего корабля, если он прячется в Бухте Крабов, то ради того, чтобы отследить путь Марии, чтобы вдохнуть её аромат, чтобы, может быть, решиться на дерзкое предприятие. Он знает о существовании галереи, ведущей из утёса в дом его хозяина. В ней-то он и проверяет своим кулаком, словно эбеновой дубинкой, надёжность прутьев и прочность замка, за которыми скрывается потайной ход.

Видимо, негритянская Венера с особой непримиримостью взялась за свою жертву: Томми не сомкнул глаз. Когда наступила ночь, он вскарабкался по скалам на возвышенность, откуда можно было увидеть дом Ван ден Брукса среди деревьев. В некоторых окнах ещё дрожали проблески света. Через несколько минут они погасли, и негр вернулся в бухту. Густая тень, отбрасываемая скалами и водой, его ничуть не волновала, и он без колебаний снова приступил к отпиранию галереи.

Она была очень низкой: человек такой фигуры, как у негра, мог пролезть туда только лёжа на животе: более того, она открывалась на уровне воды, и открыть её в ненастную погоду было невозможно. По краям налипли хлопья зелёной пены. Решётка крепилась на скале с одной стороны двумя шарнирами, с другой — замком. Томми сжал прутья и с трудом их потянул. Погрузившийся ступнями в воду, привставший на гранитную глыбу, вытянувший мускулы рук и бёдер как канаты, неподвижно делавший усилие, он походил на тёмную статую Силы. Несколько секунд — и крепление медленно погнулось. Решётка поддалась. Она открывалась внутри.

Ползя по вязким лишайникам, негр продвинулся вглубь галереи. На протяжении нескольких метров коридор становился шире. Он смог выпрямиться. Темнота была непроницаема, но он, нащупывая стены, поднимался по откосу. Он прошёл перед тайником, в котором Ван ден Брукс скрыл сокровища «Грасиосы», и, не зная этого, продолжил идти по тропе, по которой несколько дней тому назад прошла дама, занимавшая его мысли.

Запах русской так сильно щекотал ноздри негра (всякий знает, что любовь животных и дикарей определяется обонянием), что он быстро поднялся по крутой лестнице и погрузился в гробовую тьму. Увы! это был ещё не конец его страданий. Ладони его ощутили гладкую и ровную поверхность. Он догадался, что это была металлическая дверь, но, сколько он не искал, он не обнаружил ни замка, ни ручки, ни малейшего крепления. Обливаясь потом, он тяжело дышал, дрожа от липкой влажности этой пещеры. Перед ними была преграда, с которой грозная мощь его позвоночника ничего не могла сделать. Сила его была бесполезна; его тупой ум не предвидел рокового исхода этой авантюры. В дебрях его мысли, словно призрак, зашевелилась тревога. Он остановился, присел перед троекратно запечатанным порогом и подумал о том, что здесь, совсем рядом с ним, в объятьях постели, была её душистая белизна. У него вырвался хриплый стон.

Раздался вдох, что-то скользнуло, показался бледный луч света.

У Томми была время лишь на то, что сбежать по лестнице, у подножия которой он обнаружил убежище в выемке среди скал.

Железная дверь открывалась.

Глава XXIII. Затишье перед бурей

The huge and thoughtful night.

Whitman

Леминак, выполняя возложенное на него поручение, дал Марии Ериковой представление о планах г-на Ван ден Брукса в отношении гостей и о местах, которые он выделил им в своём великом деле. Представление было неподробным: боясь слишком встревожить русскую, он не упомянул, что Хозяин Острова поприветствовал дочь Иерусалима. Она, впрочем, вела себя довольно смело.

— Вы полагаете, — сказала она, — что этот сумасшедший представляет для нас какую-нибудь угрозу?

— Надо быть готовым ко всему, — сказал Леминак, — но пока никакой опасности в этом месте нет.

— Если это так, — ответила русская с хладнокровием, какому стратеги бы позавидовали, — нужно как можно скорее покинуть остров.

— Увы, это не так-то просто! — прошептал адвокат. — Мы будем советоваться.

Но Ван ден Брукс не дал им досуга. В этот день он проявил в отношении своих обожаемых гостей бесподобное рвение. Он заботливо следил за ними, улыбался им из-за двери и, наконец, предавался очаровательному заигрыванию кошки с мышью, заигрыванию, которое идеально вписывалось в его характер. Мария Ерикова не могла им не восхититься и невольно видела в нём себя. Профессор вёл себя с гордой сдержанностью и занял позицию угнетённого судьбой стоика. Леминаку никак не удавалось скрыть некоторую меланхолию. Что касается Хельвена, он старался не испортить дружелюбного отношения, о котором давно заставлял задуматься этот проницательный торговец, но выказывал весьма хорошее расположение духа, чтобы убедить его в принятии своей участи.

— Позвольте, — сказал он приветливо Ван ден Бруксу, — воспользоваться вашей библиотекой. У вас здесь есть тысяча редких книг, которые я ещё с очень давних пор хочу прочитать. Свободное время, которые вы предоставили мне на вашем острове, проходило бы для меня чудесно, если бы мой разум вкусил столько изысканной пищи.

— Мой дорогой друг, — сказал Хозяин Острова, — все эти тома — ваши. Я не сержусь, что вы посвятите чтению большую часть своего досуга. Учитывая, какая работа вам мной предназначена, эти книги будут вам полезны, даже необходимы. Очень рекомендую прочесть «Анатомический справочник» Пуарье и любопытную работу одного китайского исследователя, переведённую вашим покорным слугой лично, очаровательное «Вскрытие оголённого нерва», хотя они, может быть, и покажутся вам бесплодными.

— С сегодняшнего дня приступлю к работе, — энергично ответил Хельвен.

Он фактически остался один в библиотеке, в то время как Мария занялась своей ужасной мигренью, Трамье — сбором гербария, а Леминак — уединением с торговцем.

Художник не остался без дела.

К вечеру Ван ден Брукс смилостивился удалиться, и четыре путешественника снова собрались в роще неподалёку от побережья.

— Какое зловещее приключение! — начал профессор, с удовольствием игравший роль хора в античной трагедии.

— Позвольте, — сказал Хельвен. — Винить мы можем лишь себя, и лучше всего — думать о незамедлительных решениях.

— Да, — сказала Мария. — На нужно спастись.

— Подумайте, — ответил художник: — мы под охраной. Прошлой ночью я в качестве эксперимента попытался высунуть нос на улицу, но какие-то угрожающие тени не дали мне переступить порог. Уйти через двери или окна — невозможно. В нас выстрелят из ружья…

Он прервался:

— Кажется, я услышал шорох вот за этим кустом, — сказал он. — За нами следят.

Он понизил голос:

— Я знаю, как уйти. В двух словах: этим вечером мы пойдём в курильню. Мы притворимся, будто курим, и Ван ден Брукс, который, кажется, имеет пристрастие к наркотику, уйдёт в запредельное и не сможет нам помешать. Соберитесь вчетвером в библиотеке. Остальное я возьму на себя.

— Дитя, — сказал Леминак. — Какое прекрасное предприятие — уйти из дворца! Надо уйти с острова.

— Мы возьмём пирогу, — отозвался Хельвен, — она наверняка есть на берегу.

— У меня есть идея, — сказала Мария, — в трёхстах шагах отсюда есть каноэ, нагруженное провизией.

Она описала место, где видела каноэ Томми, ни разу, однако, не упомянув о негре.

— Чудесно! — воскликнул Хельвен. — Если это каноэ ещё здесь, мы спасены: меня посетила мысль, что эта бухточка… но довольно слов! Вы скоро сами всё узнаете. Доверьтесь мне.

— А если у каноэ есть владелец, — сказал Леминак, — и владелец не согласится принять наши честные предложения…

— Так вот… — произнёс Хельвен.

Он вытащил из кармана очень достойный боуи.

— У меня есть лучше, — улыбнулась Мария.

Она вытащила из сумки прекрасный браунинг.

— Превосходно, — объявил художник. — Тем временем г-н Трамье пойдёт на указанное вами место проверить, там ли ещё каноэ. На него падёт меньше подозрения, чем на кого-либо из нас.

Профессор согласился, закрепил бинокль, и вскоре на утёсе показался его маленький чёрный силуэт. Всё это происходило вдали от Академии, Радиолярий и Крафт-Эбинга, на усеянном вулканами острове с разросшейся травой, перед пустынным великолепием Тихого океана.

Профессор подумал: «Что я собирался делать на этой галере… то есть на этой проклятой яхте? Почему я не дождался надёжного буржуазного пакетбота? Этот Ван ден Брукс — гугенот-опиоман, то есть сумасшедший самого опасного рода. Что же с нами будет?»

В это время он заметил покачивающееся в бухте крабов каноэ. К счастью, Томми там не было.

— Будем надеяться на лучшее, — сказал Хельвен, когда профессор поделился результатами своих наблюдений. — Сейчас я уверен в своём плане. Нам предстоит трудный переход. Может быть, нам придётся терпеть пули…

— Они пройдут сквозь нас как пражский часовой, — героически произнёс адвокат.

— И наступит свобода.

— Быстрее возвращаемся, — сказал профессор. — А то Ван ден Брукс будет начеку…

Возвращаясь в массивное жилище под пальмами, которое казалось теперь тюрьмой, добрый доктор думал о Плоте Медузы — малоприятной участи.

Глава XXIV. Побег

Agil occhi miei ricomincio diletto

Tosto ch’ i’ uscii dell’ aura morta

Che m’avea contristati gil occhi e il petto.

Dante

— Я ослабла, — сказала за ужином Мария; — я прошу Господина острова одолжить мне несколько трубок. Лишь опиум возвращает мне силы.

— Охотно соглашусь, — ответил дружелюбный торговец, — тем более я сам нахожу комфорт лишь в молитве и наркотике. Первое возносится к Богу, второе исходит от него.

— Первый раз попробовав, я недостаточно нашёл себя, — жеманно произнёс Леминак.

— Попробуйте ещё раз, — настаивал Ван ден Брукс. — Красота не достигается с первого раза.

— Что касается меня, — сказал профессор, — я бы хотел этим вечером попробовать как следует затянуться.

— Браво, мой дорогой мэтр, — торговец ударил его по плечу. — Вы должны, подобно мне, найти в чаше Мака предостережения и побуждения. Всё это совершенно необходимо для нашего министерства.

Они растянулись на циновках. Короткие спирали исходили из трубок, лампа мерцала. Тишина и темнота вновь окутали остров, дворец, курильщиков.

В самом деле, час был трагическим. Лежащий под красным светом лампы Ван ден Брукс казался зловещим гением места. Когда он растянулся, то стал казаться ещё более громадным, а его борода развернулась, словно огненная река, среди задыхающихся проблесков лампад. Рядом, притворяясь, будто поглощают дым, делая вид, будто предаются источающему тревогу грядущих минут наслаждению, вытянулись его гости, его жертвы. Если всё хорошо взвесить, какие у них шансы ускользнуть от монстра? Никаких. Если бы им удалось ускользнуть из-под надзора слуг, если бы они даже прошли сквозь пули, какая их может ожидать участь, кроме как, мучаясь голодом и жаждой, ждать посреди открытого моря корабля, который, может быть, никогда и не придёт? Смерть нависла над ними. Хельвен, самый смелый из всех и, как самый молодой, меньше других боявшийся умереть, почувствовал, как в нём движется тёмный демон отчаяния.

Тогда раздался голос — голос, который говорил в прошлый раз:

— Опиум — это путь, ведущий к смерти, это ароматная тропа, спускающаяся к глубинам. Три чернокожих раба, три раба спят, охраняя порог моего дворца; его священная ограда опоясана маками; полуденное солнце не стучит в него; его касаются лишь лучи заходящего за горизонт солнца и голубые шарфы луны. О друзья мои, узнав мой дворец, вы не изберёте себе другого жилища.

Что сейчас для меня печальные сыновья жизни? Что для меня кислые плоды земли? Что для меня наслаждения смертных, если я знаю радость Божию? О друзья мои, узнав мои пиры, вы станете ощущать в людском хлебе привкус пепла.

Вот на что я обращаю свои взоры на пройденной дороге; вот что я считаю выполненной работой. И горечь вторглась в моё сердце, подобно тому, как море омывает прибрежный песок. Ибо я поворотил своё желание к иному; моей головой овладели иные тени, и пальмы этой земли — недостаточно нежные крылья для усталости моей жизни.

С тех пор, как наступила заря моей юности, мне известны сила и мощь, и я использую их во имя величайшей славы Всевышнего. Люди находится в моих руках как тарелки в руках левитов и их иссохших костей, хвала Вечному бьёт из меня ключом. Я подвёл своих братьев и друзей к земле обетованной, а затем бросил их обратно в грязь, дабы не богохульствовали они в своей радости. Я посеял боль и вырастил зло как крепкие растения на плодородной земле, потому что они прославляют Бога и оправдывают его.

Моё дело исполнено. Сила моих членов обернулась к покою. Смерть предстала предо мной, как ароматная постель пред супругом.

Друзья мои, можете мне поверить: нет более опьяняющего удовольствия, чем удовольствие от уничтожения. Дым, пропитывающий наши лица — только предвкушение высших наслаждений.

Вот что я вам предлагаю:

Давайте совместим самую сладостную смерть и самую мягкую постель. Напишем на порогах наших комнат слово: эвтаназия. Что такое баня Петрония, что такое обагрённая кровью и лепестками роз вода? Что такое солнце под манцениловым деревом? Нам нужно найти иное. Многовековая наука и наше собственное ясновидение помогут нам в наших поисках.

Может быть, нам удастся переправиться через этот ров по хрустальному мосту! Может быть, мы упадём в обморок в эфире какой-нибудь молочно-белой ночи, подобно тому, как в вечер празднества отголоски музыки растворяются в рощах среди танцоров и музыкантов!

О друзья мои, давайте вместе найдём смерть прекраснейшего из смертных.

Голос медленно затих.

«Вот как! — подумал Леминак. — Я не хочу заниматься такими мрачными делами.»

Он повернулся и увидел опустевшее место Хельвена.

— Пора, — прошептал он.

Хозяин Острова снова погрузился во тьму.

Мария, следом за ней Леминак, а следом за ним и профессор, выглядевший очень взволнованным, бинокль которого всё время выскальзывал, бесшумно направились в библиотеку. Ночь была ясная, и комната тонула в лёгких сумерках.

Хельвен, стоя перед полкой, сдвинул издание бэкфордовского «Ватека». Послышался шум, и обнаружилась потайная дверь.

Знаком Хельвен пригласил всех следовать за собой. Мария Ерикова вышла последней, задержавшись, чтобы извлечь из своей сумки вовсе не советчика граций, но превосходного помощника с семью патронами.

Леминак зажёг электрическую лампочку. Появилась лестница. Они спускались. Казалось, их шаги порождают раскаты грома. Они стиснули зубы и задержали дыхание.

Достигнув низа лестницы, они убедились, что коридор достаточно широк, чтобы они могли пройти. Влажная земля скользнула. Леминак не зажигал лампочку, боясь, как бы кто-нибудь из расщелины между скал не увидел луч света.

Мария Ерикова была готова ко всему. Она чувствовала, что пребывает в здравом уме и немного пьянена опасностью. Когда смерть поджидает, жизнь двояка.

Странное дело: ей казалось, что кто-то идёт следом за ней. Продолжая идти, она прислушалась. Никакого подозрительного шума она не услышала. Но это было словно чьё-то присутствие, чьё-то дыхание — кто-то жил в тени.

Показался конец коридора. Уже волны глухим, замогильным ропотом нарушали покой скалистых стен. Солёная прохлада разъедала их губы. Коридор сужался, проход был низким. Им пришлось согнуться пополам.

Шедший впереди Хельвен вздрогнул.

— Мы погибли!

Он увидел впереди полотно ночи и несколько звёзд, они виднелись в закрытом железными прутьями круглом отверстии в скале.

— Это решётка. Мы погибли, погибли!

Следовавший за ним Леминак ничего не увидел.

Проход был столь узким, что Хельвену пришлось спускаться на четвереньках. Наконец он добрался до решётки. Он схватился за прутья и потянул их на себя. Решётка была открыта.

Волна надежды хлынула в его грудь. Пробравшись на выступ скалы, он выпрямился и прыгнул в воду. Остальные последовали его примеру. Перед ними покачивался тёмный силуэт каноэ. Волна брызнула на них. Они ускорились.

Мария добралась до проёма последней, с трудом волочась на коленях. Увидев звёзды и перекатывающиеся волны, она вознесла благодарность к Богу. Но хриплое дыхание послышалось вновь. На этот раз это ей не почудилось. В темноте блестящей канавы она увидела белые глаза, преследовавшие её в мыслях.

— Негр!

Дикарь, растянувшись во всю длину среди мокрых лишайников, полз к ней. Уже его увесистая рука вытянулась, чтобы схватить её. Его можно было назвать чудовищной рептилией, сквозь приоткрытый рот которой бледно сверкали зубы.

Она подскочила. Ночная тьма окутала её. Она была спасена.

Резко обернувшись, она потянула на себя решётку в тот самый момент, когда Томми Хогсхед схватился за прутья.

Безобразная голова негра усмехалась из-за этой клетки.

«Тем хуже для него», — подумала она.

Её рука не дрогнула.

Раздался сухой выстрел. Мозги слегка забрызгали скалу. Голова повисла на решётке, глаза остались неподвижными, белыми, открытыми необъятному.

Мария прыгнула в лодку.

Они были в безопасности.

Глава XXV. Корабль появляется вновь

И я сопровожу мисс Рузевей, что ждёт

Любезнейшего из фамилий моряков

Погибших. В танце медленном бедро

Руки касается, её влеку я невзначай

К крушению, где Бог её узнает грудь.

Анри Ж.-М. Леве

Хельвен и Леминак схватили вёсла. Адвокат делал всё, что мог. Что касается художника, регаты на Темзе с давних пор готовили его к этой роли. Каноэ было лёгким. Через несколько минут они отплыли из бухты и очутились в открытом море. Уже над их головами побледнело небо; ночная тьма зарделась, подобно тому, как театральный занавес пропускает через себя лучи света перед тем, как подняться; в этом сумраке бытия казалось, что по морю перекатываются вязкие и чёрные нефтяные волны. Никто из беглецов не мог подавить ужас в глубине своей души.

— Что вы наделали? — спросил Хельвен Марию. — Вы стреляли?

— Нас преследовали, — ответила русская.

— Кто?

— Не знаю. Тень. Я испугалась.

— Вы могли нас погубить.

Мария не ответила.

— Полагаю, — сказал профессор, — шум моря среди скал заглушил звук выстрела: никто, кажется, не заметил нашего отплытия.

В самом деле, на краях утёсов ничто не шевельнулось. Ни вспышки, ни выстрела. Побег не заметили. Хватятся только днём. Приходилось грести что было сил, потому что Ван ден Брукс, вне всякого сомнения, захочет вернуть своих гостей.

— К счастью, — пустился в рассуждения профессор, задача которого заключалась в том, чтобы вычёрпывать воду со дна каноэ, — к счастью, торговец хлопком одурманен в этот час наркотиком. Они, конечно же, грезит о своих методах евангелизации и радуется мысли сделать нас своими послушниками.

Мария погрузилась в глубокие раздумья. Порой, при бледной вспышке зари, она замечала свои руки и вспоминала Макбета: «Все ароматы Аравии…». Но это были прежде всего литература и хорошее образование, а её гораздо больше занимало чувство сначала отвращения, а затем и раскаяния из-за того, что она застрелила одного из своих борзых, которого она никогда не испытывала, из-за того, что она расплющила бедные мозги негра. Она холодно устремила на громадную чёрную луну взгляд, каким на ярмарке смотрят на подскакивающее в фонтане яйцо.

«Я убила человека», — подумала воспитанная девочка.

«Это был всего лишь негр», — прибавила мадам Ерикова.

Всё происходило так быстро и ночь была столь темна, что уже от этих мыслей не осталось ничего, кроме смутного воспоминания об убитом, такого же смутного, как образ медленно утонувшего среди такой же ночи матроса со сморщенным кулаком, устремлённым к небу, окружённого маленькими золотыми звёздами…

Если бы Мария пофилософствовала — но она довольствовалась тем, что занимала в в жизни место восхитительного практичного философа — она бы несомненно заключила из своих собственных наблюдений, что добродетель — предмет, в значительной степени зависящий от воображения; что совершенно несправедливо «буйной фантазией» окрестили очаровательную грациозную фею, которая может удостоиться сострадания на этой земле, что, если бы в скудных мозгах государственных деятелей были хоть микроны этого морозника, то, может быть, они перестали бы давать волю человеческому безумию и страстям; строго говоря, будь в них зерно воображения, не было бы ни войн, ни следующих за ними бедствий, и на нашей поросшей космической плесенью земле наконец проросли бы цветы…

Но никто из пассажиров хрупкой лодочки, которую волны поднимали и трясли, как погремушку, не мог обратить свои мысли к этим высоким сферам теории. Они были правы: не было смысла отдаваться блужданиям ума. Впрочем, ещё не изгладились из их памяти ноги у огня в хорошем кожаном кресле, опрятная старушка у изголовья, ароматная трубка во рту, звук стекающего по окнам дождя и выметающего авеню ветра! Но ворох всей этой чепухи присущ беднягам, которым грозит злая смерть и которых лишь три просмоленные еловые доски могут спасти от того, чтобы светить фонарями в сосудах лампадофоров на глубине ста морских сажен.

Прошёл час. Вздохи гребцов отсчитывают минуты. Огромные облака скользят очень низко. Брусья с пера руля брызжут среди чернильных островков. Луч вонзается в море, как копьё в щит. Это рассвет. Уже исчезает земля Ван ден Брукса, земля Бога. От неё осталась лишь чёрная точка и ничего более…

Хельвен бросает вёсла.

— Спасены!

Мария смотрит на него. Он прекрасен, его белую грудь покрывает открытая сорочка, его лицо блестит от пота, это задумчивый атлет. Ей безумно хочется поцеловать его губы, его обнажённую шею, броситься к его ногам. На мгновение она забывает каноэ и открытое море; она забывает, что они лишь несчастный обломок корабля во власти волн и голода…

Голос адвоката возвращает их к действительности.

— Спасены? Не хочу быть вестником злого рока, но, если нас никто не выловит, нам придётся тянуть жребий, «чтобы узнать, кого… кого мы будем есть, о-е, о-е».

— Конечно, всё как в песне, — стонет омрачённый мыслью о подобной участи профессор.

— Но здесь есть провизия, — радостно кричит Мария; — сейчас перечислю её.

Бедный Томми Хогсхед! Уже крабы забрались своими клешнями в орбиты, в которых вращались твои белые глаза. А вот Прекраснейшая из Прекрасных открывает консервные банки, заботливо утащенные тобой. Что сказал бы об этом эльсинорский безумец?

— Бочонок рома. Из него, честно говоря, уже немало отпили. Осталось около двух литров. Никогда нам не выпить его весь.

Она смеётся.

— Три банки солонины; вот ещё баночки — две банки сардины — около двадцати сухарей и… и… и всё!

— При разумном распределении этого должно хватить на три дня, — говорит Хельвен.

— Если через три дня мы всё ещё будем здесь, нам не останется другого выхода, кроме как тянуть жребий, — возражает Леминак, проявляя людоедские наклонности, к счастью, редко встречающиеся среди членов французской коллегии адвокатов.

— Ба! — спокойно отвечает Хельвен, — с вашей преданностью мы вытерпим ещё добрых три дня: вы жирный.

Пока что суровость положения не удручает никого из беглецов. Может быть, они не обладают той «буйной фантазией», отсутствие которой в подобных случаях хорошо заметно.

Но вот робкий, тревожный голос профессора задаёт вопрос — и вопрос этот ужасен:

— А вода? Здесь есть питьевая вода?

Воды здесь нет. Никто из этих безумцев не подумал о страшной муке, которая их ждёт: о жажде.

Над ними небо, уже проливающее свой неумолимый свет на воду искристее зеркала; вокруг них море: безрезультатно, в вечном ритме, продолжается волнение глубоких складок, похожих на складки длинного платья. Солёный воздух уже иссушает их горла.

Алкоголь. Ничего, кроме алкоголя.

Хельвен хватается за голову.

— Я был глупцом, глупцом. Простите, что втянул вас в эту авантюру…

— Мы все ответственны за постигшее нас несчастье, — сказал Трамье. — И я виноват больше всех, потому что я самый старый. Мы поступили как дети.

— Мы как будто отправлялись на прогулку, — сказал адвокат, — и как будто ждали, что корабль в океане будет как омнибус на бульваре.

— Честно говоря, этот Ван ден Брукс внушал мне страх, — признался Трамье. — Страх заглушил во мне всю предусмотрительность.

— Надо действовать, — энергично ответил Хельвен.

Он вытащил из кармана компас, ориентируясь.

— Если мы хотим найти корабль, надо идти к югу. Но у нас есть шанс найти в этих окрестностях остров, у которого не будет сумасшедшего владельца. Остров Ван ден Брукс не изолирован; он является частью архипелага. Нам здорово не повезёт, если, идя в направлении, где должны быть Маркизские острова, по пути «Баклана», мы не найдём пресной воды и какого-нибудь места, где можно было бы остановиться.

— В конце концов, — сказал адвокат, — Тихий океан довольно обитаем, и мы живём уже не во времена «Медузы».

— Безумие, — ответил профессор, — чистое безумие. А жажда? Вы подумали о жажде? А течение? У нас даже нет паруса, который мог бы нам помочь. Мы умрём от утомления, от изнеможения, от голода, от цинги…

Мария Ерикова молчала. Она тупо смотрела вдаль.

— Надо попробовать воспользоваться шансом, — ответил Хельвен, — или вернуться к г-ну Ван ден Бруксу. Третьего не дано. Выбирайте.

— Я не хочу возвращаться, — сказала Мария. — Даже умереть лучше. Возвращайтесь, если сердце говорит вам: я сразу бросаюсь в воду.

— Ставим вопрос на голосование, — объявил Хельвен. — Я за то, чтобы воспользоваться шансом.

— А я нет, — вяло простонал доктор.

— Я тоже, — шепнул Леминак.

— О! — презрительно сказала Мария Ерикова.

— Простите, — смущённо ответил адвокат, — простите, пока что я за то, чтобы воспользоваться шансом. Потом увидим… — сквозь зубы прибавил он.

— Всё в руках Божьих, — сказал англичанин. — Я беру на себя командование лодкой. Мадам Ерикова будет вести судно. Мы втроём будем грести. Пока двое будут работать вёслами, третий отдохнёт. Я буду делать выводы. Если погода не испортится, мы сможем продвинуться вперёд и не слишком отклониться от пути. Нам нужно приблизиться к линии, за которой исходят пары. Осталось ещё несколько миль. Каноэ хорошее. Оно не слишком загружено. В путь!

Профессор склонил голову, осознавая полную тщетность этого предприятия. Тем не менее, он смело схватил вёсла и начал делать всё, что позволяли ему силы.

К концу дня началась жажда.

Многие, от Гомера до Гектора Мало, оставили в литературе описания кораблекрушений, среди которых есть и захватывающий рассказ о плоте «Медузы». Я возвращаю своих читателей к прекрасным книгам, верно описывающим мучения несчастных затерянных в море, их невзгоды, их страдания и способы размещать остальных товарищей по несчастью. Когда речь заходит о тяжких ощущениях жажды, я советую любителям прочесть «Балладу о старом мореходе» Кольриджа, довольно информативное произведение.

Когда опустилась ночь, беглецы поделили между собой восемь сардин, четыре сухаря, и каждый сделал два глотка рома. Но не успели они проглотить последний кусок, как соленья и алкоголь начали разъедать их нёба. До этого никто не смел жаловаться. Теперь Леминак не сдержался:

— Я умираю, — простонал он. — Я слишком…

— Тихо, — сказал Хельвен. — Не произносите этих слов.

Говорил он хрипло.

Одна за другой появлялись звёзды, и их процессия медленно поднималась, как звёздная Панафинея. Их восхождение на всё больше и больше темневшее небо могло бы вызвать восхищение в душе Пифагора, но погружало нечастных в бесконечное отчаяние.

К мучениям жажды прибавились миражи. Им грезились ночи на «Баклане». Они возвращались к снежным сорбетам, к широким стаканам, в которых дрожало бледное золото виски, к трубочкам, по которым тёк прохладный сок цитронов и апельсинов, и внутренности их сжимались. Эти видения нестерпимо жгли их глотки.

— Это ужасно, ужасно, — прошептала Мария. — Лучше умереть.

— Лучше вернуться, — со стыдом в голосе простонал Леминак; — лучше быть евангелистом у торговца хлопком.

Тут заговорил профессор. Он был утомлён, у него был усталый вид, лицо его казалось бледным в ясной тьме тропической ночи.

— Давайте не будем упорствовать в этом глупом деле, — сказал он. — Мы в любом случае погибнем. Смерть — ничто, но эти мучения ужасны. Мы ещё не настолько далеко ушли от острова, чтобы у нас не было возможности вернуться. Ван ден Брукс сделает с нами всё, что пожелает, и, может быть, наше бедствие тронет его. Согласно моим наблюдениям, он сумасшедший, но сумасшедший не всегда. От ясного состояния ума его отделяет определённое расстояние, иногда довольно большое. Если мы попадём в нужный момент, мы спасены. Может быть, он вновь посадит нас на корабль.

— Хорошо, — сказал Хельвен. — Несмотря на беззаконие г-на Ван ден Брукса, возвращение представляется вам более привлекательным, нежели эти мучения. Но что думает мадам Ерикова?

— Я думаю, — сказала она, — что я отдала бы всё своё состояние и жизнь тому, кто даст мне стакан воды.

— В таком случае, — сказал Хельвен, — берём курс на злосчастный остров.

— Делайте, — прибавила Мария. — В том случае, если этот торговец окажется слишком ужасен, у меня будет свобода в сумке.

Приняв решение, они заторопились вернуть остров, на котором шептали родники. Мысль о живой воде заставила их забыть учение Ван ден Брукса, калек и даже розовое лицо проказы.

Они потратили всё остатки сил на то, чтобы грести всю ночь. Хельвен делал вид, что ориентируется по звёздам. Мария Ерикова заняла место профессора, который, полумёртвый, повис на вёслах. Эта ночь показалась им бесконечной. Они никогда её не забудут.

«На рассвете, — думали они, — мы увидим землю.»

Но на рассвете их взорам предстали морские просторы голых волн. Горизонт был пуст, небо обладало неизменным великолепием.

Хельвен содрогнулся.

— Боюсь, — прошептал он, — нас отнесло течением.

— В таком случае, — серьёзно сказал профессор, — я напишу завещание.

Он вырвал лист из блокнота и взял свой стилограф.

— Тот из нас — это точно буду не я — кто сомкнёт глаза последним, тот, кто сохранит ещё хоть какую-то стойкость, когда его спутники уже обратятся в прах, соберёт все оставшиеся силы, напишет наши злополучные имена и дату нашей гибели и доверит печальный документ, осторожно завёрнутый в это вместилище, — он указал на бочонок рома, — морю, которое станет нашей могилой.

Мария Ерикова горько заплакала.

— Как жаль, что у нас нет бутылки, — сказал Леминак. — Тогда всё было бы совсем по традиции.

— Пусть наш пример, — прибавил доктор, — сохранит кого-нибудь от неблагоразумных мореплавателей!

Он нацарапал несколько строк, после чего, стоически, как Катон, накрыл голову носовым платком и растянулся на дне лодки.

Хельвен в порыве отчаяния снова схватился за вёсла. Лицо его было бледно, но раскрашивалось остатками энергии.

Мария восхищалась им и возлагала на него всю свою надежду. Леминак, хотя и был изнурён, собрал всё своё мужество и помогал спутнику…

К полудню гребцы, поглощаемые жаждой, мокрые от пота, с окровавленными руками, бросили тяжёлые вёсла. Застонали уключины, и лодка завертелась на вялых гребнях волн.

Солнце легло «в преступные варенья»[6], и лёгкая дымка подёрнула вдохновляющий сонеты диск. Это были лишь тонкие струи дыма, но Марии Ериковой, которая, лёжа на носу, словно гальюнная фигура, ждала невозможного спасителя, они показались признаком жизни. Она несколько раз провела рукой по глазам, боясь оказаться жертвой какой-нибудь гнусной галлюцинации. Но в этот момент тёмная полоса протянулась на пурпурном небе. Никаких сомнений. Это корабль.

Она испустила крик.

Хельвен подскочил, перешагнул через тела Леминака и Трамье, которые лежали, не шевелясь, и прокричал в свою очередь:

— Ура! Корабль.

Слёзы выкатились из его глаз. Леминак с тревогой приподнялся.

— Вы с ума сошли?

— Сами вы с ума сошли. Смотрите.

Мария Ерикова развязала шарф. Хельвен прикрепил к веслу белый муслин, взвившийся над морем как сигнал бедствия.

— Надеюсь, они нас видят, — тяжело дыша, проговорил адвокат.

Корабль приблизился. Теперь уже казалось, что на борту не могут не заметить каноэ.

Мария разрядила свой браунинг, но сухие выстрелы заглушил шум ветра. Профессор выпрямился и, казалось, не понимал, в чём дело.

Вскоре беглецы различили изящный край мачты и пенящийся форштевень корабля.

Они закричали все вместе:

— К нам, на борту! К нам!

Хельвен отчаянно размахивал веслом.

Корабль шёл прямо на них. Сверкнули его медные перила.

Несколько минут тревоги… и они признали в нём «Баклан».

Огромный силуэт маячил на полубаке, выделяясь среди чернильной ночи на багровом фоне сумерек.

Глава XXVI. Сумерки бога

О великая звезда, в чём было бы твоё счастье, если б не было тех, кому ты светишь…

Смотри. Я испытываю отвращение к своей мудрости подобно пчеле, собравшей слишком много мёда.

Мне нужны протянутые руки…

Вот почему я должен спуститься в глубины, как делаешь это ты по вечерам, когда проходишь через моря, неся свою ясность под миром, о полная богатств звезда.

Заратустра

Капитан Галифакс руководил вылавливанием — самым, впрочем, обыкновенным. Четверо несчастных были доставлены на борт в довольно жалком виде. Профессор, похоже, потерял сознание; Леминак, воротник которого имел безобразный вид, а руки были в крови, бормотал бессвязные слова. Мария Ерикова замерла и, несмотря на изнеможение, пригладила нерешительной рукой белые космы, прилипшие к вискам от брызг волн. Что касается Хельвена, то он, мокрый от воды, в грязной одежде, напоминал юного пленника, неукротимого и яростного.

Прислонившись к фок-мачте, Ван ден Брукс следил сквозь зелёные очки за шествием своих жертв. Ни одно слово не прозвучало из-под его ослепительной бороды. Беглецов отвели в их старые каюты, где о них позаботились и подали им прохладительные напитки.

Горячий чай и хороший массаж вернули профессора к жизни. Что касается остальных, более молодых и крепких, им, чтобы вернуть все свои силы, достаточно было поглотить грог, к которому прилагались разнообразные бутерброды. Они вновь увидели изящную палисандровую обшивку, английскую мебель, кожаные кресла, и Мария Ерикова обнаружила на своём столе любимые орхидеи Хозяина Корабля. Часы мучений, которые они пережили, смерть, самая ужасная из смертей, которая слегка дотронулась до них — пока ещё не вспомнились им остров, курильня, странные речи Ван ден Брукса, всё это растаяло в благополучии часа, тёплого обращения, наконец-то возвращённой жизни.

Они ощутили аромат надежды. Это были прекрасные минуты, когда новое рождение познаётся и процветает среди счастливой теплоты тела.

Хельвен набил трубку сухим табаком, лежавшим неподалёку в голландской банке: удобство на «Баклане» было продумано до мельчайших деталей. Он с удовольствием смаковал первые затяжки. Однако мечтательность не заглушила в нём определённое чувство, присущее людям его породы, и он принялся обдумывать ситуацию.

Ван ден Брукс по-прежнему был грозной загадкой. Не собирается ли он жестоко отомстить? Экипаж «Баклана» состоял из разбойников; Галифакс был всего лишь послушным инструментом в руках своего хозяина. С этой стороны не было никакой надежды на спасения. Торговец хлопком пользовался на борту своего корабля правом высокого и низкого суда. Какое сомнение может помешать ему повесить на бом-брам-рее мёртвые тела мэтра Леминака, профессора Трамье и сэра Уильяма Хельвена? Это, конечно же, ненужная беспощадность. Но Ван ден Брукс должен был бояться, что гости, получив свободу, раскроют местонахождение его земли. Никаких сомнений: у этого человека было достаточно тяжёлое прошлое, и он желал избежать стычек с правосудием даже ценой убийства. Четыре путешественника могли обвинить его в том, что он держал их в плену, рассказать о ситуации на острове и т. д. Итак, всё эти соображения должны были заставить торговца если и не устранить своих гостей, то, по крайней мере, содержать их в заключении, без надежды на освобождение.

Вернувшись к действительности, художник в ужасе подумал, что ему, может быть, лучше стоило бы погрузиться в глубокие воды этого фосфоресцирующего моря, столь часто овладевавшее его ночными мыслями.

В дверь постучали. Хельвен вздрогнул.

— Если вы чувствуете, что силы к вам вернулись, месье Ван ден Брукс ждёт вас в приёмной.

Это был сам Галифакс, по своему обыкновению, грубый и любезный.

«Лучше сразу понять, как обстоят дела», — подумал Хельвен.

Он смело последовал за одноглазым.

В приёмной, где так часто были слышны их разговоры и смех, четыре пассажира вновь собрались вместе: профессор, развалившийся в кресле, Леминак, поправляющий доктринерский галстук, Мария Ерикова с презрительным видом и сигаретой в уголке губ и Хельвен, смело глядящий на Ван ден Брукса, который, стоя в тени, небрежно поглаживал свою бороду.

Мария иронично прервала молчание.

— Трибунал, — сказала она. — Вы сидите здесь один, месье?

— Не бойтесь, мадам, этого достаточно, чтобы исполнить моё дело, — ответил хозяин корабля. — Но для начала скажите мне, как вам удалось сбежать?

— Было бы очень хорошо, месье, — ответила русская, — если бы мне удалось вас повесить.

«О, женщины! — мысленно простонал адвокат. — Никогда они не сдерживаются. Если это так продолжится…»

И он ощупал свой галстук, как будто уже боясь, как бы не превратилась прекрасная шёлковая тесьма в куда более грубую… конопляную.

— Прекрасно, — ответил Ван ден Брукс. — Будьте услужливы, и вот как вас вознаградят. Это послужит для меня уроком. Я нашёл вас в беде; я доставил вас на борт своего корабля; я позволил вам посетить прекраснейший уголок земли, я вёл себя с вами, как самый вежливый хозяин, какого вы только могли себе представить. И мне желают виселицы! Огромное спасибо, мадам. Но подумайте на мгновение: вы на борту моего корабля, и из тридцати восьми головорезов, составляющих мой экипаж (их было сорок, но вы, может быть, знаете, где остальные два?), никто и пальцем не пошевелит, чтобы спасти вас от моей праведной мести, если мне будет угодно её учинить.

— Я так и думала, — ответила русская. — Они трусы, как и их хозяин.

— Посдержаннее, мадам, — слабым голосом вставил профессор. — Мы бесконечно признательны г-ну Ван ден Бруксу за услугу, которую он пожелал нам оказать и которая была бы куда более замечательной, если бы он не проявлял чрезмерной любезности, если бы он доставил нас прямо в Сидней. Но г-н Ван ден Брукс показал себя перед нами, как он справедливо заметил, самым вежливым хозяином. «Баклан» был для нас изысканнейшим местом…

— И вы захотели уйти! — вздохнул торговец.

— Всё влечёт нас к нашему старому континенту: наша жизнь, наши привязанности, наша работа, — сладко сказал профессор, обнаруживая дипломатические способности. — Как можем мы забыть голоса наших жён, наших детей, наших друзей? Конечно, жизнь на вашем благоухающем острове, в новом Эдеме, показалась нам завидным состоянием. Но, увы, разум заставил нам отказаться от Золотого Века в пользу Века Стального, Века Банкнот. Эта потребность опасна! Но можем ли мы её избежать?

— Можете, — сказал Ван ден Брукс. — У меня получилось.

— Увы, нет! Тысячу раз нет. Никто из нас не может отказаться от своего честолюбия, от своего состояния, от своих пристрастий, от своего очага. Мы предпочитаем жизнь среди попыток, среди лихорадки нашей цивилизации, проводя досуг с пышностью, которую вы нам предлагаете. К несчастью, наши вкусы…

— Вы всё говорите о ваших вкусах, — свирепо сказал торговец. — Речь идёт о моей воле, и вы в моих руках подобны соломинкам. Если мне будет угодно, я вас сломаю. Вы просто старый скряга, дорогой профессор…

— Месье… — с трудом дыша, произнёс профессор.

— Тихо, — рявкнул торговец. — Вы уже достаточно наговорились. Только я имею право говорить здесь.

— Вы не имеете права нас оскорбить, — ответил Хельвен. — Мадам Ерикова права. Вы трус и оскорбляете только стариков и женщин.

— Простите, месье Хельвен, — к величайшему изумлению пассажиров, спокойно сказал Ван ден Брукс. — И вы, мадам, и вы, месье Трамье. Я удаляюсь. Хорошо. Мне стоит… ступайте… Я знаю, что я должен сделать. Вы сделаете мне одолжение, вернувшись в свои каюты.

Капитан Галифакс убедился, что каждый пассажир вернулся к себе. Ужин был доставлен им в каюты. Хельвен хотел зайти к адвокату, но дверь была заперта снаружи. Напрасно он звонил.

Он расположился на кровати, а рядом с ними расположилась тревога. Сомнений больше не было. Ван ден Брукс — сумасшедший, но сумасшедший логичный, осторожный, действующий в своих интересах. Интересы эти требовали того, чтобы люди, которые могли помешать его безумствам и воспрепятствовать воплощению его сумасшедших планов, были устранены. Всё кончено!…

Вот оно какое, Приключение!… Ему вспомнился его мирный дом в том уголке Шотландии, где он родился, полном розовых болот, среди которых ветер зимними ночами столь печально изливал свои незабываемые жалобы; в его памяти воскресли раскалённые дрова в высоком камине; он ощутил запах имбирного грога, который готовила его мать, опрятная старушка с ключами на поясе, и запах мокрого вереска, утра охоты, когда, ещё в оцепенении сна, замираешь в тумане октября; он услышал лай собак и домашнее бормотанье, ему вспомнилась юность, подобно тому, как порой возвращается она к человеку, заключённая в несколько образов и запахов…

Сон был сильнее воспоминаний и тревоги. Он уснул.

Он вздрогнул. Дверь открылась. Тусклая тень показалась в иллюминаторе.

— Идите, — произнёс голос Галифакса. — Поторопитесь.

«Вот и всё, — подумал молодой человек. — Г-н Ван ден Брукс действует по французской традиции… на рассвете…»

Не желая выглядеть трусом перед моряком, он тщательно оделся и завязал галстук, словно собирался на вечеринку в саду.

Галифакс шёл впереди. Они вышли на переднюю палубу. При унылом свете зари Хельвен различил экипаж, построившийся в надлежащем порядке, как в тот день, когда высекли негра. Силуэт Ван ден Брукса на носу корабля преобладал над морем и рассветом. Лица его Хельвен не видел. Рядом с ним был его слуга, индус. Англичанин остановился в нескольких шагах от него и стал ждать. Один за другим, сопровождаемые Галифаксом, прибыли Леминак, Трамье и мадам Ерикова. Мария была бледна и сжимала губы; её тяжёлый подбородок делал её красоту особенно поразительной и почти убийственной.

Ван ден Брукс не обернулся.

С неба, на котором блекли звёзды, опустилась мёртвая тишина. Хельвен в последний раз взглянул на меркнущий Южный Крест.

Ван ден Брукс обернулся. Пассажиры не узнали его. Его огромная борода исчезла. Его глаза, ещё недавно расширенные от лихорадки и безумия, сияли, взгляд не был стеклянным. У него было красивое, худое, серьёзное, но измождённое лицо. Увидев его, путешественники всё поняли.

«Ей-богу, удар Патриарха!» — подумал Леминак, вспоминая историю Сигизмунда Лоха.

Но, повернувшись к Океану, Ван ден Брукс стал говорить. Голос, слышанный в курильне, пронёсся над волнами:

— Не бойтесь, незнакомцы. Я не желаю вам зла. Вы меня не поняли.

Вы не могли дать мне того, что я искал в вас. Величие моих грёз не соблазнило вас. Не поняли вы меня и тогда, когда я в опиумных глубинах возносил к вам жалобу утомлённого Бога.

Он возвысил голос:

— Ибо я был Богом. Стонущая земля моего острова может подтвердить это, и мои люди, прогибавшиеся под моими розгами, могут заявить об этом волнам и звёздам. Человек, я изменял творение по мерке Бога, потому что назвался его ровней.

Он снова понизил голос, скрывая усталость:

— Но вы этого не понимаете и думаете, что я сумасшедший. В последний раз я хочу открыть вам, о незнакомцы, своё сердце, своё кровоточащее сердце:

Неумолимая жажда любви преследует меня: любовь, человеческая любовь — вот источник, призрак которого преследует меня по ночам. Но этот источник не мог напоить моё сердце. Моё сердце — пустынная скала: кто собьёт её, чтобы потекла живая вода?

Когда в моих руках была хрупкая судьба людей, когда моего слуха достигли их молящие голоса, когда я согнул их, изуродованных, окровавленных, проклятием Господа, я надеялся, что во мне родится эта неописуемая сладость: сострадание.

Если я расточал мучение, если я проливал кровь, словно вино на свадебном пиршестве, то делал это не ради бесполезного наслаждения, но ради того, чтобы пожать ожидаемые посевы. Увы, они не проросли. Я надеялся, что пытки, причинённые моим жертвам, смягчат меня, заставят полюбить их: этого не случилось.

Бог без любви и Бог без радости, я отрекаюсь от Божественности.

Я возвращаюсь к людям. Я звал нескольких набожных людей на моём острове протестантскими миссионерами. Увы! Боюсь, не живя в святом ужасе, мои люди быстро потеряют закон…

Но я больше не могу. Может быть, я стану шахтёром или грузчиком; может быть, окажусь водопроводчиком. Не знаю. Я желаю быть покорнейшим из людей после того, как был их Богом.

Вот подтверждение моего отречения.

Когда он произнёс эти слова, индус подошёл к нему и открыл сундук с затонувшими сокровищами.

Ван ден Брукс поднял крышку. Он извлёк прекраснейший изумруд и протянул его Марии.

— Примите это, мадам, в память о Боге, которого больше нет.

Затем он огромными охапками сбросил в море вычерпанные им сокровища. Топазы, рубины, изумруды, аметисты огненным дождём падали в тихие воды, пронзая серую шёлковую гладь утреннего моря.

Голос его раздался снова, произнеся слова:

— Tria sunt insatiabilia: mare, infernum et vulva.

Завершив жертвоприношение, Ван ден Брукс дал знак пассажирам и экипажу удалиться. Он остался один, согнувшись над морем…

Эпилог

Четыре путешественника заняли места в каноэ, и сопровождавший их Галифакс показал им берег в тумане, где сверкали огни каких-то побелённых известью домов.

— Вот, — сказал он, — европейский порт. Полагаю, португальский. Там вы найдёте достаточно гостеприимства и все необходимые для вашей поездки справки.

Каноэ пристало к подножию скал, вдоль которого тянулась песчаная отмель. Галифакс сошёл на землю, и, подмигнув единственным глазом так, словно это была превосходная шутка, крикнул своим бывшим пассажирам:

— Доброго пути!

Он прыгнул в лодку и стал грести обратно.

Встревоженные Хельвен и Леминак шли впереди и собирались постучаться в один из домов. Грязный и добродушный вид португальского таможенника их успокоил. Они не осмелились спросить, в каком месте они находятся, боясь, что их примут за сумасшедших, но попросили об убежище.

Мария Ерикова стояла сзади, взятая под руку профессором. Оба молчали. Внезапно молодая женщина выпустила руку Трамье и со всех ног пустилась бежать по набережной. Она отчаянно замахала шарфом, как будто зовя каноэ, наполовину уже растаявшее в тумане. Трамье, который, честно говоря, был глуховат, показалось, что он услышал крик, и он побежал следом за ней. Но Леминак издалека заметила беглянку; он был куда сообразительней.

Когда подступило казавшееся мучительным отчаяние, русская упала на песок. Адвокат подошёл к ней и нежно поднял её лицо, по которому скатывались крупные слёзы.

— Что это? — прошептал он. — Вы жалеете об этом?

— О! — рыдая, простонала Мария Ерикова, — я потеряла изумруд.

И она шёпотом прибавила, уже успокоившись и улыбнувшись:

— Но вы добры, вы, я знаю это…

«Баклан» скрылся из вида.

Примечания

1

Цитата из стихотворения Альфреда де Виньи «Хижина пастуха», перевод Ю. Б. Корнеева.

2

Перевод Ю. Кожевникова

3

Перевод В. В. Левика

4

Перевод Н. С. Гумилёва

5

Перевод К. Д. Бальмонта

6

Цитата из стихотворения Анри Ж.-М. Леве «L’Armand-Béhic».

Content

Хозяин корабля
Луи Шадурн

Небольшое старомодное предисловие

Часть первая Путешествие начинается

Глава I. Человек в зелёных очках

Глава II. «Баклан» выходит в море

Глава III. Странный корабль, странный экипаж

Глава IV. Ван ден Брукс представляется. — История одного богача

Глава V. Ван ден Брукс говорит как хозяин

Часть вторая. Ночи на «Баклане»

Глава VI. Рассказ доктора. Тетрадь в красном сафьяне

Глава VII. Два противника, третий вор и один сентиментальный негр

Глава VIII. Мистика Ван ден Брукса

Глава IX. Ван ден Брукс читает беллетристику. История двух молодых людей из Минданао

Глава X. Колдовство. — Разговор о грехе

Глава XI. Бразильская рабыня

Глава XII. История кошки-девятихвостки

Глава XIII. Ночной дух

Глава XIV. Доктор завершает рассказ

Часть третья. Остановка

Глава XV. Хельвен на собственной шкуре испытывает женскую хрупкость

Глава XVI. Злоба Томми Хогсхеда

Глава XVII. Крик вперёдсмотрящего

Глава XVIII. Остров Ван ден Брукс

Глава XIX. Затонувшие сокровища

Глава XX. Человек, который хотел быть Богом

Глава XXI. Ван ден Брукс снимает маску

Часть четвёртая. Путешествие оканчивается

Глава XXII. В которой повествуется о вожделении цветных людей, о том, как связаны они с обонянием, а также о потайном ходе и железной двери

Глава XXIII. Затишье перед бурей

Глава XXIV. Побег

Глава XXV. Корабль появляется вновь

Глава XXVI. Сумерки бога

Эпилог

Примечания