Симон Львович Соловейчик, Владимир Иванович Степаненко, Ирина Ивановна Стрелкова, Екатерина Михайловна Рязанова, Надежда Николаевна Бромлей, А. Федотов, Юрий Иванович Ермолаев, В. Гришин, В. Дубинский, Анатолий Алексеевич Безуглов, М. Меньшиков, Эмиль Михайлович Офин, Ирина Гуро

Гордимся тобой, пионер!

Дорогие ребята!

Книга «Гордимся тобой, пионер!» рассказывает о славных делах ваших сверстников. Так же, как и вы, они горячо любят свою страну и хотят, чтобы скорее наступило коммунистическое завтра.

Пионерам до всего есть дело: они украшают улицы родного города и опекают малышей, охраняют природу и борются за мир, помогают взрослым разоблачать людей, не желающих жить честным трудом, и никогда не оставляют товарища, попавшего в беду.

Рассказы в сборнике познакомят вас с пионером Лёней, который помог взрослому ликвидировать аварию; с саратовскими школьниками, вышедшими на строительство шоссейной дороги; с дружным пионерским отрядом, который вырвал свою пионерку из цепких рук церкви…

Хочется, чтобы, прочитав книгу, вы лучше поняли, как много чудесных и добрых дел может совершить пионерия — верный помощник комсомола и партии.

Напишите нам, понравилась ли вам эта книга. Наш адрес: Москва, А-47, ул. Горького, 43. Дом детской книги.

Симон Львович Соловейчик

Что не сделает один — сделаем вместе!

Непонятное и понятное

Недавно мне попалась в руки книга А. Гусева, выпущенная тридцать лет назад. Называется она «Дни детского наступления» и рассказывает о работе ребят-пионеров в конце двадцатых годов.

В книге приводится много заметок и сообщений из пионерских газет того времени. Читаешь — не оторвёшься.

«Решили и наши ребята помочь беднякам. Провели платный вечер. Прошёл праздник с успехом. Деньги собранные передали в сельсовет на закупку семян беднякам».

«В нашей работе за увеличение урожая сильно мешает сын местного попа. Он ходит и агитирует крестьян не сдавать семена на сортировку. Но, несмотря на его агитацию, мы всё-таки добились, что крестьяне семена сортируют».

«Собрали 35 рублей, на которые купили подшефным крестьянам плуг».

«Каждый день с 10 часов утра и до 2 часов дня пионеры дежурят на почте: пишут крестьянам письма, переводы, адреса и т. д.»

«На фабрике «Скороход» убирали цеха. Работало 126 человек».

«По поручению учкома и форпоста по всей школе идёт сбор средств на покупку сельскохозяйственной машины подшефной деревне.

Каждый ученик должен внести не меньше пяти копеек и десять целых, не рваных, газет, которые будут проданы в кооператив».

В заметках много непонятного для сегодняшних ребят.

Кто такие бедняки? Как может сын попа мешать пионерам? Что же это за село такое, в котором нет даже плуга? И зачем дежурить на почте, кому писать письма — ведь неграмотных-то не легко сыскать!

А знаете, ребята, очень здорово, что всё это стало непонятным. Ведь взрослые и пионеры тех давних лет и боролись за то, чтоб не было в деревне ни бедняков, ни кулаков — одни колхозники; чтоб пришли в колхозы не только простые плуги, а сложные машины; чтоб не было в стране неграмотных.

И, как видите, не зря работали ребята в красных галстуках, не пропали их труды.

Кто знает, может, лет через тридцать станут читать пионеры нашу сегодняшнюю «Пионерскую правду» или попадётся кому-нибудь в руки эта самая книжка (только не новенькая, как сейчас, а уже пожелтевшая, с полуоторванным корешком) — и тоже окажется в ней много непонятного, потому что у тех ребят будут совсем другие дела.

Но зато и пионерам тридцатых годов, и пионерам шестидесятых, и пионерам будущих девяностых годов было, есть и будет понятно главное: пионер — всегда в наступлении, всегда с народом, всегда трудом своим помогает стране идти вперёд.

Поэтому и гордятся у нас пионерами, поэтому и мы с вами гордимся, что состоим в такой замечательной организации — пионерской, имени Ленина!

Книга весом в тонну

Если бы люди взялись записывать все победы пионерского наступления, пускай очень коротко, пускай хоть одной только строчкой, то, наверное, пришлось бы издать книгу весом в целый центнер или, может быть, в тонну. Иначе невозможно рассказать, сколько сделали и делают хорошего все наши пионерские дружины, и отряды.

Мне не по силам написать такую книгу, поэтому я расскажу о том, что видел сам, как говорят, «своими глазами».

Пришёл я как-то в дружину московской школы № 440. «Что у вас, — спрашиваю, — интересного?» А мне в ответ — длинный-длинный список всяких дел. Я его переписывать не стал, отметил только одно: на специальной установке ребята перерабатывают использованный фотографами фиксаж и добывают из него серебро. Уже больше 10 килограммов серебра собрали!

Попал я в ленинградскую школу-интернат № 15. Там мне показали чудо-аллею, которая выросла… в полчаса. Как в сказке!

Оказывается, однажды вечером, когда ребята отдыхали, вдруг раздался звук горна. В один миг вся дружина интерната сбежалась на пионерскую линейку: «В чём дело?» Председатель совета дружины объявил: «Саженцы привезли!»

Через десять минут все пионеры до одного высыпали во двор. Копали ямы, таскали воду, сажали, убирали — 90 деревьев за полчаса посадили, целую аллею.

Ребята назвали её Ленинской аллеей — в честь девяностолетия со дня рождения Владимира Ильича.

Приехал я во Львов. Прихожу в дружину 51-й школы, А мне говорят: «Пионеры — на электроламповом заводе. Понимаете, срочный заказ для Кубы». Понимаю. Если у шефов трудная работа, пионеры обязательно помогут, И вот огромные теплоходы везут в далёкую Кубу ящики с маленькими длинными, как свеча, электролампочками. Каждая лампочка аккуратно упакована в специальную коробочку. Паковали пионеры 51-й школы.

Прихожу в 43-ю школу — здесь ребята так следили за чистотой классов, что школу не пришлось ремонтировать. Сэкономлены государственные средства.

Прихожу в 8-ю школу — здесь мне рассказывают про целые фруктовые сады, упрятанные… в спичечные коробки.

Что за фокус, что за тайна?

Никакой тайны нет: просто каждый пионер собрал по спичечному коробку семян яблок и вишен. Посадят каждое семечко, вырастят саженцы; а потом пионеры высадят саженцы вдоль шоссейных дорог — так же, как ребята из первой школы города Мценска, которые озеленили уже несколько километров шоссе Москва — Симферополь.

И ещё я должен рассказать о том, что пионеры Базар-Кургана в Киргизии построили новое здание школы, а лутугинские ребята Сталинской области давали концерты на шахте, и шахтёры подарили им за это свою шахтёрскую лампочку; что пионеры дружины 45-й пермской школы все до одного стали строителями и выстроили два здания мастерских, а архангельские ребята собирали золу для колхозных полей, что юные костромичи из 31-й школы каждый год девятнадцатого мая встречают у ворот завода «Рабочий металлист» экскаваторы «Пионерский-1», «Пионерский-2», «Пионерский-3»… (Я уверен, что никому из читателей этой книги не надо объяснять, почему тяжёлые экскаваторы названы именем пионеров.)

Но зачем это всё подробно расписывать, если каждый может такое же рассказать и про свою дружину!

Идёт по стране могучее пионерское наступление. Центральный совет Всесоюзной пионерской организации назвал его «Пионерской двухлеткой».

Разведчики идут впереди

Во всяком наступлении впереди всегда идут разведчики. У пионеров тоже так.

…Идёт патруль пионерской разведки. Зоркие глаза у ребят, тонкое чутьё. Непростой маршрут у патруля.

Заглянули во двор, приметили: «Ага, малышей много, а играть им не во что. Запишем!»

Зашли за старый дом: «Ого, сколько тут ржавого железа! Запомним!»

Постучались в дверь райсобеса: «Кому из инвалидов нужна пионерская помощь?»

Проходили улицей — заметили, что ни одного деревца нет. Непорядок. Приметим.

Заполняются блокноты разведчиков. Дел столько, что ни одному пионеру, ни одной тимуровской команде, ни даже целому пионерскому отряду ни за что не выполнить. Ну что ж — донесения попадут в совет дружины, и получится как у Маяковского: «Что не сделает один — сделаем вместе!» И вправду, вскоре к засечённым разведкой точкам вышли боевые пионерские отряды и звенья. Открыли игротеку во дворе, собрали и сдали лом, взяли шефство над пенсионером, посадили топольки и огородили их, чтоб какой-нибудь растяпа не налетел, не повредил молоденького деревца.

Разведка идёт дальше, находит всё новые дела, и совет дружины даёт всё новые задания ребятам. А разведчиков становится с каждым днём больше. Никто не назначал мальчишку в патруль — сам прибежал и говорит: «Был вчера в аптеке, туда старушки приходят за лекарством. Знаете, какие старые? Еле-еле ходят! Давайте разносить лекарства по домам!»

Вот и хорошо — значит, у человека глаза стали зоркими, а совесть — пионерской, значит, почувствовал он, что и за это в ответе его дружина.

В Костроме, Омске и некоторых других городах ребята так хорошо научились работать, что стали создавать зоны пионерского действия. Это очень интересное дело!

…Висит в пионерской комнате карта микрорайона школы — большая, во всю стену. Разбита карта тоненькими линиями на участки, каждый участок заштрихован другим цветом. И ещё стоят на карте какие-то значки.

Ну-ка, попробуем расшифровать странную карту. Что значат эти линии и значки?

Тонкие линии — это границы зон отрядов. У каждого отряда — свой район, в котором отряд отвечает за всё.

А значки нанесла на карту пионерская разведка отрядов. Вот детский сад — туда надо посылать ребят поиграть с малышами.

Вот недавно посаженный сад — его надо взять под пионерскую охрану.

Вот библиотека — надо помочь выдавать книги.

Вот почта — надо приходить сюда по праздникам разносить телеграммы.

У каждого отряда в зоне свой штаб. Отсюда совет отряда руководит боевыми действиями пионеров.

Видите, как продумано пионерское наступление!

Важное сообщение

В начале года с фронта пионерского наступления пришло очень важное сообщение: ленинградские пионеры вызвали всех ребят страны на соревнование в честь XXII съезда Коммунистической партии Советского Союза.

Ленинградский штаб юных пионеров объявил, что пионеры города Ленина создадут ленинские комнаты и уголки в каждой школе города и области, напишут летопись пионерской организации своего города, будут собирать металлолом на нефтепровод дружбы, на генераторы для Прибалтийской электростанции. Газета «Ленинские искры» весь год будет выходить на пионерской бумаге.

Но самое главное — ко дню съезда над многими дружинами зажгутся пятиконечные красные звёзды. Далеко-далеко будут сверкать они, и каждый пионер, каждый прохожий, все люди будут знать: в этой школе работает дружина — спутник семилетки.

Пока эту книгу наберут и напечатают, пока попадёт она на полку школьной библиотеки, кое-что из того, что здесь написано, придётся изменить. Например, где напечатано слово «будет», вы мысленно поставьте другое слово — «есть».

Потому что пионеры учатся жить и бороться у коммунистов. У пионеров, как и у настоящих коммунистов, слово крепкое. Если они сказали «будет» — значит, всё так и выйдет, как они сказали.

Владимир Иванович Степаненко

Товарищ Михайлов

После ноябрьских морозов на землю лёг снег, но скоро сошёл. Небо опять заволокло тучами, и пошёл дождь. Ему, казалось, не будет конца.

В один из таких серых дней ученик пятого класса Лёнька Перепелов, истомившись сидеть дома, вышел на улицу. Дождь хлестал косыми струями, гоняя по лужам пузыри. Будь мальчик наблюдательней, он давно бы обратил внимание на рабочего, который махал ему рукой и что-то кричал. Но слов нельзя было разобрать: их относил ветер.

— Эй, эй!

Лёнька оглянулся. На пустынной улице никого не было, и он подумал, что далёкий голос ему только послышался.

Ещё летом в посёлке начали прокладывать водопровод, но работу закончить не успели. На улице была разворочена мостовая, высились горы глины и всюду валялись огромные металлические трубы. Когда ребята играли в «казаки-разбойники», Лёнька прятался в трубах и бегал в них не пригибаясь.

Сейчас под дождём глина размокла и расплылась во все стороны. Идти было трудно, и ноги у Лёньки поминутно разъезжались. Он начал уже жалеть, что вышел на улицу. Если разобраться, то ему совсем не обязательно менять сегодня в библиотеке книгу.

— Эй, эй!

Теперь Лёнька увидел рабочего. Добраться к нему было нелегко. Мальчику надо было сойти с тротуара, перебраться через глубокую канаву по мокрым, скользким доскам. Хорошо представив себе весь путь, Лёнька собрался улизнуть домой. Но в этот момент снова раздался голос рабочего. В нём уже слышались нетерпение и досада.

«Что ему надо от меня?» — сердито подумал Лёнька. Он уже подходил к рабочему, когда тот громко закричал:

— Слышишь, иди скорей!

Лёнька побежал.

Пожилой мужчина в толстой брезентовой куртке, высоких резиновых сапогах, одетый как все рабочие-строители, внимательно посмотрел на мальчика.

— А я думал, что ты испугался. Полчаса тебе кричу. Сбегай, парень, за нашими рабочими. Они обедают в столовой кирпичного завода. Первого, кого увидишь в резиновых сапогах, тащи сюда.

— А что случилось?

— Заслонку здесь выбило. Мне одному никак не справиться. Надо воду откачивать. — Рабочий показал на помпу.

Она показалась Лёньке похожей на маленький миномёт, который он видел в Музее Советской Армии.

Лёнька заглянул в яму, где яростно хлестала вода, и от страха попятился. «Раньше чем минут за двадцать мне не добраться до столовой, — подумал он. — А потом столько же надо будет потратить на обратный путь…»

Мальчик неуверенно взялся за длинную отполированную руками рабочих деревянную ручку и неуверенно сделал два взмаха. Насос несколько раз громко чмокнул и далеко выплюнул воду.

— Можно, я буду качать?

— Справишься? — Рабочий критически оглядел щуплого Лёньку, словно не особенно верил в его силы. — Попробуй. — Рабочий достал из кармана два куска шпагата. — Если сейчас заслонку не закрыть, вода, брат, наделает здесь беды. — Не торопясь, он обмотал шпагатом левый рукав куртки и протянул правую руку Лёньке, чтобы он ему помог.

Мальчик догадался: это — чтобы вода меньше заливалась в рукава.

— На, держи! — Рабочий протянул Лёньке свои брезентовые рукавицы. — Как тебя зовут?

— Лёней… Я не возьму. Рукавицы вам самому нужны!

— Бери, бери, если дают! — Рабочий нетерпеливо засунул рукавицы в карман Лёнькиного пальто. Старательно подтянув высокие резиновые сапоги, он стал спускаться. — Если рабочих увидишь, зови сюда. Они тебе помогут.

— Хорошо.

Лёнька услышал, как рабочий зашлёпал сапогами по воде. Мальчик широко расставил ноги, взялся за ручку помпы. Скоро он хорошо изучил помпу и понял её устройство. Стоило ему только опустить ручку, как вода большим упругим шаром прокатывалась по брезентовой трубе. Лёнька подымал ручку, и вода стремительно вылетала вперёд.

А между тем дождь пошёл сильнее. Тяжёлые капли, как дробь, били по лужам, взмучивали и без того грязную воду.

У Лёньки стали мёрзнуть руки. Он достал из кармана рукавицы и надел. Невольно он подумал о рабочем, которому, наверное, очень холодно стоять в воде. Он подошёл к краю ямы и заглянул туда. В яму посыпалась земля.

Рабочий перестал закручивать гайку, поднял голову и улыбнулся Лёньке:

— Устал?

— Нет. Вам ведь холодно, возьмите рукавицы.

— Есть немного. — Рабочий прошёл вперёд.

Лёнька заметил, что вода поднялась уже высоко и заливает за резиновые сапоги.

— Наши пришли?

— Нет, никого не вижу.

— Устал? Я скоро кончу. Покачай ещё немного.

Лёнька вернулся к помпе. Чтобы немного подбодрить себя, он решил считать. Первый раз он досчитал до трёхсот и немного отдохнул. Потом он отдыхал после ста пятидесяти, а затем — семидесяти… Но эти короткие передышки почти совсем не возвращали сил. Тело мальчика словно налилось свинцом, мучительно болели спина, руки.

В тот момент, когда Лёнька готов был упасть от изнеможения, рабочий громко крикнул:

— Возьми, Лёня!

Лёнька подбежал.

— Смотри не потеряй, здесь все документы!

— Я буду их крепко держать! — Лёнька увидел, что рабочий стоит уже по грудь в холодной воде.

— Дяденька, вылазьте! — испуганно крикнул Лёнька. — Смотрите, сколько воды, утонете. А замёрзли-то как!..

— Есть малость… — Рабочий, как ни старался, не мог сдержать лихорадочный стук зубов.

— Я прошу вас. Ну, пожалуйста, вылазьте! — захныкал Лёнька.

— А я думал, ты герой. Мне осталось ещё одну гайку завернуть. Покачай ещё!

Лёнька подбежал к помпе. Он нажимал на ручку из последних сил. За работой он не заметил, что качать ему помогает молодой парень.

— Я больше не могу! — прошептал Лёнька и грудью навалился на ручку помпы.

Но, к его удивлению, ручка продолжала двигаться.

— Скажи, Михайлов давно в яме? — услышал Лёнька и, обернувшись, увидел парня.

Он был в брезентовой куртке и резиновых сапогах.

— Давно… Боюсь утонет. Меня не слушается, — пожаловался Лёнька.

— Я говорил уже, — озабоченно вздохнул парень. — Василий Иванович упрямый: не вылезет, пока всё не сделает.

Лёнька осторожно опустил руку в карман пальто, где лежали документы. Первой попалась небольшая красная книжка.

«Коммунистическая партия Советского Союза», — прочитал Лёнька.

— Михайлова? — спросил парень и перегнулся к Лёньке. — Родился в семнадцатом, в партии с августа сорок первого. Я это точно знаю. Когда в партию поступать буду, обязательно у него рекомендацию попрошу.

— Кто он?

— Как — кто? — удивился парень. — Обыкновенный человек.

— Да я не об этом спрашиваю. Инженер он, прораб?

— Рабочий он, вроде меня.

— Лёня… — Из ямы показалась сильная рука Михайлова.

Лёнька и парень поспешно бросились на помощь.

Михайлов вылез. С его брезентовой куртки и брюк ручьями стекала вода. Лицо и губы посинели, но по-прежнему молодо блестели серые глаза.

— А, это ты, Борис? — устало сказал Михайлов. — Заслонку здесь вырвало.

Отдавая Михайлову документы, Лёнька осторожно дотронулся рукой до красной книжечки.

«Товарищ Михайлов! — подумал Лёнька про себя. — Я познакомился с настоящим человеком».

Ирина Ивановна Стрелкова

Мужество

У ребят на Иртыше есть давний обычай. Если вырос мальчишка и набрался сил, он однажды небрежно говорит друзьям, греющим животы на тёплой речной гальке:

— Ну, я пошёл на тот берег.

Входит в воду и плывёт размашистыми сажёнками. На самой быстрине берёт чуть наискосок, чтобы не снесло. По обычаю, рядом плывёт кто-нибудь из старших ребят — на всякий случай.

Иртыш переплыть — это по правилам усть-каменогорских мальчишек всё равно, что сдать экзамен на смелость, на общее уважение.

Недавно Алёша тоже пробовал перемахнуть через Иртыш. Доплыл до середины, где воду морщит сильное течение, — и повернул обратно. Побоялся, что сил не хватит. Ведь плыл-то он один.

Так что экзамена на смелость Алёша пока не сдал, хотя и мечтает, как все его сверстники, о межпланетных путешествиях, о полётах в Космос, где нынешние мальчишки, когда подрастут, будут пытать свою силу и мужество.

О звёздных кораблях Алёша мечтает всерьёз. И очень волнует его вопрос: годится ли он в капитаны звёздного корабля?

Ростом Алёша не мал, но физически слабоват. Как-то в школе на уроке физкультуры он дважды сбил планку на пустячной высоте. В третий раз Алёша прыгать не стал. Ребята из класса засмеялись, а быстроногая веснушчатая Ленка подскочила поближе и что-то ему выпалила прямо в лицо.

Что крикнула Ленка, ребята не разобрали. Только Алёша в тот же день с ней расквитался: отлупил в одном из тихих закоулков. Поблизости, чтобы просигналить, если покажется кто из взрослых, караулил его одноклассник Валерка. Тот самый Валерка, который живёт с Алёшей в одном доме и даже в одном подъезде. Тогда они ещё дружили, а сейчас их дружба рассохлась. Именно рассохлась — иначе не скажешь. Ребята даже не ссорились. Просто Валерке стало с Алёшей скучно: к нему придёшь, а он идти никуда не хочет.

Сейчас у Валерки новые друзья. С ними хоть на Иртыш, хоть в горы.

А у Алёши закадычных приятелей в шестом «В» больше нет. Зато есть человек, с которым он проводит целые дни. Этот человек — Алёшина мама.

Сегодня Елена Дмитриевна улыбается, ездит по комнате в своём низком, на колёсиках кресле. А вчера ей вдруг стало очень худо. По сжатым побелевшим губам видел Алёша, что Елена Дмитриевна с трудом удерживает стоны. Он уложил её в постель. С проворством опытной сиделки достал шприц, прокипятил иглу, отломил запаянный кончик ампулы.

Бывало, что маме становилось легче после укола, а случалось, что обычное лекарство не приносило облегчения и приходилось вызывать «скорую помощь». Вчера тоже кончилось «скорой помощью». Только поздней ночью, проводив врачей, Алёша заснул на диванчике напротив постели мамы. В тринадцать лет мальчишки спят очень крепко. Все мальчишки — только не Алёша. Он просыпается, едва лишь мама пошевелится, двинет рукой.

— Нужно что-нибудь? Сейчас подам.

Утром Елене Дмитриевне стало легче. Ей очень хочется, чтобы Алёша пошёл на улицу, погулял. Недавно у него появился велосипед, о котором он так мечтал. Утро наступило свежее, чистое, можно замечательно покататься…

Алёша не поддаётся уговорам Елены Дмитриевны, как не поддавался он и Валерке, звавшему то на улицу, то в горы, то на Иртыш. Алёша боится оставить маму одну. После стольких срочных и обычных врачебных посещений он отлично знает, как коварна та болезнь, что сковала руки и ноги Елены Дмитриевны и не даёт покоя её сердцу.

К тому же у Алёши немало хлопот по дому. Он прибирает комнату, моет полы, поливает цветы. Елена Дмитриевна любит зелень, и сын развёл дома целый сад. У больных людей плохой аппетит, и Алёша выучился стряпать вкусные блюда.

Это не очень весёлое занятие для мальчишки — чистить картошку, крутить мясорубку, ползать по полу с мокрой тряпкой, стирать, выносить помои. Тогда на уроке физкультуры Ленка ударила по самому больному месту.

— Это тебе не горшки выносить! — вот что крикнула она Алёше, вот чего он ей не мог простить.

Покончив с хозяйственными делами, Алёша садится за старенькую пишущую машинку. Печатать он выучился, чтобы помочь Елене Дмитриевне написать книгу об Алёшином деде.

Дед Алёши был замечательный человек. Сейчас, когда незнакомые люди слышат, что фамилия Алёши — Панкратьев, они обязательно спрашивают:

— Тому Панкратьеву не родня ли?

Есть в Усть-Каменогорске сад, который зовётся Панкратьевским.

Есть улица имени Панкратьева. Это всё в честь Алёшиного деда, знаменитого садовода Дмитрия Гордеевича, который даже виноград сумел вырастить на суровом Алтае. Крепкий человек был Дмитрий Гордеевич. И смелый. В годы колчаковщины у себя на заимке прятал он большевиков.

Большую, хорошую жизнь прожил садовод и в память о себе оставил людям десятки созданных им сортов яблонь, малины, смородины. Елена Дмитриевна тоже выросла умелым садоводом. А потом её сломила болезнь. Дмитрий Гордеевич не поверил, когда врачи сказали ему, что дочь больше не встанет, не выйдет поутру в сад. Алёша тогда ещё маленький был. Глядя на него, дед тревожно говорил:

— А ты крепок ли вырастешь?

Будь Дмитрий Гордеевич сейчас жив, может, немного огорчился бы, что Алёша не так мускулист и лицом бледноват: всё оттого, что меньше, чем другие, бегает и прыгает на улице. Но характером внука своего Панкратьев был бы доволен. Крепким, мужественным человеком растёт Алёша.

Нужно иметь сильный, стойкий характер, чтобы дома быть всегда весёлым и ласковым, как бы ни было тебе трудно.

Алёша помогает маме победить болезнь, У Елены Дмитриевны есть любимое дело: она пишет книгу. И оба они — мать и сын — не одиноки. Приезжают друзья. Они на руках выносят Елену Дмитриевну, везут её в свой коллективный сад, где растут «панкратьевские» яблони, спрашивают советов. И ещё друзья есть: слесари-монтажники с завода, борющегося за звание коммунистического. И две девочки — Валя и Галя, дочери подруги Елены Дмитриевны. Они не обижаются, если Алёша откажется от прогулки с ними и один раз, и другой. На третий раз у него наконец найдётся свободный час, и весёлая компания укатит на велосипедах по шоссе.

Но почему же всё-таки скучно с Алёшей его ближнему соседу Валерке? И почему нет у него друзей в классе?

Однажды, узнав, что у Алёши много хлопот по дому, отряд прислал к нему тимуровскую команду. Алёша встретил ребят радостно, а на другой день хмуро сказал:

— Больше не приходите.

— Ну и пожалуйста, — решили в отряде, — обходись без нас, если ты такой нелюдимый.

А ведь Алёша отказался от помощи товарищей вовсе не потому, что он нелюдимый. Просто он заметил, что шум и суматоха, поднятые ребятами, утомили мать. Не каждый же умеет мягко и бесшумно ухаживать за больным человеком. Ребята этого не сообразили. Не догадались, что поступать по-тимуровски — это не только наколоть дров и натаскать воды. Тимур и поиграть умел с маленькой девчонкой, дочерью командира. А вот Валерке стало скучно с товарищем, у которого много забот и мало времени для прогулок.

Вообще-то они неплохой народ, эти боевые мальчишки с Иртыша. Но не очень понимающий. Для них смелый человек тот, кто переплыл Иртыш. А тот, кто прыгает неважно, достоин только насмешки. Дружба для них — это общие забавы. И только.

Пройдёт время — и сегодняшние мальчишки поведут в Космос звёздные корабли. На долгие годы расстанутся с Землёй отважные космонавты. Труден будет их путь. Не только сила и смелость понадобятся на этом пути. Капитаном звёздного корабля будет мужественный, стойкий в беде, верный, заботливый, сердечный человек.

Хорошим капитаном сможет стать Алёша!

Екатерина Михайловна Рязанова

Хорошая дорога

Когда я вырасту, я стану инженером-дорожником. Не верьте, пожалуйста, моей маме, которая утверждает, что я буду просто футболистом. Она думает, что футболист бегает по стадиону за мячом, бьёт его ногами и больше ничего не умеет.

У нас половина класса в футбол играет, а теперь мы ещё решили и дорожниками стать. Вы, может быть, думаете, это потому, что в нашем городе автодорожный институт? Нет, совсем по другой причине. Сейчас расскажу. Сначала про футбол.

Футбол у нас все любят. И команда у нас хорошая. Только тренироваться негде. Собирались на пустыре стадион построить, а теперь там дома выросли, словно грибы после дождя. И ещё новые строят. Теперь там совсем маленькая площадка осталась, где можно мяч погонять. В школьном дворе сторожиха не разрешает. «Стёкла, — говорит, — побьёте, а мне отвечай за вас».

Удивительно, как все взрослые не любят, когда ребята играют в футбол! Домой только явишься после тренировки, мама тотчас всплёскивает руками и начинает звать папу:

— Сергей, Сергей, ты пойди-ка сюда! Ты только взгляни на сына! Ты посмотри на его ботинки! А брюки, боже мой! А портфель! Что ты делал с портфелем?!

Папа, конечно, выходит из комнаты в переднюю.

— М-м-м-да!.. — произносит он и смотрит на меня с таким видом, что я спешу посмотреться в зеркало.

И ничего особенного не вижу. Конечно, вид у меня не для гостей и не для театра. Школьная форма плохо приспособлена для футбола. Но всё же, к чему эти ахи и охи, не понимаю!

Если у меня ворот распахнут и галстук набок съехал, так это потому, что нет ни одной пуговицы. Я сегодня обводил Ваньку Чижова, а он так обозлился, что дёрнул меня за воротник. Пуговицы так и отлетели. Зато судья дал ему штрафной за грубую игру и пригрозил удалить с поля. А штаны запачканы совсем немножко. Я их хорошенько почистил, когда домой шёл. Вот с этой стороны белые пятна — это извёстка. Мы тогда на строительной площадке играли, и Ванька мне подножку дал, а судья не заметил. А вот эти пятна — от красного кирпича. Когда нас со стройки прогнали, мы на набережную пошли. Там дорожки красным кирпичом посыпают. Но и тут нам поиграть как следует не пришлось. Кругом дети, няньки, коляски, того и гляди в малыша угодишь! Но всё же мы там сыграли, ничего. Тогда у нас ещё мяч был…

— Где ты мяч взял? — удивляется мама. — Я тебе запретила брать мяч раньше субботы.

— А я и не брал твоего мяча. Играй, пожалуйста, в него сама, если тебе для сына жалко… — говорю я и на всякий случай прячу портфель за спину, чтобы мама ни о чём не догадалась. Она и не догадывается.

— Не дерзи, пожалуйста, — говорит она. — И ступай умываться.

А когда я пошёл, она прибавила, обращаясь к папе:

— Не понимаю, кирпичи они, что ли, ногами гоняют!

А мы вместо мяча погоняли по дорожкам мой портфель. Он всё равно старый, а нам без тренировки невозможно.

В школе тоже никакой поддержки.

— Смотри, Синицын, — то и дело повторяет мне наша классная руководительница Раиса Михайловна, — проиграете вы все экзамены!

Это она отобрала у моего приятеля Генки Косицына новенький футбольный мяч, который подарили ему на день рождения. Он вздумал принести его в класс, показать ребятам. Раиса Михайловна сразу углядела мяч, отобрала, ловко расшнуровала покрышку, выпустила из мяча воздух и затолкала Генкин мяч в свой портфель.

— Ну вот! — сказал я. — Теперь его и не надуешь! Ведь у нас ни у кого насоса-то нет.

— Отдайте, — жалобно попросил Генка и на всякий случай прибавил: — Я больше не буду.

— Отдам, когда сочту возможным, — ответила Раиса Михайловна.

Генка чуть не заплакал. Ведь по мячу мы ещё ни разу не ударили, ни разочка! Дома Генка пожаловался матери, но не помогло.

— И правильно сделала ваша учительница, — сказала мать. — Не таскай в школу игрушки…

А разве футбол — игрушки! Сходите-ка на «Динамо», увидите, какие это игрушки!..

Раиса Михайловна, что бы ни случилось, — всё против футбола поворачивает. Поиграем перед школой немножко, на уроки прибежим без минутки опоздания; войдёт она в класс, а мы уже на местах. И всё же она строго так на тебя смотрит:

— Опять футбол? Что это за повальная эпидемия!

Но вот полили дожди. Площадка перед новостройкой стала похожа на тарелку с молочным киселём. Бульвары и скверы закрыли. Кончился наш футбол.

А у нас с Генкой работы прибавилось. Ведь мы с ним на Большой Затонской живём. У нас осенью ни проехать, ни пройти: лужи, колдобины, грязища!

Ну, мы с Генкой кое-где возле домов камешки положим, кирпичные дорожки сделаем. Прохожим перебраться можно, и нам с Генкой в школу легче идти.

А вот шофёрам на нашей улице хоть плачь: въехать — въедут, а выехать не могут. Машина в грязи буксует, чуть не с кабиной в колдобину уходит. Шофёры ругаются. Сколько раз тракторами машины вытаскивали!

Вот мы с Генкой и приладились шофёров выручать. Сначала всё пытались колдобины камнями и мусором забрасывать, но мало помогало: дожди размоют песок и глину и вся наша работа пропадает. Тогда мы доски приспособили. Как услышим, что машина натужно ревёт мотором, а люди кричат «давай, давай!», мы с Генкой тут как тут! И дощечки наши под задние скаты — раз!

Машина покачается, засопит, как медведь, и выбирается из ямы.

— Спасибо, ребята! — крикнет нам шофёр и даст газу.

А другой ещё и дощечки попросит:

— Всё равно они вам больше не нужны, а мне могут пригодиться.

Но мы наши доски не отдавали.

— По нашей Затонской знаешь сколько машин ходит? Ещё многих шофёров придётся выручать. Не ты один застрял на нашей улице…

Нас с Генкой многие шофёры знали. Сколько раз в кабину сажали и катали до самой Волги. Ну, обратно, конечно, приходилось по грязи топать.

И вдруг однажды стало непривычно тихо на нашей улице. Перестали по ней машины ходить. Что такое? Оказалось, перегородили нашу Затонскую небольшим красным заборчиком с надписью: «Проезд закрыт».

На следующее утро перед самой школой прибегает за мной Генка и кричит:

— Пошли скорее! На нашу Затонскую машины пришли!

— Разве открыли проезд? — спрашиваю, а сам спешу к сараю за досками.

— Куда ты? — смеётся Генка. — Там дорожные машины пришли. Нашу Затонскую асфальтировать собираются.

— Ну да? — не поверил я.

— Беги сам погляди.

Выскочили мы на улицу, а там, и правда, машины. И бригада дорожных мастеров инструменты складывает.

Подошли мы с Генкой поближе, стали приглядываться. Один пожилой рабочий, видно мастер или бригадир, распоряжается. Мы у него кое-что порасспросили. Ничего, объяснил.

— Сейчас, — говорит, — полотно дороги подготовлять будем. Видите, землеройные машины пришли: бульдозер, скрепер, канавокопатель.

Мы засмеялись: зачем на дороге канавы рыть, их и так на нашей Затонской достаточно! И про полотно подумали: «Ошибся мастер, полотно только в магазине тканей продают».

А когда он прибавил, что у нашей дороги ещё и «одежда» будет, — вот сначала, говорит, «подушку» будем класть, — мы с Генкой вовсе расхохотались. «Шутит дядя!» Мы ведь тогда ничегошеньки не понимали в дорожном строительстве, просто прибежали поглядеть на машины.

Подошли к одной, осмотрели острый нож вроде плуга, спрашиваем:

— Это для чего?

— Это и есть канавокопатель, — отвечает рабочий.

— А это что за машины такие?

— Как же вы не знаете? Это — простой бульдозер, а это — скрепер.

Ему — «простой», а мы в первый раз увидали.

Оказалось, что дорожное строительство не такое уж простое дело. Знаете, как дорогу строят?

Сначала нужно сделать земляную насыпь, или, как говорят дорожники, «подготовить земляное полотно». Потом прорыть канавы по обе стороны дороги для кюветов, а поперёк — для труб и мостов. Потом приступают к постройке проезжей части. Она должна быть особенно прочной: здесь рассыпают песок и гравий, мелкую и крупную щебёнку. И всё укатывают тяжёлыми, большими катками. А уж сверху надевают «одежду» из асфальта и асфальтобетона. Вот уж никогда прежде не думал, что одежду надевают не только люди, но и улицы и площади города!

Стали мы с Генкой смотреть, как машины нашу Большую Затонскую выравнивают, бугры и кочки срезают, ямы землёй и щебнем засыпают. Так зазевались, что на уроки опоздали.

От Раисы Михайловны выговор получили и от ребят неприятность:

— Ведь голосовали, чтобы за звание «Спутника» бороться, а сами?

И верно, мы с Генкой голосовали.

— Ладно, — говорим, — не кричите. Не будем опаздывать.

На следующий день мы пораньше из дому вышли, чтобы на дорожные работы поглядеть. Смотрим, а машины не работают, стоят.

— Что такое? — спрашиваем у знакомого мастера.

— Рабочих мало. Песок некому разгружать, беда!

Перемигнулись мы с Генкой, положили наши портфели в сторонку и побежали за лопатами.

Рабочие молча подвинулись и дали нам место. Песок довольно тяжёлый, если его полной лопатой брать. Я сразу вспотел весь. Смотрю — Генка тоже красный. Подошёл мастер, увидел нас, остановил:

— Вы зачем полную лопату нагребаете? И черенок надо держать вот здесь. Лопаты вам не по росту. А работаете весело, молодцы! В каком классе учитесь?

И тут мы с Генкой вдруг вспомнили, что нам давно в школу пора. Побросали лопаты, мастеру ничего не ответили, схватили портфели и помчались в школу.

Входим — уроки уже начались, тишина, в коридорах никого! Делать нечего, постучали мы в класс, вошли, встали у самой двери. Раиса Михайловна молчит. И весь класс тоже молчит. И все на нас с Генкой смотрят. Смотрят и молчат! Ужасно неприятно. Не выдержал я:

— Раиса Михайловна, извините нас, пожалуйста, мы нечаянно опоздали!

А сна всё молчит. И класс весь тоже молчит.

— Мы не хотели опаздывать, — жалобно говорю я и дёргаю Генку за рукав.

— Да, мы не хотели… — повторяет Генка и вздыхает.

Тогда Раиса Михайловна поднимается со своего места и спрашивает:

— Опять футбол?!

Мы с Генкой удивлённо переглядываемся и оба мотаем головами.

— Вы ещё будете отрицать? — грозно спрашивает Раиса Михайловна и показывает на наши штаны: — А это что? А это?

И тут мы с Генкой видим, что наши ботинки в грязи, а брюки, куртки и руки выпачканы в песке.

— Нет, это не футбол, — говорю я, а сам потихоньку чищу свои брюки.

— Глядите, глядите, Раиса Михайловна, мы сегодня пол выметали, а они опять сорят! — запищала со своей парты Надька Сорокина. Ужасная ябеда!

Но Раиса Михайловна не слушала Сорокину. Она медленно приблизилась ко мне и ещё раз спросила, взяв меня за рукав:

— Так ты утверждаешь, Синицын, что не играл сегодня в футбол? И не поэтому опоздал?

— Нет, не поэтому, — упрямо мотнул я головой.

Тут Генка вмешался в разговор:

— Да какой сейчас футбол, Раиса Михайловна? Это мы дорогу помогали строить.

— Какую дорогу? — немного тише спросила учительница и отпустила мой рукав.

— Да нашу Большую Затонскую асфальтируют, а рабочих мало. Мы там помогали немножко и вот… задержались…

— Ступайте садитесь на место, — сказала Раиса Михайловна и, повернувшись к ребятам, прибавила: — Ну-с, на прошлом уроке мы с вами разобрали предложение…

Когда уроки кончились, в наш класс пришла вожатая школы. Ну, думаем, опять нам взбучка! А вожатая говорит:

— Мне сейчас рассказала Раиса Михайловна, какое вы дело затеяли. Повторите-ка мне, что вы там придумали с Большой Затонской?

Мы с Генкой рассказали Надежде Алексеевне, как помогали строить дорогу.

— Ну, и что же? Так одни и думаете там копошиться? — спросила нас Надежда Алексеевна. — Почему же весь класс на это дело не поднимете?

Мы с Генкой переглянулись. Нам это и в голову не пришло. Вот было бы здорово! Одно дело мы с Генкой, а другое — весь класс!

— А ещё бы лучше — всей школой прийти! — мечтательно сказал Генка.

— Отлично, — сказала вожатая. — Вот вы и организуйте всё дело по классам, поскольку вы инициаторы. А я переговорю с комсомольцами. Только, чур, не забывать, — погрозила нам вожатая пальцем, — что в пионерские обязательства входят не только полезные дела и помощь взрослым, но и хорошая учёба и дисциплина.

— Уж теперь мы не забудем, — пообещал я, вспоминая, как весь класс наказал нас за опоздание. — Да и опаздывать теперь не придётся. Надо будет расписание составить, когда кому выходить на строительство дороги, — сказал я.

— Замечательно! — одобрила вожатая. — Вот ты и продумай это расписание.

На следующий день мы чуть свет прибежали к знакомому мастеру и предложили ему нашу помощь.

— А какой класс? Может, первый? У нас работа тяжёлая.

— Поглядите на нас, — сказали мы с Генкой. — Разве такие ребята в первом классе бывают? Мы в шестом уже учимся…

— Ну, ежели в шестом, то можно подумать, — согласился мастер.

И наш класс первым вышел строить дорогу. Мы рассыпали песок, разравнивали граблями гравий и щебёнку, подносили рабочим инструмент. Скоро к нам присоединились комсомольцы всей школы. Работа двинулась быстрее.

Мы с Генкой бывали на строительстве каждый день, старый мастер называл нас своими прорабами и обещал даже выписать наряды. Но мы с Генкой отказались. Зачем нам наряды? Ведь улица для всех будет хорошей, а для нас с Генкой особенно, потому что мы на ней живём.

Но самое интересное, произошло совсем недавно. Нас с Генкой вызвала к себе Раиса Михайловна. Мы сначала испугались, а потом всё же пошли в учительскую.

Раиса Михайловна вдруг вытащила из своего портфеля Генкин футбольный мяч и при всех учителях отдала его Генке. Мяч был плоский, как лепёшка. Видно, Раиса Михайловна так и носила его в своём портфеле.

Генка пробормотал «спасибо», и мы хотели уйти, но Раиса Михайловна сказала «подождите» и продолжала рыться в своём громадном портфеле, будто собиралась найти там ещё один мяч.

Наконец она достала и протянула мне — как вы думаете, что? — насос! Маленький велосипедный насос, без которого по-настоящему мяча не надуешь.

— А это тебе, — сказала Раиса Михайловна. — Ведь ты, кажется, жаловался, что у вас в команде нечем надувать мячи?

Мы с Генкой снова собрались было в класс бежать, но у Раисы Михайловны была ещё одна новость для нас:

— Директор разрешил вам тренировки в школьном дворе, но только два раза в неделю, запомните!

— А стёкла? — на всякий случай спросил я.

— Там навесят деревянные решётки, — ответила Раиса Михайловна и засмеялась.

Мы с Генкой ещё раз сказали «спасибо», чинно вышли из учительской, но за дверью не выдержали, подпрыгнули и помчались в класс рассказывать про подарки.

Когда наша Большая Затонская стала совсем чистой и нарядилась в новую прекрасную одежду, знакомые шофёры стали ездить по нашей улице на больших скоростях. Они только подмигивали нам с Генкой.

Старый мастер говорил, что помощь школьников чуть не вдвое ускорила работу. А я думаю, что новая дорога построена не только скорее, но главное — лучше других.

Впрочем, спорить я не стану. Вы можете сами посмотреть на Большую Затонскую. Пройдитесь по её новому асфальту, зайдите в 25-ю школу имени Н. Г. Чернышевского, она совсем неподалёку. Спроси́те наших ребят, они расскажут всё, как было.

А лучше всего приезжайте в Саратов на машине, посади́те нас с Генкой в кабину и провезите по всей Затонской до самой Волги. Мы с Генкой можем и сами всё подробно вам рассказать, потому что отлично теперь знаем, как строятся хорошие дороги.

Надежда Николаевна Бромлей

„Лена, ты скоро выйдешь?“

Велосипед один, а их во дворе — четырнадцать девчонок и мальчишек. У некоторых ещё и ноги не достают до педалей — такие это маленькие ребята. Но к велосипеду тянутся все.

Да разве покатаешься? Саша прижал его к себе, даже рукой звонок прикрыл: «Мой!»

Вечером все четырнадцать в сборе, а с ними ещё Лена. Она читает сказки… одну, другую, третью, и почему-то каждая сказка про зверей добрых и жадных. Ребята слушают, да нет-нет и скосят глаза на Сашу. И Лена смотрит: сидит Саша весь красный.

Когда домой расходились, он, проглатывая слова, сказал:

— Я вынесу… катайтесь…

А на другой день, придерживая велосипед за седло, Саша и Лена бегут рядом. А на велосипеде — девчушка…

Вот какие у Лены «волшебные» сказки.

Загадки у Лены тоже необыкновенные.

Затеют мальчишки драку во дворе, а Лена в окошко им кричит:

— Эй, вы, отгадайте: «Два кольца, два конца, посредине гвоздик». Что это такое?

И некогда мальчишкам драться. Отгадку придумывают.

Лена Охотина — большая, она пионерка, а во дворе не важничает, всё время с маленькими возится — за это и привязались к ней малыши. Прыгают они — Лена им верёвку покрутит, мячи раздобудет, чтобы все играли. Даже с самыми крошечными она часто занимается. Ходить их учит, в колясках катает, пока их мамы в магазин ушли. А если кто из ребят на улицу небрежно одетый выйдет, или перепачканный вареньем, или растрёпанный, Лена домой прогонит, да ещё девочек-санитарок пошлёт в порядок грязнулю приводить.

Думаете, её кто-нибудь старшей над малышами назначил? Нет. Это она сама себе во дворе пионерское дело нашла. Вот и раздаются у неё в квартире телефонные звонки, и тоненькие голоса нетерпеливо спрашивают: «Лена, ты скоро выйдешь?»

А. Федотов

Трудное счастье

С осени в эту квартиру стали хаживать «божьи люди». Они засиживались допоздна, читали церковные книги и пели длинные скучные молитвы. Таня очень уставала от этих песнопений и часто засыпала прямо на полу у окна, где она обычно сидела. Как-то раз одна из странниц даже пожалела её:

— И зачем ребёнка-то мучить? Уж больно мала она…

— Ничего, за бога и пострадать можно, — сурово оборвала её Анна Андреевна, мать Тани.

Каждую субботу и воскресенье она водила Таню в церковь, а вечерами заставляла повторять за собой непонятные слова молитв. Если дочь ленилась, Анна Андреевна наказывала её: ставила на колени в угол или больно била старым отцовским ремнём.

Таня не любила маминых гостей. Ей хотелось выйти на улицу, где бегали, смеялись и играли такие же ребята, как и она. Но мать приказывала:

— Сиди дома. И в школу не пущу. Церковь — вот твоя школа. А книги — это дьявольское наваждение.

Только вмешательство учителей заставило Анну Андреевну отпустить дочь учиться.

Но в классе Таня ни с кем не дружила. На переменах тихо сидела за своей партой и наблюдала в окно, как девочки прыгали через верёвочку или играли в «салочки». Впрочем, и одноклассники тоже сторонились замкнутой, исподлобья смотревшей на них девочки. Но не знали они, как тяжело переживала всё Таня. «Счастливые… — с завистью думала она, глядя на весёлых подруг. — Им мамы всё разрешают, а мне…» И слёзы сами появлялись на глазах.

Лидия Николаевна, старая заслуженная учительница, видела, что с Таней творится что-то неладное. «Почему она чуждается ребят? — думала Лидия Николаевна. — Конечно, это влияние матери… Что же предпринять?..»

Учительница знала крутой характер Таниной матери и не решалась сразу начать с ней серьёзный, откровенный разговор. Помог случай…

В первый день пасхи Таня не пришла в школу. Ребята видели, как она с матерью направлялась в церковь. Рассказали об этом учительнице.

Вечером Лидия Николаевна и две девочки из класса долго стучали в квартиру, где жила Таня. Вышла соседка.

— Они ушли в церковь. Вы разве не знаете, что Таня поёт в церковном хоре? — удивилась она. — У неё замечательный голос!

На следующий день учительница попросила ребят задержаться после уроков.

— Я слышала, — сказала Лидия Николаевна, — что кое-кто смеётся над Таней. Хорошо ли это? Тане надо помочь. Почему с ней никто не дружит?

— Она сама такая… — послышались голоса.

— Неправда. Просто вы её ещё плохо знаете. Ну, скажите мне, кто из вас слышал, как она поёт?.. Видите, оказывается, никто не слышал…

Таня появилась в классе через несколько дней, На большой перемене к ней подсела Валя Сергеева:

— Ты что, болела?

Таня ничего не ответила.

— А знаешь, у нас скоро будет концерт. Ты, может, споёшь что-нибудь? Понимаешь, не хватает певцов.

— Да я песни петь не умею, — неуверенно произнесла Таня.

— Ты думаешь, мы умеем? Мы тоже не артисты…

Домой они шли вместе. Всю дорогу говорили. Валя впервые за три года услышала, как Таня смеялась. Подумала: «А ведь она может быть и весёлой. Хорошо, что согласилась петь…»

Но назавтра Таня пришла с заплаканными глазами.

— Что с тобой? — забеспокоилась Валя.

— Ничего, — судорожно всхлипнула Таня. — В концерте я участвовать не буду. Мама не велит.

— Как это — не велит? — заволновалась Валя.

Таня молчала.

Лидия Николаевна, слышавшая этот разговор, подошла к девочкам.

— Я думаю, ты выступишь в концерте, Таня. Я поговорю с твоей мамой.

Прошёл год.

Таня крепко подружилась с Валей Сергеевой. Её влекло к этой хрупкой на вид, но очень энергичной девочке. Подруги вместе оставались в школе после занятий или шли к своим подшефным — в детский сад. Так Таня постепенно входила в жизнь коллектива. Но однажды произошёл такой случай.

Как-то Петька Соболев вдруг ни с того ни с сего подскочил после звонка к Тане, садившейся за парту, и, кривляясь, стал дразнить её:

Богомолка и дичок,

Поп, монашка и дьячок…

Таня побледнела, плотно сжала губы, а потом тихо сказала:

— Зря ты так. Ведь ничего не знаешь…

В классе наступила неловкая тишина.

— Петька балбес! — вдруг крикнула Валя, и кудряшки лихо подскочили на её голове. — Сам ты дьячок и двоечник, а ещё обзываешься!

Ребята разом заговорили, зашумели, словно потревоженный улей. Однако в общем гаме нетрудно было разобрать, что все защищали Таню. Чтобы скрыть своё волнение, Таня опустила голову и уткнулась в учебник.

Незаметно Таня очень изменилась. Прежде тихая, нерешительная, она теперь вместе со всеми бегала на стадион, занималась в драмкружке, ходила на экскурсии, охотно выполняла общественные поручения. Ребята полюбили её за добрый, приветливый нрав и весёлый характер. Даже Петька Соболев перестал дразнить её «дичком».

Как-то раз председатель совета отряда Володя Беленький сказал на сборе:

— Есть у нас в классе один человек… Догадались, о ком я говорю? Это…

— Конечно, — радостно закричала Валя, — это ты про Таню. Надо принять её в пионеры!

— Чего ты лезешь вперёд? — недовольно отмахнулся Володя. — Я и сам знаю. И не лезь, когда тебя не спрашивают.

Валя была очень рада за подругу и даже не обиделась на Володины слова.

— Помните, ребята, субботний концерт, — мечтательно проговорила она. — Как чудесно Таня пела украинские народные песни. Настоящий соловейчик! Я очень хочу, чтобы она была в нашем отряде.

День, когда Тане повязали красный галстук, вихрем ворвался в её душу. Ей казалось, что она самый счастливый человек на свете. Но, когда она пришла домой, радость её померкла. Мать строго взглянула на сияющее лицо дочери и потребовала:

— Сейчас же сбрось эту тряпку! Красный цвет — сатанинский цвет.

Кровь бросилась в лицо Тани. «Как?! Снять галстук? Опозорить честь пионера? Подвести ребят, Валю?» Но Таня не решилась перечить матери. Она медленно развязала и сняла галстук. А вместо него надела крестик. Анна Андреевна на этот раз одержала победу.

Каждый день Таня приходила в школу в галстуке, а около дома поспешно прятала его на самое дно портфеля и вынимала крестик. Однажды мать нашла Танин галстук и так разгневалась, что выгнала дочь из дому. Вся в слезах, долго бродила Таня по городу. Поздно вечером соседи открыли ей дверь, и она ночевала на кухне.

Девочка не осмеливалась возражать матери и снова стала петь в церковном хоре. Ребята об этом не знали. Её тянуло к ним, но смотреть в глаза друзьям было стыдно. И Таня ошиблась ещё раз: о своих страданиях она не рассказала никому, даже своей лучшей подруге Вале. Не решилась просить помощи в отряде, у вожатой и учителей. Она не была убеждена, что её правильно поймут. А остаться без отряда, без школы ей было страшно.

Анна Андреевна не простила дочери, что та вступила в пионеры и тем самым «согрешила» перед богом. Когда наступили летние каникулы, она сказала:

— Пойдёшь со мной ко святым киевским местам. Молиться будешь, чтобы бог простил твои грехи.

…В жаркий июльский день по пыльной дороге устало брели двое: женщина и девочка. У обеих за плечами были котомки, в руках длинные суковатые палки.

— Мам, я больше не могу, — остановившись, проговорила девочка. — Давай отдохнём.

— А ты молись! Шагай и молись. Проси святого Николая-угодника, чтоб он дал тебе сил.

Девочка снова понуро поплелась за матерью. «Когда всё это кончится? — думала она. — Который день идём, идём, а конца пути не видно… И какие грехи я должна замаливать? С ребятами дружу? Пионеркой стала?»

Тане вдруг вспомнилось, как весь класс собирался пойти посмотреть приезжий цирк. Все ходили возбуждённые, и целый день разговоры были только о цирке. Таня стояла в коридоре и с грустью думала: «Все пойдут сегодня в цирк, а я нет… Эх, были бы у меня деньги!..» Кто-то тронул её за плечо. Таня обернулась и увидела Валю Сергееву:

— Хочешь, пойдём с нами в цирк. У нас есть один лишний билет. Ты что, не веришь? Честное пионерское, есть! Это девочки просили меня сказать тебе…

Вспомнив этот случай, Таня улыбнулась: «Если бог всемогущ, — как говорит мать, — то почему он не уничтожает тех, кто читает книги, ходит в кино, носит красный галстук? Может быть, в самом деле бога нет? Кто его видел?.. Сказать матери — страшно…»

В Киев пришли поздно вечером. Направились прямо к монастырю. Утром вместе с толпой богомольцев пошли прикладываться к «святым мощам». Потом мать показала Тане большую икону, «плачущую настоящими слезами».

«Откуда у неё берётся столько слёз? — удивилась Таня. — Может, их наливают туда?»

— Дедушка, а можно посмотреть, что за иконой? — спросила она у церковного сторожа.

Анна Андреевна дёрнула дочь за руку и, стыдясь укоризненных взглядов богомольцев, потащила её на улицу.

«Как же так, — не могла успокоиться Таня, — если икона плачет настоящими слезами, то почему мне не дали посмотреть, что делается за иконой?»

Когда они вернулись домой, Таня, пересилив страх, заявила матери:

— А бога-то нет!

Анна Андреевна вздрогнула, словно её кто-то неожиданно ударил, потом громко заохала, запричитала и, схватив веник, начала с ожесточением стегать им дочь.

На этот раз Таня не плакала. Она стиснула зубы и молча переносила боль. «Бей, бей, — шептала она про себя, — а бога-то всё равно нет! Если он слышит, что я говорю, то почему не проваливается пол, не обрушивается потолок? Ага! Значит, всё это — враки…»

Это была первая большая победа Тани. Она уже не снимала дома красного галстука и не боялась проклятий странников. Ей было легко и свободно, будто она сбросила с плеч огромную тяжесть. Мать, казалось, перестала замечать её.

Но однажды в субботу Таня пришла домой пораньше. Анна Андреевна, протянув ей деньги, необычно ласково сказала:

— Сходи, доченька, к вечерней молитве. Поставь свечку богу.

«Что это ей вздумалось опять посылать меня в церковь? — недоумевала девочка. — Наверное, «божьи люди» надоумили. Ну да, конечно. Утром снова приходили две старушки. Они с матерью о чём-то пошептались, а потом, как обычно, долго пили чай».

Таня деньги взяла, но в церковь не пошла. Она побродила по улицам родного города, посидела в садике. «Мама меня любит. Она не хочет мне зла, — думала Таня. — Но как убедить её в том, что она заблуждается? Как оградить её от «божьих людей», которые заявляются к нам в дом, когда им вздумается? Нет, мне с ними не по пути».

Задумавшись, Таня не заметила, как очутилась перед домом. Тихо постучала в дверь:

— Мама, открой, это я.

В доме находились богомольцы. Они уже знали, что Таня не ходила в церковь, и решили наказать «богоотступницу». Поставив девочку на колени перед иконой, сунули ей в руки по утюгу…

Очнувшись утром на полу, Таня почувствовала во всём теле острую боль. Взгляд скользнул в угол. Оттуда доносился горячий шёпот:

— Господи, помоги!.. Господи!..

Таня тихо позвала:

— Мама…

Анна Андреевна встрепенулась, поднялась на ноги и подошла к дочери. Размахивая кулаками, заговорила:

— Я тебя, грешницу, в монастырь отправлю! Всю жизнь будешь грехи замаливать! Станешь монашкой, невестой боговой.

— Мамочка, милая, хорошая, — обняв мать за ноги, заплакала Таня. — Ты должна понять меня. Ну зачем ты себя и меня мучаешь? Зачем?

Таня заглянула ей в глаза. Худощавое, морщинистое лицо матери, казалось, окаменело. Вздрагивая от гулких, нервных ударов сердца, девочка с надеждой ждала ответа.

— Нет! Пойдёшь в монастырь, — сухо изрекла Анна Андреевна и отвернулась.

— В монастырь?! Не пойду! Я учиться хочу!

До отхода автобуса «Кривой Рог — Днепропетровск» оставались считанные минуты. Таня с маленьким чемоданчиком в руке стояла чуть поодаль от касс и растерянно оглядывалась по сторонам. «Неужели никто не придёт? Даже Валя?..» Снова вспомнился вчерашний день. Таня опять поссорилась с матерью, которая и слышать не хотела о её учёбе в техникуме.

— Там одни безбожники. В них течёт сатанинская кровь, — упрямо твердила она.

— Ну и что? — возражала Таня. — Я ведь тоже безбожница.

Анна Андреевна промолчала и ничего не ответила. Утром она всё-таки не выдержала и, когда Таня собралась уходить, обняла её и жарким, сухим шёпотом сказала в самое ухо:

— Доченька, не забывай меня. Пиши.

— Да вот же она! — отвлёк Таню от грустных мыслей громкий Валин голос.

Девочки окружили подругу.

— Понимаешь, Тань, — спешила объяснить Валя, — мы за цветами бегали. Вот, возьми.

Таня уткнула радостное лицо в огромный букет свежих астр.

— Спасибо, девочки. Спасибо, дорогие… — растроганно повторяла она.

Автобус тронулся.

— Доброго пути! Пиши нам, Таня…

Подруги ещё долго махали вслед уходящей машине.

Юрий Иванович Ермолаев

Ничего особенного

Шестиклассник Вася Галкин пришёл из школы молчаливый и на редкость задумчивый. Посмотрела на него мама и огорчилась: не иначе, как двойку получил. Но мама ошиблась. Дело было совсем не в двойке.

…Час назад, когда в шестом классе «А» кончились уроки, председатель совета отряда Саша Запылаев сказал:

— Пионеры, останьтесь, дело есть!

Ребята насторожились. В шестом «А» все были пионерами. И уж если Саша так обратился к одноклассникам, значит, хотел сообщить им что-то особо важное. Ребята перестали укладывать в портфели книги, притихли. Саша встал из-за парты и мрачно спросил:

— Слышали пословицу: «Рукава засучили, а о деле забыли»?

— Ты это к чему? — крикнул со своей парты Вася Галкин, вытирая о промокашку запачканные чернилами пальцы.

— А к тому, что как взяли мы обязательства по пионерской двухлетке, так и успокоились, — ответил Саша.

— Почему — успокоились? — зашумели ребята. — Разве мы что-нибудь не выполняем?

— Выполнять-то выполняем, — согласился Саша, — а вот нового ничего не придумали. Другие отряды за это время столько интересных дел нашли. В шестом «Б» кружок гимнастов организовали. Они пирамиду к первомайскому концерту разучивают. Пятиклассники вожатых для октябрятских звёздочек готовят. А мы… в общем, нам надо срочно что-то придумать.

— Давайте отремонтируем скворечники, которые на школьном дворе висят, — тотчас предложил Вася Галкин. — На них ведь природные условия влияют. Может, прогнило что!

— Скворечники уже кружок «Умелые руки» ремонтирует, — ответил Саша. — А нам надо такое дело придумать, чтоб всех ребят поразить.

— Знаю, придумал! — опять крикнул со своей парты Вася Галкин. — Предлагаю расставить на лестничных площадках столбики с указателями, где какой класс занимается.

— А для чего эти столбики нужны? — засмеялся Саша. — Ты что, не знаешь, на каком этаже учишься?

— Я-то знаю, — не сдавался Вася. — А вдруг в школу иностранная делегация приедет или родители на собрание придут! Это же новое дело. Таких столбиков ни в одной школе ещё нет!

— Потому и нет, что не нужны они, — зашумели ребята.

— Ну, тогда сами предлагайте, раз вам мои предложения не нравятся, — обиделся Вася. Но сидеть спокойно он не мог и сейчас же зашептал соседу по парте толстяку Косте: — Будет у нас дело, вот увидишь! В раздевалке вешалка шатается. Дождёмся, когда рухнет, и починим.

— Вешалку за час сделать можно, а потом что? — зашептал в ответ Костя.

— Такое важное предложение сразу не придумаешь, — сказал Вася. — Его обмозговать надо. Давайте до завтра отложим.

— Верно! — поддержали Васю ребята. — К завтрашнему дню каждый что-нибудь придумает. А чьё предложение самое интересное, то и выполнять будем.

На этом и разошлись.

Васе Галкину очень хотелось, чтобы ребята приняли его предложение. Но на ум приходило только то, что каждому второкласснику известно. Отчаявшись, Вася решил посоветоваться с домашними.

— Пусть каждый ученик вашего класса научится приводить в порядок свой костюм, — предложила мама, разглаживая Васину форму.

— Такое обязательство мы ещё в третьем классе брали, — отмахнулся Вася. — Скажешь тоже!

— Ай-ай-ай! — укоризненно покачал головой отец. — Как ты маме отвечаешь.

И он внёс своё предложение:

— Научитесь-ка вы все быть вежливыми.

— Пионеры, папа, и так должны быть вежливыми, без всяких обязательств, — вмешался в разговор старший брат Васи девятиклассник Сергей и добавил: — А какое интересное дело вам взять, думать нечего. Вокруг столько дел, что всех и не переделать!

— Ну назови хоть одно! Назови! — подскочил к нему Вася. — Мы тоже сначала так думали, а как стали предлагать — всё уже известно.

— Ладно. Завтра пойдём в школу, я тебе покажу ваши дела, — пообещал Сергей.

— Только не забудь. Мне перед уроками нужно интересное предложение внести.

Утром братья пошли в школу вместе. Как только вышли из дому, Сергей предупредил:

— Смотри вокруг внимательно. Если что заметишь — скажи.

Прошёл Вася шагов десять, огляделся и сказал брату:

— Вон я галку на заборе заметил, ну и что из этого?

Сергей улыбнулся и молча зашагал дальше. Через несколько шагов Вася опять сказал:

— Вон дым из трубы заводского общежития идёт и сосулька на крыше висит. Ну и что?

Сергей опять только улыбнулся. Так молча и дошли до школы.

— Смеёшься ты надо мной, что ли! — рассердился Вася. — Как не стыдно, а ещё заместитель секретаря комитета комсомола!

— Значит, кроме галки на заборе и дыма из трубы, ты ничего не заметил? — спросил Сергей и, посмотрев на часы у школьного подъезда, предложил: — Время у нас есть, пройдём ещё.

Перешли братья через дорогу — сразу перед ними общежитие ремонтного завода. Почти новое здание. Недавно построили. Остановился Сергей у общежития и спросил Васю:

— Ничего тебе в глаза не бросается?

— Бросается, — сказал Вася. Общежитие покрасили. Раньше оно серое было, а теперь побелили.

— А ещё что примечаешь? — спросил Сергей.

Вася засмеялся:

— Какие-то человечки на стене нарисованы. И забор вон как некрасиво покосился. А больше ничего нет.

— Очень хорошо, тогда пошли дальше, — сказал Сергей.

Только за общежитие свернули — на углу водопроводная колонка. А из крана струйка воды течёт. Кто-то не до конца ручку завернул. Вася хотел кран закрыть, да чуть у самой колонки не упал. Так там скользко!

— Точно на катке! — сказал он Сергею. — Льда-то наросло, как на Северном полюсе!

— Значит, заметил, что льда много? — удовлетворённо спросил Сергей и направился в их переулок; вдоль него тянулась аллейка молоденьких тополей. Их ребята всей школой прошлой весной сажали.

— Смотри-ка! — воскликнул Вася. — Кто-то у двух тополей ветки обломал. Вот безобразие!

— Да уж хорошего мало, — подхватил Сергей. — И человечков на домах рисовать не следовало бы, и, когда у колонок лёд скользкий, — непорядок.

Больше Сергей ничего не сказал. Да и не надо было. Вася и так всё понял. Прибежал он в школу и сразу отыскал Сашу:

— Есть у меня предложение!

После уроков Саша рассказал всем одноклассникам, что Вася предложил навести порядок во всех дворах и на улицах их маленького района. Казалось, ничего особенного в этом предложении не было, а понравилось оно всем.

— Надо сегодня же за дело браться, — засуетился толстяк Костя. — Чего зря время терять!

Разбились ребята на бригады, распределили задания и разошлись кому куда нужно.

А на следующее утро вышел Вася на кухню умываться и слышит, как соседка его матери говорит:

— Так я этой водопроводной колонки боялась, вы представить себе не можете. Каждый раз, как за водой идти, — соль с собой брала: лёд посыпать. А сегодня прихожу, а там весь лёд сколот и вокруг песком посыпано. Чудеса, да и только! Знала бы я, кто это сделал, в газету бы благодарность написала.

Вася под краном чуть водой не захлебнулся от удовольствия.

До чего ж интересно получается! Хвалит Вера Сергеевна неизвестных людей, а сама ведь их хорошо знает. Все они в этом же доме живут. А один — именно он, Вася, — даже перед ней стоит и спокойно полотенцем вытирается. Ну, прямо, как в загадочном кинофильме!

А дальше ещё интереснее получилось: комендант заводского общежития уехал на несколько дней в Москву. А вернулся, подошёл к общежитию и никак не поймёт, почему стены у него такие чистые стали? Неужели сами жильцы побелить их догадались?

Вышел комендант в садик при общежитии, сел на скамейку. Посмотрел вокруг и ещё больше удивился. Забор, правда, не новый, но в том месте, где он покосился, выпрямлен, и в землю подпорки вбиты. Комендант по квартирам — жильцов благодарить. А они в один голос отказываются. Некоторые даже сами коменданту спасибо говорят, а другие смеются:

— Может, у нас какие таинственные шефы объявились?

— Таким шефам я всегда рад, — сказал комендант. А сам подумал: «Не иначе, как директор завода проходил мимо, увидел неполадки и прислал рабочих. Надо ему объяснить, почему у меня ремонт общежития задержался».

И комендант пошёл к директору завода. По дороге он встретил своего друга — садовника летнего парка Кузьму Ивановича Колтыпина.

— Посмотри-ка на эти тополи, как ловко у них ветки подстрижены, точно в парикмахерской были. — И садовник указал на растущие вдоль тротуара деревца.

— Красиво подрезаны, — согласился комендант и похвалил Кузьму Ивановича: — Сразу мастера видно!

— В том-то и дело, что я до них не дотрагивался, — рассмеялся Кузьма Иванович.

— Кто же их так аккуратно причесал? — удивился комендант и спросил: — Уж не шефы ли какие у тебя объявились?

— Точно! — сказал Кузьма Иванович. — Хорошие шефы, деловые. Пойдём, я тебе их покажу. Они вон у того дома дежурят.

Пошли приятели к этому дому. Комендант от волнения закурил, а пустой коробок в сторону бросил. Только хотел что-то Кузьме Ивановичу сказать, а перед ним точно из-под земли вырос пионер с красной повязкой на рукаве.

— Вы, дяденька, на фронте были? — спросил пионер.

— А как же? — улыбнулся комендант. — За взятие Берлина медаль имею.

— А почему вы тогда такой неметкий? — удивился пионер. — В урну коробком попасть не можете?

Хотел комендант сказать, что он и не целился, но посмотрел ещё раз на красную повязку с надписью «пионерский патруль» и молча поднял брошенный коробок. А от смущения даже опять его к себе в карман сунул.

В это время из соседнего двора выкатился большой разноцветный мяч, а за ним прямо на мостовую выбежала девочка лет пяти. Пионер с такой же красной повязкой поднял мяч, взял девочку за руку и увёл её во двор.

— Теперь видишь, какие у нас шефы объявились? — спросил довольный Кузьма Иванович.

А пионерский патруль, неторопливо шагая вдоль улицы, продолжал свой первый рейд по району.

В. Гришин, В. Дубинский

Всюду друзья у Оксаны

Никогда Оксана не каталась на велосипеде, не плавала, не играла в «казаки-разбойники». В раннем детстве она перенесла тяжёлую болезнь — полиомиелит и очень долго ходила на костылях. Время от времени её парта в классе пустует. Оксана опять на операции.

— Я обещала папе терпеть во время операции, — говорит Оксана. — А знаете, как тяжело терпеть, когда тебе делают вытяжение. Сама удивляюсь, как я во время операции молчу. А если заплачу, то злюсь на себя.

В Иркутске Оксана лежала в палате с годовалыми и двухлетними ребятами. Иногда заплачут ночью ребята, маму зовут. Оксана их успокоит, укроет потеплее, сказку расскажет. Врач в шутку называл её: «Наша внештатная сестра милосердия».

Училась Оксана в больнице, и училась неплохо. Её отец переезжал с одной стройки на другую. «Куйбышевская готова. Еду теперь в Сталинград!» — говорил он дочери, когда ей было двенадцать лет. Потом Оксана прочитала в письме: «Еду в Братск».

Оксане очень хотелось вместе с отцом переезжать с одной стройки на другую, хотелось сделать что-то полезное своими руками, почувствовать себя нужной людям.

Наконец врачи сказали, что она может ходить. Ходить!

…У одной стены диван, у другой — кровать. Нужно ступить пять шагов по ковру. Всего пять шагов! Но как трудны они! Сошлись густые Оксанины брови. И вдруг… на середине комнаты костыль подвернулся.

А через пятнадцать минут «скорая помощь» увезла Оксану.

Ещё семьдесят дней пришлось провести в больнице. В ту зиму Оксана пропустила целую четверть.

Подруги утешали девочку: «Ну, останешься на второй год. Никто же тебя за это ругать не будет. Все поймут». Все понимали. Не хотела понимать только сама Оксана. Пусть она не может прыгать и танцевать. Зато учиться она сумеет не хуже других. Лёжа в кровати, девочка решала задачи, находила на карте незнакомые страны, города, реки, повторяла правила орфографии и пунктуации.

Вечером она брала в руки любимую книжку, на обложке которой рукою Бориса Полевого было написано: «Оксане Костюченко с уверенностью в том, что в своей жизни она ещё набегается, напрыгается, натанцуется…»

И она опять поднялась с больничной койки.

Ребята, которые учатся с ней в одной школе, ни разу не видели её скучающей. В Братске она подружилась с третьеклассниками.

Внимательно слушают ребята Оксану. Вожатая рассказывает о жизни их далёких сверстников в жаркой Африке, о школьниках Китая, о трудной судьбе негритянских малышей в Америке.

Ребята хотят знать очень много. Значит, Оксана должна знать ещё больше, и вечерами она склоняется над газетой — здесь вести со всего мира.

Далеко от Братска — Леопольдвиль и Пекин, Дели и Афины. Но если ты по-настоящему любишь людей, которые живут и борются там, то не так уж трудно представить себе все эти города.

И словно оживают в сознании Оксаны ровные газетные строки.

Афины. Жаркий июльский день 1959 года. У здания суда собралась огромная, негодующая толпа людей. В тесном зале военного трибунала заняли свои места судьи и адвокаты. На скамье подсудимых 17 человек, скованных железными наручниками. И среди них национальный герой Греции Манолис Глезос. Тот самый Манолис, который 31 мая 1941 года вместе со своим другом Сантасом пробрался на крышу древнего Акрополя, охранявшегося немецкими фашистами, и сорвал ненавистное знамя с паучьей свастикой.

Тысячи людей различных стран пяти континентов не находили покоя в дни суда над греческим патриотом.

В эту ночь Оксана Костюченко — девочка из далёкого сибирского города Братска — не сомкнула глаз.

Заметив, что Оксана чем-то взволнована, её отец, Григорий Кузьмич, насторожился.

— Папа, ты — коммунист, ты — честный, сильный, — с волнением проговорила наконец девочка. — Ну скажи, разве справедливо бросить в тюрьму такого человека?..

— Это ты про Глезоса, дочка?

— Да, про Глезоса. Завтра я пойду собирать подписи. Я пионерка и не могу больше сидеть сложа руки.

И показала отцу большой лист плотной белой бумаги. Сверху крупная надпись: «Молния». А ниже шёл текст: «Товарищ! В эти дни в Афинах военный трибунал судит национального греческого героя Манолиса Глезоса. Это же беззаконие! Поставь и ты свою подпись под словами:

Свободу Манолису Глезосу!»

Рано утром, в час, когда просыпался город, Оксана уже была в общежитии у строителей.

— Товарищ, вы читали в газетах про Манолиса Глезоса? — спросила она мужчину в рабочем комбинезоне.

— Читал, дочка, — ответил тот.

Оксана торопливо достала лист бумаги, развернула его и подала рабочему:

— Распишитесь, пожалуйста, здесь.

И рабочий охотно поставил подпись. То же самое сделали его товарищи.

Весь день собирала Оксана подписи. Девочка побывала и на стройке, и в магазине, и в маленьких уютных домиках строителей. К вечеру петицию подписали более 400 жителей Братска. Оксана бережно запечатала её в конверт и написала адрес: «Греция, Афины, греческому правительству».

Однажды в газете «Пионерская правда» была напечатана маленькая заметка о том, что Оксана Костюченко собирает подписи в защиту Манолиса Глезоса. И вот в редакцию и в Братск к Оксане стали приходить письма от незнакомых друзей. А их у Оксаны оказалось сотни, тысячи. Сколько доброты, бодрости и отзывчивости в этих письмах! И в других городах и сёлах по примеру Оксаны пионеры тоже стали собирать подписи в защиту Манолиса Глезоса.

В дни, когда весь мир с тревогой следил за трагическими событиями в Конго, Оксана прислала в редакцию «Пионерской правды» письмо.

«Дорогие ребята! — обращалась она к пионерам. — Вы, конечно, читали в газетах о том, что творится в мире. Сегодня по радио сказали, что подлые слуги колонизаторов хотят любым способом убить Патриса Лумумбу. Захотят — устроят «попытку» к побегу… Ребята, нам, пионерам, надо поднять голос в защиту Лумумбы.

Конго совсем маленькая страна, и её терзают. А нас, пионеров, — миллионы. Мы — тоже сила! Пишите зарубежным друзьям — пусть и они поднимут свой голос в защиту мира. Мы и сами должны думать о своём будущем. И пусть знают те, кто готовит войну, что советские пионеры думают не только о своём благополучии».

Вот какая смелая и сильная духом пионерка живёт в городе Братске.

Анатолий Алексеевич Безуглов

И сокращаются большие расстояния…

Было это два года назад. На майские праздники, как обычно, приехали дядя Лёша с Галочкой.

Боря недолюбливал эту худенькую, звонкоголосую, дерзкую девчонку. Не будь она гостьей и маминой племянницей, да ещё дочерью любимого дяди, Боря уж как-нибудь сумел бы поговорить с ней.

Раздоры начались ещё тогда, когда Боря учился во втором классе. Мама спросила у дяди, как учится Галочка, и дядя, усмехнувшись, ответил, что у девчонки «куриный почерк». Боря хихикнул, а мама вытащила Борины тетради, где на каждой странице стояла круглая пятёрка.

Боря гордился молча. А чёрненькая Галка, едва доросшая Боре до плеча, вдруг сказала:

— У них учительница в очках.

И объяснила:

— Когда она Борину тетрадку проверяла, очки надеть забыла. Смотрите, «Лайка» с маленькой буквы написано, а учительница не увидела.

— С большой буквы пишутся имена и фамилии, — возразил Боря. — А «Лайка» — это вовсе кличка.

Взрослые засмеялись, и дядя Лёша посоветовал:

— Вы бы, ребята, пошли поиграли.

Но игра не ладилась.

— Ни у кого из наших ребят нет такой электрической железной дороги, — похвалился Боря.

— Подумаешь, — Галка пожала худенькими плечиками. — Такую дорогу всякий в магазине купить может. А у нас одна девочка вылепила из пластилина баллистическую ракету. А у тебя ракета есть?

Боря не успел ответить.

— Ракеты ещё в магазин не завезли! — закричала Галка.

Так и пошло. Галка, наверное, очень скоро отучила бы мальчика хвастаться, но всё дело портила мама.

— Лёша, Галочка! — звала она. — Поглядите, какие изумительные туфли привезли Боре из Чехословакии. Узенькие носы, совсем как у взрослых.

Боря умоляюще посмотрел на маму, но было поздно: в глазах Галки зажглись насмешливые искорки. Это было, когда Боря учился в четвёртом классе.

Год спустя Боря неосторожно похвастался Галке, что, если он закончит седьмой класс с отличными отметками, папа купит ему мотоцикл.

Девчонке только этого и нужно было.

— «Мотоцикл», — захихикала она. — Подумаешь! Вот у нас в школе на собранный металлолом целый вагон для поезда в метро построили. Не веришь? Поезжай от Первомайской до Киевского. Голубой вагон, и над дверью, если изнутри смотреть, медная табличка: «Построено из металлолома, собранного пионерами».

Можно было, конечно, ответить, что метро для всех, а на мотоцикле будет ездить один Боря. Но почему-то Боря постыдился приводить этот довод.

— Папа говорит, — тараторила Галка, — хвастаются только те люди, которым нечем хвастаться.

Боря, признаться, не совсем понял, что хотела сказать сестра, но с тех пор старался в её присутствии побольше молчать.

Но вот теперь у Бори есть одна вещь, про которую никто не скажет, что её можно купить в магазине. Это открытки. Их уже пятьдесят шесть штук. И все они присланы из ГДР.

Когда папа был в городе Дрездене, то познакомился там с рабочим, у которого есть сын Макс — Борин сверстник. И вот ко дню Бориного рождения пришла красивая открытка. Папа перевёл её. Там было поздравление и адрес. И ещё было написано: «Пиши, все мальчики из нашего класса завидуют, что у меня есть знакомый в Москве».

Боря написал письмо. Так как дня рождения Макса он не знал, то поздравил нового знакомого заранее, на будущее. Потом Боря сообщил, в каком классе он учится, какие у него отметки.

Вскоре пришёл ответ. Макс писал, что учится тоже хорошо, и поздравил Борю с будущим днём рождения его родителей.

Поломав голову, что бы написать в ответном письме, Боря сообщил Максу, что получил две пятёрки — по истории и русскому, четвёрку по математике и хочет собирать немецкие открытки. К письму были приложены пять открыток — виды Москвы.

Как назло, папа уехал в командировку, и переводить открытки было некому.

Присылали эти маленькие разноцветные подарки Макс и его товарищи по классу. Короче говоря, уже пятьдесят шесть штук дожидались приезда папы и перевода на русский язык. Боря пытался сделать это сам, но у Максовых одноклассников, как назло, были удивительно неразборчивые почерки.

Второго мая, как обычно, пришли дядя Лёша и Галочка. Боря разложил на столе открытки и, конечно, Галка сразу же обратила на них внимание.

Больше того, у девочки загорелись глаза и она пробурчала, что наконец-то братец занялся интересным делом.

Боря, сияя, демонстрировал свои сокровища.

— А это что? — любопытствовала Галя.

— Дом такой старинный. Называется «замок».

— Вижу, что замок, а в каком он городе?

— В Потсдаме, около Берлина, — важно ответил Боря.

Это было написано на обратной стороне печатными буквами, которые он хорошо читал.

— А почему тут мопс?

— Порода собак такая. Немецкая…

— А что написано под мопсом?

Надпись была сделана какими-то необычными буквами.

— Это очень старинная открытка, — уклончиво ответил Боря.

Впрочем, об этом можно было догадаться по желтизне бумаги и каким-то бурым пятнам. Да и чернила на обороте давно уж выцвели.

— Что ж, тебе её прислали ещё до того, как ты родился?

— Прислали недавно. Эта открытка была в коллекции у одного мальчика, а потом он переслал её мне.

Но Галка не слушала. Она уже лезла в шкаф за словарём.

— Что ты делаешь?

— Там есть старинный алфавит. Давай прочтём надпись.

Пришлось попыхтеть, пока не разобрали: «Бесте глюквюнше цур зильберне хохцейт».

— «Бесте глюквюнше» я знаю, — солидно сказал Боря. — Это «наилучшие пожелания». А «цур» значит «к». Вот теперь только узнать бы, что значит «зильберне хохцейт».

Поискали в словаре. Боря оторопел. «Зильберне» — это значило серебряная. С этим ещё можно было бы примириться. Но «хохцейт» было не чем иным, как «свадьбой».

На несколько секунд у Бори мелькнула надежда.

— Ерунда, — сказал он. — Неправильно перевели. Разве свадьба может быть серебряной?!

Но оказалось, что может. Дядя Лёша это подтвердил.

— Ну и что? — хмуро бурчал Боря. — Мало ли какие открытки бывают…

А Галя смеялась.

— Ну, а кому поставлен этот памятник?

— Гумбольдту.

— А кто такой Гумбольдт?

Но Боря рассердился: конечно, Галка просто завидует ему. У них-то в школе наверняка ни у кого нет такого количества открыток. Он сказал ей об этом.

Галя только тряхнула косичками:

— А ты приходи к нам, сам увидишь. У нас у многих ребят есть открытки из Индии, а уж в школе… Приходи.

— Из Индии?! — Боря даже подпрыгнул. — Из настоящей Индии?!

Вечером Борис долго сортировал свои открытки.

Некоторые из них были в двух экземплярах, а мопсов с разными надписями оказалось целых четыре штуки. Если Галка не сочиняет, то можно будет выменять трёх мопсов на индийские открытки.

На следующий день, сразу после уроков, Боря отправился в Галину школу.

Он пересек двор с маленькими, наверное, совсем недавно посаженными деревьями и у самых дверей столкнулся с белобрысым малышом — первоклассником. Мальчик взглянул на Борю большими синими глазами, сложил руки лодочкой и весело сказал:

— Намасте!

— Что? — переспросил Боря.

Мальчик взглянул на Борю и сложил руки лодочкой.

Мальчик, улыбаясь, повторил:

— Намасте!

Боря сморщил лоб. Он вспомнил, что видел этот жест — руки лодочкой, в кино, и догадался: мальчик здоровается. Боря тоже свёл ладони вместе и ответил:

— Намасте!

Мальчик засмеялся и убежал. Неужели этот синеглазый паренёк индиец?

В коридоре Боря прислушался. Ребята говорили на каком-то незнакомом языке. Но выглядели они точно так же, как и Борины приятели по классу. Да как же он сразу-то не догадался: ведь в Галкиной школе преподают индийские языки хинди и урду — самые распространённые из той сотни языков, на которых говорят жители Индии.

Боря поднялся на второй этаж. Никто не обращал на мальчика внимания. Но вот прозвенел звонок, ребята разбежались по классам, и Борис остался в коридоре один.

Что, если сейчас подойдёт кто-нибудь из учителей и спросит: «А ты кто такой, что здесь делаешь?» Не рассказывать же в самом деле про открытки!

Но учителя шли мимо, видимо принимая Борю за своего.

Боря быстро пошёл по коридору и вдруг увидел большой картонный щит с рисунками. Сверху была надпись: «Рисунки на индийские темы».

Чего только не было тут. Какой-то Алёша Логашин из шестого «В» нарисовал Будду, смешного индийского бога, Серёжа Ширко — танцовщицу и лихого барабанщика-аккомпаниатора, а Лена Иванова — старинный мавзолей.

Боря перешёл к следующему стенду. Здесь были большие фотографии с подписями: «Почтамт в городе Калькутте», «Вид города Бомбея с Малабарского холма», «Кашмир. Мастера народного искусства за работой». Боря вспомнил, что видел здания, похожие на эти, и таких же людей в индийских кинокартинах. Может быть, ребята перепечатали кадры? Интересно, как они это сделали и где взяли плёнку?

Постепенно Боря увлёкся выставкой. Да, это были уже не открытки, а большие цветные фотографии — репродукции с картин индийских художников. А это что за смешные шапки, куртки, рубашки для кукол? Ага, понятно: тут же подписи. Это модели индийских костюмов, сшитые девочками.

— Намасте! — послышалось сзади.

Боря обернулся. Рядом стоял мальчик чуть повыше его ростом. Боря почувствовал, что два карих хитрых глаза с любопытством рассматривают его.

— Здесь моя сестра учится, — пробормотал Боря. — Она говорила… А кто это всё сделал?

— Клуб юных путешественников.

— Туристов?

— Иногда и туристов, — загадочно ответил мальчик. — Но вообще-то путешествия у нас главным образом воображаемые.

Чувствуя, что Боря не понимает, мальчик продолжал:

— По карте, по книгам, фотографиям, рисункам.

— Как же можно так путешествовать?

— Очень просто! Вот смотри!

Новый знакомый подвёл Бориса к стенду и начал рассказывать. Боря будто проходил по улицам неведомых городов. На рисунках и фотографиях он видел удивительные здания — каждое со своей историей, любовался пышной тропической растительностью, рассматривал непривычных для его глаз животных.

Папа, возвращаясь из своих поездок, не рассказывал так интересно! Конечно, у него и не было столько фотографий, рисунков, макетов…

— Вот так мы и «путешествуем»… А зовут меня Слава. А тебя как?.. Боря?.. Я в исторической секции. Поэтому мне почти всегда приходится рассказывать первым. Потом рассказывают ребята из географической секции, потом из литературной. У них работа почти такая же интересная, как и у нас. Стихи читают, рассказы, а иногда маленькие сценки ставят. А картины и открытки подбирают ребята из секции индийского искусства, Все наши путешественники теперь про Индию столько знают, что ни в одном учебнике не написано…

— И много у вас ребят, в клубе-то?

Слава пожал плечами.

— Надо будет посмотреть в летописи. У нас есть своя летопись: такая книга про историю нашего клуба. Там всё записано.

На столике, рядом с макетом завода, строящегося в Индии совместно советскими и индийскими рабочими, лежал большой альбом. Новый Борин знакомый начал быстро листать страницы.

— У нас есть тут список всех членов клуба… Думаешь, каждого принимают?

Оказалось, что стать «юным путешественником» не так-то просто. Нужно было прежде всего иметь отличные отметки по иностранному языку. Это понятно. Нельзя же доверить переписку с зарубежными друзьями человеку, который будет делать ошибки в письмах или бегать к учителю и спрашивать: а что мне здесь написали?

Боря вспомнил о мопсах и невольно покосился на свой портфель с открытками.

Впрочем, вспоминать об этом некогда. Боря едва успевал задавать вопросы:

— А кто на этой фотографии, а что здесь снято?

— Индийские танцовщицы выступают на сцене Колонного зала Дома Союзов. А вот они же среди ребят. Вот с самого края на этой же фотографии я.

— Куда это вы собрались с рюкзаками? Неужели в Индию?

— Поход в Калинин. На родину первого русского путешественника по Индии Афанасия Никитина. А вот все мы у памятника Никитину.

Боря не раз ездил в Ленинград. Поезд выходил из Москвы поздно ночью. Перед самым отправлением радио извещало: «Первая остановка Калинин».

Что в Калинине родился Афанасий Никитин, Боря знал, но никогда и не думал о том, что интересно было бы побывать на его родине.

— А из других школ вы принимаете в клуб?

— Зачем? — удивлённо спросил Слава. — Разве вы у себя не можете такой клуб организовать?

— Так мы же индийские языки не изучаем, — вырвалось у Бори. И он тут же понял, какую глупость сморозил: как будто путешествовать можно только по Индии!

Прибежав домой, Боря вытащил из ранца открытки. Какое счастье, что он не успел показать их никому в Галкиной школе, не затеял разговор о них…

В комнату, переваливаясь, вошёл соседский Колька.

— Боря, поиграй с малышом! — донёсся голос мамы.

Колька покосился на открытки в руках Бори.

— Собачка? — осторожно спросил он.

Коля знал, что в Бориной комнате ничего нельзя трогать, и никогда не тянулся к вещам. Он только встал на цыпочки, чтобы получше разглядеть мопсов издали.

— Хочешь подарю?

— Хочу, — вздохнул малыш. — А эти?

Коля протянул руку к остальным открыткам, но Боря остановил его:

— Не трогай. Это я отнесу в школу. Будем путешествовать по ГДР. Понял?

* * *

На выставке «Дружба пионеров всех стран» больше всего народу было около стенда, посвящённого немецким ребятам.

Школьники и взрослые рассматривали фотографии — памятник Шиллеру и Гёте в Веймаре, пионерская «республика» имени Эрнста Тельмана, гигантский лагерь близ Берлина; ребята на строительстве нефтепровода дружбы, что начинается на промыслах восточнее Волги, пересекает добрую половину Европы и несёт целую реку нефти в ГДР.

Были здесь и модели «Вартбурга» и «Трабанта», то есть «Спутника» — легковых автомашин, выпускаемых немецкими заводами; и альбом с рисунками, присланный из Дрездена, и макет домны — детища советских и немецких рабочих, сооружённый во Дворце пионеров в Котбусе.

О каждом из экспонатов рассказывал плотный, загорелый восьмиклассник. Говорил он обстоятельно, подкрепляя свои объяснения свидетельствами: «А об этом написал нам Гюнтер из города Галле», «Это мы узнали от Бригитты из Лейпцига». У всех экспонатов была своя, пусть маленькая, история.

Экскурсоводом был Борис, тот самый Боря, который два года назад пришёл в школу к своей сестре, чтобы обменять мопсов на индийские открытки.

М. Меньшиков

Баялы из Тегерека

Мы выехали из Тегерека на рассвете. Дед Шермат — низенький, толстый возчик сельпо — сказал, что, возможно, часов в девять-десять утра мы будем на Кыргоо. «Поздновато, — возразил я. — Ведь до Кыргоо, говорят, всего двадцать километров». — «Э! Торопятся только домой, — ответил старик. — А я еду в командировку… на два дня». Если бы я знал путь на Кыргоо, я бы ещё вчера ушёл один. Но меня отговорили: много дорог в горах и любой человек, незнакомый с ними, легко заблудится.

И вот я сижу в арбе рядом с Шерматом. Позади гулко охает большой чугунный котёл и дребезжит железная печка. Горкой высятся мешки с мукой и ящики с макаронами. На одном из ящиков сидим и мы с Шерматом. По небу протянулись широкие розовые полосы — отблески близкой зари. Но тут, в долине, ещё темно. Холодными звёздочками светятся огоньки удаляющегося Тегерека.

Пара лошадей, запряжённых в арбу, шла нехотя, часто останавливалась. Дед Шермат не торопил их. Он опустил вожжи и, поплотнее запахнув меховую шубу, дремал: лишь изредка, спросонок, по привычке он чмокал губами и чуть-чуть дёргал вожжи.

Где-то вдали за горами разгорался костёр; небо побелело, наступило утро.

Неожиданно позади арбы послышался весёлый свист и затем мальчишеский голос:

— Дед!.. А дед Шермат!..

— Что тебе? — Старик проснулся и с силой дёрнул вожжи.

— Вы куда едете?

— На Кыргоо, дорогой Баялы.

В предутренних сумерках рядом с арбой появились два мальчика. Один — высокий, в телогрейке, нёс на голове большую связку книг. Другой — поменьше, тоже в телогрейке, с подвёрнутыми рукавами, горбился под тяжестью рюкзака.

— О, да с тобой Урий! — воскликнул дед Шермат, приглядываясь к мальчику с рюкзаком. — И далеко направились?

— Я на Узун-Булак, к дяде Джумалы, — сказал высокий мальчик. — А Урий пойдёт дальше — к деду Сагындаю.

— В Узун-Булак я приеду через неделю. Скажите: дед Шермат привезёт по заказу чугунный котёл и просо.

— Скажем! — Баялы и Урий отстали.

— Счастливой дороги, дедушка! — крикнул Баялы.

— И вам счастливого пути, — ответил Шермат. Он вздохнул и тихо добавил: — Дорога к Узун-Булаку вон там, — и кивнул влево, — всё вверх и вверх… Устанут Баялы и Урий.

— Что это за ребята? — спросил я.

— Ребята? Из нашего совхоза. Пионеры… школьники. Отец Баялы — чабан, пасёт отару на Тегереке. У Урия отца нет, умер два года назад. Живёт с братом.

— А куда они направились? Да ещё с книгами.

— У нас называют Баялы книжным носильщиком.

— Книгоношей? — поправил я старика.

— Правильно, книгоношей, — оживился Шермат. — Он берёт в лавке совхоза книжки и продаёт их на пастбищах.

— И много продаёт?

— Все, какие приносит. Даже скучные.

— Люди, видно, сочувствуют ему: попробуй-ка потаскать с собой тюк книжек, — сказал я.

— Нет, не так! Я видел, как Баялы продаёт книжки. Он при мне зашёл в юрту старика Калмана и вежливо спросил: «Слыхали ли вы, дедушка Калман, о непобедимом богатыре Щорсе?» — «Слышал, Баялы, но мало», — ответил Калман. «Тогда послушайте о нём несколько страничек», — сказал Баялы и прочитал сперва десять, потом двадцать страничек, потому что Калман всё просил и просил читать дальше. В тот день он купил у Баялы книгу о Щорсе и ещё две книги — о матросах и шахтёрах.

— И много у вас таких книгонош?

— Не знаю. На наших пастбищах их несколько человек. И все школьники. Говорят, и на других пастбищах совхоза мальчики и девочки продают книги. Баялы, если ему закажут, приносит и библиотечные книги.

Дорога становилась круче, и дед Шермат вылез из арбы.

— Полегче будет лошадям, — сказал он.

За ним последовал и я.

— Новые люди растут. Хорошие люди, — сказал дед Шермат.

В полдень мы приехали в Кыргоо. На обратном пути в Тегерек дед Шермат обещал заехать за мной.

Я жил в Кыргоо у знакомого чабана. Кыргоо — первая ступенька гигантской лестницы, ведущей ввысь, к зубчатым вершинам гор. Возле зелёных пологих отрогов справа желтеют низенькие песчаные холмы — адыры; прижимаясь к фиолетовым скалам, бурлит, горбится речка, прозванная Поперечной. В высокой, по пояс, траве пасутся отары овец и табуны лошадей.

Крепкий, широкий в плечах чабан Калман Ахматбеков вот уже двадцать третий год весной пригоняет отару в Шор-Булак — самое верхнее пастбище совхоза. Со скалистого перевала далеко внизу видна синяя полоска Иссык-Куля.

— Озеро будто рядом. А на самом деле до него больше сорока километров, — сказал Калман. — Недавно Баллы читал мне легенду об озере.

— Баллы бывает и у вас?

— А как же… Обязательно. Он приносит книги. Если попрошу — читает их вслух. Глаза у меня слабые. От горного солнца, видно.

Жаркое полуденное солнце замерло над горами, над Шор-Булаком. Овцы, истомлённые зноем, в поисках прохлады жались к земле, сбивались в кучу в тени адыров. Калман лежал в зарослях чия и, глядя на фиолетовое безоблачное небо, рассказывал о пионере Баллы Телекееве.

— Я не очень-то любил читать. Считал, что чабану не пристало сидеть с книжкой. И без того у меня, думал, забот много. Но однажды пришёл ко мне Баллы. Так и так, дядя Калман, пионеры Тегерека сажают деревья, растят ягнят и телят, собирают металлолом, сами построили здание школьных мастерских. И ещё мы решили, дядя Калман, доставлять на пастбища новые книги. В Шор-Булаке живёт только три человека. До фермы от вас далеко — вы и в кино не ходите и радио не слушаете… А книга всегда будет рядом. Как друг, товарищ. На вашем пастбище книгоношей буду я. Можете заказывать книги в библиотеке и в сельпо. А я давно книжку в руках не держал. Ну давай, говорю, попробуем, почитаем. В тот день он начал читать мне книжку «Грач — птица весенняя»… Дочитал я её уже один. Потом он принёс «Записки охотника», «Капитанскую дочку». Сейчас жалею: сколько не прочитано мною книг! Тысячи! Нет, поздновато пришёл ко мне Баялы.

И домой старый Шермат не спешил. Лошади шагали будто нехотя, лениво, хотя дорога всё время шла под уклон. Старик напевал какую-то песенку и совсем не обращал на меня внимания.

— Что у вас нового, уважаемый Шермат?

— Ничего! — сказал старик. — Сдал кому надо печку, котёл и муку… Люди довольны, и я доволен.

Вдруг Шермат остановил лошадей и, размахивая руками, закричал:

— Эй, Баялы!

По тропинке спускались два человека; трудно было угадать в них Баялы и Урия — настолько далеко они находились. Но Шермат, бросив вожжи, сидел, поджидая пешеходов.

Глаза не подвели старика: это на самом деле были Баялы и Урий.

— Садитесь, ребята, — пригласил их дед Шермат.

— Спасибо, дед, — сказал Баялы.

Ребята сели, и Баялы стал не спеша рассказывать о пастбищах, о своих встречах, о продаже книг. А Урий не проронил ни слова; он молчал, опустив глаза, и изредка растерянно улыбался.

— Дед Шермат, — неожиданно спросил Баялы, — для чего заменяют баранов овцами?

— Как — заменяют? — не понял старик.

— Вот, скажем, я пасу отару баранов… Ко мне приезжает друг и предлагает сменять барана на овечку. И я меняю.

— Ну, а потом можешь ехать прямо к прокурору. За такой обмен накажут строго.

— За что накажут?

— Тут, Баялы, хитрая механика. Барашек весит семьдесят, а то и восемьдесят килограммов, а овца значительно меньше. Поэтому барашка на базаре иногда можно продать вдвое дороже, чем овцу.

Баялы задумался.

— Вон как выходит, — произнёс он. — Слышишь, Урий?

Урий молчал.

— Мы, дед Шермат, видели, как меняют баранов на овец, — сказал Баялы.

…Это произошло минувшей ночью.

Джумалы, к которому шли ребята, заболел. Дочь его, Айджамал, уехала в Тегерек, чтобы вызвать врача и предупредить управляющего фермой о болезни отца.

Врач приехал, а Айджамал не вернулась: управляющий задержал её на ферме. Вместо Айджамал приехал Атамкул, маленький, с заметным горбом человечек.

— Поезжай, Джумалы, лечись, — сказал Атамкул. — А я за тебя поработаю. Не бойся, с отарой ничего не случится.

Врач увёз Джумалы в Тегерек; Атамкул временно поселился в его юрте. В сумерках туда пришли Баялы и Урий. Они хотели отдохнуть, но Атамкул сказал, что юрта не его и он не хочет отвечать, если какие-нибудь вещи Джумалы исчезнут.

— А мы и в сене ночуем… вон там! — Баялы показал на копну сена невдалеке от юрты.

— Не возражаю, — сказал Атамкул.

Ребята пожалели, что не застали Джумалы. Если бы они знали, что он заболел и уехал, они бы не пришли сюда.

Ребята поглубже зарылись в сено и уснули.

Ночью в долине загудел мотор автомобиля. Первым проснулся Баялы. «Вот сейчас мы уедем домой», — обрадовался он и выбрался из сена. Над горами стояла тёмная, глухая ночь. Вдали, рассекая темноту, через всю долину протянулся сноп яркого света.

— Баялы… Подожди… — Рука Урия ухватила Баялы за подол рубашки.

— А я хотел разбудить тебя, — сказал Баялы. — Пойдём. Шофёр, может, довезёт нас до Тегерека.

Осторожно, потому что Урий спросонок часто спотыкался, мальчики приближались к автомобилю. И, чем ближе они подходили к свету, тем гуще становилась темнота.

— Я ничего не вижу, — пожаловался Урий.

— И я тоже. Держись за меня.

Вскоре мальчики услышали тихий разговор.

— Никого здесь нет, — говорил Атамкул. — Только в сене спят двое мальчишек.

— Что за мальчишки?

Баялы голос показался знакомым.

А Урий, вздрогнув, сжал локоть Баялы.

— Да, Баялы… пионер. Книжки продаёт.

— А второй?

— Мальчишку будто знаю, а чей он — не могу припомнить.

— Вдруг они не спят? Я выключу фары.

Фары мигнули и погасли. И сразу же непроницаемая темнота окружила ребят.

— Давай выгружай! — приказал незнакомец.

— Сейчас! — Атамкул громко крякнул; в кузове машины что-то стукнуло. Затем послышалось тихое блеяние.

— Я беру десять баранов, оставляю десять овец. Утром пусти их в отару.

Потом Атамкул и незнакомец, тихонько переговариваясь, вдвоём поднимали что-то тяжёлое — очевидно, баранов — и бросали в кузов автомобиля.

— Утром я буду в Рыбачьем. Верные люди… сегодня же и продадут баранов…

Баялы ничего не понимал. Почему баранов подменили овцами? Кто этот человек, приехавший к Атамкулу ночью?

Урий вздрагивал, словно он замёрз, и крепко сжимал руку Баялы.

— Пойдём, — шепнул он, — пойдём сейчас же в Тегерек. Я боюсь. — Он тянул Баялы куда-то в сторону, подальше от Атамкула и его приятеля.

Незнакомец включил фары, и машина, описав полукруг, начала подниматься на перевал.

Ни Баялы, ни Урий так и не заснули до рассвета. Урий сидел, обхватив руками колени, и молчал. Он молчал и дорогой. И только однажды он сказал, будто про себя, что ему стыдно.

— Чего стыдно? — спросил Баялы. — Придём сейчас в Тегерек и прямо к управляющему фермой. Расскажем ему обо всём, что слышали.

— Я не пойду, Баялы. — Лицо Урия вспыхнуло.

— Эх, ты! А ещё пионер. Боишься, да?

— Не боюсь. А не пойду, — упрямо повторял Урий.

— Послушай, Урий. Я не знаю почему… думаю, что Атамкул и тот… незнакомый сделали что-то нехорошее. Ну вот уверен, и всё. Понимаешь?

— Один иди. А мне нельзя, Баялы. Нельзя!

— Ну почему?

— Не спрашивай, если не догадался.

И вдруг будто рядом прозвучал голос: «Верные люди… сегодня же продадут баранов…» Как он, Баялы, не догадался раньше. Голос Шершена — брата Урия — не спутаешь с другими… Может, Урий и прав. Ему не стоит идти к управляющему фермой. Но Баялы пойдёт. Обязательно пойдёт.

Баялы взял Урия под руку.

— Я понял, всё понял, Урий. Не расстраивайся.

Они шли молча. Спускаясь с горы, они увидели арбу деда Шермата.

— …Вот как это было, — закончил Баялы свой рассказ. Он лишь не назвал имя того, кто увёз баранов из Узун-Булака, возможно, он не хотел обижать Урия.

— Да, надо, пока не поздно, сообщить об этом управляющему фермой. Успеют поймать того… второго, — сказал дед Шермат. Он огрел плёткой сперва одну, потом другую лошадь: — Э-э-э! Поторапливайтесь.

Лошади пошли вскачь.

— Не уйдёт! — кричит дед Шермат. — Поймают. А вы, ребята, идите к управляющему… Оба!

— Урию неудобно. Второй… вор — Шершен, его брат. Я схожу один, — сказал Баялы.

— Мы пойдём вместе, — твёрдо сказал Урий.

…Дед Шермат остановил арбу возле конторы фермы.

Мальчики, а вместе с ними я и дед Шермат, направились к управляющему фермой.

Эмиль Михайлович Офин

В патрульном дозоре

Боря долго не разрешал Климу подняться в Атаманское гнездо. На все просьбы Клима он важно отвечал: «Ещё свернёшь себе шею». Но однажды после завтрака Боря сам вдруг подозвал Клима, уныло бродившего вокруг Атаманской сосны.

— Сигнализацию понимаешь? Ну, например, как будет: «Прошу помощи»?

У Клима застучало в груди. Он сдёрнул с шеи красный галстук и взмахнул им три раза крест-накрест.

— А как: «Всё хорошо, иду по заданию»?

Клим поднял галстук над головой и медленно круговым движением опустил его.

— Я могу, Боря, показать ещё «Опасность», «Важная находка» и…

— Ладно, — перебил Боря, — вижу, что знаешь. — Он повесил свой бинокль на грудь Клима. — Подежуришь, пока мы с Витькой будем проводить телефон в Главный штаб.

Потом Боря задрал голову и сначала засвистел по-щеглиному, а после крикнул:

— Эй, на вахте! Опускай трап!

По стволу сосны скользнула, разматываясь, верёвочная лестница.

И вот наконец-то Клим в Атаманском гнезде! Это небольшой дощатый настил с крепкими перилами из жердей, переплетённых ветками, — настоящее гнездо! Его построили Боря и Витька Атамановы, и на совете дружины было решено назвать этот наблюдательный пункт Атаманским — в честь его строителей, — тем более, что фамилия такая примечательная. Сосна не очень высокая, зато она растёт на холме. Отсюда видны не только все закоулки лагеря, но и соседний колхоз, и озеро, и окрестный лес на несколько километров. Дежурить здесь — дело ответственное. Вчера, например, Витька Атаманов заметил, что с шоссе свернула в лес грузовая машина с экскурсантами. Витька подал сигнал, и через пять минут Летучий отряд под командой Володи Ковальчука вышел по указанному направлению. Пусть бы попробовали экскурсанты развести в лесу костёр или наломать веток! Разведчики помчались бы в колхоз или на перекрёсток шоссе, где всегда стоит со своим мотоциклом лейтенант милиции товарищ Щепкин…

Клим прижимает к глазам бинокль и ведёт его по кругу. Не худо бы обнаружить нарушителей!

Замелькали деревья, да так близко, что каждая щербатинка на коре видна; проплыла силосная башня колхоза, блеснуло озеро. Там, неподалёку от Щучьего залива, на поляне Трёх берёз Клим облюбовал одно место. Тут разобьёт он свою патрульную палатку… Он уже знает, что вход в палатку должен быть с южной стороны — чтобы кусты защищали от ветра; столбики должны стоять косо, вбитые в землю по всем правилам, а верёвки крепко натянуты; там можно будет варить картошку в настоящем походном котелке, спать на охотничьей постели из еловых веток. Можно позвать к себе друзей — кого захочешь, пусть даже пионеров-инструкторов, — никто не откажется прийти в гости к разведчикам.

Эх, если бы в разведку с Климом ходил не Лёвка Ситников! Пусть лучше любая девчонка! Лёвка старше Клима, но он обжора, трус и лентяй. Он даже не хочет стелить свою постель и разделывать выкорчёванные с футбольного поля коряги на дрова для лагерной кухни, хотя второй закон пионерского лагеря гласит: «Обходись без нянек, делай всё сам». Разве с таким напарником добьёшься чего-нибудь? А во всём виноват помощник вожатого Володя Ковальчук, — вот уж от кого Клим меньше всего ждал несправедливости! На совете отряда Володя сказал: «Клим Горелов и Лёва Ситников постоянно ссорятся. Надо положить этому конец. Предлагаю: пусть Лёва и Клим патрулируют вместе и отвечают друг за друга».

Резкий звонок прервал размышления Клима. Звонил полевой телефон, укреплённый на перилах Атаманского гнезда. Клим схватил трубку, приложил к уху и, услышав посвист щегла, закричал:

— Боря, это ты?.. Это я, Боря! Ух, как здорово слышно! Боря, можно я ещё подежурю?

— Хватит. Сейчас тебя сменит Витька. Повесь бинокль на ветку и спускайся. Да смотри не свались.

«Не свались»! Важничает, что он — пионер-инструктор». Клим нехотя снял бинокль и спустился по верёвочной лестнице.

У подножия сосны, привалившись к стволу, сидел Лёвка Ситников и камнями разбивал косточки от компота.

— За завтраком не наелся, что ли? — сердито спросил Клим. — Пошли в разведку.

Лёвка лениво поднялся. Клим неприязненно посмотрел на своего напарника и скомандовал:

— Я буду смотреть направо, а ты — налево. Если что увидишь, сразу докладывай. Понятно?

Было ещё по-утреннему прохладно. Пахло свежим сеном и хвоей. В кустах галдели и распевали птицы, над головой звенели всякие мошки, протяжно гудели телефонные провода.

На проводах висела, обвязанная верёвкой, консервная банка и тихонько раскачивалась.

А если подует сильный ветер? Ясно, банка сделает короткое замыкание, и никто не сможет дозвониться в колхоз. Надо банку снять. Но как?

Мальчики стояли задрав голову. Клим соображал:

«В требованиях первой ступени сказано: умей попадать мячом в цель. Но за мячом нужно бежать в лагерь. А зря, что ли, Володя Ковальчук учил сбивать камнями шишки?..»

— Лёвка, собирай камушки. Живо!

Камней удалось найти не много — всего два голяка и несколько обломков кирпича. Зато сучков и палок набрался целый ворох. Мальчики принялись сбивать банку, но это оказалось совсем не просто! Одно дело — сшибать камнями шишки, их на дереве полно, не ту, так другую зацепишь. А тут всего одна банка…

— Вы что же творите, бездельники? А ещё пионеры! Зачем банку на провода забросили?

Лёвка сразу прыгнул в кусты. Клим обернулся.

На дорожке стоял человек в брезентовой куртке, перетянутой широким поясом, и с железными кошками на плече.

— Это не мы, дядя. Мы только хотели сбить её, чтобы не получилось короткого замыкания.

Человек внимательно посмотрел на Клима, засмеялся и похлопал его по спине:

— Тогда — другое дело. Только так разве собьёшь? Скорее всего провода оборвёте.

Он бросил кошки на траву, достал из кожаной сумки нож и ушёл в заросли кустарника.

На дорожку выполз Лёвка.

— Иди, не бойся, — позвал Клим. — Смотри-ка. Давай примерим.

Мальчики стали разглядывать и ощупывать кошки, попробовали их надеть.

— Я, когда вырасту, буду монтёром. Мне выдадут такие же, — сказал Клим.

Вернулся монтёр. В руках у него был длинный гибкий прут наподобие удилища. Монтёр ловко подцепил банку этим прутом и снял её с проводов, а прут отдал мальчикам.

— Возьмите. Пригодится для рыбалки.

Ребята шли и смотрели вверх. Пусть только попадётся ещё одна банка, теперь есть чем снять её.

Но банок больше не попадалось, а провода уходили всё дальше. Вот они вывели на шоссе, смешались с другими проводами и потянулись над асфальтовой лентой к городу.

На обочине дороги стоял мотоцикл — синий с красным. Заднее колесо было снято, перед ним сидел на корточках лейтенант милиции с закатанными по локоть рукавами гимнастёрки.

— Здравствуйте, товарищ Щепкин, — сказал Лёвка.

А Клим спросил:

— Что у вас случилось?

Щепкин заправлял в покрышку новую камеру. Старая валялась в сторонке.

— Да вот, «вредителя» поймал. — Он показал ребятам острый гвоздик. — На шоссе валялся, а я наехал.

Потом он вынул из коляски мотоцикла насос. Мальчики одновременно протянули руки.

— Дайте мы покачаем!

— Ну, покачайте. Только я сначала заверну золотник. Видите, пружинка с проволочкой. А вот колпачок с двумя усиками — этими усиками я заворачиваю золотник в вентиль камеры. Вот так. Теперь можно накачивать, воздух не выйдет.

Мальчики взялись за дело, а Щепкин расстегнул ворот гимнастёрки с белым подворотничком, обтёр носовым платком лицо и шею, потом присел на край канавы и закурил. Мимо пронеслась «Победа», Щепкин погрозил пальцем водителю, и тот поехал тише.

Клим шепнул Лёвке:

— Я, когда вырасту, буду автоинспектором. И мне дадут мотоцикл с коляской.

Сначала показалось, что качать напеременку — по десяти раз каждый — легко: не успеваешь уставать. Но постепенно становилось всё труднее давить на ручку насоса. А после семидесятого раза мальчикам пришлось качать вместе. Тогда Щепкин сменил их. Он качнул ещё раз тридцать, потом ударил молотком по покрышке так, что она зазвенела.

— Ну вот, работа закончена. Завёртывайте колпачок на вентиль. — Он снова обтёр платком лицо. — Видите, ребята, один маленький гвоздик, а сколько труда пришлось затратить нам троим. Спасибо за помощь.

Клим подумал немножко и предложил:

— Давай, Лёвка, будем подбирать на дороге гвоздики и всякие там битые стекляшки, чтобы шофёры не прокалывали колёса.

Но лейтенант сделал строгое лицо.

— Ни в коем случае, — сказал он. — А не то ещё, не ровен час, попадёте под машину. Держитесь подальше от шоссе.

Делать нечего — нельзя так нельзя. Пришлось уходить. Слушаться взрослых — это Первый закон лагеря.

По дороге к лесу Лёвка сказал:

— А здорово всё-таки мы мотоцикл починили.

— «Почини-и-ли»! — передразнил Клим. — Качнули сколько-то раз, и то не до конца. — Он задумался, глядя, как Лёвка сшибает удилищем головки одуванчиков.

Да, видно, правильно говорит Володя Ковальчук: «Напортить — это каждый может, это проще всего. А вот сделать хорошее — куда труднее». И правда, взять хоть этот кусочек дороги, что ведёт на колхозную ферму. Тут была такая колдобина! После дождя в ней буксовали все машины. Горнист Валька Спицын первый заметил это. В тот день пионеры отменили все работы по расчистке футбольного поля и всем лагерем таскали сюда на носилках песок, гравий, щебёнку… Зато вот на свежей земле следы легковой автомашины. Недавно, видно, прошла — и хоть бы что! А прежде здесь даже грузовики застревали.

Поодаль за деревьями что-то ухнуло — глухо, как большой барабан. Эхо подхватило грохот и понесло его по лесу.

Мальчики остановились, переглянулись.

— Это возле Щучьего залива, — определил Лёвка. — Похоже, что кто-то глушит рыбу.

Схватив за оба конца удилище, они помчались к озеру напрямик через кусты и овражки.

— Не тормози, толстяк! — кричал на ходу Клим и тянул за удилище Лёвку, как на буксире.

Бежали долго. Путь был нелёгкий. Ветки ольшаника хлестали по груди, крапива обжигала ноги, а когда поднимались в гору, тапочки скользили по сухим сосновым иглам.

Но вот наконец и озеро. Берег оказался безлюдным. На воде тоже никого. Только в маленькой бухточке — Щучьем заливе — на лёгкой ряби качались белыми брюшками вверх несколько дохлых рыбёшек.

Мальчики вошли по колени в воду. Теперь они увидели множество мёртвых мальков; в каждой зачерпнутой горстке воды они попадались густо, как снетки в супе.

Кто ж погубил столько мальков? Ведь из них выросла бы рыба. Вот бессовестный!

Клим осмотрелся.

От озера тянулись следы босых ног; теперь они уже заполнены проступившей сквозь песок водой, но отпечатки пальцев ещё видны.

— Лёвка! Хватит тебе плескаться. Надевай тапочки, пошли скорей!

У большого камня следы прервались. Ага! Тут он одевался! Ну да, камень ещё не успел просохнуть. А вот на тропинке горелая спичка — наверное, он закуривал. Тропинка ведёт к поляне Трёх берёз. Скорее туда!

И снова, держась за удилище, мальчики бегут по лесу. Сейчас надо быть осторожнее: из-за любого дерева может появиться враг, — и в то же время не мешкать, — он может скрыться. Надо выследить его и сообщить колхозникам. Пусть-ка объяснит им, зачем погубил столько рыбы.

Внезапно Клим бросился на землю. Лёвка, отдуваясь, остановился. Клим отполз за кусты и поманил к себе Лёвку.

— Ты что?.. — испуганно спросил тот.

— Тссс!.. Смотри…

Сквозь кусты хорошо видна поляна. На ней стояла синяя «Волга»; дверцы машины открыты, рядом на траве — коврик, на нём бутерброды, бутылка. Под задним колесом «Волги» примята молоденькая берёзка — одна из тех трёх, между которыми Клим мечтал разбить свою палатку. А вот и хозяин машины — полный, широкоплечий мужчина в тенниске и белых брюках, присел на корточки возле багажника и завёртывает в клеёнку двух больших щук.

Лёвка облизнулся.

— Гляди, лимонад. Это шипучка. Видишь, жёлтая наклейка. Хорошо бы попить.

<…>

…сторону от дорожки, а сам вернулся к машине и снова сел за руль.

Клим опять лёг на дорогу.

— Ах, вот ты какой! Ну погоди же…

Рявкнул мотор. Клим не пошевелился, он только закрыл глаза. «Хочет напугать. А наехать всё равно не посмеет… А вдруг посмеет?..»

Гул мотора уже над самым ухом, в лицо пахнуло бензиновым жаром, горячим маслом. Клим приоткрыл один глаз… Блеснул на солнце передний буфер «Волги», колёса растопырены, как лапы зверя… Но машина остановилась.

Клим открыл второй глаз.

Теперь мужчина смотрел на него не только со злостью. В его взгляде появились ещё и растерянность и недоумение.

— Послушай, ты! Чего тебе от меня надо?

Но Клим молчал. Он приподнялся на локте и прислушался: за деревьями раздался посвист щегла.

В ту же минуту из-за кустов выбежали ребята. Володя Ковальчук бросился к лежащему на дороге Климу.

— Что с тобой?! Что здесь происходит?..

Мужчина развёл руками:

— Я бы сам хотел понять. Этот безобразник — ваш, вероятно? Сначала он повредил мне колесо, а теперь вот лёг на дорогу и не хочет вставать. Я никак не могу с ним справиться. Чёрт знает что такое! А ещё пионеры.

Володя между тем ощупал Клима и, убедившись, что тот невредим, облегчённо вздохнул, но спросил сурово:

— Что всё это значит?

Клим поднял руку и маленьким ободранным пальцем показал на своего большого противника:

— Он погубил мальков в Щучьем заливе и сломал вот эту берёзку.

Раздался треск мотора. На поляну влетел мотоцикл. В его коляске сидел Лёвка Ситников.

Лейтенант милиции Щепкин слез с седла, подошёл к хозяину машины и поднёс к лакированному козырьку руку в белой перчатке.

— Извините, гражданин. Прошу предъявить ваши документы.

На лесной поляне разбита палатка. Перед палаткой горит костёр; на рогатинках пристроен котелок, в нём весело булькает вода. Ясно, картошку варит Клим, а лентяй Лёвка сидит и облизывается. Но он не получит раньше времени ни полкартошины, потому что в гости к Лёвке и Климу придут сегодня Катя с Верой, Боря Атаманов, горнист Валька Спицын и помощник вожатого Володя Ковальчук.

Палатка стоит между тремя стройными берёзками: одна из них аккуратно подвязана к воткнутому в землю удилищу. Кора у этой берёзки изрядно поцарапала, две ветки сломаны — но это ничего. Колхозный агроном говорит: если беречь деревце — заживёт.

Ирина Гуро

Партизанский холм

Слыхали вы про деревню с таким названием: «Партизанский холм»? Не слыхали? Я тоже не слышал, пока случай не привёл меня на её околицу. Какой случай? Вы узнаете об этом позднее.

Но начну, как полагается, с начала.

А начало было такое…

Клятва у памятника

Однажды я приехал на встречу с читателями в город Орехов, недалеко от Москвы. На окраине, у линии железной дороги, я увидел скромный памятник. Тёмно-серый гранитный обелиск поставлен в память о воинах, павших в боях с фашистами. Не вянут цветы, положенные на камень чьей-то благодарной рукой, не сохнут травы — кто-то поливает их в жаркие дни. Зимой венки из вечнозелёной хвои, перевитой красными и чёрными лентами, ложатся у подножия обелиска.

Но кто заботится о священной могиле? Я спросил об этом одного из своих юных читателей. Вместо ответа он пригласил: «Приходите завтра к памятнику. Ровно в десять».

На следующий день я увидел, как, старательно держа равнение, подошёл к памятнику отряд пионеров. Коротко пропел горн. Колонна на ходу перестроилась, и чёткий строй замер перед памятником. Шесть мальчиков и три девочки вышли из рядов. Сегодня их принимали в пионеры. На могиле героев давали они пионерскую клятву.

Мне сказали, что это отряд 16-й Ореховской школы, расположенной неподалёку, и что её ученики постоянно заботятся о памятнике. От одного поколения школьников к другому передаётся, как эстафета, эта почётная обязанность. И я вспомнил другого пионера, его историю, историю военных лет.

Образ Пети Солдатенкова встал передо мной. Я увидел его лицо, загрубевшее на осеннем ветру и в дыму костров, слишком загрубевшее и слишком озабоченное для мальчишки двенадцати лет и всё же умевшее быть таким беззаботным и весёлым, когда наша лесная жизнь давала нам передышку. Услышал его ломающийся, чуть хрипловатый голос и привычную его присказку, перенятую им у деда: «Перемелется — мука будет!»

Я давно мечтал написать о партизанах. Встреча с ореховскими пионерами подтолкнула меня.

Поиски

И вот скорый поезд уносит меня на запад. Какими заманчивыми и ласковыми выглядят перелески и поляны, речушки и озёра, деревни и посёлки, когда мир воцаряется на земле!

Иногда мне кажется, что я узнаю эти места. Но вот поворот — и я вижу незнакомые картины, новые строения, неизвестные мне деревни.

И станцию, у которой останавливается на одну минуту наш поезд, я тоже никак не могу узнать. Я стою перед новым зданием с надписью «Щеглы» и думаю: «А ведь это весёлое название сейчас очень подходит к гурьбе молодых берёзок позади станции, к светлой песчаной дороге, петляющей до самого горизонта, к ряду домиков, взбегающих на пригорок аккуратной чередой».

Тогда здесь всё было разбито, покорёжено. Зарево пожарищ, подымавшееся на западе, придавало всему зловещий вид. А надпись «Щеглы» была и тогда, но почерневшая и закопчённая.

Я надеялся отыскать место, где когда-то мы, товарищи по оружию, похоронили друга, пионера Петю Солдатенкова. Но найду ли я? С боями отходили мы тогда в леса, множество событий последовало затем, и я позабыл название деревни. Могилы партизан рассеяны по всему району — ведь это был партизанский край. Какая из них та, которую я ищу?

Я поехал по деревням. Всюду я выступал перед школьниками, рассказывал о боевых днях партизанской поры и продолжал поиски. Лето в тот год выдалось дождливое, листва деревьев и трава оставались ещё «а редкость зелёными. Лишь кое-где жёлтый лист клёна или багряная кисточка рябины подчёркивали сочно-зелёный фон ландшафта. Однажды, под конец непогожего сентябрьского дня, я прочёл на путевом столбике: «До колхоза «Партизанский холм» — 2 километра».

Чайная „Партизанский холм“

Стало уже совсем темно, когда я достиг деревни.

Пошёл дождь, и я поспешил укрыться в чайной, которая называлась «Партизанский холм».

Внутри было тепло от железной печки, в которой трещали берёзовые чурки. И ещё больше, вероятно, от огромного самовара на столе.

Рядом со мной за столом сидел старик в меховой шапке.

Я спросил, здешний ли он.

Старик охотно ответил, что здесь живёт его замужняя дочь, к которой он приехал погостить, да упросили его на время поработать, постеречь колхозные бахчи.

Я слушал рассказ словоохотливого сторожа о том о сём и наконец спросил, почему деревня называется «Партизанский холм».

— А это вон их спроси. Всё от мальцов это пошло, — загадочно ответил старик и кивнул в сторону стойки, за которой заведующая чайной бойко торговала сушками, пряниками и пирогами с грибами.

Около неё стоял мальчик лет двенадцати с пачкой газет, которые он раздавал посетителям.

— Помощник избача, — важно подняв кверху палец, пояснил старик. — Димка, внук мой.

Он подозвал мальчика:

— Объясни вон приезжему человеку…

Я повторил свой вопрос, и Дима произнёс слова, заставившие меня вздрогнуть:

— Деревня наша вся новая, и название старое Обрезково — не подходило.

Обрезково! Да, именно так! Теперь я ясно вспомнил название той деревни!

Дима не заметил моего волнения и продолжал рассказывать:

— Прозвали, значит, колхоз наш сначала «Партизанский». А «холм» это уже потом стало. Когда насыпали самый холм-то…

«Насыпали»!.. Так я и думал. Дима ответил на мой безмолвный вопрос:

— Холм-то на самом том месте, где могила неизвестного партизана.

— А откуда же узнали, что здесь могила партизана? — нетерпеливо воскликнул я.

Дима, удивившись моей горячности, спокойно объяснил:

— Нашли старую дощечку, там обозначено, что партизан погиб от руки фашистов. А имя, фамилия неизвестны. Ну и решили на том месте холм насыпать, а вокруг посадить сад. Подробнее вам скажет Антоша-тракторист. Это теперь он тракторист. А когда дощечку нашёл, был пионером.

— Ты можешь проводить меня на это место?

— Темно сейчас. Дождь к тому же. Завтра утречком я побужу вас — пойдёмте!

Я видел, что Диме очень хочется знать, почему меня так волнует его рассказ, но расспрашивать он постеснялся.

Дима сдержал своё слово. Меня не удивило, что вместе с ним пришёл ладный черноглазый парень. Было воскресенье. Антоша, со сдержанным любопытством оглядывавший меня, вызвался проводить нас на холм. Мы отправились. Дорога сначала вела нас по низине, огибая поля, с которых давно уже был убран лён, а затем стала подыматься чуть в гору. Вскоре мы были на вершине небольшого холма. Здесь был разбит сад, деревья ещё несли на своих ветвях груз желтоватых яблок. Осенние цветы: астры и георгины — стояли под мелким дождём, прямые и стройные, словно несли вахту у этой безымянной могилы.

Но я искал другое… Я увидел могилу, огороженную свежепокрашенным белой краской штакетником. Белый большой камень лежал на ней. Но перед ним… Перед ним, укреплённая на чугунном стержне, высилась старая, с трещиной посредине дощечка, и на ней нацарапанные гвоздём и, видимо, потом уже залитые краской слова: «Здесь похоронили мы погибшего друга, храброго партизана»…

Дальше ничего не было. Фамилия, дата и конец надписи были смыты дождями, стёрты непогодой и временем. И я громко произнёс эти слова, которых недоставало. Они запечатлелись в моей памяти: «…храброго партизана, пионера Петю Солдатенкова. 15 сентября 1942 года. Мы отомстим!»

Я стоял перед дощечкой, которую сам укреплял на могиле девятнадцать лет назад…

Лишь спустя несколько минут, очнувшись от нахлынувших воспоминаний, я смог выслушать рассказ Антоши.

Рассказ Антоши

Было это летом, через два года после того, как закончилась война. Я пас колхозное стадо на лугу, что в двух километрах от деревни. А деревня наша тогда только-только начала отстраиваться. Сами помните, что нам оставил Гитлер… Небогатое было и наше стадо. Коров было мало, и я старался подольше держать их на лугу: пусть хоть попасутся вволю. В полдень пришли доярки. А я лёг в кустах, опустил на руки голову. И вдруг вижу: под кустом, в канавке, — обломок доски. Взял я ту досочку и в ручье отмыл с неё грязь. Тут замечаю: нацарапаны на ней слова…

Позвал я ребят, и решили мы, что маленький холмик у околицы и есть могила партизана, на которой была укреплена доска. Ведь мы нашли её около самого холмика, а холмик-то уже почти неприметный стал среди высокой травы.

Понемногу менялась наша жизнь. Начали строиться, вся деревня новой стала. А место, где был похоронен неизвестный партизан, стало памятным. Здесь наши пионеры насыпали холм, насадили яблонь и вишен. А в память партизан, бившихся на нашей земле с фашистами и погибших тут, назвали мы нашу деревню «Партизанский холм».

Антоша умолк, а я рассказал ребятам о том, кто здесь похоронен.

За линией фронта

Однажды осенней тёмной ночью мы перелетели линию фронта. В течение двух недель мы успешно выполняли задание. Потом гитлеровцы нас обнаружили и окружили наш маленький отряд. Мы отбивались. Никто не дался в руки фашистам в этом неравном бою. Я не помню, когда меня ранило. Последнее, что я увидел, на миг придя в себя, была поляна. На ней не было людей. Странная тишина стояла кругом. Я снова потерял сознание.

Через десять дней в пустой избе, в деревеньке, что нестройным рядком вытянулась по краю оврага, я впервые попытался встать на ноги. Это мне не удалось. От сильной боли в раненой ноге я упал на хозяйскую кровать и долго не двигался.

Я стал перебирать в памяти всё происшедшее за последние дни.

Как я попал в эту избу? Её хозяевами были дед — Андрей Иванович Солдатенков и его внук, Петька, двенадцатилетний мальчик с насторожённым взглядом из-под густых, почти как у деда, бровей. Андрей Иванович и Петька нашли меня в лесу, где собирали хворост для топлива. Я был без сознания, раненный в грудь и ногу. До сих пор не могу понять, как им удалось дотащить меня до избы. Знаю только, что они никого не позвали на помощь и никому, кроме Лёни, Петькиного товарища, обо мне не говорили. Они приютили меня и ухаживали за мной как могли. Почему же я не сказал им правды о себе, а выдал себя за труса и дезертира? Но я не мог рассказать им, совсем незнакомым людям, что я курсант из десантно-разведывательной группы, наверное разыскиваемой немцами. Я сказал им, что был шофёром, возил боеприпасы, очень давно уже скитаюсь по лесам, отбившись от своей части, а ранен был случайным выстрелом: немцы наугад простреливали лес, это часто случалось.

Дед спросил меня тогда строго:

— А машину как же, бросил?

— Бросил, — ответил я.

— Со снарядами бросил?

— Иначе нельзя было, — сказал я неохотно.

Но они не поверили. Ни дед, ни Петька.

Петька

Я сошёл с трёх ветхих ступенек крыльца и остановился у плетня с надетыми на жерди глиняными горшками. Вся деревенька из одиннадцати дворов была мне видна отсюда. Закат предвещал непогоду. Дед вышел встречать Петьку. Где пропадал Петька целые дни, а иногда и ночи?! Вот он подходит своей солидной походкой взрослого человека, на котором, как ни говори, семья: дед да вот ещё раненый…

— Рано вы поднялись, дяденька! — издали говорит он мне ворчливо. — Разбередите ногу, и возись с вами!

Он упорно зовёт меня дяденькой, словно не доверяя тому имени, которым я назвался. И почему всегда так насторожён его не детский, слишком озабоченный взгляд?

— Да я уже поправляюсь. Скоро нога заживёт и уйду от вас, — говорю я.

— А разве вам у нас плохо? — спрашивает он просто.

— Мне-то у вас неплохо. А вам с дедом, может быть, плохо, Петя.

— Ничего. Перемелется — мука будет, — бросает он, проходя в избу. — Фашисты не идут в деревню нашу.

«А далеко ли они от нас? И всего-то пять километров», — думаю я, но молчу и иду вслед за ним.

Вечер. Я лежу на кровати, которую мне уступил Петька. Он сидит за столом, что-то мастерит. Сверчок завёл в углу знакомую песню. Слабо мерцает фитилёк на столе, В бледном свете его задумчивым кажется лицо мальчика. Внезапно он спрашивает:

— Дяденька! Вы правда — шофёр?

— Конечно. А почему ты спрашиваешь?

— Спросил, да и всё! — отвечает Петька грубо.

Мне не дремлется. Неужели поймать меня думал? Какой странный, суровый, колючий мальчик! Да и то сказать, неласковая у него судьба: мать умерла давно, отца убили в первые дни войны. Я вздрогнул, когда сильный стук потряс дверь. Вздрогнул и задремавший было в углу на лавке дед.

— Лёнька! — сказал, вставая, Петька и отпер дверь.

Лёньке, его товарищу, уже шестнадцать лет. Он работает в ремонтных мастерских у немцев, в шести километрах отсюда, и каждый день приходит к Петьке. О чём они шепчутся за печкой, озабоченные какой-то большой, не детской заботой?

— Туча идёт, сейчас прольётся, — сказал Лёня.

И тотчас первые капли дождя ударили в стёкла оконца.

— Отчего так поздно? — спросил Петя. Он неприветлив с другом.

— Ремонт производили. Фрицев понаехало — страсть! Жить им там негде. Как бы сюда не попёрли!

— Что языком трепать прежде времени! — прикрикнул Петька.

Лёнька, несмотря на то что он старше, немедленно умолкает.

— Лёнька, чего слыхать у вас? — спрашивает дед требовательно.

— Аверьяновых братьев забрали…

— За что?

— Говорят, партизаны… Оружие вроде нашли.

— Мы не партизаны. Оружия не имеем. Нам немцев бояться нечего, — вдруг в сердцах говорит Петька и смотрит на меня.

Я невольно опускаю глаза. Он так посмотрел…

Я хотел расспросить Лёньку, но Петька уже принялся выговаривать товарищу:

— И что ты деда мне беспокоишь? Звонишь языком!

Лёнька виновато замолчал.

— А немцы нас учат, — вдруг объявил он.

— Какие учителя выискались! Чему же это? — спрашивает Петька строго.

— На машинах ездить. Шофёров, говорят, им не хватает. Хотят нас выучить.

— Ну и что же, выучился?

— Сегодня первый день только учили. Про мотор рассказывали, про четыре такта.

— Сколько? — спрашивает Петька подозрительно.

— Четыре, — отвечает Лёня, расстерянно сморгнув.

— И Генку учат? — спрашивает вдруг дед.

— Так Генки же нету! — удивляется Лёня. — Его же в Германию угнали.

— Деду, — перебивает Петька звенящим голосом, — ложились бы вы спать, ночь на дворе. И кто тебя, Лёнька, за язык тянет, горе моё?.. Того угнали, того повесили другого разговору нету.

Пауза. Потом Петька спрашивает:

— Что ж, науку постиг?

— Ничего не понял.

— А ты шофёра спроси. Дяденька, рассказали бы ему.

— Пожалуйста, — говорю я, встаю и рисую Лёньке схему четырёхтактного двигателя.

Лёнька всё равно ничего не понимает. А Петя всё время наблюдает за мной. Но я объясняю без запинки, а чертёж оставляю на столе.

…Проснулся я среди ночи, как бы от пристального чужого взгляда. Дождь продолжал лить и стучать в окно.

Я увидел, что Петя, одетый, стоит у стола. Рядом с ним — незнакомый мне молодой человек в чёрной фуражке. Я услышал негромкий разговор.

— Пойдём на крылечко, там поговорим, — предложил Петька.

— Дождь. Озяб я. Спит он, не услышит, — возразил парень.

— Идём-идём, потом обогреешься, — сказал Петька обычным своим ворчливым тоном, которым он говорил даже со взрослыми.

Едва они вышли, я заснул. Снова я проснулся под утро. Совершенно отчётливо теперь я вспомнил, что на рукаве ночного посетителя была белая повязка с печатью и двумя буквами «О. Д.» — «Орднунгсдинст» — полиция…

Я решил уйти, немедленно бежать из этого дома.

Стоял один из редких, в ту осень погожих дней. Последний раз я окинул взглядом деревню, и, знаете, как ни странно, у меня было такое чувство, что когда-нибудь я еще вернусь сюда при других обстоятельствах…

Сразу я не почувствовал боли в раненой ноге и только спустя много времени обнаружил, что рана моя открылась. Но я продолжал идти. Я знал, что нужно дойти до реки и переправиться через неё. У меня не было часов, я ориентировался по солнцу и мху на деревьях — признакам, известным каждому разведчику. Я должен был уже достигнуть реки. Но лес не редел, и даже с небольшого холма я не увидел края его тёмной зелени. Отчаявшись, я свалился в траву и не двигался. И тут я услышал какой-то шум, непрестанный и глухой. Я пошёл на эти звуки и вскоре очутился на берегу. Река была неширока, и отчётливо были видны папоротниковые заросли на другом берегу. Я разулся. На раненой ноге у меня было срезано голенище сапога. С ужасом обнаружил я, что нога распухла и мне не переплыть реки. И тут болезненный сон свалил меня, вероятно, у меня был сильный жар.

Вдруг мне почудился знакомый голос с привычными ворчливыми нотками:

— Горе ты моё! Здесь он, говорю тебе. Куда суёшься? Не в ту, не в ту сторону!

В тот же миг испуганное лицо Лёньки показалось над самой моей головой, и он обрадованно закричал: «Здесь он, здесь, нашёл!» — а Петька, шумно вздохнув, немедленно отозвался: «Я же тебе говорил, бестолковый!»

Подсев ко мне, он вдруг заплакал злыми слезами, бормоча что-то непонятное.

Когда они потащили меня, я потерял сознание. Очнулся я в лодке, спрятанной в камышах. Кто-то, кому Петька недовольно сказал: «Не утопи, дьявол нескладный!» — оттолкнул лодку веслом.

Она сразу оказалась почти на середине реки. Петька остался на берегу.

Лодка сразу оказалась почти на середине реки.

Вскоре мы сошли на пустынный берег. Светила луна. Мой спутник сложил вёсла и вытащил лодку на песчаную отмель. И здесь я узнал его: это был ночной Петькин гость. Повязка полицейского и сейчас белела на его рукаве.

Через несколько минут нас окликнул партизанский патруль.

У партизан

— Ну и поискали же мы вас! А вы не похожи на фотографию вашу! — сказал мне командир отряда при первой же встрече.

— Откуда у вас моя фотография?

— Штаб армии искал вашу группу и прислал нам карточки. Да если бы не Петька, не нашли бы.

— Петька?

— Ну да, наш партизан, пионер из Овражек.

— А полицай?

Командир засмеялся:

— И он помог. Это лучший наш разведчик.

Я узнал, что моим товарищам десантникам удалось пробиться к своим. А я ещё долго оставался у партизан.

Мне очень хотелось встретиться с Петькой, с этим суровым и смелым пареньком, которого я не смог разгадать.

И мы не только встретились, но пришлось нам и воевать вместе.

Дед Андрей Иванович вскоре умер. Гитлеровцы стали подозревать, что изба, в которой один-одинёшенек живёт мальчик, служит партизанской явкой. И Петьке было приказано уходить в леса. Так он попал к нам.

Мы с ним стали неразлучными. Он был такой же, как раньше, так же походил на деда своим насторожённым взглядом, ворчливостью и приговоркой: «Перемелется — мука будет»… Но теперь, когда он оказался среди своих, он как бы оттаял и всё чаще что-то ребяческое проступало в нём.

Однажды Петька пошёл на задание. Он лучше всех знал лесные тропы и заминированные места. Он вызвался провести к «железке», как называли партизаны железную дорогу, наших подрывников.

Группа нарвалась на засаду. Под огнём фашистов партизаны отступили. Они вернулись в лагерь, неся на плащ-палатке убитого товарища… Это был Петя Солдатенков.

Не успели мы опомниться от этой потери, как наш боевой заслон сообщил, что нас окружают каратели.

В сумятице внезапно вспыхнувшего ночного боя мы похоронили Петю у околицы деревеньки, укрепив на шесте доску с надписью…

Собравшись у могилы, мы дали залп почёта и покинули эти места, идя навстречу новым боям…

Вот что рассказал я пионерам деревни «Партизанский холм».

А когда я уезжал, на могиле, посреди сада, между пожелтевшими уже деревьями белела всё та же старая доска, но на ней было выведено несмываемой краской окончание старой надписи.

Сад у деревни «Партизанский холм» стал называться «Садом имени Пети Солдатенкова»…

Теперь осень, и деревья шумят над могилой под порывами ветра, а весной будут долетать сюда шум трактора и песни идущих с работы колхозников. Отряд пионеров придёт сюда, и другие девочки и мальчики будут приносить здесь клятву на верность делу Ленина.

Екатерина Михайловна Рязанова

Старший друг

— Что такое суппорт, знаешь?

— Знаю.

— А станину покажи. Так, верно.

— Да чего вы меня всё спрашиваете? Я станок давно уже назубок выучил, с закрытыми глазами всё показать могу. Вы же обещали сегодня просто поговорить о жизни…

— Ах ты, философ. Погоди, а ну-ка, закрепи резец.

— Пожалуйста…

— Ладно, хватит. Иди сюда, садись рядом. Поговорим…

В школьной мастерской тихо. Выключены моторы, не слышно ребячьих голосов. За окнами нависают сумерки. Горит под потолком одинокая лампочка. Она не в силах осветить просторную мастерскую. Освещён только станок и двое сидящих на ящике у стены.

Старший — невысокий, но плотный молодой мужчина в опрятном рабочем комбинезоне. Другой — совсем мальчик, с круглой, стриженой головой. Живые карие глаза смотрят на взрослого с вопросительным и насторожённым ожиданием.

Они сидят на небольшом и неудобном ящике, но ни тот, ни другой не замечает неудобств. У них интересный разговор. Беседуют они негромко, неторопливо. И уже не в первый раз. Иногда это были разговоры о математике. Старший рассказывал младшему, как приходилось ему вспоминать школьные теоремы, чтобы решить сложный вопрос на производстве. Другой раз они разговаривали о спорте. Здесь уже спокойствие оставляло их. Спорили, даже кричали друг на друга, войдя в азарт. Говорили о домашних делах, о дружбе, о кинокартинах или прочитанных книгах. Разные бывали у них разговоры. Но почти всегда младший спрашивал, а старший отвечал на вопросы и попутно рассказывал случаи из собственной жизни, из жизни товарищей по работе.

Рудольф, вы прошлый раз сказали, что деньги вас не интересуют. Это правда?

— Да как тебе сказать?.. — Старший лезет в карман за папиросами. Достаёт, стучит папироской по коробке. Потом вдруг спохватывается, взглядывает на мальчика и снова прячет папиросу в коробку. — Как тебе сказать?.. — повторяет он. — Тут и правда и неправда вместе.

— Разве так бывает?

— А вот послушай. Если, скажем, я приду завтра на завод получать зарплату, а мне в бухгалтерии скажут: «Извините, товарищ Шебалдов, но мы вашу зарплату себе возьмём. Мы слыхали, что деньги вас не интересуют, можете и без них обойтись». В этом случае я скажу: «Нет уж, позвольте. Я эти денежки сам, своим трудом заработал, знаю, чего они стоят, и никому их за «здорово-живёшь» отдавать не собираюсь. Они мне самому нужны: я хочу матери денег послать, хочу купить себе новый галстук или рубашку, в столовой мне за обед платить надо, я люблю в кино и в театры ходить, покупать книги». — «Ага! — скажут мне. — Выходит, неправда, что вас денежки не интересуют?» И верно, так выходит.

А вот тебе другой случай. Недавно говорят мне: «Товарищ Шебалдов, в восемнадцатом цехе бригадир ее справляется. Не возьмёшься ли ты поправить дело? Не пойдёшь ли бригадиром туда? Весь завод выручишь». — «Конечно, пойду, — отвечаю я. — Дела нашего завода меня близко касаются». — «Только учти, — скажут мне в бухгалтерии, — цех отстающий. И заработки в этом цеху другие, поменьше будут». — «Ну и что же за беда? — скажу я. — При чём тут деньги, когда на меня весь завод надеется? Разве судьба завода не всех нас одинаково касается?» Вот тут люди могут сказать: «И правда, деньги Шебалдова не очень уж интересуют». Понял?

— Понял. Но всё же много денег иметь хорошо, верно?

— Нет, не верно. Это только так кажется с первого взгляда. А когда пойдёшь сам на завод, увидишь, что главная сила не в деньгах.

— А что же главное?

— Главное? — Взрослый собеседник на минуту задумывается. — Главное — это помочь всем людям жить лучше, это ясно видеть наше с тобой будущее, это работать для него так, чтобы пришло это будущее быстрее — через год, через месяц, завтра!..

— Ого! — вздыхает мальчик и после непродолжительной паузы снова спрашивает: — Значит, главное всё же работа?

— Да, конечно, — соглашается рабочий. — Но не простая работа, а любимая, интересная, в которой ты сам большой мастер, понял? Ну, теперь пошли. Поздно уже. Вот видишь, собирались сегодня с тобой на каток сбегать, а засиделись тут, заговорились. А теперь, пожалуй, и по домам пора. Мне завтра в утреннюю смену.

— Я вас провожу.

Подросток идёт рядом со взрослым и изредка поглядывает на него.

— Вот окончу восемь классов и пойду к вам в ученики, на ваш завод, — неожиданно говорит он.

— Ты и сейчас мой ученик, разве не так? — весело отзывается старший. — Станка не знал, а теперь выучил. По математике подтянулся. Ещё что?

— Галстук стал носить, матери дома помогаю, — подсказывает подросток.

— Ну вот, видишь! А ругаться перестал?

— Нет, ещё случается. Привычка.

— Ничего, отвыкнешь. Я тоже прежде сквернословил. Теперь отвык. В нашей бригаде никто не ругается.

— А правда, что это вы первый на заводе коммунистическую бригаду организовали?

— Ну, это совсем неважно: я первый или я второй. К этому времени в нашей стране многие задумывались: как же нашим людям в коммунизм идти, готовы ли? Поглядели, а людям-то ещё многое в себе исправлять надо. Вот и стали пробовать, кто посильнее.

— А вы сильный?

— Ну, может быть, и не очень сильный, но, когда чувствуешь себя коммунистом, то есть человеком, который за всё в ответе, тогда приходится быть сильным. Понял?

— Понял.

Может быть, и не всё ещё понял подросток Миша Семёнов из того, что рассказывал ему его новый друг Рудольф Шебалдов. Но большая часть из того, что он слышал в таких беседах, всё же оставалась в памяти, и ему самому в конце концов захотелось строить свою жизнь иначе, чем она шла до сих пор: учился «через пень-колоду», не слушал мать, дерзил учителям, хулиганил на улице.

И больше всех слов убеждал Мишку сам факт, что известный на всю область рабочий, бригадир знаменитой коммунистической бригады вдруг отыскал среди множества школьников его, Мишку Семёнова, и пожелал с ним дружить. Мишка сначала дичился, не верил. Но с Рудольфом было так интересно, а вместе с тем так просто и спокойно, как со старшим братом, как с другом.

Когда впервые на школьном сборе появилась целая бригада коммунистического труда из шестнадцатого цеха Подшипникового завода и пожелала взять шефство над каким-нибудь классом школы, среди лучших пионерских отрядов поднялся спор: кому из них будет оказана эта большая честь?

Но бригадир Шебалдов выбрал самый трудный, самый отстающий класс.

— Как же так? — дивились пионеры. — За какие заслуги им такая честь?!

— У нас на заводе так делается, — объяснил ребятам Шебалдов. — Если сам добился успеха, научи товарища. Не может — помоги ему. У нас все передовики не боятся в отстающие бригады переходить.

И каждый рабочий из коммунистической бригады Шебалдова взял себе под наблюдение самого трудного ученика и отчитывался за него и перед бригадой, и перед школой.

Так появились у школьников старшие опытные друзья. С ними можно было посоветоваться, рассказать о тайных мечтах, даже пожаловаться на обидчика.

Постепенно рабочие прочно вошли в жизнь школы. Появились пионервожатые-производственники.

А однажды бригадир цеха предложил школьникам настоящее трудовое соревнование «двух поколений».

— Ого, — сказали ребята. — Вы-то взрослые, всё умеете, а мы?

— Это не беда, — ответил бригадир. — Обязательства возьмём каждому по силам. А спрос будет настоящий, рабочий. Согласны? — А когда все ребята согласились, бригадир прибавил: — Ну глядите, спросим без всяких скидок и поблажек!..

Теперь саратовские школьники не боятся после школы прийти в любой цех завода. С радостью и гордостью встречают пионеры всякое новое достижение, всякую новую победу передовиков производства на Подшипниковом заводе. А молодые рабочие всё своё свободное время посвящают ребятам, всегда готовы помочь им в трудную минуту.

— Нам и нельзя иначе, — говорит зачинатель движения за коммунистический труд в Саратовской области Рудольф Шебалдов. — Если мы хотим трудиться и жить по-коммунистически, то и за коммунистическое воспитание детей мы в ответе.

Content

Симон Львович Соловейчик, Владимир Иванович Степаненко, Ирина Ивановна Стрелкова, Екатерина Михайловна Рязанова, Надежда Николаевна Бромлей, А. Федотов, Юрий Иванович Ермолаев, В. Гришин, В. Дубинский, Анатолий Алексеевич Безуглов, М. Меньшиков, Эмиль Михайлович Офин, Ирина Гуро
Гордимся тобой, пионер!

Симон Львович Соловейчик Что не сделает один — сделаем вместе!

Владимир Иванович Степаненко Товарищ Михайлов

Ирина Ивановна Стрелкова Мужество

Екатерина Михайловна Рязанова Хорошая дорога

Надежда Николаевна Бромлей „Лена, ты скоро выйдешь?“

А. Федотов Трудное счастье

Юрий Иванович Ермолаев Ничего особенного

В. Гришин, В. Дубинский Всюду друзья у Оксаны

Анатолий Алексеевич Безуглов И сокращаются большие расстояния…

М. Меньшиков Баялы из Тегерека

Эмиль Михайлович Офин В патрульном дозоре

Ирина Гуро Партизанский холм

Клятва у памятника

Поиски

Чайная „Партизанский холм“

Рассказ Антоши

За линией фронта

Петька

У партизан

Екатерина Михайловна Рязанова Старший друг