Лисовская Элина

Роше Мария

Дети Великой Матери. Берегини

Элина Лисовская, Мария Роше

Дети Великой Матери. Книга 1. Берегини

Пролог

...Соленый морской ветер гнал по небу низкие свинцовые тучи, взбивал белую пену, швыряя волны о прибрежные камни. Добравшись до суши, перекатывал мелкие камушки, гнул молодые деревца, и словно разбивался о женщину, неподвижно стоящую на пустынном берегу. Женщина эта была красива и молода; неумолимое время еще не обсыпало ее длинные косы белым снегом, но успело подарить ей мудрость и спокойствие. Даже сейчас, когда пришла большая беда, она не позволяла отчаянию сломить ее волю - серые глаза смотрели на темное небо с надеждой, ожидая знака, посланного богами.

Женщина эта была ведуньей, и звали ее Йорунн.

Уже немало дней прошло после страшной битвы, которая принесла долгожданную победу. Уже достойно проводили в чертоги Одина тех, кто пал в сражении и тех, чьи раны так и не удалось исцелить. Пришли в себя те, кому суждено было выжить, и только ее любимый муж все скитался где-то между двумя мирами и никак не мог решить, уйти ли ему в чертоги Одина или остаться среди живых. Дни и ночи Йорунн проводила рядом с ним, отвлекаясь ненадолго лишь для того чтобы смешать новое целительное снадобье да немного побыть с детьми. Спала она урывками, осунулась и побледнела, но сдаваться не собиралась. Будь ее муж на пороге немощной старости, Йорунн молила бы Одина забрать его к себе и сама с радостью последовала бы за ним, как подобает верной и любящей жене. Но мужу ее, как и ей самой, до старости было еще далеко, и Йорунн сражалась за него с присущим ей упорством. И не важно, что ее оружием было целительство, а противником - сама Смерть...

Время шло, надежды становилось все меньше, и в какой-то миг Йорунн поняла, что уже больше ничего не может сделать. И тогда она позволила себе ненадолго оставить мужа и отправилась к морю. Она плакала и молилась - северным богам, ставшим ей родными, и богам, которых почитала тогда, когда жила далеко отсюда и звали ее не Йорунн, а Любомира...

Семь лет назад это случилось. Но сейчас прошлое словно ожило, и яркие образы проносились перед внутренним взором женщины...

Глава 1

Хьяр – Вийдфиорд

…Испокон веков ведуньи жили наособицу – в лесу, рядом с поселениями. Общались с богами, лечили людей от разных недугов и хворей, проводили обряды и хранили лес. Разный люд бродил по лесным тропам, да и близость моря спокойствия не добавляла, поэтому маленький домик Любомиры был крепким и ладным. Не от зверей ограждал – от лихих людей. Жила девушка тем, что дарил ей лес, да тем, что приносили люди в благодарность за помощь. О Любомире говорили, что она понимает язык зверей – не зря же водила девушка дружбу с волчицей!

Было у нее много подруг и среди местных девчонок. И самая близкая – Долгождана, младшая сестра радонецкого князя.

Ближе к концу весны со стороны моря на прибрежные поселения налетела страшная буря, которая, кроме поломок и разрушений, принесла главную напасть – разбойных викингов. Долгождана, незадолго до того пришедшая в селище проведать подружек, и еще несколько девушек успели по тайным тропам сбежать в лес, к Любомире. Но спастись им все же не удалось: на беду кто-то из пришлых заметил беглянок. Чего не могли ожидать нападавшие, так это того, что девчонки, укрывшиеся в маленьком лесном домике, будут яростно сопротивляться. Они защищались, как могли, понимая, что ничего радостного в плену их не ждет, поэтому в разбойников летело все, что оказывалось под рукой – камни, поленья и даже глиняные горшки. Но разве остановит это рослых, закаленных в боях северных воинов?

Долгождана видела, как Любомира исхитрилась полоснуть ножом схватившего ее рыжеволосого верзилу, и как она упала, оглушенная им. И как зашумели оставшиеся снаружи викинги, запоздало приметившие обереги на срубе дома и деревянных идолов, стоявших во дворе – видно, решали, что делать, чтобы не настигло их проклятье чужих богов. И как их рыжий предводитель, зажимавший ладонью окровавленную щеку, в запале отдал приказ на чужом языке, в котором проскользнуло знакомое слово «brann» .

А потом схватили и ее, набросили на голову плащ и куда-то понесли… Долгождана не видела, как загорелся дом Любомиры, не помнила, как оказалась на разбойничьей ладье. В чувство ее привел холодный морской ветер. Приподнявшись, она обнаружила, что лежит на сырой дощатой палубе, рядом с ней – Любомира, бледная, неподвижная, до сих пор не пришедшая в себя. Еще две их подруги, Весна и ее младшая сестра, Зоряна, тоже были рядом.

Долгождана попыталась сесть. Получилось это у нее не сразу. Голова кружилась, хотелось пить. Оглядевшись, девушка увидела волчицу Любомиры, Снежку, которая выла и металась на привязи. Вокруг звучала чужая речь. Несколько воинов подошли поближе и стали разглядывать пленниц, обмениваясь негромкими фразами. Один из них показал на Долгождану и что-то проговорил, сопроводив свою речь вполне понятными жестами. Остальные разразились смехом и одобрительно хлопнули товарища по спине.

Их веселье оборвал грубый окрик. Воины без особой охоты, но все же вернулись к своим обязанностям, а перед девушками остановились двое – уже знакомый рыжебородый здоровяк, пленивший Любомиру, и высокий черноволосый викинг с удивительно красивым лицом. Судя по богатой одежде, вождь, решила Долгождана. Эти двое, похоже, спорили. Рыжий великан сердито мотнул головой и ушел, черноволосый усмехнулся, и что-то крикнул ему вслед. Какое-то время спустя, молодой, еще безусый воин принес миску с водой и чистую тряпицу. Черноволосый посмотрел на Долгождану:

– Помоги ей, – на словенском проговорил он и показал на Любомиру.

Когда Долгождана бережно обтерла бледное лицо подруги, черноволосый снял с пояса кожаную флягу и протянул ей:

– Пусть выпьет, – он снова указал на Любомиру, и что-то добавил на чужом языке. Молодой северянин приподнял бесчувственную девушку и разжал ей зубы, чтобы Долгождана смогла ее напоить. Во фляге оказалось вино, и оно оказало свое действие – Любомира закашлялась и открыла глаза. А мгновение спустя она встретилась взглядом с черноволосым. На лице девушки отразилось удивление, сменившееся гневом.

– Не бойся, Веленадоттир, – невозмутимо проговорил он. – Вас не тронут.

Любомира сердито сдвинула брови и отвернулась. Черноволосый что-то весело сказал молодому воину, тот рассмеялся, и они оба ушли. Любомира тихо застонала и уткнулась в плечо подруге.

– Он знает тебя, – удивленно прошептала Долгождана. – Но откуда?

Любомира тяжело вздохнула:

– Прошлым летом я подобрала этого северянина на побережье и выходила. Он умирал, и мне показалось, что Великая Мать нарочно привела меня к нему. Видимо, она хотела, чтобы этот человек остался жив. Некоторое время он жил у меня, потом исчез, не сказав ни слова. Если бы я только знала…

– Оно и к лучшему, – поразмыслив, сказала рассудительная Долгождана. – Зато теперь он добр к нам. И не даст тебя в обиду, помня о том, что ты спасла ему жизнь.

– Ох, если бы, – невесело рассмеялась одна из подруг. – У них кто полонил, тот и хозяин.

– Погоди, Весна, – отозвалась ее меньшая сестренка. – Может, Долгождана-то и права. Это ведь он нас трогать запретил. И волчицу в живых оставил.

Любомира посмотрела на свою любимицу. Та, поймав ее взгляд, тут же легла смирно, опустила морду на лапы. Девушка прикрыла глаза. Голова сильно болела, а внутри все сжималось от страха. Одним богам известно, чем для них обернется плен. Рыжеволосый северянин не из тех, кто забывает обиды, а рана, полученная в бою от девчонки, будет болеть дольше других. «Не покорюсь», – думала Любомира, пытаясь отгнать недобрые мысли. «Пока жива буду, не покорюсь».

Никто вовремя не прознал, не собрал скорых на расправу воинов и не кинулся в погоню, отбивать. Чужая лодья все дальше и дальше уносила пленниц от родных словенских берегов. Грубые мужские голоса, смех, скрип длинных весел да плеск за бортом – вот прежняя жизнь и закончилась, начиналась новая, неизведанная и оттого страшная. Вещуньями казались пролетавшие над головой тоскливо кричащие чайки. Любомира горько усмехнулась про себя: мечталось ей на большом корабле поплавать, вот и сбылась мечта. Только теперь ни ветер, ни облака, ни холодные соленые брызги не радуют. Ох, Мать Великая, матушка милая, жаль не научила зверем или птицей оборачиваться! Стать бы сейчас белокрылой чайкой, полететь на быстрых крыльях в Радонец, к Мстиславу-князю, о помощи попросить! Навек бы вороги проклятые запомнили, как на мирные селения налетать...

Долгождана прислушивалась к разговорам на корабле. Некоторые слова были ей знакомы и понятны, некоторые нет. Раб, долгое время живший на севере, учил языку северян ее братьев. А ее не заставляли – девка ведь, к чему? Если бы знал любимый батюшка, куда занесет судьба его единственную дочь, велел бы и ей учить странное северное наречие, чтобы сумела в нужный момент понять, что ей уготовано.

Она старалась пока не думать о том, что ее ждет. Кто знает, как распорядятся мудрые боги? Может, плен окажется слаще немилого замужества, к которому готовила ее родня. А может, и нет. Как любил говорить тот самый раб с севера, «доживем – увидим».

Долгождана была дочерью воеводы Мстислава, которого позже жители Радонца стали величать князем. Целых двенадцать лет его жена безуспешно пыталась подарить мужу наследника; князь, отчаявшись, взял меньшицу, затем другую, стал отцом троих сыновей, но от любимой жены радости так и не дождался. И вот, на тринадцатом году ожидания Великая Мать сжалилась над княгиней и подарила ей дочь, которую счастливый отец так и назвал – Долгожданой. Правда, счастье его длилось недолго: спустя седмицу после родов, княгиня слегла и больше уже не встала. Тяжело переживал утрату немолодой уже князь, и дочь единственную берег как зеницу ока. Так и росла Долгождана, зная лишь отцовскую ласку да братскую заботу. Порой случалось, что любопытной и озорной девчушке лишняя опека только досаждала, но зато батюшка не смел ни в чем ее поневолить и не пенял ей за то, что не хочет она замуж идти без любви.

А любовь к Долгождане не торопилась. Каждый год на княжеский двор засылали сватов, но красавица-княжна, едва завидев их, сбегала со двора и отправлялась в лес, к давней подружке Любомире. Вот только прошлой весной старый князь умер, новым князем стал его старший сын, тоже Мстислав, который надумал побыстрее найти младшей сестрице мужа. Мол, и так забот полон рот, а тут еще жди, пока своевольнице полюбится кто-нибудь… Долгождана все поняла, когда заметила, что один из молодших бояр, здоровенный белобрысый парень, повадился каждый день наведываться к ним на посиделки, да еще и с матерью, пронырливой, остроглазой бабой, которая Долгождане сразу не понравилась.

И если бы не разбойничий набег, быть может, сидела бы сейчас Долгождана в девичьей и косу оплакивала. С князем не больно-то поспоришь, даже если он тебе брат родной…

– Ормульв! – окликнул рыжеволосого викинга один из северян. – Блир калдэре. Квиннэр бёр сэттес и лостеромме .

– Фортэлль Асбьерн , – даже не посмотрев в сторону пленниц, ответил тот.

Через некоторое время черноволосый снова подошел к сидящим на палубе девушкам. Молодой воин, помогавший поить Любомиру, был с ним.

– Сто упп. Встаньте.

Пленницы испуганно переглянулись и стали подниматься. Затекшие от долгого сидения и холода ноги слушались плохо, ходить по качающейся палубе было непривычно. Любомира, у которой все еще кружилась голова, неловко ступила, покачнулась и едва не упала на палубу вместе с Зорянкой, вздумавшей ее подхватить. Хорошо, что молодой северянин шагнул вперед, удержал обеих.

Был он едва ли старше Любомиры, сероглазый, светловолосый. Такой возмужает – не одно девичье сердце растревожит. Пока старший помогал Долгождане и Весне спускаться в трюм, он стоял и разглядывал пленниц, и во взгляде его не было ни насмешки, ни похоти, одно лишь любопытство.

– Ва хейтер ду? – неожиданно спросил он, тронув за плечо Зоряну.

Девушка вздрогнула и опустила голову.

– Ва хейтер ду? – снова повторил молодой северянин и показал на себя: – Эк хейтер Халльдор. Ва хейтер ду?

– Зоряна, – прошептала, наконец, перепуганная девушка и крепче стиснула руку Любомиры. Назвавшийся Халльдором воин попробовал повторить чужое, трудное для него имя. Вышло очень забавно.

Но пленницы даже не улыбнулись.

Пол в трюме был сырой и скользкий, но все же здесь было гораздо теплее, чем на палубе. И не так страшно, хоть и темно.

Еще трое молодых девчонок сидели в полумраке, тесно прижавшись друг к дружке и оплакивая свою горькую долю. Увидев Любомиру с подругами, они растерялись, не зная, радоваться им или плакать еще горше.

– Чем мне вас утешить, родимые? – шептала ведунья, по очереди обнимая каждую из них. – Не подвластны мне ветры лихие и волны быстрые. Да и судьбу изменить не в моей власти. Одно вот скажу: просите Великую Мать о заступничестве, чтобы перекинула нити жизни нашей на новое веретено…

Макошь, Мать Великая, ты на земле повсюду, где жизнь есть. А раз так, то и здесь, сейчас, ты с нами. Только не покинь нас, милая, не оставь заступничеством своим!

Девчонки подобрались к ней поближе, прижались, словно искали если уж не защиты, то хотя бы тепла и поддержки самой малой. И она продолжала нашептывать, утешать и подбадривать, и чудилось ей, будто сама Богиня стоит рядом с ней, улыбается одобрительно, и от этой ее улыбки на душе светлее становится, а сомнения, страх и отчаяние уходят прочь, все дальше и дальше.

– Любопытно, кто он, этот черноволосый? – позже спросила Долгождана у Любомиры.

– Он здесь вроде вождя, и власти у него больше, чем у того рыжего, имя которого Ормульв.

Младшая из девушек тихо всхлипнула:

– Знать бы, что стало с селищем… Боюсь, что пожгли его, как и дом Любомиры.

– Нет, Зорянка, – отозвалась Весна. – Пожарища я не видела. Торопились они, похватали всех, кого успели, да на лодью вернулись.

На том разговор и закончился. Усталость постепенно брала свое, и пленницы вскоре уснули. Долгождана проснулась глубокой ночью от какого-то шороха. А потом в кромешной темноте послышался шепот. Сначала девушка подумала, что он доносится из-за деревянной перегородки, за которой сидели пленники-мужчины. Но вряд ли словенам вздумалось бы говорить на чужом языке.

– Эк сарам эй, Веленадоттир, – голос, звучавший из темноты, походил на дуновение ветра, но Долгождана ни на миг не усомнилась в том, кому он принадлежит.

– Нэй, – так же тихо ответила Любомира, лежащая рядом. – Бэк. Вердр ат ви сэм ма.

Ответ последовал не сразу.

– Ва скаль вер, – прошептала темнота, и все стихло. Любомира еле слышно вздохнула. И Долгождана поняла, что черноволосый северянин предлагал подруге бежать, и что Любомира отказалась.

– Почему? – едва слышно спросила она. – Из-за нас? Стоило ли, Любомирушка? У каждой из нас своя судьба.

Та ответила не сразу.

– Не могу я вас бросить, – Любомира помолчала. – Да и Снежка моя здесь. Как ее оставить? Потому – будь что будет. Все же я не дитя малое, беспомощное…

Потянулись дни, похожие друг на друга, как две капли соленой морской воды. Сколько их было – неведомо, на второй седмице сбились со счета. Каждый день пленницам приносили еду и воду, чаще всего эту заботу брал на себя молодой Халльдор. По примеру старших он вел себя отстраненно, речей больше не заводил, но на Зорянку изредка поглядывал. А однажды, проходя мимо, бросил ей на колени малую безделицу – деревянного конька. Любомира проводила северянина удивленным взглядом: неужто и впрямь глянулась девица? Вот только к добру или к худу это для Зоряны – одним богам ведомо.

Впрочем, неожиданный подарок оказался чуть ли не единственным событием за все время пути. Совсем бы затосковали пленницы, да на их счастье Любомира знала великое множество басен – и забавных, и волшебных. Они отвлекали девушек от грустных мыслей, скрашивали серые дни.

Но вот пришел день, когда на лодье почудилось оживление. Воины чаще переговаривались, смеялись, радостно что-то выкрикивали. Это могло означать лишь одно – их дом рядом. Девушки в трюме притихли: для них окончание путешествия не сулило никакой радости…

Ветер был попутным, и корабль не шел, а летел под парусом туда, где темно-серым пятном виднелся остров Хьяр. Черноволосый Асбьерн и бородатый кряжистый Вестар стояли на корме возле самодельной клетки с волчицей.

– Я подарю ее нашему вождю, – сказал Асбьерн. – Он давно мечтал приручить такую.

– Хороший подарок, – согласился Вестар. – Говорят, давным-давно волк спас прародителя Эйвинда и его воинов от неминуемой гибели, и тот дал своему первенцу имя Ульв . С той поры волки были хранителями их рода. Тебе опять повезло, Асбьерн Счастливый!

– Верно, – отозвался Асбьерн. – Впрочем, никто не жалуется, добычи много в этот раз. Твоя доля тоже велика: у девчонки красивое лицо и волосы словно из золота. За нее дадут хорошую цену.

Вестар кивнул, помолчал, а потом проговорил, глядя куда-то в сторону:

– Ормульв сказал, будто эта волчица сама пришла на корабль следом за словенской колдуньей. Если это правда, то твой дар вождю не имеет цены. Завидная доля, не то что какая-то пленница. Хотел бы я поменяться с тобой удачей…

Асбьерн ничего не ответил. Лишь едва приметно улыбнулся.

Ближе к вечеру ветер утих. Драккар  подходил к острову на веслах, и воины, неотрывно смотревшие вперед, увидали, как на далеком скалистом берегу один за другим загорелись сигнальные костры. Вскоре уже можно было разглядеть и двор за высокой оградой, и собравшихся у самого края воды людей. Кто-то просто смотрел, кто-то приветственно махал руками.

Остров назывался Хьяр. Сейчас он был домом для этих северян, и они называли его Стейнхейм – Каменный дом.

Сидевшие в трюме девушки не могли видеть, как уже возле самого берега на корабле затеяли бег по веслам – тут тебе и веселье, и возможность похвалиться своими умениями. Они не понимали, почему время от времени наверху раздаются дружные взрывы хохота и одобрительные крики. Не видели они и то, как вышедшие встречать драккар женщины беспокойно ходили вдоль кромки воды, пытаясь высмотреть на палубе своих мужей. Но вот корабль дрогнул, уткнувшись в берег, под днищем заскребло, качка прекратилась. Кто-то из девушек судорожно всхлипнул.

Любомира первой поднялась на ноги. Голос ведуньи был тверд и спокоен:

– Не дайте им радости видеть ваши слезы.

Глава 2

Асбьерн первым спустился на берег. Там его уже ждал высокий светловолосый воин в крашеном плаще – молодой вождь, Эйвинд конунг .

– Здравствуй, побратим! – крепко обнял его Асбьерн. – Наконец-то мы дома.

– И вернулись со славной добычей! – добавил подошедший Ормульв.

– Добрые вести, – слегка улыбнувшись, ответил им Эйвинд. – Мы вас заждались. Буря недавно прошла мимо и повернула на юго-восток. Я уж думал, волны прибьют к берегу одни обломки дерева, но вижу, что корабль цел и люди здоровы. Боги снова благоволят нам.

– Это так. Мы поплыли туда, где прошлым летом на нас вероломно напали словене, и взяли там много рабов, – проговорил Ормульв. – А еще Вестар приготовил тебе подарок. Гляди!

Воины вынесли на берег клетку с волчицей. Но та смотрела не на людей, а на корабль, и громко, жалобно подвывала.

– Волчица принадлежала пленной ведунье, – проговорил Асбьерн. – Она бежала за ней до самого корабля.

– Вот как? – удивился конунг.

В этот момент по сходням сводили пленниц. Против обыкновения, они не сопротивлялись, не плакали. Последней шла высокая темноволосая девушка в мужских портах и в рубахе, расшитой причудливыми узорами. Остальные девчонки старались держаться поближе к ней, хоть она и не была среди них старшей.

Конунг бросил мимолетный взгляд на пленниц, но ничего не сказал. Он высматривал кого-то на корабле.

– Где Халльдор, ярл ? – наконец, спросил он у Асбьерна. – С ним что-то случилось?

Эйвинд-конунг уже вошел в зрелые лета, но жены не имел, а молодого Халльдора, осиротевшего зим десять назад, считал своим младшим братом.

Асбьерн негромко рассмеялся:

– Он жив, Эйвинд. Было дело: во время шторма смыло его с палубы. Но я прыгнул следом, и люди Ормульва живо нас вытащили. К слову, и он с добычей. Видишь ту тощую беловолосую девчонку? Это пленница Халльдора. Он ее ни разу не ударил, хотя та визжала и кусалась, как дикий кот.

– Велика заслуга – справиться с девчонкой, – поморщился конунг.

– Он и в бою сражался достойно, – ответил Асбьерн. – Любой скажет, что это так.

Наконец появился и Халльдор. Он сошел на берег одним из последних, и Эйвинду показалось, что юноша немного взволнован или даже смущен. Он молча махнул рукой друзьям и сразу направился к названному брату.

– Здравствуй, Эйвинд, – проговорил тот, склонив светловолосую голову.

– Рад видеть тебя, Халльдор, – конунг крепко обнял юношу. – Асбьерн говорит, в походе удача благоволила тебе? Что скажешь?

Юноша ответил:

– Я обязан жизнью Асбьерну, потому не мне рассуждать об удаче. Но вернулись мы с хорошей добычей. Это так.

Асбьерн одобрительно улыбнулся и положил ладонь ему на плечо. Халльдор уже хотел было завести разговор о главном, но тут краска бросилась ему в лицо, и он замолчал.

– Я слышал, ты привез пленницу, – осторожно начал догадливый конунг.

– Пленников много, – кивнул юноша. – Несколько крепких мужчин, с полдюжины красивых девчонок. Есть и моя среди них... Я хотел попросить тебя, брат.

Эйвинд кивнул, и Халльдор продолжал:

– Ты учил меня быть храбрым и уважать чужую отвагу. Четверо из тех девушек отчаянно сражались за свою свободу, и я осмеливаюсь просить для них лучшей доли, чем рабство.

– Уж лучше скажи прямо, что одна из них тебе нравится. Не зря же всю дорогу вызывался еду им носить, – хмыкнул Ормульв.

– Я лишь выполнял то, что велел мне старший, – спокойно ответил Халльдор. – Хотелось бы мне знать, часто ли девчонки вместо того, чтобы просить пощады и жалобить нас слезами, хватаются за оружие? И еще, скажи, что за воин нанес тебе рану, Ормульв Гуннарссон?

Теперь залился краской рыжеволосый хёвдинг .

– С каких это пор поленья и глиняные горшки стали называть оружием? – проворчал он. И зло скрипнул зубами, услышав в ответ дружный хохот побратимов.

– Выходит, словенская девчонка так ловко приласкала тебя поленом? – сквозь смех поинтересовался Эйвинд. – Такая и впрямь заслуживает свободы, Гуннарссон!

– Слово за тобой, брат, – решительно проговорил Халльдор. И чуть тише добавил: – Правду сказать, я бы хотел оставить себе самую младшую.

Эйвинд задумчиво поглядел на него, затем перевел взгляд на белокурую пленницу и спросил:

– Хочешь взять ее как жену или как рабыню?

Юноша некоторое время молчал, обдумывая ответ, а потом сказал:

– Я готов назвать ее своей женой.

На лице Асбьерна ничего не отразилось, хотя такое решение Халльдора для него тоже стало неожиданностью.

– Гляди, как бы она не прирезала тебя во сне! – фыркнул Ормульв. Но молодой воин не обратил внимания на его слова.

– Что ж, – проговорил Эйвинд, глядя на младшего брата. – Проси, чтобы кто-нибудь назвал своей сестрой или дочерью словенскую девушку и дал ей новое имя. Ему и заплатишь свадебный выкуп, когда соберешь его, как положено.

Когда довольный решением Халльдор ушел, конунг повернулся к побратиму:

– Хорошо бы стребовать выкуп побольше. Чтобы у них обоих было время подумать.

Тем временем воины выносили из трюма на берег все, что было добыто за этот поход – морскому коню нужен отдых, но перед этим следовало освободить его от груза. Раскладывали на холстинах легкие теплые меха: лисьи, куньи, беличьи; выносили свернутые ткани, кожаные тюки, лен и пеньку, вытаскивали клетки с галдящей птицей и мешки, из которых доносилось жалобное блеяние; скатывали по мосткам бочонки с солониной, зерном и медом, с особым бережением выкатили пару бочек с дорогим заморским вином. Попозже придет конунг со старшими, все пересчитают да определят, что пойдет на обмен или продажу, а что пригодится в хозяйстве или станет наградой тому, кто вернулся из похода с добычей.

Ближе к ночи с опустевшего корабля убрали мачту и вынесли на берег вырезанного из дерева дракона, во время похода грозно глядевшего с форштевня. До следующего плавания дубовая лодья простоит в корабельном сарае – недолго, ибо впереди было лето, время морских походов к дальним берегам.

В надвигающихся сумерках остров казался словенским девчонкам вершиной Железной горы, восставшей из кромешной тьмы Исподнего мира. Куда ни глянь – черные скалы да валуны, напоминающие головы великанов, голый камень, покрытый пятнами лишайника да птичьими отметинами. Не радуют глаз зеленые поля, не видать ни лесов, ни даже одиноко растущих раскидистых деревьев. Только тощие, искривленные елочки, да несколько чахлых березок, да редкие травины пробиваются между камней. А глаза поднимешь – сквозь вечерний туман белеет холодный склон, снег, поди, на нем не тает даже летом. И за крепким частоколом темнеют покатые крыши домов – все чужое, незнакомое. Матушка-земля родимая, доведется ли тебя еще увидеть?

Когда пленников увели во двор, Эйвинд конунг велел своим хёвдингам собраться в дружинном доме, а сам задержался возле сундуков с оружием. Здесь его и нашел Асбьерн.

– Ты должен знать, – негромко сказал он, чтобы другие не услышали. – Пленная ведунья и есть та девушка, которая прошлым летом спасла мне жизнь и укрыла в своем доме. Помнишь, я рассказывал тебе, когда вернулся.

– Помню, – сдвинул брови конунг. – Хорошо же ты отблагодарил ее за спасение.

– Так вышло, что пленил ее Ормульв, – стал рассказывать Асбьерн. – Это он заметил девчонок, убегающих в лес. Я нашел жилище ведуньи разоренным и охваченным огнем. Успел вынести из горящего дома только ее сундук с травами и настойками. А на берегу возле корабля увидел волчицу, которую пытались поймать трое наших воинов. Она прыгала и скалила зубы, но не убегала, хотя лес был совсем рядом. А когда я накинул на нее веревку, она зарычала, но пошла за мной по сходням, словно собака.

– Наверное, волчица тебя помнила, – сказал Эйвинд. – А пленница?

– Она тоже, – Асбьерн помолчал. – Я предлагал ей бежать, но она отказалась. Сказала, что не бросит подруг.

– Вот как? – усмехнулся конунг. – Словенская девчонка оказалась честнее тебя, Эйдерссон, раз не стала сговариваться за спиной у своих.

– Знаю, потому я и хотел просить тебя, – проговорил ярл, глядя в глаза побратиму. – Помоги мне вернуть ей свободу. Неблагодарных не жалуют люди и сурово карают боги. Надолго ли тогда хватит моей удачи?

Эйвинд задумался. Невелик был выбор у Асбьерна, но еще ни разу не случалось так, чтобы кто-то усомнился в его правдивости – так же, как и в храбрости и великодушии.

– А что Ормульв? – спросил он. – Ты говорил с ним?

Ярл кивнул.

– Я дважды просил его отпустить ведунью, и первый раз – когда корабль едва отошел от берега. И дважды он отказался. Думаю, Ормульв был зол на девчонку из-за царапины на щеке. А еще из-за того, что его люди видели, кто пустил кровь их хёвдингу.

Некоторое время Эйвинд молчал, глядя на спокойное, темно-серое море, не тронутое рябью, на далекий горизонт, из-за которого уже подкрадывалась к острову короткая бесцветная ночь. Потом вдруг повернулся к побратиму и лукаво прищурился:

– Ты сказал, что волчица пошла за тобой. Почему же не ты, а Вестар преподнес мне столь щедрый подарок?

В дружинном доме Эйвинда и Асбьерна уже ждали хёвдинги Сигурд и Ормульв, кормщики Лодин и Торд, молодой Халльдор и еще нескольких воинов, с которыми конунг привык держать совет. Им предстояло решить, как поступить с добычей. Особенно с пленниками. Вождь соседей-датчан Вилфред охотно брал ткани, меха, оружие и щедро платил за привезенных издалека рабов. Но для морских походов и сражений нужны были воины, а число живущих в Стейнхейме уже который год оставалось прежним. Почти прежним.

– Мы можем продать всех пленников датчанам, – сказал Эйвинд. – Но корабли сами по себе не поплывут, и хирдманны  не смогут грести двумя веслами сразу. Мы и раньше находили тех, кто приносил клятву верности в обмен на свободу. И еще я подумал насчет женщин… Этой зимой у нас на острове выжило всего двое новорожденных, обе девчонки. А в прошлом году дети вообще не рождались. Некому вынашивать и рожать крепких, здоровых сыновей. За молодых рабынь обычно хорошо платят, но, может, лучше оставить нескольких для наших мужчин? Что скажете?

Воины одобрительно закивали. Один только седобородый Сигурд возразил:

– Взять жену можно, но куда ее привести? В доме для семейных нет свободных покоев.

– Сделаем пристройку, как и раньше, – отозвался Халльдор. – Глины и камней на острове хватает.

– Другие земли искать надо, – проворчал Сигурд. – Давно вам говорю об этом.

– Надо, – согласился Эйвинд. – Но я поклялся отцу вернуть землю, принадлежавшую нашим предкам, на которой теперь хозяйничают люди Олава Стервятника. И где твоих родных, Сигурд, возможно, называют рабами.

– Что проку в женщинах, если дети умирают от голода? – сердито отмахнулся старый хёвдинг.

– Не только от голода, – покачал головой конунг. – Все наши знахари и ведуны остались на острове Мьолль. Кроме Хравна, но он уже стар и немощен. К тому же, он привык исцелять раны воинов, а не детские хвори и женские недуги.

– Среди пленниц есть ведунья, – Асбьерн посмотрел на Ормульва. Хёвдинг промолчал, только Сигурд спросил:

– С чего ты взял?

– Все видели: ее дом стоял отдельно от прочих, и во дворе было святилище словенских богов. И на рубахе пленницы вышиты ведовские обережные знаки. И именно за ней из леса на корабль прибежала волчица.

– Подумаешь! – усмехнулся кто-то из воинов. – Прикормила дикого зверя…

– Пусть так, – прищурил синие глаза Асбьерн и, подойдя к дверям, позвал одного из воинов, Хаука. – Но вот что я вынес из её горящего дома.

Хаук принес довольно большой деревянный ларец с резной крышкой и хитрым замочком. По бокам ларца вилась причудливая обережная роспись, местами затертая, местами выцветшая от старости. Внутри тесными рядами были уложены свернутые холстины разной ширины. льняные, расшитые каждый своим узором мешочки, от которых шел травяной запах, небольшие глиняные сосуды. Несколько мешочков лежали отдельно, и на них было вышито черное солнце, как сперва показалось воинам.

– Ивар, ты же сам из словен, – проговорил Асбьерн, поворачиваясь к одному из своих старших хирдманнов. – Что скажешь?

– Это не солнце, – проговорил Ивар, внимательно поглядев на вышивку. – Это Черная Луна, знак Мораны. Видно, здесь ядовитые травы, которые во благо умеют использовать только ведуны. И ножи эти не для хозяйства, – он показал на маленькие рукояти, выглядывающие из плетеных ножен. – Видите, серп выбит на одной стороне? Тоже знак Мораны, богини смерти и колдовства. А с другой стороны – знак Макоши, Великой Матери, дающей благо жизни. Так и должно быть: ведуны между Жизнью и Смертью стоят, с тем и другим дело имеют.

– Видно, что ларец колдовской, – хмуро проговорил Ормульв. – Только не пойму, с чего вы взяли, что он принадлежит той темноволосой девчонке?

Асбьерн задумчиво посмотрел на побратима:

– Ларец был незаперт, когда я его нашел. Но если есть замок, значит, есть и ключ. А у кого он может быть, как не у хозяйки?

– Пойдем да проверим, – сказал Эйвинд.

Ормульв промолчал, только помрачнел еще больше.

В сарае было темно и прохладно. Пахло сушеной рыбой и старой соломой, за перегородкой шумно вздыхали и шелестели подстилкой не то овцы, не то козы.

– Ты уверена, что они хотят нас продать кому-то еще? – шепотом спросила Долгождана.

– Я слышала, они говорили о датчанах, – ответила ей Любомира. – И о том, что им теперь нужно много серебра.

– Значит, мы недолго пробудем на этом острове. И кто знает, увидимся ли еще.

Тут с улицы послышались мужские голоса и громкие шаги, лязгнул засов, скрипнула открывающаяся дверь и знакомый голос произнес:

– Ком хэр. Выходите!

Глава 3

Пленницы спросонья испуганно озирались и норовили спрятаться одна за другую при виде незнакомых мужчин. Эйвинд оглядел их и спросил по-словенски, стараясь правильно выговаривать слова на чужом языке:

– Кто из вас ведунья? Та, которая умеет лечить?

– Я, – отозвалась Любомира, бесстрашно взглянув на конунга. Он увидел, что глаза у нее похожи на северное море – такие же темно-серые, и такие же яростные.

– Я Эйвинд конунг, вождь северных воинов, – спокойно сказал он. – Как твое имя?

– В доме, который сожгли твои воины, меня звали Любомирой, – ответила она.

– Хаук! – позвал вождь. И показав на ларец, который принес расторопный воин, спросил у пленницы: – Это твое?

Девушка бросила мгновенный взгляд на Асбьерна и молча кивнула.

– Если так, – сказал конунг, – то покажи нам ключ от этого замка и расскажи, что за травы хранятся в ларце.

– А ты, вождь, в травах разбираешься или на слово поверишь? – спросила она, не поднимая глаз. Кто-то из девушек за спиной Любомиры тихо ахнул. Асбьерн усмехнулся. Он-то успел узнать нрав словенской колдуньи, пока она залечивала его раны.

– Я верю, что настоящие ведуны никому не причиняют вреда без надобности, – словно не услышав дерзких слов, проговорил Эйвинд. – А в моей смерти тебе надобности нет.

Любомира молча сняла с шеи крепкий шнурок с маленьким медным ключом, подошла к Хауку, державшему ларец, привычным движением продела дужку в петли, замкнула замок и повернула ключ. Потом отступила назад: дескать, смотри, коли надо. И вздохнула:

– Обо всех зельях тебе рассказать, или хватит того, что там хранятся ядовитые травы, несущие смерть неосторожному, но в умелых руках помогающие победить хворь?

Вождь переглянулся с побратимом и хёвдингами, а потом спросил:

– Что ты умеешь, юная девушка? Я говорю не о том, ловка ли ты у печи и тонка ли твоя пряжа. Что ты умеешь как целительница?

– Спроси у своего воеводы, – Любомира кивнула в сторону Асбьерна. – А лучше всяких слов о моем даре расскажут тебе его шрамы. Хотя порой мне жаль, что я не умею убирать их полностью.

– И правда, жаль, – негромко рассмеялся Эйвинд. Памятный шрам пересекал лоб, левую бровь и висок вождя. Нашелся целитель, справился со страшной раной, постарался, чтобы след от нее остался ровный и не испортил красивое лицо. Вряд ли сама Любомира смогла бы сделать лучше.

– Она многое умеет, – торопливо проговорила Весна, испугавшаяся, что вождь северян не поверит Любомире. – Она лечила и воинов, и стариков, и детей. Бывало, ставила на ноги даже хворую скотину. У нас в селище все шли к ней за помощью.

Любомира молчала.

– Почему на тебе мужская одежда? – полюбопытствовал конунг. Девушка смущенно оглядела себя, неловко повела плечами:

– В лес собиралась, за травами. Так ходить сподручнее.

– На твоем месте, Ормульв, я бы отпустил пленницу, – после недолгого размышления проговорил Эйвинд на языке северян. – Если она получит свободу и по своей воле станет помогать нашим людям, то и пользы принесет больше, и тебе уважения добавит. Что скажешь?

– Она и так будет делать все, что велено. Уж я позабочусь об этом, – хмуро отозвался рыжеволосый хёвдинг.

– С такой совладать непросто, – покачал головой Асбьерн. – Недаром у словен говорят, что и один человек может привести коня к водопою, но даже целая дружина не заставит его пить. Как бы потом не пришлось зашивать тебе вторую щеку, Гуннарссон.

– И не таких уламывали, – сердито ответил Ормульв, чувствуя, как кровь опять приливает к его лицу. – Вот увидишь.

– Я предлагаю тебе уговор, – неожиданно проговорил Асбьерн. – Сможешь ее поцеловать – она твоя. Если нет – ею будет распоряжаться конунг. И пусть свидетелями будут боги.

Ормульв удивленно глянул на него, а потом рассмеялся.

– В следующий раз придумай что-нибудь получше, Асбьерн Хитроумный, – небрежно бросил он и направился к девушке.

– Эй, Ормульв, возьми щит, да свяжи ее покрепче, – присоветовал насмешливый ярл. – А то неровен час покалечит.

Мужчины захохотали, и рыжеволосый хёвдинг сердито рявкнул на зубоскалов. Едва он подошел, Любомира, не спускавшая с него глаз, метнулась в сторону. Ормульв попытался было схватить ее, но не сумел: словенка проворной рыбешкой ускользнула из рук – и раз, и другой, и третий... Всегда ловкий и изворотливый в бою северянин даже растерялся, в очередной раз ухватив цепкими пальцами воздух. А когда услышал, как тихонько посмеиваются остальные пленницы, рассвирипел окончательно и, изловчившись, поймал девушку за кончик косы. Но Любомира не стала дожидаться, пока хёвдинг намотает косу на кулак. Быстро присев, она ударила его ребром ладони по ноге ниже колена, а затем вскочила и, прихватив косу рукой, что было сил рванулась прочь. Ормульв потянулся за ней… и вдруг неожиданно охромел. Правая нога отказалась повиноваться хозяину и подкосилась, заставив северянина тяжело рухнуть на одно колено. Боль плеснула кипятком и отозвалась судорогой в мышцах. Отчаянно выругавшись, он попытался подняться и почему-то не смог.

А Любомира живо выдернула кончик косы из его пальцев и, отбежав в сторону, спряталась за спину конунга. Тот поглядел на Ормульва, на пленниц, на побратима и махнул рукой:

– Боги были свидетелями вашего уговора. Я забираю ее у тебя, Ормульв Гуннарссон! И в следующий раз, когда попадется девчонка с норовом, послушай мудрого совета Асбьерна: свяжи ее и возьми щит…

Взрыв хохота разнесся по двору. Отсмеявшись, Асбьерн протянул Ормульву руку:

– Не держи зла. Я не ради своей выгоды просил за нее.

– Вот ведьма! – выдохнул Ормульв, с трудом поднимаясь. – Ты оказался прав, Эйдерссон. И откуда ты только знал? Не иначе сам пробовал лезть к ней с поцелуями.

– Зачем ему? – усмехнулся стоявший неподалеку Сигурд. – И так от женщин отбоя нет.

Над крышами домов, покрытых дерном, плыли в вечернем воздухе клубы сизого дыма. Поодаль на берегу топили баню, а в дружинном доме собирали праздничный ужин, поэтому северяне разом оживились, когда с той стороны стали выкрикивать их имена. Эйвинд конунг велел Хауку унести ларец, а про пленниц сказал:

– Накормите их и пусть отдохнут до утра.

Мужчины уже повернулись, чтобы уйти, но тут Любомира окликнула черноволосого:

– Асбьерн! Скажи, где моя Снежка?

В этот раз она говорила на языке северян, и многие удивились, поскольку не знали, что этот язык ей знаком.

– Кто? – переспросил Эйвинд, обернувшись.

– Моя волчица, – пояснила девушка. Серые глаза теперь с мольбой глядели на конунга. – Прошу, не причиняйте ей вред!

Эйвинд посмотрел на нее долгим взглядом, а потом ответил:

– Волчицу подарили мне, и я ее не обижу, потому что с давних пор волки хранили мой род.

И ушел с остальными.

На сытый желудок прежние страхи уже не кажутся такими страшными, а печаль и тоска – такими безысходными. Перекусив свежими ржаными лепешками и рыбой, подруженьки, к огорчению Любомиры, вовсе не угомонились, а затеяли перешептываться в темноте, болтать-перебалтывать произошедшее. Любомира молча вздыхала, слушая их: лучше бы спать легли, дали подумать хорошенько обо всем, что было сказано да увидено. Но, видно, после всех событий спать девушкам расхотелось.

– Ишь, как оно все повернулось, – проговорила Загляда. – Повезло Любомире.

– Чего повезло-то? – отозвалась Краса. – Видали, земля тут какая? Камень один. Как еще люди здесь живут? Может, и к лучшему, если нас увезут отсюда – неохота зимой с голоду помирать.

– Зато вождь здешний в обиду не даст, – Весна вздохнула, обняла сестренку. – Знать бы еще, какую долю приготовили нам боги в чужом краю…

Девчонки замолчали. Но тут Долгождана приподнялась, тронула подругу за плечо:

– Как его зовут, воеводу тобой спасенного?

– Асбьерн, – отозвалась Любомира.

– А ты и раньше его имя знала?

– Нет. Он тогда Гестом назвался, – нехотя проговорила ведунья, которую опять отвлекли от размышлений. – Гест – значит «гость» на их языке. Не всякий на его месте стал бы открывать свое настоящее имя. Да и я, не зная, чего ожидать от чужака, назвалась ему дочерью Велены – Веленадоттир…

– А он красивый, правда? – повернулась к ней с другой стороны Ярина. – Высокий, статный, волосы темные, ресницы длинные, а глаза что небо вечернее... И воин, видно, хороший. Любомира, а у него жена есть?

– Не знаю. Поспали бы вы…

– А чего тот рыжеволосый разбойник за тобой вдруг погнался? Проучить хотел?

Любомира снова вздохнула.

– Ормульв меня не хотел отдавать. Асбьерн поспорил с ним, что если тот не сможет меня поцеловать, то должен будет уступить меня конунгу.

– А он знал, что ты понимаешь его, да?

– Да. Хватит болтать, ведь поднимут ни свет ни заря поутру, – в голосе ведуньи послышалась легкая досада.

– Ловко же ты этого рыжего обвела! – девчонки захихикали. – Хвать, хвать – и мимо! Аж взъярился!

– Как бы он тебе это потом не припомнил, – тихо шепнула подруге Долгождана. Любомира рассеяно кивнула. Девичья болтовня мешала ей – ни подумать, ни уснуть.

– Я думала, северяне все до одного страшные и злобные, как звери, – снова подала голос Ярина. – А они и не похожи на зверей. И красивые есть… как тот парень, что Зорянке конька подарил.

– А вождь? Глаз не оторвать! Хоть и моложе многих, но все его слушают.

– Я бы такого с радостью обняла, – Загляда подтолкнула в бок соседку. – Родится сын – такой же пригожий будет.

– Да угомонитесь вы или нет? – сердито прикрикнула на них Любомира. Подруги еще немного пошептались и, наконец, притихли.

А вскоре тишину ночи прорезал тоскливый волчий вой…

Ярко и весело горел огонь в выложенном камнями очаге. Вернувшиеся из похода воины, утолив голод и выпив ячменного пива, радовали своего вождя рассказами о том, как сумели добыть оружие и припасы, повстречав в море одинокого купца, поскупившегося на хорошую охрану, и как угодили в шторм, который по воле случая отбросил их как раз к словенским берегам. Эйвинд конунг, как обычно, сидел на почетном месте, справа от него – Асбьерн и Халльдор, слева – Сигурд и Ормульв. Недалеко от Асбьерна, чуть в стороне от накрытых столов дремал на скамье седобородый старик в меховом плаще и в длинной рубахе, расшитой рунами. Это был Хравн, служитель Одина, единственный в Стейнхейме ведун.

У его ног лежал огромный лохматый пес, и время от времени старик протягивал руку, чтобы погладить густую светло-серую собачью шерсть. Пес принадлежал конунгу, и Эйвинд называл его Вард. Друг верный.

Разговор снова вернулся к добыче.

– Когда нам ждать гостей из Готланда? – спросил ярл у побратима.

– Уговор с Вилфредом был, что он придет незадолго до праздника летнего солнцестояния. Пригонит обещанный кнарр , привезет на нем ткань для новых парусов, смолу, гвозди и доски.

– Должны еще зерно привезти, – добавил Ивар Словенин.

– И нам теперь есть чем расплатиться, – Эйвинд конунг поднялся с места. – Этот рог я поднимаю за удачу и храбрость ярла Асбьерна, Ормульва хёвдинга, и за верность и отвагу всех хирманнов!

Слова Эйвинда были встречены одобрительным гулом. После того, как рог прошел по кругу и все выпили пива, подал голос Ормульв:

– С датчанами надо быть осторожнее. Хёвдинг Вилфред слова не нарушал, но его люди обидчивы и постоянно ищут ссоры.

– Повода не давать, себя не бесчестить, – ответил Эйвинд. – На то вожди есть, чтобы споры решать.

– Оружие по обычаю спрячем под замок и проследим, чтобы люди Вилфреда сделали так же, – добавил Асбьерн. Хмель совсем не брал черноволосого ярла, словно он и не пил наравне со всеми. Только глаза его время от времени начинали блестеть.

– А что же Хьярти молчит? – повернулся он к своему хёвдингу. – Или его поход не принес нам никаких новостей?

– Принес, – ответил Эйвинд. – Его снекка  вернулась тремя днями раньше, как раз перед бурей.

– Мы нашли хорошие земли на западе, в одном из фиордов, – проговорил Хьярти. – Расспросили рыбаков, которые ловили в море треску. Про Олава они никогда не слышали. Раньше там стояло много домов, но налетела какая-то хворь, и земли почти опустели. Люди боятся туда плыть. Вагн начертил весь путь до фиорда и отметил, где нужно остановиться и повернуть, чтобы не сесть на мель. Залив узкий, защищен скалами, как наверху, так и под водой, но если хорошо знать дорогу, даже тяжело груженый кнарр пройдет. Близко к берегу мы подходить не стали – нас было слишком мало.

– Правильно сделали, – кивнул Асбьерн.

– Карты скоро будут готовы, Эйвинд конунг, – отозвался Вагн.

В это время пес Эйвинда насторожил уши, поднял голову и глухо зарычал. Воины прислушались: где-то во дворе протяжно выла волчица.

– Хороший знак, – проговорил Сигурд. – И новость хорошая.

Утром словенских девчонок привели к дружинному дому. Не всех – только Любомиру, Долгождану и перепуганную Зорянку. Конунг вышел к ним вместе с Халльдором, чуть позже появились Асбьерн и еще один воин, немолодой, с густыми русыми волосами, заплетенными в короткую косу. Удивительный народ, эти викинги, подумалось Долгождане. Девушки ходят простоволосые, а мужчины – одни бреют бороду и усы, другие косы плетут… Дома бы таких на смех подняли.

Конунг окинул девчонок взглядом, что-то негромко сказал, и Халльдор подошел к Зоряне, положил ей руку на плечо и стал говорить на своем языке. И от услышанного глаза Любомиры широко раскрылись, в них отразилось удивление. Ничего не понимающая Зорянка с мольбой посмотрела на нее, но Любомира не успела ничего ей объяснить – Асбьерн перевел слова молодого воина. Халльдор давал свободу своей пленнице и просил воина по имени Ивар удочерить девушку. А еще обещал прийди к нему на следующий день, чтобы поговорить о мунде – свадебном выкупе.

Зорянка от услышанного словно онемела, насилу смогла сделать пару шагов. Но когда Халльдор подвел ее к приемному отцу, девушка вдруг начала громко всхлипывать и растирать слезы по щекам:

– А моя сестра? Как же я… оставить ее… нет!

– Не глупи, Зорянка, – принялась уговаривать ее Любомира. – Помнишь, что Весна говорила тебе? Он парень хороший, ты счастлива с ним будешь.

– Не плачь, – на словенском сказал девчонке Ивар и погладил ее по голове. – Никто тебя здесь не обидит.

– Теперь слово о тебе, ведунья.

Услышав голос конунга, Любомира подошла ближе, взглянула недоверчиво, не зная, чего ожидать. А Эйвинд отдал ей ведовской ларец вместе с ключом и сказал так:

– Я даю тебе свободу в надежде, что ты отплатишь добром за добро и милостью за милость. Люди на нашем острове часто болеют. Им нужна твоя помощь.

– А остальные как же? – невольно вырвалось у нее.

– У всех своя судьба, – ответил ей Эйвинд. – Ее можно принять или попытаться изменить.

Губы девушки дрогнули:

– Мужчине проще изменить свою судьбу, вождь. Но ты знаешь, о чем говоришь, – Любомира повернулась к подруге, чувствуя, как радостное волнение сменяется тревогой. Она и правда не знала, что сказать Долгождане, как подбодрить – все нужные слова, словно малые птахи, вспорхнули и улетели невесть куда.

– Эйвинд, ты вчера спрашивал, почему волчица оказалась не у меня, а у Вестара, – проговорил Асбьерн. Он прошел мимо всхлипывающей Зорянки, мимо Любомиры, растерянно прижимавшей к груди тяжелый ларец, и положил ладонь на плечо Долгожданы:

– Теперь скажи, не прогадал ли я, обменявшись добычей?

Ивар Словенин хотел показать названной дочери ее новый дом, и Асбьерн велел ему взять с собой Долгождану. Когда подруг увели, а ярл и Халльдор ушли в дом, Любомира осмелилась спросить у Эйвинда:

– А мне куда прикажешь идти, вождь?

– Позовите Смэйни! – окликнул он кого-то из воинов. И пояснил: – Эта рабыня много лет прожила среди словен, прежде чем стала моей нянькой. Будешь при ней.

Оставшись одна, Любомира поставила ларец на землю, села рядом и подперла руками подбородок, глядя куда-то перед собой. Ночью во сне она видела свою мать, Велену, и себя лет семи от роду. Как сидели они на пороге их дома, лесные птицы клевали зерна у них ладоней, а Велена говорила:

– Небывалый дар у тебя, доченька. Сама Великая Мать говорит с тобой и через тебя со своими детьми. Береги его, ибо мало кому он дается. А сохранить его и того труднее.

– Как же сберечь его, матушка?

– Слушай свое сердце. Люби все, что Матерью создано, и тогда не то что птицы – дикие звери из твоих рук есть будут. Но никогда не используй свой дар во вред другим, для своей корысти. Богиня может призвать тебя туда, где твой Дар нужнее всего, но куда бы судьба ни занесла тебя, Великая Мать всегда будет рядом – убережет, поможет, утешит. А то и вразумит. И везде, где Она есть – там и твой дом.

– Я никуда отсюда не уйду, – смеялась Любомирушка. – Мне и тут хорошо.

Ничего тогда не сказала Велена, лишь погладила дочь по волосам цвета густого гречишного меда и задумчиво улыбнулась. И во сне Любомира поняла: мать знала о том, какая судьба ее ждет.

А если знала, что ж перед смертью о беде не упредила?

Глава 4

Кто-то тронул ее за плечо; оглянувшись, девушка увидела маленькую, сухонькую старушку в темно-сером платке. Лицо ее избороздили морщины, но голубые глаза оставались молодыми и задорными, как у девчонки.

– Ты, что ли, ведовица будешь? – полюбопытствовала старушка. – А зачем на тебе порты мужские? Стыд-то какой… Пойдем, я тебе платье подберу. Звать-то тебя как?

– Любомирой дома звали, – отозвалась девушка, поднимаясь и кланяясь по словенскому обычаю. И неожиданно для себя улыбнулась: – А тебя Смэйни звать, матушка?

– Смеяна Глуздовна, – ответно поклонилась старушка. – А Смэйни меня вождь назвал, когда маленький был. Имя мое не смог выговорить, возьми да скажи: нянька Смэйни… Так и пошло с тех пор. Ну, пойдем, что ли?

– Пойдем, Смеяна Глуздовна, – кивнула девушка, подхватывая свой ларец с травами. – А куда?

– За длинным домом есть пристройка отдельная, недалеко от покоев конунга. Там наш ведун живет, а я при нем в услужении, – торопливо объясняла Смэйни. – За стариком присмотреть, да помочь, ежели что.

– Матушка, – удивилась Любомира, – если здесь есть ведун, зачем им я понадобилась?

– Видела бы ты Хравна – не стала бы спрашивать, – махнула рукой Смэйни. – Он родился раньше, чем дед нашего конунга, а когда служил отцу Эйвинда, Торлейву Щедрому, его длинная борода уже была наполовину седой. Он и жив до сих пор лишь потому, что не дождался того, кому силу свою передаст.

Они обошли дружинный дом, напомнивший Любомире огромный перевернутый корабль, покрытый сверху темно-серой соломой. Сбоку к нему, словно небольшая лодья, притулилась избушка, слепленная из глины и камня.

– В длинном доме конунг живет со своею дружиною. Туда женщины могут приходить только на хустинг – по-нашему вече, или во время праздничного пира, – рассказывала Смэйни. – Или ежели вождь сам позовет. Второй дом, что поменьше, поделен пополам – на одной половине покои женатых воинов, другая половина – женская. В самом маленьком доме живут рабы и рабыни, их на острове мало совсем. Где держат овец и коз, ты уже знаешь. А недалеко от берега в сарае стоят их корабли: туда даже не суйся – они говорят, дурная примета!

– А банька есть? – с надеждой спросила Любомира.

– А то как же! – рассмеялась старушка. – Идем, покажу.

Жена Ивара ждала мужа на пороге дома – невысокая, красивая женщина с внимательными и строгими глазами. Из-под аккуратно повязанного платка виднелись пряди темных волос, лишь слегка тронутых сединой.

– Унн, встречай еще одну дочь, – Ивар отпустил руку Зорянки и подтолкнул девушку к приемной матери. – Завтра придет Халльдор говорить о выкупе. А это, – он показал на Долгождану, – та, о которой говорил Асбьерн.

Женщина оглядела девушек и приветливо улыбнулась. Ивар сказал:

– Это моя жена, Уинфрид. Мы называем ее Унн. Слушайтесь ее, потому что она здесь старшая.

У очага на низенькой скамеечке сидела молодая женщина со ступкой в руках, лицом очень похожая на Унн. Услышав шаги, она подняла голову и с любопытством взглянула на девушек.

– Это Герд, моя старшая дочь, – Унн говорила по-словенски не так чисто, как Ивар, но речь ее звучала мягче, чем у прочих северян. Похожим образом произносил слова и черноволосый Асбьерн.

Герд приветливо кивнула и продолжила свое занятие. Тут со двора в дом вошла рослая смуглолицая девушка, почему-то сразу напомнившая Долгождане дев-воительниц из чужеземных басен. Такую легко было представить летящей по бранному полю верхом на коне и сметающей на своем пути вражеских воинов… Ее прямые темные волосы были стянуты на затылке ремешком, а пронзительные черные глаза смотрели властно и сурово.

– Ольва, – обрадовалась Унн, увидев девушку, и взгляд воительницы потеплел, смягчился. – Смотри, кто тут у нас. О них надо позаботиться. Пусть вымоются как следует и выстирают свою одежду. И если Арнфрид еще не закончила полоскать белье, поторопи ее.

– Хорошо, – кивнула та и обратилась к словенкам: – Вы понимаете по-здешнему?

– Я немного, – ответила Долгождана. – А Зорянка – нет.

– Ничего. Быстро научится. Идите со мной, я поищу, во что вас переодеть.

Собрав чистую одежду в узел, девушки следом за Ольвой обошли дом, выбрались за ворота и направились к берегу моря, туда, где стояла баня. Навстречу им попались молодая женщина и трое девушек, несущих выстиранное белье. Увидев Ольву и недавних пленниц, они остановились.

– Унн говорила о тебе, Арнфрид, – сказала Ольва женщине. – Велела поторопить.

– А это кто? – Арнфрид поправила сбившийся платок и поудобнее перехватила тяжелую корзину. Две юные девушки, почти девочки, подошли ближе, с удивлением разглядывая заплетенные косы и расшитые платья словенок. Третья, медноволосая красавица, медленно проплыла мимо, покачивая бедрами, смерила Долгождану оценивающим взглядом и, усмехнувшись, пошла себе дальше по тропинке наверх.

Имя «Зорэна» девочки – Ингрид и Хельга – запомнили без труда, а имя второй пленницы даже выговорить не смогли, поэтому без особых затей прозвали ее Гольтхэр – Золотоволосая.

В доме ведуна Смэйни приготовила Любомире постель на широкой лавке возле двери. Ее собственное спальное место было ближе к очагу, возле перегородки, за которой стояла деревянная кровать, накрытая меховыми одеялами. Сейчас она пустовала – старый Хравн еще затемно уходил к морю встречать рассвет, а потом до полудня неторопливо бродил по берегу или стоял, опираясь на посох и грея спину под теплыми солнечными лучами. Пока Смэйни суетилась по хозяйству, разомлевшая после бани Любомира переплела косу, а потом открыла ларец и принялась раскладывать в нужном порядке мешочки с травами.

– Что там у тебя? Поди, бусы да колечки? – полюбопытствовала старушка. – Ох ты… Зелья! Приворотные?

– Нет, Смеяна Глуздовна, – улыбнулась девушка. – Приворотные можно составить, большого ума на то не надо. Да только ни любви, ни счастья они не принесут, коли против воли привораживать. А моими зельями разную хворь лечат. Эти от простуды и кашля. Вот эти травки кровь затворяют. А эти уже по женской части. Боли снимают. И прочее, разное.

– А волшебная симтарин-трава у тебя есть? – услыхала она суховатый смешок и, подняв глаза, увидала стоящего на пороге Хравна. Смэйни подхватилась, освободила место на лавке рядом с Любомирой. Та хотела было подняться да поклониться как заведено, но старик положил ей руку на плечо, удержал. Некоторое время ведун пристально вглядывался девушке в лицо. Потом еле слышно вздохнул.

– Мне сказали, что ты некрасивая, да вижу, неправда это, – проговорил он. – У северян темноволосые красивыми не бывают. Но твоя красота – словно свет солнечный, сердце согревает. Добрую судьбу выткали тебе Норны.

– Спасибо на добром слове… батюшка Хравн, – смущенно ответила Любомира, не зная, как следует обращаться к служителю Одина. Тот снова тихонько рассмеялся:

– Я тебе не в отцы, скорее уж в деды гожусь. Зови уж лучше дедушкой. А вот как тебя называть теперь, – старик задумчиво нахмурил брови, а потом снял с пояса потертый кожаный мешочек, – пусть подскажут всезнающие боги.

Он с трудом – пальцы слушались плохо – развязал шнурок и протянул раскрытый мешочек Любомире:

– Отец богов и людей, Один, научил нас гаданию на священных рунах. Выбери одну себе, только не спеши. Возьми ту, которая сама тебя выберет, тебе одной отзовется.

Любомира послушно опустила руку в мешочек, перемешала гладкие прохладные камешки и вдруг замерла: удивительно теплым, почти горячим показался ей один из них. Его она и вытащила, положила на ладонь, любуясь строгим, четким узором.

– Руна Йо, – проговорил Хравн, – или Эйваз. Великое дерево Иггдрасиль, связывающее все миры, божественные и человеческие. Сила природы, покоряющая смерть. Надежда и избавление от страха. Избранный этой руной передает Богам наши молитвы и помогает услышать ответы. Он хранит и оберегает Жизнь, и тех, кто нуждается в поддержке и помощи… и на этом острове их немало. А потому твое прежнее имя останется в сердце, полном любви ко всему живому, а здесь тебя будут отныне звать Йорунн – владеющая руной Йо.

– Йорунн, – шепотом повторила девушка, словно примеряя новое имя. Хравн хотел сказать что-то еще, но слова обернулись сухим навязчивым кашлем. Старая Смэйни с тревогой заглянула ведуну в лицо, но тот отмахнулся и проворчал:

– Поживу еще…

В женском доме без дела не сидели: свободная ли, рабыня ли – работы хватало всем. Еще толком не привыкшую к своему новому положению Зоряну усадили за прялку, Долгождане принесли узел с чистыми рубахами: что порвалось – зашить, что прохудилось – залатать. Некоторое время Унн наблюдала за ней, потом подошла и негромко сказала:

– Вижу, твои руки проворны, но не привыкли к трудной работе. Кем ты была у себя на родине, Гольтхэр?

Долгождана не ответила. Новое прозвище не нравилось ей, казалось обидным. Старшие братья называли по масти коней и собак – Пегая, Воронок, Подпалый… Унн вздохнула, расправила неумело зашитую рубашку, показала, как правильно положить стежок, а потом потрепала девушку по щеке:

– Ничего. Ты быстро научишься, если захочешь.

Ближе к вечеру дочери Унн стали собирать на стол, а сама хозяйка принесла теплые одеяла и стала готовить два новых спальных места на лавках, стоящих вдоль стен. Тогда-то впервые и подала голос медноволосая Лив:

– Разве словенская рабыня не должна спать там, где спят остальные рабы?

– Ты же спишь здесь, – ответила на это Ольва. – Чем она хуже?

– Для меня у ярла особое слово, – усмехнулась Лив. – Он велел мне жить в этом доме, а вам принимать меня как равную. А эта рабыня…

– Замолчи, – сердито оборвала ее Унн. – Одним богам известно, что там на уме у Асбьерна, но знай, что ему не нравится, когда Гольтхэр называют рабыней!

Она расправила на постелях пушистые одеяла, еще раз глянула на недовольное лицо Лив и вышла из дома. Через некоторое время Унн вернулась и с порога окликнула Долгождану:

– Гольтхэр! Ступай во двор, тебя ждут.

Первая мысль была о Любомире. Девушка отложила шитье, воткнула иглу в моток ниток и бросилась к двери. Распахнула ее – и обмерла.

А черноволосый ярл, увидев ее, сказал:

– Идем со мной.

Шли молча, и Долгождана едва поспевала за широко шагающим Асбьерном. Любопытство, но еще больше страх снедали ее. Наконец, девушка не выдержала, ухватила ярла за рукав и негромко спросила:

– Куда ведешь, воевода?

– К Хравну, – отозвался он. – Служителю Одина. Заодно и подругу свою проведаешь.

У Долгожданы отлегло от сердца. И она решилась спросить еще:

– Не прогневайся, дозволь узнать… для чего ты меня оставил?

Асбьерн остановился, повернулся к девушке, несколько мгновений смотрел на нее молча сверху вниз. Потом ответил:

– Твоя подруга остается на острове, и мне не хотелось вас разлучать. Да и вряд ли кто отпустил бы такую красоту, – он протянул было руку, чтобы коснуться ее волос, но Долгождана отступила на шаг, и ярл, ничего более не сказав, направился дальше, в сторону дружинного дома.

Дверь маленького домика скрипнула, и Любомира, прилаживающая над очагом какую-то посудину, подняла голову, ахнула, увидев подругу, и кинулась ее обнимать.

– Асбьерн Счастливый, – проворчал из своего угла потревоженный ведун. – С чем нынче пришел ко мне? Хочешь знать, что принесла тебе твоя удача?

Любомира, заметив красавца-ярла, отпустила Долгождану и, поклонившись гостю, вернулась к очагу. Асбьерн проводил ее взглядом и обратился к Хравну:

– Что скажешь, отец?

Служитель Одина ответил:

– Скажу, что не прогадал ты, Асбьерн Хитроумный. Обменял волчицу на дочь словенского конунга. Если пожелаешь, можешь потребовать за нее богатый выкуп.

Какое-то время Асбьерн молчал, обдумывая услышанное. Долгождана смотрела то на него, то на Любомиру, то на всезнающего ведуна, и ей казалось, что над головой уже раскрываются паруса, несущие корабль в обратный путь, к родному далекому берегу. Странно только, что от этого на душе стало и радостно, и немного грустно.

– Нет, – наконец проговорил Асбьерн, покачав головой. – Не нужен мне выкуп, – и добавил негромко: – Сам бы его заплатил.

Толком не разобравшая северную речь Долгождана поняла только одно: домой она не вернется. А Любомира взглянула на ярла с немалым удивлением. Матерь Великая, да неужто он…

– Славная дарительница любви, – прикрыв глаза, нараспев произнес старый Хравн, – прекрасная Фрейя, нисходящая к нашим молитвам! Я слышу, как проносится мимо твоя колесница, и вижу нежность и красоту златокудрой дочери Ньёрда в этой девушке. Потому отныне пусть все зовут ее Фрейдис – в честь богини, которая к ней благосклонна.

– Хорошее имя, – похвалил Асбьерн. – Спасибо, отец.

На обратном пути уже возле женского дома ярл вдруг замедлил шаг:

– Скажи, княжна, почему прошлым летом ваши люди напали на нас? Мы ведь пришли тогда под белым щитом, худого никому не делали.

– Напали? – удивилась Долгождана.

– Эйвинд конунг послал меня и Ормульва договариваться о мире со словенскими князьями, – Асбьерн пристально смотрел на нее. – Но в первую же ночь словене подожгли мой драккар, перебили половину хирдманнов, да и меня отправили бы к Хель , если бы не молодая ведунья.

– Ни на кого наши воины не нападали! – уверенно возразила девушка. – Гонец с побережья прибыл к вечеру. Мстислав княже, брат мой, с гриднями своими утром к вам собирался, потолковать. А когда они прискакали, то увидели, что корабля нет, лишь тела убитых возле берега волны качают. Братья долго тогда гадали, что же пришлые промеж собой не поделили и почему прочь ушли.

– Вот как? – Асбьерн схватил ее за плечи, прищурил внимательные глаза: – А не врешь?

– Так братья говорили, – испуганно прошептала Долгождана.

Асбьерн медленно разжал пальцы, отвел взгляд и вздохнул:

– Не хотел пугать. Прости. Точно ли князь в ночи никого не подсылал?

– Для чего, воевода? – покачала головой девушка. – Мстислав говорил, мол, договор с северянами что торговый, что военный – дело хорошее, нужное. Еще батюшка наш наставлял его.

– Вот оно как, – ярл помолчал. А потом велел ей:

– Иди в дом, Фрейдис. И позови ко мне Унн.

По своему обыкновению, Любомира проснулась незадолго до рассвета. Стараясь не шуметь, оделась и выскользнула во двор, некоторое время постояла, прислушиваясь, а потом ноги сами понесли ее за высокий частокол, к берегу. Великое Северное море лениво перекатывало темные волны, и Любомире казалось, будто оно присматривается к ней.

Девушка обогнула высокую скалу, по еле заметной тропинке проскользнула между замшелых валунов и осторожно спустилась к воде. Не отрывая взгляда от светлеющей полоски неба, Любомира расплела косу, аккуратно подоткнула платье, чтобы озорная волна не намочила подол, и зашла по колено в воду. Босые ноги схватило холодом, зябкая дрожь прошла по телу до самой макушки.

Здравствуй, Мать-Вода, не гневайся, не пугай, а узнай меня и прими. Я – дитя Великой Матери. Твое дитя…

Девушка вернулась на берег и чуть погодя зашла снова, прислушиваясь к своим ощущениям. На этот раз вода не показалась такой холодной. Напротив, ласково обняла ноги, обволокла белой пеной.

Любомира тряхнула головой, и волосы рассыпались по спине. В женских волосах сокрыта живительная сила, полученная от Небесных Богов, от Матери-Природы и от лучей Ярилы-Солнца. И должна была эта сила обернуться благом для тех, к кому привела ее судьба.

…Позволь ступням твоим стать землей, позволь ногам твоим стать водой, позволь своему телу превратиться в воздух, позволь золотому огню войти в твои глаза и заполнить тебя всю. Будь нигде, и в то же время везде, и тогда ты услышишь голос Матери, и мир откроет тебе любящие объятия. А когда в полную силу войдешь, сможешь слышать, как малая травинка растет, как туман в далеком лесу с ветвей капает. Только храни свое сердце, свою душу, мысли свои в чистоте…

Так учили Любомиру родители.

Девушка подняла руки и словно растворилась в ярких лучах восходящего солнца.

Даждьбог на своей колеснице сменил в небе любимую жену, Утреннюю Зарю, выпустил золотых рыбок в морские волны, осыпал медными искрами длинные волосы Любомиры, теплым светом залил суровые камни. И все вокруг внезапно стало таким красивым, что девушка рассмеялась тихо и радостно, подхватила в ладони воду и подбросила сверкающие капли навстречу солнцу.

– Йооооруууунн, – ласково пропел в ответ свежий морской ветер.

– Йорунннн, – прошелестела волна.

– Йорунн! – пронзительно крикнула чайка.

Молодая ведунья улыбнулась. Великая Мать приняла ее новое имя.

Глава 5

На острове просыпались с первыми лучами солнца. Рабы выгоняли из сарая коз и овец, рыбаки отправлялись в море на лодках, женщины и девушки начинали свою повседневную работу. Воины в любую погоду выходили из дружинного дома легко одетыми и босыми, по команде старшего бежали к морю, окунались в прохладную воду, выбравшись на берег, продолжали бег, потом брали в руки оружие и щиты. Молодые и малоопытные вставали против тех, кто был закален в боях, хёвдинги ради выучки или потехи устраивали поединки между собой. Самые младшие – двое мальчишек лет семи-восьми – осваивали луки и учились сражаться на палках под присмотром Ольвы. Стреляла она лучше многих хирдманнов, да и в бою могла постоять за себя, и с оружием в руках и без. Но в походы ее не брали. Говорили, мол, женщина на боевом корабле – к большой беде.

С утра в женском доме готовили на всех вкусную сытную кашу из зерен ячменя. Старики ели отдельно у себя в доме, поэтому Смэйни послала Любомиру к Унн за кашей и свежим козьим молоком. По дороге ее окликнули. Обернувшись, девушка увидела стоявшего неподалеку Асбьерна.

– Утро доброе, воевода, – приветливо поклонилась ведунья.

– Доброе, – ярл склонил голову в ответ. Потом чуть тише добавил: – Не держи на меня зла, Йорунн. Не хотел я, чтобы все так повернулось.

– Твоей вины здесь нет, – отозвалась девушка. – А за заботу спасибо тебе, Асбьерн. Я буду просить Великую Мать, чтобы она и впредь хранила тебя и Эйвинда конунга.

Асбьерн ничего не ответил на это. Но заметив выходившую из сарая Унн, он подозвал ее и сказал:

– Уинфрид, эту девушку зовут Йорунн. Прошлым летом она спасла мне жизнь.

Унн поставила на землю глиняный горшок с еще теплым молоком, подошла и крепко, по-матерински обняла молодую ведунью.

Волчица металась по клетке. Тошно сидеть взаперти тому, кто с рождения жил на воле. Ее раздражали незнакомые запахи, громкие голоса, а более всего то, что спрятаться от чужих глаз было некуда. Несколько раз издалека Снежка видела свою подругу-человечицу, но та, хоть и смотрела в ее сторону, близко не подходила. И волчица прекрасно знала, почему. Неподалеку, словно воин в дозоре, сидел исконный враг волчьего рода, огромный, лохматый, отвратительный пес. По разумению волчицы, если бы не он, человечица давно подошла бы к ней, поговорила, приласкала. Но предавший свободу мог броситься на ту, что любила и понимала волков, и Снежка знала, что не сможет ее защитить. Волчица коротко, зло тявкнула. Достать бы клыками несносного, оттрепать хорошенько и сбежать подальше отсюда, в густой лес, в тенистую чащу…

Пес с интересом наблюдал за волчицей. Предки его с давних пор защищали людей от матерых хищников, и голос крови повторял: перед тобой враг, которого нужно убить. Но Вард привык больше доверять своему чутью, а оно говорило, что волчица обессилела, что ей страшно и она в отчаянии. Пес видел, что еда в клетке осталась нетронутой, и что к плошке с водой пленница подошла всего один раз. Своим собачьим умом он понимал, что безысходность заставляет волчицу метаться по клетке, огрызаясь на каждый шорох с его стороны. Ничего, думал он, привыкнет. И каждый раз садился все ближе и ближе…

Днем Халльдор пришел к Ивару Словенину говорить о свадьбе. Девушки сидели во дворе – пряли, вышивали, перебирали зерно, потому видели, как эти двое разговаривали возле женского дома, а потом не спеша направились к ним. Зорянка засуетилась, едва не выронила шитье, придвинулась ближе к сестре.

Арнфрид обняла ее за плечи:

– Они решили, какой будет мунд, но без твоего согласия свадьбы не будет. Сейчас отец подойдет и спросит, хочешь ли ты стать женой Халльдора. Скажи ему «да».

Зорянка растерянно смотрела на подруг, почти ничего не понимая из того, что говорит ей молодая женщина. Долгождана объяснила:

– Они будут спрашивать, согласна ли ты выйти за молодого северянина. Если откажешь – неволить не станут.

Ивар подошел к названной дочери, взял ее за руку и подвел к жениху. После весело спросил по-словенски:

– Люб ли тебе Халльдор сын Ванланда? Жениться вот на тебе хочет.

Зорянка, пунцовая от смущения, подняла на Халльдора голубые глаза и еле слышно пролепетала:

– Люб...

Халльдор радостно заулыбался, хлопнул себя по коленям. Но тут Зоряна заговорила снова:

– Вот только по обычаям нашим младшая сестра не может выходить замуж прежде старшей. Так что пока Весна мужней не станет, я, батюшка, за сына Ванланда не пойду.

Ивар слегка растерялся. Халльдор, которому передали слова невесты, перестал улыбаться и огорченно вздохнул. Но все равно полез за пазуху, вытащил нитку бирюзовых бус и протянул Зоряне. А потом сказал несколько слов для нее и попросил Ивара перевести.

– Давным-давно жила девушка, о красоте которой до сих пор ходят легенды, – проговорил Ивар. – Звали ее Сванвид – Белая Лебедь. Халльдор хочет называть тебя как эту прекрасную девушку, потому что ты так же красива, как она, и еще потому, что твое словенское имя ему трудно выговорить.

Еще никто не называл Зорянку красивой. Еще никто не дарил ей цветастых бус. Она была младшей в семье, на три лета моложе сестры, проводившей свою семнадцатую зиму, и парни, приходившие звать на посиделки Весну, в ее сторону не смотрели. Потому сейчас от нахлынувшей радости она даже не нашла, что ответить. Только прижала подарок к груди, словно испугавшись, что отберут.

– Вот что, – поразмыслив, решил Ивар. – Плохо, когда невеста и жених не понимают друг друга. Халльдор будет приходить иногда по вечерам, чтобы научить тебя и твоих подруг языку северян. А ты, Сванвид, и ты, Фрейдис, будете учить Халльдора говорить по-словенски. И польза всем, и забава.

– Что ты задумала, глупая? – напустилась на сестренку Весна, едва мужчины ушли. – От счастья отказываться! А если силой возьмет или другую найдет, посговорчивее?

– Она не глупа, а хитра не по годам, – вступилась за Зорянку Долгождана. – И если выйдет по ее, ты останешься с нами на острове.

Обида похожа на болезнь тем, что редко проходит в одночасье. Но Ормульв хёвдинг уже спустя самое малое время мог спокойно вспоминать о словенской ведунье и даже говорить о ней с конунгом и его побратимом. Как-то он сказал Эйвинду:

– Я слышал, у Барди приболела жена, но он не захотел отвести ее к Йорунн.

– Почему? – спросил конунг. – Барди сам решил сделаться знахарем и лечить женские хвори?

– Люди шепчут меж собой недоброе, – поморщился Ормульв. – Они не доверяют чужеземной ведунье. Боятся, что она наведет порчу, исподволь станет колдовать, чтобы причинить зло. В ее ларце видели ядовитые зелья, потому никто не решится выпить приготовленный ею отвар. А после нашего с Асбьерном спора начали поговаривать, будто ведунья может убить одним прикосновением. Сам подумай, захотят ли люди ее помощи? Доверят ли пришлой свою жизнь или жизни своих родных?

– Если бы душу Йорунн наполняло зло, Хравн не принял бы ее в своем доме, – ответил на это конунг.

– Хравн – древний старик, он уже плохо различает, кто хороший человек, а кто нет, – возразил хёвдинг. – Но я беспокоюсь не о нем, а о девчонке. Молва крепнет и очень скоро может обернуться бедой. Страх заставит забыть даже то, что она под твоей защитой, конунг.

Эйвинд задумался. А потом сказал Ормульву:

– Спасибо, что предупредил. Теперь я знаю, что нужно делать.

После того, как Долгождана получила новое имя, медноволосая Лив перестала поглядывать на нее свысока. Помогать не помогала, но и не насмешничала, видя, что с тяжелой работой дочь словенского конунга справляется чуть хуже других. А от внимательных глаз Долгожданы не укрылось то, что Лив, едва завидев Асбьерна, делает все, чтобы он поглядел на нее. Но ярл словно забыл о ее существовании. Казалось, встань она на его пути – и то не заметит, мимо пройдет.

– Скажи, Фрейдис, – спросила однажды Лив, подсев к Долгождане, чистившей рыбу. – Для чего Асбьерн оставил тебя здесь? Хочет выдать замуж за одного из своих людей или для себя приберегает?

– Не знаю, – ответила Долгождана. – Ярл мне про то не рассказывал.

– Плохо, если он решит тебя своей назвать, – проговорила Лив.

– Почему? – удивилась Долгождана. – Разве он раньше принуждал кого?

– Ему принуждать не надо, – усмехнулась Лив. – Захочет – сама по доброй воле к нему побежишь.

– С чего это вдруг?

– С того, что ярл и его люди чужеземцы. Унн говорила, будто род Асбьерна от самих альвов идет. А-а, ты же не знаешь… У них на родине, в Скоттланде, живут в лесах альвы – колдуны и колдуньи. Им под силу одним взглядом зачаровать человека, лишить его воли. Ярл так красив и удачлив потому, что в его жилах течет альвийская кровь. Вот только ему никто надолго не нужен – возьмет свое, а потом продаст, едва наскучишь, – горестно вздохнула красавица. Долгождане даже стало жаль ее.

– Ну, ты-то тут уже не первый год, – подумав, сказала она.

– Это потому, что я знаю как сделать, чтобы мужская любовь не остыла, – Лив подмигнула ей, а потом снова нахмурила брови: – Только теперь он на меня, бессердечный, не смотрит. О другой думает. Уж не знаю, кого ярл пустил в свои мысли – тебя или ведунью, подругу твою. Одно скажу: остерегайтесь его! Сердце потом навек разбито будет. Знаю, о чем говорю.

Девушка шмыгнула носом, поднялась и торопливо пошла прочь. Долгождана после ее ухода долго сидела, бессильно опустив руки и тщетно пытаясь вспомнить, как следует чистить рыбу – с головы? с хвоста? Едва не порезалась.

Ближе к вечеру конунг велел всем собраться в дружинной избе на хустинг – домашний сход. Туда приходили мужчины и женщины, свободные и рабы – все, кто жил в Стейнхейме.

– Что за надобность в тинге? – спросил Эйвинда старый Хравн. Он пришел одним из первых и занял место рядом с конунгом.

– О ведунье нехорошие слухи идут, отец, – объяснил Эйвинд. – Боятся ее люди. Хочу, чтобы при всех клятву богам принесла, что не причинит никому вреда.

– Не может вред причинить та, чье сердце полно любви и сострадания, – проворчал старик, кутаясь в волчий мех. – Но ты прав. Сорную траву слухов надо вырывать с корнем. Сказал один – могут сказать и другие.

Люди входили, здоровались с вождем, сидевшем на почетном месте, и рассаживались по старшинству. Пришли Асбьерн ярл и хёвдинги. Вот появились женщины, и с ними ведунья. Девушка села рядом с подругами, с любопытством оглядывая закопченную крышу, резные столбы, несущие на себе ее тяжесть, стены, на которых висели боевые щиты и оружие. Здесь жили воины, не имевшие семей – у конунга и ярла были отдельные покои, прочие же спали в общем зале на лавках вдоль стен. Так рассказывала Смэйни.

Вот люди затихли в ожидании слова конунга. Но вместо Эйвинда заговорил Хравн:

– Дни мои на острове Хьяр уже не идут – летят, что сухие листья по ветру, и едва ли их осталось много. Боги в этот раз не послали мне преемника, но привели на остров девушку, умеющую исцелять. Все знают, как опасно предательство, но сила ведуна, обращенная во зло, стократ опаснее. И потому я хочу спросить словенскую ведунью: согласна ли ты поклясться перед лицом богов и людей, что не причинишь вреда своим даром?

Взгляды устремились на Любомиру. Девушка медленно поднялась:

– Не для вреда, а для блага дает мне Мать силу свою, – тихо сказала она, но услышал ее каждый. – Я готова принести клятву.

Она сняла поясок, расплела косу и шагнула к очагу. Попросила Великую Мать вразумить, подсказать нужные слова. Обвела взглядом всех собравшихся людей, затем поклонилась Хравну и конунгу и заговорила:

– Именем Великой Матери, которой служу я, Любомира, принявшая имя Йорунн, клянусь что ни мыслями, ни словом, ни делом не причиню вреда народу, принявшему меня. Все, что открыла мне Великая Мать, я клянусь использовать лишь во благо тем, кому потребуется помощь, едино человеку ли, зверю ли. В свидетели своей клятвы я призываю Великую Мать и всех богов, которых почитают собравшиеся здесь.

Любомира замолчала. Больше сказать ей было нечего, а что делать дальше она не знала. Так и стояла, и отблески пламени отражались в ее глазах золотистыми искрами. И тут неожиданно поднялся огромный пес, до сих пор смирно лежавший у ног Эйвинда. Он направился к девушке, и молодая ведунья без малейшего страха улыбнулась ему и протянула навстречу руку. Люди замерли – Вард никого к себе не подпускал, кроме конунга, да еще Асбьерна. А тут подошел, обнюхал протянутую ладонь и подставил для ласки лохматую голову. Любомира осторожно потрепала его по загривку, и пес, не терпевший чужих прикосновений, радостно завилял хвостом.

– Иди к хозяину, верный друг, – Йорунн похлопала пса по спине, и тот неторопливо вернулся на свое место. Люди зашумели, переговариваясь.

– Все видели. Все слышали. Все запомнят, – громко произнес Эйвинд, оглаживая пса. – Отныне боги и люди будут судить тебя, Йорунн, лишь по делам твоим, и никто не посмеет сказать плохое слово, если на то не будет причины. Я доверяю тебе жизнь своего народа – самое дорогое, что у меня есть, и клянусь отвечать добром за добро, милостью за милость и щедростью за рвение.

Любомира низко поклонилась:

– Тебе не придется жалеть о своем решении, Эйвинд конунг.

Когда после схода все разошлись, Хравн посмотрел на вождя и сказал:

– Ты выглядишь усталым, Эйвинд. Опять приснилось что-то дурное?

– Ты мои сны не хуже меня знаешь, – усмехнулся конунг. – Что о них говорить?

Хравн вздохнул, покачал седой головой:

– Тогда позволь я скажу о Йорунн. Большая удача в том, что она здесь появилась. Но на свет души слетаются разные люди. Найдутся и те, кто захочет его загасить. Береги молодую ведунью, конунг. Она все просит отпустить ее побродить по острову, посмотреть, что тут есть из трав. Только одну ее отпускать нельзя, а я и рад бы, да не гожусь в попутчики.

– Раз так, найду ей провожатого, – пообещал конунг. – Пусть ходит где пожелает.

Вечером Эйвинд велел позвать к себе Халльдора. Хотел узнать у названного брата, что ответила тому словенская девчонка.

– Сказала и да, и нет, – с досадой проговорил Халльдор. – Нельзя, мол, младшей сестре выходить замуж прежде старшей.

– Глупый обычай, – рассудил Эйвинд конунг. – Так можно и счастье свое переждать. Ну, вот что: найдем и старшей сестре мужа. Завтра же узнаю, может, кто из хирдманнов захочет ее взять.

– Я видел, как смотрит на нее один из твоих кормщиков, – подсказал ему младший брат. – Он говорит, будто девчонка похожа на его умершую жену.

В ту ночь Долгождане не спалось. Она лежала с закрытыми глазами в темноте и вспоминала слова, сказанные Асбьерном, и недавний разговор с Лив. Что было правдой, а что ложью, как прежде, ведали одни лишь боги, и доля, выпавшая Любомире, стала казаться до боли завидной. Ее-то, свободную, никто принуждать не станет, ни силой, ни уж тем более колдовством…

Намаявшись под теплым одеялом, девушка тихонько спустила босые ноги на пол, встала и бесшумно вышла из дома в прохладную летнюю ночь. Небо смотрело на нее несчетным числом сияющих глаз. Дома она любила глядеть на звезды, все ждала – вдруг упадет одна? Значит, суженый к ней торопится, знак подает…

В тишине со стороны дружинного дома доносились негромкие голоса. Любопытная Долгождана прислушалась, незаметной тенью подобралась поближе.

– Чем я плоха, Асбьерн? Разве я не отдала тебе всю себя? Или тебе разонравились мои ласки?

На задворках дома Лив плющом обвивала черноволосого ярла, гладила его по щеке, заглядывала в глаза. Но он не склонился, чтобы поцеловать ее. Лишь отцепил обнимавшие его руки и сказал негромко, но твердо:

– Иди спать. Поздно уже.

Девушка отшатнулась и заговорила уже сердито:

– А то я не знаю, о ком день и ночь ты думаешь! Вернулся от словен сам не свой, будто подмененный… Только зря надеешься: не взглянет она на тебя, близко не подойдет!

– Лив! – голос ярла резанул, что клинок. Даже почудилось, будто в ночи вспыхнуло острое лезвие. – Уходи.

Меднокосая красавица всхлипнула и бросилась прочь, растирая ладонями слезы. Пробежала мимо Долгожданы и не заметила ее, вжавшуюся в стену.

Этой ночью Долгождане пришлось смотреть на звезды еще очень долго, пока Лив не наплакалась вдоволь и не затихла. Зато сморило сразу, едва согрелись под одеялом озябшие ноги. И то хорошо.

Йорунн приснился странный сон. Она видела в доме маленьких, носатых человечков со сморщенными лицами и длинными спутанными волосами. Одни из них носили платья из листьев, другие были в смешных штанах. Человечки приплясывали, шлепая босыми ногами по полу, мельтешили, дергали Йорунн за косу, щекотали и толкали. Впору бы рассердиться да прогнать их именем светлых богов, но, взглянув в черные блестящие глазки, Йорунн вдруг поняла, что шкодники не хотят причинить ей зла. И улыбнулась. «Не боится! Не боится!» – радостно запищали-заскрипели человечки. «Вот чудная!»

– Что вам нужно, славные? – спросила Йорунн.

«Славные! Она нас славными назвала! Может, и просьбу нашу выполнишь?»

«Уговори людей уйти! Житья от них нет! Раньше остров был только наш, мы спокойно здесь жили! Теперь ночами не погулять! Люди везде!»

«И им тут плохо, и нам! И еще хуже будет, если не послушаешь!»

– Некуда им идти, – вздохнула Йорунн.

«Как так некуда? Есть острова другие! Пусть к западу плывут. Там пусто. Там хорошо! Лучше чем здесь!»

– Спасибо вам на добром слове, умницы! – поклонилась им девушка.

«Умницы! Да, мы умницы! Мы на этих людей не злы! Они нас не обижали!»

«Послушай нас, мы зря болтать не станем! Уговоришь людей уйти – они живы останутся. Не уговоришь – погибель с севера придет!»

«Только и времени у вас – до конца лета! Иначе беда…» – последние их слова потонули в визгливом хохоте, и Любомира проснулась. Какое-то время ведунья лежала, приходя в себя и успокаивая испуганно колотящееся сердце. Потом прислушалась. В ночной тишине снова раздался протяжный волчий вой. Столько тоски и отчаяния было в нем, что у Любомиры перехватило дыхание. И, забыв про все предостережения старой Смэйни, она вскочила, накинула легкий плащ и бросилась на зов четверолапой подруги.

Глава 6

…Было это позапрошлой весной. Молодая волчица в первый раз ожидала щенков. Срок приближался, и она уже не могла охотиться с прежней ловкостью и быстротой. Несколько дней волчице не удавалось как следует поесть, и от голода и усталости она утратила привычную осторожность. Потому, погнавшись за зайцем, и угодила в силок. На ее счастье, ловушка была сделана неумелыми руками мальчишки, который только недавно начал осваивать охотничьи премудрости. У волчицы достало сил перегрызть веревки, но передняя лапа оказалась сломанной и причиняла ей нестерпимую боль. Прыгая на трех лапах, много еды не добудешь, и теперь волчицу ждала верная смерть – и ее саму, и ее нерожденных волчат.

И тут она вспомнила о доме, стоявшем в лесу. Та, что жила в нем, внешне походила на заклятых врагов волчицы, людей, но по сути была совсем другой. Волчица это чувствовала. И когда боль и отчаяние пересилили страх, она медленно заковыляла в сторону лесной избушки…

А Любомира сидела на ступеньках крыльца, думала о своей матушке, совсем недавно ушедшей в золотые чертоги Великой Матери, и тут услышала за воротами жалобный плач волчицы.

Чужую боль молодая ведунья чувствовала так же остро, как свою собственную, потому без всякой опаски вышла за ворота. Глянула на поджатую лапу, на округлившиеся бока волчицы, и ласково позвала ее за собой. Вспомнила, как учили ее приманивать мелкую живность – просто чтобы полюбоваться да погладить – и прикрыла глаза, мысленно потянулась к зверю, посылая душевное тепло. И отозвалась серая, поверила, позволила девушке осмотреть лапу, вправить поврежденные кости, наложить лубок. А через несколько дней, когда ощенилась в сарае, позволила человечице посмотреть на детенышей.

С тех пор и завязалась между ними дружба, словно тонкими ниточками связали их Боги. За светло-серебристую шерсть прозвала ее Любомира Снежкой, а когда лапа зажила, отпустила волчицу с выводком в лес.

Через пару седмиц после этого Снежка притащила Любомире зайца. Девушка поблагодарила, но объяснила, как могла, что подношений ей не нужно. Волчица поняла, и с той поры просто прибегала навестить, или встречала двуногую подругу в лесу, бродила с ней по заповедным тропам.

В тот злосчастный день волчица не смогла бросить в беде ту, к которой привязалась, и сама потеряла свободу. Тосковала Снежка в неволе – не спала, не ела, даже воду почти не пила, оттого обессилела вконец и почуяла близость смерти. Потому и не сдержалась в ту ночь, не завыла – горько заплакала…

Йорунн почти добежала до клетки, но, услышав голос Эйвинда, разговаривающего с волчицей, остановилась как вкопанная. Видно, конунгу плач волчицы тоже не дал поспать спокойно. Нужно было уйти, пока вождь ее не заметил, но Йорунн отчего-то и шагу сделать не могла. Слушала и думала: «Ах, вождь, вождь… Как же ты приручить хочешь ту, которую не понимаешь? Она же зверь, не человек. Не выжить ей здесь на воле, да только она о том не знает. А ты не сможешь объяснить, что с людьми ей будет лучше. Погубишь ты, вождь, мою Снежку. И как мне жить-то тогда, с таким камнем на сердце?»

И вдруг волчица перестала выть, принюхалась, и заскулила, уставившись туда, где притаилась Йорунн. Сердце девушки оборвалось:

Ох, матушка родимая, помоги…

Вначале повисла тишина, а потом конунг нарочито громко произнес:

– Никак хозяйку почуяла, Серая Шубка? Не зря ведь звала… Ну выходи, ведунья, поговори со своей волчицей. А то она не ест, не пьет, по тебе тоскует.

Йорунн подошла, украдкой взглянула на конунга – не сердится вроде. Увидела свою Снежку и про Эйвинда думать забыла. Отодвинула засов, распахнула клетку, опустилась на колени и обвила руками мохнатую шею, погладила, не отворачиваясь от влажного языка. А после приподняла морду волчицы и пристально поглядела ей в глаза. Через некоторое время Снежка вильнула хвостом, принюхалась, подошла к воде, подумала немного и жадно принялась лакать. Девушка поднялась на ноги, утерла лицо и проговорила:

– Не хозяйка я ей, конунг. Подруга. Снежка – вольный зверь, дикий, потому-то понять не могла, для чего ее здесь держат. Теперь она станет есть и пить, и убегать не будет.

– Убегать ей некуда, – усмехнулся Эйвинд. – На острове лес редкий, дичи почти нет, а станет в Стейнхейме добытничать – убить могут. Потому и держу здесь, не как пленницу, а как гостью. Я всегда мечтал приручить волка.

Йорунн помолчала немного, а потом тихо спросила:

– А не будешь сердиться, если я изредка навещать ее буду?

– Что ж, – промолвил конунг, – навещай. Может, тогда мои люди будут спать спокойно. А скажи, – глаза его вдруг вспыхнули мальчишеским любопытством, – если я руку ей протяну, бросится или нет?

– А попробуй! – отозвалась девушка.

Вождь постоял немного, глядя на волчицу, потом медленно присел и так же медленно протянул левую руку ладонью вверх. Правая рука осталась лежать на колене, но так чтобы волчица видела – оружия в ней нет.

– Подойдешь ли ко мне, Серая Шубка? – тихонько позвал он.

Снежка перестала лакать, прижала уши, зубы приоткрыла, но не зарычала. Настороженно посмотрела на человека, сидящего перед ней. Взглянула на Любомиру, стоящую за его спиной и снова перевела взгляд на конунга. Прошло несколько томительных мгновений, и волчица перестала скалиться. Осторожно, не спуская внимательных глаз с мужчины, она подошла ближе на пару шагов. Вытянула морду, медленно обнюхала кончики пальцев, а потом отошла прочь и вернулась к еде.

Йорунн еле слышно вздохнула с облегчением.

– Думаю, ты сможешь ее приручить, вождь. Приходи к ней почаще, и веди себя так, как сейчас. И еще… Ей бы угол загородить, чтобы от солнца да любопытных глаз прятаться.

– Сделаю, – пообещал он, поднялся, запер клетку и неторопливо направился к темному спящему дому. Уже на пороге обернулся:

– Доброй ночи, Йорунн.

– И тебе, конунг, – негромко отозвалась девушка.

После утренних воинских забав хирдманны чаще всего возвращались в добром расположении духа, потому дорогой подначивали друг друга, хохотали и прощали товарищам даже обидные шутки. Досталось и Ольве, которая задержалась у ворот, пересчитывая собранные мальчишками стрелы. Один из воинов хирда, Лейдольв Одноглазый, поглядел на нее и сказал:

– Женщина лучше смотрится не с луком в руках, а с прялкой. С ней она хоть умеет обращаться.

Мужчины засмеялись. Ольва, складывая стрелы в колчан, отозвалась:

– Помогла бы мне прялка прошлым летом, когда вы были в море, а на остров пришли свейские разбойники?

– С разбойниками справились люди Эйвинда, а тебя потом нашли в сарае, прячущейся среди малолетних девчонок, – усмехнулся Лейдольв.

Щеки Ольвы вспыхнули, но она сдержалась и ответила с достоинством:

– Я не пряталась, а пришла их утешить. Ингрид и Хельга видели, как я застрелила двоих, и как третий бросился на меня с ножом. Они боялись, что свей убьет меня, но я увернулась и воткнула стрелу ему в горло. Был бы ты столь же проворен, тебе бы не вышибли глаз рукоятью меча.

– Ты и с двумя глазами мне не соперница, – отмахнулся зубоскал. – Стань моей женой, может, тогда научу тебя обращаться с луком.

– В похвальбе тебе точно нет равных, – проговорила девушка, прикрепляя колчан со стрелами к своему поясу. – А кто из нас лучший стрелок, увидим на празднике.

– Тогда уговор, – прищурился Лейдольв. – Если проиграешь – пойдешь за меня в тот же день. Скажу Ивару, пусть готовит нам покои в семейном доме.

– Уговор, – согласилась Ольва. – Если проиграешь, заставишь хёвдинга взять меня с вами в морской поход. Пойду скажу Унн, чтобы собрала мои вещи.

– Тому не бывать.., – начал Лейдольв, но его голос потонул в хохоте стоящих рядом хирдманнов. А Ольва сняла тетиву с лука и неторопливо пошла за ворота, во двор. Даже не оглянулась ни разу.

– Опять она тебе отказала, – Ормульв толкнул Лейдольва в бок. – Может, думает, что в бою ты потерял не только глаз?

– Значит, в брачную ночь мне удастся ее удивить! – беззаботно ответил воин.

И мужчины снова захохотали.

На следующий день, придя проведать волчицу, молодая ведунья увидела в клетке охапку сухой травы и несколько больших еловых веток, под которыми Снежка сделала укрывище. Теперь она вела себя гораздо спокойнее, Йорунн сразу это почувствовала, потому и решила пойти поблагодарить конунга за заботу.

Далеко ходить не пришлось. Эйвинд конунг стоял возле дружинного дома, наблюдая, как его воины разбивают друг дружке деревянные щиты.

– Доброго тебе дня, конунг, – поклонилась девушка. – Спасибо за то, что для Снежки сделал. Все легче ей.

– Она уже отплатила тем, что взяла кусок рыбы из моих рук и не тронула пальцы, – усмехнулся Эйвинд.

Они оба помолчали. Потом Йорунн неожиданно спросила:

– Скажи, вождь, не встречал ли кто здесь на острове таких маленьких человечков – носатых, смешных, будто из коры дерева вырезанных? Голоски у них тоненькие, скрипучие, волосы растрепанные, глазки маленькие, словно бусинки…

Эйвинд конунг удивленно посмотрел на нее:

– Ты говоришь о троллях, духах камней и пещер? Откуда ты знаешь о них?

– Я расскажу тебе, вождь, – ответила Йорунн, – но только на берегу моря, где никто другой моих слов не услышит.

– Тех, кого ты назвал троллями, я сегодня увидела во сне, – проговорила девушка, не зная, поймет ли ее вождь или рассердится за то, что отвлекла от дел. – Они повторяли, что людям нужно покинуть этот остров как можно быстрее. Предупреждали: мол, погибель идет сюда с севера, и времени у нас до конца лета, иначе случится беда.

Эйвинд конунг молчал. Йорунн закусила губу, а потом вздохнула:

– Можешь посмеяться надо мной, вождь, но я думаю, что не просто так мне это привиделось.

– Что еще тебе тролли сказали? – спросил он недоверчиво.

– Опустевшие земли, говорят, на западе есть, – вспомнила девушка. – Велели туда плыть. Там лучше, чем здесь.

На лице вождя снова отразилось удивление. Но ничего объяснять он не стал, только полюбопытствовал:

– Что ж ты Хравну ничего не рассказала, сразу ко мне пошла?

Сперва она не нашлась, что ответить. И в самом деле, почему? Поразмыслив немного, молодая ведунья сказала:

– Так ведь не ему, тебе судьбу народа решать, – Йорунн заметила, что конунг внимательно разглядывает ее и смутилась. – Ты вождь. Твой долг – заботиться о других людях. В этом твой удел с нашим схож: мы, ведающие, тоже в первую очередь о других думаем, и лишь во вторую – о себе.

– У вас, словен, со всеми принято разговаривать, не глядя в глаза, или ты только на меня смотреть не желаешь? – вдруг перебил ее Эйвинд. Йорунн почувствовала, как запылали ее щеки, и едва не расплакалась от досады. С незапамятных пор считалось: кто взгляд отводит, тот лжет.

– Неужто я страшный такой? – усмехнулся вождь. Йорунн собралась с силами и заставила себя поднять глаза. Ишь, чего выдумал – страшный… Высокий, сильный мужчина стоял рядом с ней, смотрел на нее. Зеленые глаза его напоминали колдовские омуты – не заметишь, как утонешь. В спутанных волосах золотилось солнце.

– Ты можешь быть грозным, и не завидую я тому, кто вызовет твой гнев, – наконец, проговорила девушка. И неожиданно улыбнулась, словно окутала ласковым теплом: – Но сердце у тебя доброе и душа щедрая. Не сердись на меня, Эйвинд конунг: взгляд стоящего меж богами и людьми не всякий муж выдержит… что говорить о девке!

Эйвинд улыбнулся в ответ:

– Если тролли в другой раз привидятся, не забудь рассказать.

Йорунн пообещала. А потом поклонилась низко:

– Спасибо, что выслушал. Пойду я. Дела сами не переделаются.

Эйвинд конунг долго смотрел ей вслед.

Здесь, на берегу, и нашел его Асбьерн.

– Я тебя повсюду ищу, – проговорил ярл, подходя к побратиму. – Поговорить нам надо, Эйвинд. Хотел я пойти на снекке к фиорду, о котором рассказывал Хьярти, и вернуться до праздника летнего солнцестояния. Если и правда земля там хорошая, переберемся туда.

– Сперва узнай, пощадила ли кого-нибудь хворь и давно ли она покинула фиорд, – сказал конунг. – На удачу свою полагайся, но будь осторожен. Я бы сам пошел, да датчане на днях приплывут. Поторгуемся, потом о деле поговорим.

– Снекку снарядить недолго. Завтра с рассветом в море выйдем, – Асбьерн окинул взглядом серо-зеленый волнующийся простор. – Поплывем на запад.

– Значит, к западным землям, – проговорил Эйвинд конунг и задумчиво усмехнулся. – К празднику вернись, а то знаю тебя, – вождь притворно нахмурил брови. – Пока всех местных девчонок не перецелуешь, не успокоишься.

Он хлопнул побратима по плечу и рассмеялся. Настроение у Эйвинда для серьезных бесед было совсем неподходящее. Асбьерн рассмеялся вместе с ним:

– Я бы рад не целовать – сами на шее виснут!

А потом добавил уже серьезно:

– Вот еще что, Эйвинд. Пусть на острове не знают, куда направится снекка. А будут спрашивать – скажем, что как всегда, за припасами на зиму.

– Почему? – слегка нахмурился Эйвинд.

– Потому, что неладное творится, брат, – ярл посмотрел на побратима и словно ледяной водой окатил: – Среди наших людей есть предатель. И не один.

Конунг ответил жестко:

– Такими словами бросаться не следует, Асбьерн. С чего ты взял?

– Девушка, которую я оставил у себя, Фрейдис – дочь словенского конунга, – тихо проговорил ярл. – Она клянется, что словене не виноваты. Ни один из вождей, ее братьев, не велел нападать на нас.

– И ты поверил словам перепуганной девчонки настолько, что посмел обвинять кого-то из своих? – напустился на него Эйвинд. Лицо Асбьерна потемнело и ярл надолго замолчал, погрузившись в невеселые думы. Потом спокойно сказал:

– Все равно я в поход не возьму никого из тех, кто ходил тогда к словенам. И карту твою заберу с собой, а вместо нее в сундук положу другую. Ее нарисовал Вагн по моей просьбе, и она отличается от настоящей, как тир от трэля . А там посмотрим.

– Делай как знаешь, – отозвался конунг.

Погода была хорошая, и Смэйни вынесла во двор своих подопечных – двух маленьких девчонок, народившихся этой зимой. Пока они дремали в своих корзинках, старая нянька негромко рассказывала словенским девушкам о здешних краях.

– Остров Хьяр довольно большой, да толку от этой величины мало. Все скалы да камни, в горах круглый год снег лежит, плодородных земель и нету почти. Жили тут люди и до нас, ловили рыбу да растили, что вырасти может.

– А лесов тут совсем нет, матушка Смэйни? – спросила Долгождана, сматывая пряжу в клубки.

– Откуда им взяться здесь, милая? Деревья с камнями уживаются плохо. Раньше, говорят, на скалах было немало птичьих гнезд, но мальчишки давно уже не приносили добычи. Одно хорошо – рыбы в здешних водах много. Тем и живем… А ведь я-то помню, какие леса шумели на острове Мьолль, где родился наш конунг и многие его воины. И поля там рождали столько, что все были сыты, и стада на лугах паслись все лето, день ото дня становясь тучнее… Много лет назад Олав Стервятник отнял у нас этот остров, и с тех пор жизнь наша стала трудной и горькой.

– Как это случилось, матушка? – полюбопытствовала Зорянка.

– Потом как-нибудь расскажу, – одна из малышек заплакала, и нянька принялась напевать ей колыбельную. Не получившие свободу девушки переглянулись: может, и правда на другой земле больше повезет? У датчан, говорят, дворы богатые…

Йорунн подошла, улыбнулась приветливо, посмотрела на лежащих в корзинах девчушек:

– Красивые какие! – и собралась было идти в дом, спросить Унн о работе, но вдруг присмотрелась повнимательнее к рыжеволосой девочке, выставившей ножки из-под одеяла. Присела рядышком, взяла ее на руки, заворковала:

– Птичка моя, лапушка, дай-ка на тебя посмотреть… Ах ты, солнышко мое, золотое… Матушка, – спросила она у Смэйни, – чья это дочь? Боюсь, хромоногой девочка вырастет. Пока поправить можно, но матери каждый день с ней возиться придется.

– Мать у ней померла в родах, – нехотя проговорила нянька. – Красавица была, каких мало. Да вот девчонка в животе повернулась боком… мать долго не могла разродиться, а потом так и не встала. Обычное дело у нас на острове. Отец ее, Ормульв, на дочь и взглянуть не захотел – уж больно жену свою любил, от горя чуть не помешался. Даже имени ей не дал. Мы зовем ее Эсси – по матери.

– Ормульв хёвдинг ее отец? – Йорунн нахмурилась.

– Он самый.

– А кто же тогда кормит ее? Кто заботится о ней?

– Кормит ее Сигрид, мать маленькой Гейрни, – Смэйни погладила вторую девочку. – А нянчу, понятное дело, я. Кто ж еще? Она у меня как яблочко наливное, крепенькая, почти не плачет… Внучкой зову.

Йорунн некоторое время молчала, потом сказала:

– Что ж. Значит, сама ее лечить буду.

Чистить котлы с пригоревшей кашей поручали рабам. Работа была грязная, тяжелая, на ладонях после морского песка оставались ссадины. Весна опустила горящие руки в холодную воду и вздохнула. Мысли ее витали далеко от немытого котла – то вспоминалось, как смотрел на ее младшую сестренку Халльдор во время вечерних посиделок, то приходили на ум слова, сказанные недавно подружкой Красой: мол, Зорянке-то хорошо придумывать, а тебя оставят на острове да о любви никто с тобой заговаривать не будет, первый попавшийся схватит за косу и своей назовет. Сперва от таких жестоких речей внутри нее все взбунтовалось: не бывать тому, лучше уж со скалы в море… Но потом словно со стороны кто-то шепнул: зато с сестрой рядом останешься. И мужней женой, не рабыней бесправной.

…и все же горькая зависть щипала глаза при виде жениха с невестой. Весна зачерпнула пригоршню воды, обтерла лицо. Глупая, о любви возмечтала… Девушка в последний раз сполоснула котел, отряхнула платье и торопливо пошла со своей ношей по тропинке наверх.

На пути ей встретился один из воинов, широкоплечий, бородатый, в крашеной рубахе. Весна только ниже опустила голову, желая побыстрее разминуться с ним, но северянин схватил ее за рукав и вынудил остановиться.

– Погоди, – сказал он. Сел на близлежащий валун, показал на место рядом с собой: – Сядь.

А потом заговорил, подбирая слова попроще, чтобы словенка могла его понять:

– У меня была жена по имени Гудрун. Я полюбил ее сразу как только увидел. И она, случись мне погибнуть в бою, с радостью взошла бы на мой костер. Но так вышло, что Гудрун умерла первой. Много лет я не хотел знать других женщин, потому что помнил ее, – он помолчал немного, потом посмотрел на девушку: – Ты напомнила мне мою Гудрун. Такая же красивая, как она.

Весна сидела ни жива, ни мертва. Только в животе было холодно. Она уже поняла, к чему ведет речь северянин.

– Я бы взял тебя уже сегодня, но не хочу поступать с тобой, как обычно поступают с рабынями. Еще есть время до прихода датчан. Думай.

Девушка молчала. Потом робко глянула – бородатый жених не был ни красив, ни молод – и попросила тихонько:

– Позволь уйти. Ждут меня.

Лодин протянул руку, забрал у нее тяжелый котел и зашагал по тропе к дому. Весна, понуро склонив голову, брела следом.

Глупая, о любви возмечтала…

Поздно вечером Эйвинд конунг сам пришел в покои побратима. Встал у порога, наблюдая, как Асбьерн укладывает в походный сундук теплый плащ и куртку из кожи, потом спросил:

– Все ли готово к отплытию?

– Снекку загрузили еще до сумерек, – отозвался ярл. – Кормщиком Торд пойдет. С собой взяли припасов и на обратный путь. Если вдруг удача от нас отвернется…

Он не договорил. Эйвинд помолчал немного и сказал:

– Я был у Хравна. Он вытащил руну и сказал, что словенская девчонка не врет.

– А о прочем ты тоже спрашивал? – поинтересовался Асбьерн.

– О предательстве я с ним говорить не посмел, – признался ему конунг. – Не хотел старика тревожить. Попросил ответа о нашей с тобой судьбе, но получил лишь пустую руну.

– Руну Одина, – поправил его ярл. – Это руна Судьбы, долга, предначертания, говорящая о неизбежности того, что суждено. Мне она тоже выпадала не раз.

Некоторое время побратимы молча смотрели друг на друга. Потом Эйвинд сказал:

– Я бы хотел, чтобы ты ошибался. Но если нет, то чем мы прогневили богов? Почему нас обрекли на неверие своим же людям?

– Я думал об Олаве, – проговорил Асбьерн. – Многие приходили к нам и оставались, вставали под твою руку и обретали здесь дом. Кто-то из них мог раньше служить Стервятнику. Или служит ему до сих пор.

– Что до меня и моих людей, тут все ясно, – поразмыслив, сказал Эйвинд. – Вряд ли Олав будет спать спокойно, зная, что один из сыновей Торлейва конунга выжил, и род не угас на бесплодном острове. Но не пойму, зачем ему желать твоей смерти, ярл?

– Не знаю, – покачал головой Асбьерн. – Может, потому что в трудное время на помощь пришел и поклялся отцу твоему в верности, а тебе стал побратимом? Или потому, что готов на все ради того, чтобы ты исполнил свое обещание и вернул то, что было утрачено?

– Может, и так, – ответил Эйвинд конунг. – А может, и нет. Как бы то ни было, об одном прошу: будь осторожен, брат.

Глава 7

Далеко на западе есть острова, которые викинги называют Хьяльтланд, или земли скоттов. Сами же скотты называли свое королевство Далриада.

С давних времен люди там разделились на кланы, которые воевали между собой за корону Далриады. Этим пользовались морские разбойники с севера: они приплывали на своих драккарах и грабили прибрежные поселения, угоняли жителей в рабство. Впрочем, были среди скоттов эрлы, которые водили тайную дружбу с северянами и хорошо знали их язык и обычаи.

Много зим назад в тех землях завязалась ожесточенная война между двумя влиятельными кланами, один из которых готов был отдать престол вождю, выросшему среди англов, а второй всячески этому противился. Остальные кланы были вынуждены вставать на сторону того или другого; и лишь немногие призывали не лить кровь своих соотечественников, а объединиться и дать достойный отпор северянам. Таких было меньшинство, и они первыми попали под удар в этой войне. Среди них был и эрл Эйдер МакГрат, у которого подрастал сын и наследник Артэйр. Черноволосый и синеглазый, похожий на мать.

Ему было всего двенадцать, когда эрл Гилберт МакКеннет со своим отрядом под покровом ночи напал на родовой замок МакГратов и не оставил в живых никого – ни самого эрла, ни его родных, ни одного из слуг или воинов. Единственными, кому удалось избежать смерти и ускользнуть из замка, были юный Артэйр и молодая жена его наставника Брайэна по имени Уинфрид. Люди эрла Гилберта долго искали мальчишку по всему замку и окрестностям, но так и не нашли.

Сперва Уинфрид прятала Артэйра в доме своей матери, в надежде, что муж сумеет выбраться живым из захваченного замка и поможет им. Но Брайэн так и не вернулся к ней и к своим маленьким дочерям. К счастью, эрл Рейберт, давний друг Эйдера МакГрата, узнав о том, что произошло, помог им укрыться в своих владениях.

Долгих четыре года Артэйр мог лишь мечтать об отмщении, пока убийца и предатель хозяйничал в его доме и на его земле. Но это время не прошло даром: Рейберт и его люди обучали молодого МакГрата всему, что должен знать будущий эрл и воин. Именно Рейберт рассказал юноше о своей дружбе с викингами, научил его языку северян и посоветовал искать у них поддержки, когда придет время отомстить за погубленный род. А когда однажды летом на побережье высадились люди датского хёвдинга Вилфреда, эрл отправился к ним на встречу и взял с собой Артэйра МакГрата.

Был в тот раз среди северян молодой воин, чуть постарше Артэйра, по имени Эйвинд Торлейвссон…

Рано утром незадолго до рассвета Асбьерн пришел попрощаться с Унн. Девушки и женщины бросили свои дела и собрались во дворе, обступили красавца-ярла. Самые младшие принялись выспрашивать, куда поплывут, когда вернутся и привезут ли подарков. Асбьерн отшучивался, обещал всех встречных купцов обложить данью на бусы и вышитые платки, а сам все оглядывался, высматривал кого-то возле дома и не находил.

Долгождана в это время переворошила весь угол в сарае, где хранилась всякая всячина – искала запропастившийся невесть куда подойник. Отчаявшись найти, она уже собралась было отправиться за помощью к Асгерд или Унн, но, услышав знакомый голос, затаилась, отступила подальше от приоткрытой двери и присела на какой-то чурбачок. Видеть ярла ей почему-то не хотелось. Зато отсюда все было хорошо слышно.

– А где Фрейдис? – чуть погодя спросил ярл.

– Не знаю, – отозвалась Унн.

– Видно, она не хочет пожелать тебе доброго пути, Асбьерн, – Долгождана без труда узнала насмешливый голос Лив.

– Может, к Йорунн пошла, – проговорила Ольва. – Или подруг проведать. Послать за ней?

– Не надо , – коротко ответил ярл. Вскоре девушки пожелали ему удачи и побежали на берег, провожать остальных. Долгождана уже хотела было встать и выйти из своего укрытия, но тут услышала шаги и негромкий голос Унн:

– Балуешь ты нас, Асбьерн.

Ярл усмехнулся:

– Кто еще есть у меня, кроме вас? Отчего ж не побаловать?

Унн помолчала, потом спросила:

– Что если она не полюбит тебя? За все время не подошла, не взглянула, слова не сказала…

– Подожду еще, – ответил Асбьерн. – Другого полюбит – мешать не стану. А если по дому затоскует, назад попросится – сам отвезу.

– Как ты переменился, – по-матерински вздохнула Унн. – Жаль, она своего счастья не видит и видеть не хочет.

– Перестань, Уинфрид, – проговорил Асбьерн. Две тени мелькнули в дверном проеме, шаги и голоса стали постепенно затихать. Подождав еще немного, Долгождана встала с чурбачка, на котором сидела. Кто бы помог разгадать, о которой из них шла речь? О Любомире-Йорунн, или все же о ней, Фрейдис?

Краем платья девушка зацепилась за что-то, дернула и едва в сердцах не помянула лешего – оказалось, сидела она на злосчастном подойнике, который кто-то перевернул и прикрыл сосновой дощечкой.

Едва рассвело, корабль Асбьерна с отливом ушел в море. Эйвинд конунг еще долго потом стоял на берегу и глядел ему вслед, пока снекка не превратилась в черную точку и не исчезла вдали.

Он хорошо помнил свой первый большой поход далеко на запад, когда драккары хёвдинга Вилфреда плыли по бескрайним морям многие месяцы. Тогда было много сражений и много добычи, и жители островов надолго запомнили быстрые черные корабли под полосатыми парусами. На обратном пути Вилфред решил проведать своего старого друга, эрла, чей замок стоял на холме у самого берега. Нужно было осмотреть драккары перед долгой дорогой к дому, запастись провизией и водой, а хозяин этих земель был гостеприимен и достоин доверия.

Эрл Рейберт и его люди встретили их на берегу. Эйвинд еще подумал, что высокий черноволосый юноша, стоящий рядом с эрлом, должно быть, его сын. В нем уже тогда угадывался будущий вождь и хороший воин. Потому, пока датский хёвдинг и эрл говорили о делах, Эйвинд и всюду следовавший за ним Ормульв, подошли к молодому скотту и заговорили с ним. Оказалось, что Артэйр, так звали юношу, прекрасно понимал их язык. Он рассказал, что Рейберт ему не отец, а наставник, и что земли, которыми он должен владеть по праву, обманом захватил тот, кто погубил всю его семью. Его история и судьба самого Эйвинда были настолько схожи, что никто не удивился их дружбе. Зато удивление было немалым, когда через день Артэйр пришел к хёвдингу Вилфреду и попросил его о помощи.

– Гилберт МакКеннет и его сородичи называли себя друзьями моего отца, – сказал он. – Они попросили убежища в нашем замке, и отец принял их как гостей, но ночью они открыли ворота и впустили в замок своих воинов. Мой отец, моя мать и сестра были жестоко убиты. Многие из наших людей пожертвовали собой, чтобы спасти меня и помочь мне бежать. Несколько лет я ждал, когда смогу сполна отплатить предателям, собирал верных мне людей, но… – тут голос Артэйра впервые дрогнул, – нас слишком мало для того, чтобы захватить замок. Ни жажда мщения, ни отвага и храбрость не позволят двум десяткам воинов выстоять против сотни врагов. Потому я и обращаюсь к тебе, хёвдинг Вилфред, и к твоим викингам, которым нет равных в бою.

Вилфред долго думал. Потом сказал:

– Что может быть хуже предательства? Но выбирая разящий меч, будь готов за него заплатить. Что ты предложишь нам за нашу помощь?

Артэйр честно ответил:

– Из всех богатств у меня осталась лишь моя жизнь и верность данному слову. Пусть все, что вы найдете в замке, принадлежит вам.

Вождь датчан собрал своих людей и рассказал им о просьбе юноши. Обдумав все как следует, хирдманны согласились устроить набег, суливший хорошую добычу. Но один из них сказал:

– Все же замок – это не поселение. Нелегко будет взять его штурмом. Если ворота крепкие, а стены высокие, мы потеряем много людей.

– Доверьтесь мне, – ответил ему Артэйр. – Мало кто знает замок лучше меня, а о тайном пути, ведущем из подземных комнат в лесную глушь, известно только мне и моей приемной матери, Уинфрид. Я возьму с собой двух воинов, мы проберемся в замок и ночью откроем для вас ворота.

Викингам его замысел пришелся по нраву. Вместе с молодым МакГратом пошел старший из братьев Фарланов – Бирк, его верный друг. Вторым вызвался идти Эйвинд. Ормульв отговаривал его, убеждал, что скотты справятся лучше, но Торлейвссон не стал его слушать. Ему тогда очень хотелось увидеть хьяльтландский замок изнутри…

После отплытия Асбьерна дни пошли один за другим. Каждое утро Йорунн вставала незадолго до рассвета, шла к морю и слушала в шуме ветра, плеске волн и криках пролетающих мимо птиц голос Великой Матери. На обратном пути к дому она непременно навещала Снежку. Убирала клетку, наливала волчице чистую воду и все уговаривала ее не рычать на дремавшего неподалеку Варда. Плохо ли – сам не обижает и в обиду не даст, если что. Снежка то ли не понимала, то ли нарочно упрямо скалила зубы. И ела теперь за двоих, набиралась сил, словно замыслила однажды поквитаться с заклятым врагом, даже сквозь сон следящим за каждым ее движением.

Эйвинд конунг сдержал обещание, данное Хравну, и велел молодому Хауку ходить вместе с Йорунн по острову, показывать ей удобные тропы и безопасные дороги в горах. Сперва Хаук так растерялся, что осмелился перечить:

– Чем я не угодил тебе, вождь, что ты приставил меня к девчонке? Да и от кого ее на острове охранять?

– В бою первым погибает тот, кто оспаривает приказы, – ответил ему Эйвинд. – Запомни это и ступай.

Хаук подчинился. Разыскал ведунью и почти сердито сказал:

– Конунг велел мне повсюду следовать за тобой. Чтоб не смела одна со двора отлучаться.

– Ой, как хорошо! – искренне обрадовалась девушка. – Мне бы посмотреть, какие здесь травы растут, чтобы было чем хворости да недуги лечить. Покажешь мне ваш остров?

И так это сказала, что Хаук устыдился своей досады. Ничего не ответил, просто молча кивнул, и с того дня стали они бродить повсюду вдвоем, с каждым разом забираясь все дальше вглубь острова, поднимаясь все выше. Йорунн всегда улыбалась и рассказывала ему о чудодейственных свойствах растений, о целебных отварах из ягод, и о том, что даже камни могут лечить. Хаук не поверил ей, но все же согласился приложить к усталым ногам небольшие камешки цвета запекшейся крови, гладкие и прохладные. И очень скоро почувствовал, как возвращаются силы, как тело становится легким и бодрым. Тогда он тоже стал рассказывать девушке – о своем отце, давно ушедшем в чертоги Одина, о матери, живущей теперь в подводном доме у великанши Ран, о битвах, в которых ему довелось побывать. А еще показал, где растет горная мята, за которой однажды посылал его Хравн. Какая польза от той травы Хаук уже позабыл, но рассудил так: если она понадобилась служителю Одина, то и ведунье для чего-нибудь пригодится.

Вечерами, когда вся домашняя работа была сделана, Унн устраивала возле женского дома посиделки. Собирались женщины и девушки, затевали плести пояса или вышивать под протяжную песню или занятную баснь. Приходили Халльдор и Ивар, чтобы послушать словенскую речь и научить словенских девчонок языку северян. Халльдор послушно повторял за своей юной невестой трудные и малопонятные слова, и выходило у него до того забавно, что смеялись все – даже Весна отрывалась от своих грустных мыслей и улыбалась. А Зорянка нарочно старалась выбирать самые заковыристые из слов, чтобы развеселить сестру, чтобы улыбка подольше жила на ее губах. Все уже знали про то, что Весну возьмет себе Лодин, самый старший из кормщиков, и потому Зорянка стыдилась своего непрошенного счастья, своей глупой уловки. Боялась лишний раз взглянуть сестрице в глаза, зная, что та по ночам украдкой плачет – не помогают ни утешения подружек, ни уговоры Арнфрид, ни мысли о вновь обретаемой свободе. А вот Унн Весну жалеть не стала. Сказала так:

– Не понимает, глупая, своей удачи. Один из лучших людей конунга ее женой назовет. В крашенные одежды оденет, подарки станет из похода привозить. Все лучше, чем на датском берегу котлы чистить.

Зорянка тоже так думала, но сказать об этом сестре не смела. Время пройдет – сама поймет, что боги счастье всем посылают, только каждому свое, и всем разное.

Маленькая Эсси, благодаря ежедневной заботе ведуньи, стала пытаться вставать на ножки, держась за чью-нибудь руку, и все реже плакала без причины. Смэйни и Сигрид всем об этом рассказывали, и мало помалу люди стали приходить к Йорунн со своими недугами. Она для всех находила приветливое слово, ласковую улыбку да добрый совет, а приготовленные ею настои и отвары унимали боль, отгоняли хворь, успокаивали, а если надо – придавали сил. Одно теперь тревожило девушку: запасы трав в ларце могли закончиться еще до наступления холодов, а на острове не росло и десятой доли того, что нужно. Йорунн не знала, как ей быть. Хоть беги к конунгу и умоляй его послать снекку за травами.

Однажды Смэйни вернулась в дом затемно, молча поставила кипятить воду в маленьком котелке. Покуда ждала, села возле постели Хравна, горестно вздохнула, глядя на спящего ведуна. Йорунн внимательно посмотрела на нее, потом все же не утерпела:

– Что-то случилось, Смеяна Глуздовна?

– А? – живо повернулась к ней старушка. – Ничего, дитятко, ничего… Смотрю я на него да гадаю: сколько еще старику отпущено? Любопытно мне, кто из нас другого переживет.

Девушка тихо проговорила:

– Если надо кому-то травы заварить, я помогу.

– Да ты отдыхай, милая, – Смэйни развернула какую-то тряпицу, высыпала на ладонь несколько засушенных листков, а потом бросила их в кипящую воду. По всему дому поплыл умиротворяющий мятный дух. – Я сама справлюсь.

Долгождана привыкла к своему новому имени и к разговорам на чужом языке. Но к своему положению привыкнуть не могла, да и не понимала толком, кем осталась на этом острове. Рабыней ее называть не смели, свободы никто не давал…

В то утро, когда Асбьерн ушел в море, она все же пришла на берег и увидела, как отплывает быстрая снекка. С берега кричали прощальные слова и пожелания удачи, но ни ярл, ни его хирдманны не обернулись – взгляд, брошенный через плечо из моря сулил большую беду. Долгождана знала о том, но все равно еще долго стояла и смотрела вслед уходящему кораблю. И на душе у нее было грустно, словно она упустила что-то неведомое, но очень важное.

Вечерами она вспоминала родной городок – Радонец, стоявший недалеко от устья реки Воронки, широкий княжеский двор, свою горницу, веселые голоса подруг и суровое лицо старшего брата, повторявшего: со двора ни ногой… Не послушалась как всегда, вольной птицею полетела куда вздумалось, вот и долеталась. На чужой земле ветер крылья не расправит – истреплет все, только перышки по воде поплывут.

Потому и руки опускались, и дела не спорились, и на смотанной ею пряже появлялись узелки, а на вышитых платках, наоборот, исчезали – приходилось распутывать нить или спасать расползающийся узор; и в вычищенной ею рыбе попадались чешуя и кости, а в перебранном зерне находили мелкие камешки. Унн вначале терпела, только головой качала и смотрела сочувственно. Потом начала выговаривать и упрекать.

– О чем задумалась, Фрейдис? – Ольва подошла и села с ней рядом. – Вижу, ты грустишь. Вспоминаешь свою семью?

Долгождана кивнула. Потом спросила о том, о чем давно хотела узнать:

– Скажи, Ольва, откуда ты? Как оказалась здесь, среди северян?

Девушка ответила не сразу. Видно, размышляла, стоит рассказывать или нет.

– Мое имя Оливия, что означает «Счастливая». Я родилась далеко отсюда, на юге, на острове Крит. Там тепло, там ласковое море и щедрая земля. Там растут плоды, о которых здесь никогда не слышали, и едва ли я смогу описать тебе их вкус. Много лет назад моя родина была великим государством, и доблестные герои нередко бросали вызов самим богам. А потом… народ измельчал, и боги отвернулись от нас. На наш остров стали часто нападать смуглолицые разбойники, поклонявшиеся чужим богам, поэтому нас всех, даже девочек, с детства учили владеть оружием. Я командовала отрядом, и однажды вместе со своими воинами попала в плен, – голос Ольвы зазвучал глухо. – Мне отрезали волосы. Я узнала, какими отвратительными могут быть мужчины и какими бессердечными бывают женщины. Меня продавали много раз, и я так устала от боли и унижений, что уже мечтала о смерти.

А потом я, измученная и озлобленная, попала к очередному торговцу. Среди прочих рабынь у него была медноволосая Лидия. Таких, как она, у нас называли порнайи – женщины, которые делают любовь своим ремеслом и ублажают мужчин на ложе. Она была очень довольна своим положением и мечтала поскорее попасть в объятия нового хозяина. И хвалилась, что за нее платили чистым золотом.

Нас долго везли по морю. Потом был шумный город в холодной стране. Бирка, так он назывался. Там мы и встретили Асбьерна. Лидия понравилась ему, и он заплатил за нее, не торгуясь. Тогда торговец сделал щедрому покупателю подарок, – Ольва усмехнулась. – Отдал ему меня, самую непокорную рабыню, которую все равно не надеялся сбыть.

– Значит, Асбьерну ты покорилась? – недоверчиво посмотрела на нее Долгождана. Ольва негромко рассмеялась, покачала головой:

– Что ты! Я надеялась, что он убьет меня, потому сразу бросилась на него, как дикая кошка. Он оттолкнул меня, вытащил меч, а потом поглядел пристально и… протянул его мне. Не острием – рукоятью. Мы стали сражаться. У Асбьерна был только нож длиной в две ладони, и он не нападал, лишь защищался, но я не смогла даже оцарапать его, хотя была опытной воительницей. А когда ему надоело, он легко выбил из моих рук клинок, сбил меня с ног, а потом заговорил. Он сказал так: «Я даю тебе свободу, потому что хочу, чтобы ты победила свою судьбу». А потом забрал свой меч и ушел с Лидией, не взглянув больше ни на меня, ни на изумленного продавца.

Потом я долго сидела на берегу, вдыхая прохладный морской воздух и пытаясь выплакать хотя бы малую часть своих обид и горестей. А едва начало темнеть, отправилась искать ярла и его снекку. Я не знала языка северян, только два слова, подслушанные где-то в дороге: йельпе май… помоги мне. Но Асбьерну их было достаточно. Он взял меня с собой. И ему ни разу не пришлось пожалеть об этом.

– Давно это было? – спросила Долгождана.

– Три лета назад, – Ольва убрала под ремешок выбившуюся темную прядку. – Видишь, волосы отрасти еще не успели.

Прошло уже пять дней с тех пор, как снекка Асбьерна покинула Стейнхейм, и ярл почти все время проводил на носу корабля, глядя далеко вперед, туда, где облака низко плыли над морем. Скоро уже должна была показаться земля, которую Вагн нарисовал на карте. День-другой пути вдоль пустынных скалистых берегов – и они увидят узкий залив и пологие лесистые склоны, обрамлявшие Вийдфиорд – так называли его рыбаки.

А пока глаза ничего приметного не находили, мысли Асбьерна занимало то, что случилось прошлым летом на берегу Восточного моря у словенских земель. Еще с той поры, как он пришел в себя в маленьком доме ведуньи, что-то неясное не давало ему покоя. Но память подсовывала лишь смутные обрывки: в ночи поднялась тревога… его хирдманны остались на берегу… Ормульв крикнул, что корабль загорелся… суета, языки огня и густой черный дым… он собирался сойти по веслу на берег, к своим людям… а потом – внезапная боль и темнота, которую прогнала темноволосая девушка, ведунья Йорунн.

Отлеживаясь в холодной клети, он все пытался вспомнить, что же произошло. Они пришли под белым щитом, вывешенным на мачте в знак мирных намерений, и словене встретили их настороженно, но без особого страха. Послали в город за князем, чтобы поутру вести разговор. Когда стемнело, драккар отвели чуть подальше от отмели в море – мало ли что, но люди Асбьерна поставили на берегу шатер и развели костры. Ни ярл, ни Ормульв, ни их люди ничем не оскорбили здешний народ. И все же на них напали. Посреди ночи, в темноте, как воры.

Но что-то во всем этом казалось ему странным, неправильным. Лучший из его хёвдингов, Бёрк, на берегу выставил караульных – почему те так поздно подняли тревогу? Ведь не мальчишки неопытные стражу несли… Да к тому же ни одного нападавшего Асбьерн так и не увидел, и возле драккара не было ни одной лодки. Быть может, корабль подожгли смоляными стрелами с берега? Ярл пытался понять и не понимал. Тогда и появилась страшная мысль: а были ли они вообще, эти самые враги? Или кто-то из своих задумал и совершил то, чему ни у богов, ни у людей оправдания не найдется?

Асбьерн отказывался в это верить. Такого просто не могло быть. А про словен его не зря предупреждали – мол, хитрый народ, обидчивый да злопамятный. Да и то, что ведунья прятала его от любопытных глаз в своем домике, говорило о том, что во всем виноваты словене. А расспрашивать он не стал, рассудив, что едва ли девушка, живущая в стороне от всех, знает, что произошло на самом деле.

Много дум передумал ярл. И с каждым днем крепла в нем уверенность, что нужно скорее возвращаться на Хьяр. Тревожно ему вдруг стало за побратима.

И так некстати уже перед самым уходом хмельной волной накрыла его любовь…

Много лет назад друиды предрекли Асбьерну небывалую удачу – но лишь до тех пор, пока в его сердце не появится женщина. Тогда, сказали они, большая любовь принесет немалую боль… Мог ли он знать, что здесь, на чужом берегу встретит ту единственную, ради которой захочется бросить вызов недоброму предсказанию? А оно с первых дней начинало сбываться. Кто бы стал платить свадебный выкуп вероломным словенам? А кто бы из словен согласился отдать за него, чужака, любимую дочь? Да и воистину только глупец мог помыслить о том, чтобы на голые камни, на бесплодный остров привести молодую жену!

Потому однажды на рассвете он покинул лесной приют, отправился на север, надеясь успеть до холодов, до того, как замерзнет Восточное море. Но в разлуке любовь не прошла, и обещанная боль с новой силой ужалила в сердце, когда этой весной ярл увидел свою ненаглядную на палубе корабля среди пленниц…

Долгождана сидела за высоким столом в доме Хравна и смотрела, как Йорунн смешивает разные травы и готовит отвар для Ингрид, у которой с утра прихватило живот. Кроме них никого больше в доме не было – Смэйни нянчила своих девочек, старый ведун вместе с конунгом отправился на капище, просить богов об удаче для Асбьерна. Они теперь каждый день делали это.

– Скажи, говорил ли с тобой Асбьерн о любви? – вдруг спросила Долгождана подругу. Рука ведуньи с деревянной ложкой на мгновение замерла, потом снова пошла по кругу размешивать кипящий отвар.

– С чего бы это ему вздумалось? – удивленно проговорила Йорунн. – Я вроде повода не давала.

– Говорят, ярл еще прошлой осенью вернулся на остров сам не свой, – Долгождана вздохнула и подперла ладонью щеку. – После того, как у тебя погостил, даже на Лив не взглянул ни разу. Может, ты зелье целебное с приворотным попутала да опоила его случайно?

– Что ты! – отмахнулась подруга. – Такое не спутаешь! И тебе ли не знать, что я зелья приворотные отродясь не готовила, и не буду. Колдовством любовь не заменишь, счастье не приманишь.

– Да шучу я, – Долгождана задумчиво смотрела в огонь. – Только Асбьерн и правда тогда тебя полюбил. И волчицу твою спас, и на лодье подошел сразу, и даже бежать предлагал, своих не побоялся. А потом сделал все, чтобы свободу тебе вернуть. Он надеется, что и ты его полюбишь. Я слышала, как он сказал Уинфрид: подожду еще, а если затоскует, домой запросится – сам отвезу.

Некоторое время Йорунн молчала, не зная, что и ответить. Потом спросила:

– Ярл так и сказал: сам, мол, отвезу Йорунн домой?

– Так и сказал, – кивнула Долгождана. – Правда, по имени не называл, но я сразу подумала…

– Ах, вот оно что, – перебила ее молодая ведунья и рассмеялась. – Мне-то казалось, что Асбьерн тебе свое сердце отдал. Иначе зачем он тебя на волчицу выменял, на острове оставил, в доме со свободными поселил?

– Я его о том спрашивала, – призналась Долгождана. – Он сказал, что оставил меня для того, чтобы ты без подруги не заскучала. А когда узнал, что я княжна, стал выведывать, что там братья мои против них, северян, замышляли. Какая же это любовь, Любомирушка? Да и с чего ей быть? Это ведь ты его подобрала, выходила, к жизни вернула…

– Погоди, – вновь перебила Йорунн. – Ярл не забыл того, что я для него сделала, но ни разу не попросил меня сесть рядом, не заговорил о свадебном выкупе. А вот когда Хравн открыл ему правду о тебе и предложил взять с твоих братьев богатый выкуп, Асбьерн ответил, что сам бы князю его заплатил. Я еще удивилась: чего это он? Неужто влюбился?

– Точно ли так сказал? – недоверчиво прищурилась Долгождана. – Может, ты что-то напутала? Не на словенском ведь шел разговор…

– В словах могла и ошибиться, – Йорунн накрыла глиняную миску кусочком ткани и стала осторожно процеживать отвар. – Но я помню, как он тогда смотрел на тебя. И видела его лицо в то утро перед отплытием, когда ты не пришла его проводить.

Узкий пролив разламывал надвое высокую скалистую стену. По приказу Асбьерна снекка пошла медленнее, потом и вовсе остановилась. Но никто не зажигал костров, не спешил сообщить о прибытии незваных гостей. Со стороны моря фиорд казался холодным и неприветливым.

– Правьте к берегу, – нахмурился ярл. – Но сперва прощупайте дно.

Торд был хорошим кормщиком, но в незнакомом фиорде он привык доверять не столько чутью и карте, сколько длинной жерди, которой мерили глубину и отыскивали подводные камни. Дважды снекка проходила над отмелью, и хирдманны слышали, как киль ее касается дна. Затем все стихло. Корабль плыл над глубокой водой.

Пролив все расширялся и вскоре превратился в большой круглый залив. Снекка шла на веслах, и гребцы с любопытством смотрели по сторонам. Вийдфиорд не был похож на Хьяр – здесь скалы не взмывали в небо остриями мечей, не пугали своей крутизной. Здесь подножия гор покрывала бархатная зелень, на пологих склонах росли густые сосновые леса, удобные тропы вели наверх, к горным пастбищам. Спокойная и сытая жизнь должна была быть у здешних хозяев.

– Я вижу жилой двор, – сказал один из хирдманнов.

На берегу уже можно было разглядеть большие корабельные сараи, а чуть дальше – несколько домов с плоскими крышами, покрытыми дерном. Но сколько Асбьерн ни вглядывался, сколько ни вслушивался, не увидел ни одного человека, не услышал ни стука топора, ни мычания коров, ни женского смеха, ни детского крика. Это было очень странно.

И все же он велел подойти ближе и высаживаться на берег. Не всем это пришлось по нраву, но приказ оспаривать никто не посмел. Вождь лучше знает, что делать и когда следует опасаться. Тем более такой вождь, как Асбьерн Счастливый.

Возле корабельного сарая они заметили лодки, перевернутые не бурей – заботливыми руками хозяев. Неподалеку на камнях сушились сети. Ярл задумчиво усмехнулся и первым сбежал по веслу на берег, прошелся возле кромки воды, внимательно оглядываясь. Следом за ним начали спускаться хирдманны.

И тут они услышали громкий и яростный собачий лай. Прямо на них из-за дальних домов неслась огромная песья стая. Впереди бежал вожак – крупный, светло-серый, похожий на волка, только с загнутым на спину пушистым хвостом.

– Асбьерн! – крикнул со снекки Торд. – Возвращайся на корабль!

Но ярл упрямо мотнул головой и остался стоять на берегу, не показывая ни страха, ни волнения. Не стал вытаскивать меч, не полез за ножом, даже плащ не снял, чтобы было чем отмахнуться от свирепой стаи. Просто стоял и ждал. Его люди остались возле снекки, готовые в случае чего придти на помощь вождю.

Собаки налетели, окружили Асбьерна, продолжая заходиться лаем. Ярл оглядел десятка два оскаленных, рычащих морд, нашел вожака и спокойно сказал ему:

– Мы пришли с миром. Клянусь, что ни один из нас не причинит зла людям, живущим здесь. Ты знаешь, что я говорю правду, потому что в сердце моем нет страха.

И продолжая смотреть вожаку прямо в глаза, медленно протянул ему раскрытую ладонь.

Остальные хирдманны замерли. Некоторое время огромный пес продолжал угрожающе рычать, потом замолчал, шумно втянул воздух своим влажным носом и подошел ближе к ярлу. Обнюхал его руку, затем сапоги… и вдруг завилял хвостом, заскулил, припал на землю, словно игривый щенок, а потом поднялся на задние лапы, уперся передними в грудь Асбьерна и принялся вылизывать ему лицо. Остальные псы, радостно тявкая, прыгали вокруг них.

– Ну, уймись, уймись, – добродушно проворчал Асбьерн, стараясь лаской угомонить собаку. Получилось у него не сразу. Наконец, вожак закончил приветствовать гостя, отошел в сторону, повернулся к домам и несколько раз отрывисто взлаял. На его зов из жилищ стали осторожно выходить люди – девушки, женщины, малые дети, ребятня постарше, несколько стариков. Первым подошел рослый, худой, не старый еще мужчина, в светлых глазах которого Асбьерн увидел не столько тревогу, сколько надежду.

– Мир твоему дому, человек, – проговорил ярл. Суровое, обветренное лицо мужчины дрогнуло, он обернулся к своим и крикнул срывающимся от волнения голосом:

– Вождь! Вождь пришел!

Рослого мужчину звали Эйрик Тормундсон, и он когда-то был хирдманном здешнего хёвдинга, Дитвинда Жестокого, а теперь стал за старшего в Рикхейме – так называли жители Вийдфиорда свой дом. Вот что рассказал Асбьерну и его людям Эйрик.

Вийдфиорд издавна был богат и землями, и лесами с дичью, и промысловой рыбой, да и защищен лучше других – не зная дороги, многие чужеземные корабли садились на мель в проливе между скалами или шли на дно с пропоротым брюхом. Так что люди здесь жили, не зная беды, в достатке и сытости, и не могли припомнить, случались ли когда голодные зимы, чтобы нечего было есть. Но, видно, такая жизнь не пошла на пользу последнему хёвдингу, Дитвинду. Стал он скуп, отгородился от всех, оттого даже прозвали его – Дитвинд Жадный. Был у вождя единственный сын, Дунгват, которого воспитывали в Свеаланде. Он вернулся к отцу, когда ему исполнилось семнадцать зим, и привез с собой подарок от свейского ярла – двух подросших щенков охотничьей лайки. С такими собакими в Свеаланде ходили на медведя и лося, на них ездили в санных упряжках, многие из них сторожили дома и скот.

Лайки прижились в Рикхейме, каждый год в своре появлялись новые щенки. Крупные, выносливые псы были подспорьем и охотнику, и пастуху, они отважно бросались на врага и при этом были ласковы с детьми. Многие соседи и гости готовы были платить серебром за пару таких собак, но Дитвинд Жадный ни одной не продал. Зато когда лаек в Рикхейме стало слишком много, он приказал безжалостно топить новорожденных щенков, оставляя в помете лишь одного, самого крепкого.

А несколько зим назад к Дитвинду приплыла снекка от его младшего брата. У того на его земле случился неурожай, люди голодали, и брат попросил брата о помощи. Но хёвдинг велел им уплывать восвояси, хоть и говорил ему старый провидец Вейт, что не годится так поступать. Даже молодой Дунгват уговаривал отца помочь кровному родичу. И все же Дитвинд никого не послушал. Лишь рассмеялся, когда мудрый Вейт сказал ему, что боги такого не забывают, и сурово карают того, кто противится их воле.

Снекка тогда уплыла ни с чем, а Дитвинда хёвдинга все стали называть Жестоким. И с той поры удача отвернулась от его рода. Спустя год погиб единственный сын хёвдинга – страшная буря разметала в щепки его драккар, отправила на дно и молодого Дунгвата, и всех его воинов. Следом один за другим случились два неурожая, словно сам Фрейр затворил чрево земле. А потом ударила лютая холодная зима, после которой в Рикхейме начался мор. Неведомая прежде хворь в одночасье поселилась во всех домах, и очень скоро повсюду слышался плач по умершим и стоны еще живых. Целители трудились день и ночь, чтобы спасти тех, кто заболел, но запасов зелий и трав на всех разом хватить не могло… Дитвинд хёвдинг умер одним из последних, насмотревшись, как гибнут те, чьи жизни ему вверили боги. И некому было достойно снарядить в последний путь ушедшего вождя – его тело сожгли на берегу вместе с остальными умершими, прах развеяли по ветру, и не осталось от Дитвинда Жестокого на этой земле ничего, кроме дурной славы.

Старого Вейта боги пощадили. Он умер совсем недавно, и до последнего дня просил у своих покровителей милости и прощения. И перед смертью было ему даровано видение о том, что придет сюда великий вождь на лодье со своими людьми, и свирепые одичавшие за время мора псы хёвдинга признают в нем хозяина. Страшной клятвой связал Вейт всех, кто остался в живых – заставил пообещать, что примут они руку нового вождя и будут служить ему так же, как служили Дитвинду хёвдингу. Только тогда боги вновь пошлют удачу жителям Рикхейма и вернут плодородие здешней земле.

– Потому просим тебя, – проговорил Эйрик Тормундсон, заканчивая свой рассказ, –будь вождем нашим, Асбьерн Счастливый. Не откажи.

Некоторое время Асбьерн молчал, обдумывая сказанное. Потом заговорил:

– Когда-то я тоже все потерял – дом, людей, земли. И с тех пор мечтал править на своей земле, потому что родился вождем. Но в трудную минуту я принес клятву своему побратиму, пообещал, что до тех пор, пока он не вернет себе свои владения, я никого под свою руку не возьму.

Горестный стон прокатился по толпе собравшихся, но Асбьерн сделал знак, и все замолчали.

– Мы искали хорошие земли, чтобы переселить наших людей с бесплодного острова Хьяр, а потом построить драккары, обрести силу и отправиться отвоевывать утраченный остров, чтобы его хозяином все снова стали называть конунга из рода Ульва, Эйвинда Торлейвссона. Как только это произойдет, клятва будет исполнена, и я сам смогу стать вождем. До той же поры мой вождь – Эйвинд.

После краткого раздумья Эйрик произнес:

– Что ж, тогда пусть люди Эйвинда Торлейвссона переселяются к нам. Рикхейму и помощь нужна, и защита. Только скажи побратиму, чтобы обиды не было: мы под твою руку встанем и вождем признаем тебя одного. Больше никто на этой земле не нарушит волю богов.

– Быть посему, – ответил ему Асбьерн. – А я не предам тех, кто поверил мне. Обещаю.

И крепко обнял Эйрика.

Глава 8

Все, что спряла Долгождана за вечер, вновь оказалось испорчено. Унн, не скрывая досады, размотала клубок, и добротная шерстяная нить распалась на короткие, в четверть локтя, обрывки. Из такой уже ничего не свяжешь, разве что на штопку пустить.

– Мы с Фрейдис вместе сидели за работой, – вступилась за девушку Хельга. – И я видела, что нить была целой!

– Я тоже видела, – подала голос Лив.

Арнфрид взяла из рук матери пряжу, оглядела ее и сказала:

– Такое бывает, если клубок протыкают ножом с разных сторон.

Долгождана растерянно посмотрела на нее. Потом справилась с нахлынувшим было стыдом и проговорила:

– У нас бы подумали, что домовой пакостит. Он если кого невзлюбит, вредничать начинает. Может посуду побить, молоко сквасить, напугать кого-нибудь…

– О духах-хранителях дома я слышала от мужа, – сказала Унн. – И он говорил, будто эти духи больше всего не любят тех, кто работает кое-как.

Долгождана опустила глаза. Что ж, пусть упрекают в нерадивости, она-то лучше знала, чем провинилась перед здешним домовым. Все в этом доме любили синеглазого ярла, и теперь незримый хозяин мстил ей одной за то, что возомнила себя особенной, не ответила на любовь Асбьерна, не пошла, неблагодарная, его провожать. А случись с ним в дальнем краю беда – станут ли другие оберегать ее так же, как он? Или вспомнят, что она простая рабыня, которую вовсе не обязательно о чем-либо спрашивать или жалеть…

– Не плачь, – уже мягче проговорила Унн. – Люди здесь не верят в домовых, они верят в троллей, которые, по слухам, те еще озорники. Сходила бы ты к Хравну да узнала у него, как их отвадить.

Унн забрала корзину с пряжей и вышла во двор. Долгождана догнала ее уже возле длинного дома.

– Госпожа! – окликнула она хозяйку. Та обернулась, и девушка осмелилась ее спросить: – Госпожа Уинфрид, кто такие альвы?

– Альвы? – немного удивленно проговорила Унн. – Там, где я родилась, альвами называли лесных духов, живущих в королевстве Альвхейм, которое не дано увидеть человеку. Эти духи обликом своим прекраснее солнца – высокие, стройные, с яркими глазами цвета неба или весенней листвы. Говорят, альвы знали колдовские секреты и повелевали силами природы, и очень часто бывало так, что своей красотой они пленяли сердца смертных мужчин и женщин, – она улыбнулась и добавила шепотом: – В семье Асбьерна верили, что одна из дочерей его далекого предка была женой бессмертного короля альвов. Может и так, ведь в роду МакГратов все были очень красивы… Правда, никто из них не умел колдовать.

– Говорят, что ярлу всегда сопутствует удача, – сказала Долгождана. – Это ли не колдовство?

Унн снова улыбнулась, совсем по-матерински, и погладила девушку по щеке:

– Асбьерна боги любят за храброе сердце и чистую душу, оттого и благоволят ему. И хочется мне думать, что однажды и златокудрая Фрейя, которой он тщетно возносит молитвы, одарит его своей милостью.

На седьмой день после того, как снекка Асбьерна ушла в море на горизонте показались полосатые паруса кораблей датского хёвдинга Вилфреда.

Этого гостя давно ждали в Стейнхейме, поэтому стали готовиться к встрече. Рабыни и жены варили ячменное пиво, пекли хлеб, натопили баню, и по совету Йорунн запарили в чане душистые травы, чтобы потом плескать на раскаленные камни.

Эйвинд конунг велел своим хёвдингам собрать оружие и запереть его в сундуках. И напомнил о том, чтобы воины вели себя достойно, не мешали гостям веселиться, но и не позволяли никого обижать.

– Датчане пробудут у нас дня три, – сказал он. – Им до начала праздника Мидсуммар к дому успеть надо. Так пусть они потом всем рассказывают, что нигде их не принимали так хорошо, как в Стейнхейме!

Датских кораблей было три – черный драккар хёвдинга Вилфреда и два кнарра, один большой, другой поменьше. Их встретили на берегу приветственными криками и живо подставили сходни, едва только лодьи уткнулись в прибрежный песок. И вскоре Вилфред хёвдинг по прозвищу Скала с радостным смехом обнимал и хлопал по плечу Эйвинда конунга и многих других, кого хорошо знал.

– А ты все не меняешься, Вилфред, – сказал ему Ормульв. – Только седины больше стало. Одно слово – Скала!

Хёвдингу было уже около пятидесяти зим, и у себя на родине он слыл великим воином. Сам датский конунг прислушивался к его советам.

– В этот раз я решил взять с собой старшего сына, Инрика, – сказал Вилфред. – Помнишь его, Эйвинд? Он привел для тебя кнарр, как и было условлено.

Высокий русоволосый воин в богатом плаще сбежал по сходням и подошел к ним. Последний раз Эйвинд видел Инрика еще мальчишкой, и заметил, что с годами тот все больше становится похож на отца. Будет кому продолжать славные деяния рода.

– Рад тебя видеть, Эйвинд конунг, – проговорил сын хёвдинга. – Хочешь осмотреть свой новый корабль?

– Плох тот хозяин, который сразу начинает говорить о делах, – улыбнулся Эйвинд. – Завтра погляжу на кнарр, а пока смойте с себя усталость и морскую соль, да приготовьтесь пировать до тех пор, пока не стемнеет!

В честь прибытия датчан собрали богатый пир. Едва закончили накрывать столы, Унн велела Фрейдис и младшим девчонкам возвращаться в женский дом и не выходить оттуда без ее позволения. А чтобы без дела не сидели, выдала им по плоской деревянной игле да по клубку шерсти – рукавицы вязать.

Прочие рабыни остались прислуживать на пиру. Осталась и Ольва, привыкшая сидеть на таких праздниках рядом с Иваром и Унн. А Зорянку-Сванвид никто и спрашивать не стал: место невесты рядом с женихом, особенно если жених – младший брат конунга. Датчане разглядывали ее, кивали, поглаживая усы – хороша! – а робкая Сванвид сидела, словно примороженная к скамье, и мечтала только об одном: сбежать оттуда да поскорее.

Йорунн тоже хотела остаться – здешние пиры были для нее в диковинку, но приковыляла Смэйни, заохала: мол, с утра поясницу ломит, отвару бы целебного испить. Да еще попросила девушку заварить травы для Хравна – старика опять мучил кашель. И еще сказала, что Сигрид принесла маленькую Эсси: вроде нездоровится девчонке, застудили малость.

– Ох, ну и дела! – всплеснула руками Йорунн. – Пойдем скорее, матушка.

В это время в дружинный дом как раз входил Эйвинд конунг, а с ним датский вождь и его сын. Ведунья с улыбкой поклонилась им и быстро выскользнула за дверь. Инрик проводил ее взглядом.

– Скажи, Эйвинд, кто эта девушка? – спросил он.

– Которая? – немного рассеянно отозвался конунг.

– Темноволосая красавица, – объяснил Инрик. – Только что мимо прошла.

– Ее зовут Йорунн, – коротко ответил Эйвинд. И больше ничего добавлять не стал.

Праздник удался на славу, и Вилфред хёвдинг то и дело брал в руки звонкую арфу, чтобы сказать о гостеприимстве и щедрости хозяина Стейнхейма. Про него не зря говорили, что он умел лучше всех в роду слагать висы – ни у сына его Инрика, ни у Эйвинда не выходило так хорошо, как у Вилфреда Скалы. Мог с ним поспорить разве что Асбьерн, и хёвдинг не раз пожалел о том, что ярла не было сейчас с ними.

Девять зим назад он и его люди помогли молодому эрлу Артэйру отомстить за погубленную семью, наказать разбойников и предателей. Вилфред поначалу не очень-то доверял мальчишке-скотту, который собрался натравить его викингов на одного из хьяльтландских эрлов и захватить принадлежавший ему замок. Датский хёвдинг не хотел вмешиваться в междоусобные войны и не стал бы слушать того, кто надеялся на победу, оплаченную чужой, купленной кровью. Но молодой эрл и его люди вызвались идти в бой наравне со всеми, а сам Артэйр показал себя отчаянным храбрецом, решив потайными ходами пробраться в замок и открыть ворота людям Вилфреда. И когда ему это удалось, хёвдинг подумал, что было бы неплохо, если бы у его подрастающего в Готланде сына появился такой смелый и хитроумный наставник. А увидев, как сражается Артэйр МакГрат, и как падают враги, сраженные его мечом, он твердо решил предложить осиротевшему юноше отправиться с ним в Готланд и назваться одним из его сыновей. И даже новое имя ему придумал – Асбьерн, Медведь Богов.

Он еще не знал тогда, что Артэйр и Эйвинд уже совершили обряд побратимства, призвав в свидетели северных и хьяльтландских богов. И что молодой эрл, понимая, что после учиненной им расправы будет объявлен вне закона, принял решение плыть вместе с Эйвиндом и Ормульвом на остров Хьяр. Вилфред не стал его отговаривать – Артэйру и без того было известно, что впереди его ждет нелегкая жизнь, и потому он не стал звать за собой никого из своих людей. Но нашлись те, кто по своей воле ушел со своим вождем. Среди них были братья Фарланы – Бирк, Стин и Роари, и, конечно же, Уинфрид со своими маленькими дочерьми.

Придуманное хёвдингом имя пришлось по душе молодому скотту. И после того, как Артэйр МакГрат навсегда простился с эрлом Рейбертом и с родиной своих предков, на палубу датского корабля поднялся побратим Эйвинда Торлейвссона, викинг по имени Асбьерн, которого позже люди назвали Счастливым…

Для дорогих гостей Эйвинд приказал открыть один из бочонков с вином, и Халльдор не замедлил угостить заморским напитком свою невесту. Зорянке вино понравилось больше, чем пиво, только с непривычки девушка быстро захмелела и, забыв о смущении, стала поглядывать по сторонам, смеяться удачным шуткам и не убрала руку Халльдора, когда он в очередной раз обнял ее при всех.

Гости веселились от души. Соскучившиеся по женской ласке хватали пробегавших мимо пригожих рабынь, сажали их за стол, угощали пивом и сыром, а потом тянулись поцеловать. Один из датских хирдманнов поймал за руку Весну, разливавшую пиво, подвинулся на скамье, освобождая место рядом с собой. И тут же почувствовал тяжелый взгляд человека, сидящего напротив. Лодин не стал ничего говорить, просто смотрел – и датчанин, годившийся ему в сыновья, замешкался, отвел глаза и выпустил руку девушки. Перепуганная Весна торопливо наполнила его рог и поспешила дальше. Но теперь если кто-то пытался обнять ее или усадить с собой рядом, она поворачивалась, ища взглядом Лодина. И воины оставляли девушку в покое.

Ольва на пиру почти не брала в рот хмельного, и Лейдольв, заметив это, сказал:

– Женщины не пьют, если боятся, что пиво заставит их выдать сердечные тайны.

– Или если просто не хотят пить, – отозвалась девушка. Но насмешник не унимался:

– Признайся, что опасаешься во хмелю при всех сказать, что я нравлюсь тебе, и наброситься на меня с поцелуями!

– Случись так, я бы опасалась, что, обнимая, переломаю тебе все кости, а то и ненароком придушу, – рассмеялась в ответ Ольва. – Не хватало еще виру платить за тебя конунгу.

Сидевшие рядом воины громко расхохотались. Если бы не хмельное веселье, царившее на пиру, Лейдольв не спустил бы такой обиды. Но он тоже рассмеялся и сказал:

– Жена мужевидная

Силой хвалилась,

Рабынь обнимала,

Замуж звала их,

Лишнего выпив…

Хирдманны захохотали еще пуще, хлопая себя по коленям – шутка понравилась. Краска бросилась в лицо Ольве, между бровями залегла гневная складка. Захотелось вскочить и выбежать прочь – а как убежишь, не придумав достойного ответа? Вот только висы сочинять она не умела, поэтому, спрятав досаду, выхватила из рук Лейдольва наполненный рог с пивом и под восторженные крики выпила его до дна. Пусть не думают, что она чего-то боится. И пусть одноглазый зубоскал не надеется – на празднике она покажет, кто из них горазд только языком трепать. Недолго ждать осталось.

Пировать закончили ближе к рассвету. Перед тем, как лечь спать, Вилфред хёвдинг сказал Эйвинду:

– Один из моих воинов, Хрёрек, недавно был ранен в бою. Рана затянулась, но не перестала болеть. А сегодня в бане я заметил, что плечо Хрёрека распухло, и самого его лихорадит. Знаю, что Хравн ваш сведущ в целительстве, – может, сумеет помочь?

– Он никому в помощи не отказывал, – ответил Эйвинд. – Утром пойдем к нему.

– А если Хравн не поможет, – подхватил Ормульв, – ведунью нашу попросим.

– Какую еще ведунью? – удивился Вилфред, не замечая, как изменилось лицо конунга.

– Да Йорунн, – усмехнулся Ормульв. – Ей силу немалую боги дали. Всех лечит.

– Йорунн? – переспросил Инрик. – Та самая темноволосая красавица? Что ж ее на пир не позвали?

– Может, Хравну нездоровилось опять, и она с ним сидела. Или зелья свои делала, – простодушно пояснил хёвдинг, не замечая хмурого взгляда Эйвинда.

– Да кто бы ни взялся лечить, лишь бы помогло! – отмахнулся датский вождь. – Утром решим.

Эйвинд молча кивнул.

Когда поутру гости проснулись, Эйвинд конунг сам проводил Вилфреда и Хрёрека к дому ведуна. И не удивился, когда Инрик вызвался идти с ними.

Старый Хравн только что вернулся с прогулки по берегу и отдыхал, ожидая когда Смэйни принесет ему поесть. Он бегло ощупал красное, раздутое плечо датчанина и спросил:

– Когда вынимали стрелу, заметили, что наконечник раскололся?

– Я сам ее выдернул, – поморщился Хрёрек. – Мы сражались, некогда было разглядывать.

– Отколотый кусок остался внутри, – проговорил ведун. – Придется надрезать кожу, выпустить гной и кровь, и вытащить его, иначе ты потеряешь руку или умрешь через несколько дней. Я бы помог тебе, но молодое зрение лучше стариковского, а молодые пальцы проворнее и сильнее. Пусть Йорунн достанет осколок.

– Где же она? – нетерпеливо спросил Инрик.

– Вместе со Смэйни за молоком пошла, – ответил ему Хравн. – Сейчас придет.

– Вот что, Инрик, – повернулся к молодому датчанину Эйвинд. – Нечего здесь без особой надобности стоять. Ты мне кнарр обещал показать. Идем.

Сын хёвдинга кивнул, но без особой охоты, и вышел вслед за конунгом. А вскоре вернулась Йорунн. Поклонилась гостям, поставила горшочек с молоком на стол, обтерла чистой тряпицей руки и внимательно выслушала Хрёрека. Потом велела ему сесть на лавку, осмотрела плечо, осторожно потрогала налитое гноем вздутие. Кожа вокруг затянувшейся раны побагровела и распухла.

– Жар у тебя, – сказала Йорунн датчанину. – Сейчас травы заварю, выпьешь две кружки. Один отвар боль унимает, другой кровь очистит. Потом буду осколок вытаскивать.

Она на какое-то время прикрыла глаза и склонила голову, мысленно обращаясь к Великой Матери и прося ее о помощи. Затем развела огонь и повесила над очагом котелок с водой. Пока закипала вода да настаивались отвары, молодая ведунья заготовила чистые лоскуты, достала из ларца и обдала кипятком один из серебрянных ножей, смешала в глиняной миске особые травы, растолкла их ступкой, запарила и сделала целебную мазь. После того, как Хрёрек выпил оба отвара, Йорунн взяла нож и, что-то негромко напевая, одним коротким стремительным движением провела по нарыву, и тут же приложила чистую тряпицу. Датчанин не издал ни звука, пока она вычищала рану и только хрипло охнул, когда пальцы девушки коснулись застрявшего в кости обломка.

– Потерпи, – негромко сказала ему Йорунн. – Я быстро.

– Тащи, женщина! – прорычал изнуренный болью викинг. – Во имя Одина!

Ловким и точным движением она поддела обломок и выдернула его. После чего еще раз промыла рану, стянула ее края, положила сверху пропитанный мазью лоскут и сделала повязку. А потом шепотом прочитала заговор на неведомом датчанам языке.

– Травы оставшийся гной вытянут, – пояснила девушка. – А слова, обращенные к Великой Матери, придадут тебе сил и помогут ране быстрее зажить. Но ты все равно должен придти ко мне после полудня и вечером, чтобы выпить целебное зелье и сменить повязку.

Хрёрек пробормотал слова благодарности и стал осторожно натягивать рубаху. А Вилфред хёвдинг усмехнулся в густые усы, покачал головой и уважительно сказал:

– Ты так молода, но во врачевании ран сведуща. Повезло людям Эйвинда с целительницей, а старому Хравну – с внучкой. Спасибо тебе.

Йорунн ничего не ответила, только улыбнулась и поклонилась вождю. А Хравн не услышал слов хёвдинга. Он спал.

В это день хозяева и гости были заняты торгом. Датчане разгрузили кнарры, люди Эйвинда собрали все, что предназначалось для обмена и продажи. Вожди осмотрели товары, все пересчитали, договорились о цене. Вывели рабов-словен, и Вилфред велел им всем снять рубахи, чтобы убедиться, что они крепки телом, не больны и не увечны. После Унн привела девчонок-рабынь. Хёвдинг скользнул по ним взглядом и махнул рукой: сгодятся… Весна стояла и смотрела на датские корабли, пыталась представить себя на качающейся палубе, в темном трюме, потом на неведомом берегу среди чужих людей. Останутся на острове Хьяр любимая сестренка Зоряна, умница Йорунн, ловкая Ольва, строгая, но добрая Унн, и далеко за морем сердце Весны будет каждый вечер разрываться от тоски. Но потом она представляла себя в объятиях Лодина, его огромную жесткую ладонь на своем плече… и снова переводила взгляд на кнарры.

Потом девчонкам велели возвращаться к работе и сказали, что датчане заберут их завтра утром. Новость не была радостной, но плакать никто не стал.

Йорунн после полудня сменила повязку Хрёреку, а потом взяла глиняную плошку да молоко, оставшееся от завтрака, и отправилась в женский дом. Накануне Долгождана пожаловалась ей на озорство неведомых духов, которые почти с первого дня взялись ее изводить и в работе пакостить. Посоветовавшись с мудрым Хравном, Йорунн решила попробовать уговорить расшалившихся хранителей дома вести себя смирно и задобрить их угощением.

Выпроводив всех девчонок во двор, молодая ведунья закрыла за собой дверь и огляделась. Некоторое время она молча стояла возле очага, прислушиваясь к чему-то ведомому ей одной, потом распустила косу, сняла поясок, поклонилась каждому их четырех углов и стала медленно ходить посолонь, приговаривая:

– Кто бы ни был ты, озорная душа – дух ли дома обидевшийся, шаловливый ли тролль, услышь мои слова, не откажи в просьбе! Не пугай жильцов этого дома, не вредничай, шерсть не режь, не путай, вышивку не порти, сор в еду не кидай! Если прогневили чем – прости, хозяин ласковый! И пуще всего не срами, не обижай Фрейдис-Долгождану, будь милостлив к ней, лишний раз на помощь приди да защити! А мы тебя за то каждый день угощать будем.

Девушка налила молока в плошку и поставила ее в самый темный угол под лавку. Потом снова поклонилась, завязала пояс и стала неторопливо заплетать косу. Дом казался ей тихим и уютным – должно быть, здешние духи услышали ее и угомонились. Вот отведают молочка да и забудут про всякие пакости…

Дверь скрипнула. На пороге появилась медноволосая Лив.

– Что это ты тут делаешь? – удивилась она.

– Девчонки жаловались, будто в доме нечисть озорует, – объяснила Йорунн. – Вот я и пришла с ней побеседовать, попросила впредь не баловать, не вредничать.

– Хорошо, если она тебя послушает, – отозвалась Лив. – А то Сванвид ложится спать, накрывшись с головой одеялом – ей всюду тролли мерещатся.

Она прошла мимо Йорунн и села на лавку. Смерила девушку любопытным взглядом:

– Правду ли говорят, что ты многое умеешь?

– Лучше скажи прямо, что тебе нужно, – усмехнулась молодая ведунья, перевязывая косу лентой.

– Хочу, чтобы тот, кого я люблю, навеки моим стал, – ответила Лив. – Замуж за него хочу.

Йорунн внимательно посмотрела на нее:

– А любит ли он тебя?

– Любит, давно уже, – вздохнула медноволосая красавица. – Но не торопится хозяйкой в дом ввести. А мне свободу получить хочется, женой законной назваться, сына ему подарить. И он счастлив будет, и меня люди уважать станут.

Йорунн понимающе кивнула. Взяла с полки кружку, плеснула туда чистой воды. Потом спросила:

– Как его зовут?

– А тебе зачем? – прищурилась Лив.

– Наговоренную водицу сделать, – пояснила девушка. – Чтобы твой любимый всей душой к тебе прикипел. Только заговор не получится, если имя не знать.

Лив замялась, отвела взгляд. Нехотя проговорила:

– Асбьерн ярл.

– Вот оно что, – задумчиво проговорила Йорунн, впрочем, без особого удивления. – Ну, тут я вряд ли чем помогу. Проще утес приворожить и на тебе женить, чем Асбьерна. У вождей от колдовства защита сильная, сами боги их охраняют.

– Но ты-то, говорят, ведунья всесильная, – стала упрашивать Лив. – Подумаешь, на водичку пошептать… А вдруг да и получится?

Йорунн усмехнулась и опустила вспыхнувшие озорством глаза. Потом поднесла кружку к губам, шепотом произнесла несколько слов и протянула Лив наговоренную воду.

– Держи. Выпей сейчас и до захода солнца думай об Асбьерне. Но учти: если ты меня обманула и ярл не любит тебя, наговор проклятием обернется. Пойдут неудачи одна за другой, да болезни, а может, и смерть прежде времени случиться. Будь осторожна.

Сказала, улыбнулась и пошла к дверям. И краем глаза видела, что Лив продолжает растерянно глядеть в кружку с водой, а отхлебнуть из нее не решается.

Когда Йорунн проходила мимо дружинного дома ее окликнули. Девушка обернулась – голос был ей незнаком, и увидела молодого датчанина, в котором только слепой не признал бы родную кровь Вилфреда хёвдинга. Ведунья приветливо улыбнулась, и сын вождя сказал:

– Мое имя Инрик Вилфредссон. Последний раз я был на острове Хьяр очень давно, еще мальчишкой. Не сходишь ли со мной прогуляться по берегу и не расскажешь ли, как вы тут живете?

Йорунн заглянула в его светло-серые глаза и, подумав, ответила:

– Если матушка Смэйни позволит – пойду.

Смэйни в доме не оказалось, и девушка решила, что ничего плохого не случится, если она среди бела дня на глазах у всех пройдется вдоль берега с сыном вождя. Они спустились к морю, и разговор у них сразу заладился. Йорунн рассказала Инрику о жизни на острове, а он показал ей датские корабли и стал рассказывать о своей стране, о морских походах и о сражениях, в которых участвовал. Йорунн слушала его с интересом, смеялась, когда он вспоминал что-то забавное. А Инрик все норовил то руки ее коснуться невзначай, то соринку с плеча смахнуть…

Ормульв хёвдинг, стоявший возле нового кнарра, первым заметил их и подтолкнул локтем Эйвинда: гляди, мол. Сигурд тоже увидел и покачал головой:

– Как бы не увез датчанин девчонку.

– Да она только рада будет, – усмехнулся Ормульв. – Готланд – не остров Хьяр, а Инрик – не простой хирдманн.

И крикнул проходившему мимо Вилфреду:

– Смотри, Скала, наша ведунья околдовала твоего сына!

– Красивой да разумной колдовать незачем, – отозвался датский вождь. – На такой и хёвдингу не стыдно жениться.

Эйвинд конунг ничего говорить не стал. И на берег смотреть тоже.

А Инрик и ведунья неторопливо шли вдоль кромки моря, смотрели то по сторонам, то друг на друга. И улыбались, то смущенно, то весело.

– Я бы хотел показать тебе свою страну, – сказал молодой датчанин. – Тебе бы там очень понравилось, Йорунн.

Девушка только вздохнула, а потом попросила:

– Скажи, могу я завтра перед отплытием попрощаться с рабынями, которых вы повезете в Готланд?

– Что тебе за дело до них? – удивился Инрик.

Йорунн долго смотрела на корабли, на бескрайнее холодное море, а потом перевела взгляд на датчанина:

– Эти словенские девушки – мои подруги. Я была с ними, но Эйвинд-конунг дал мне свободу, узнав, что я умею лечить.

– Вот как? – Инрик нахмурился. – Мы с отцом думали, что ты старого Хравна внучка или преемница.

– Нет, – покачала головой Йорунн. – Хоть меня называют ведуньей, но в преемницы я не сгодилась. Так Хравн сказал, когда новое имя мне выбирали. А дома меня звали Любомирой, я родилась в семье целителей и была свободной до нынешней весны, пока люди Эйвинда не пришли в словенские земли.

Инрик выслушал ее, помолчал, потом сказал:

– Приходи завтра утром на берег, попрощаешься с подругами.

– Спасибо тебе, – обрадовалась девушка. Сын вождя улыбнулся, прищурил светлые глаза:

– А хочешь на наш драккар подняться, посмотреть боевой корабль?

Йорунн растерялась, осторожно напомнила:

– Говорят, примета плохая, если женщина на палубу драккара взойдет…

Инрик от души рассмеялся:

– Это верно. Иную не то что к кораблю – к прялке подпускать опасно. Но ты же ведунья. От тебя худого не будет.

Девушка тоже рассмеялась и лукаво прищурилась:

– Я бы пошла, Вилфредссон, да боюсь, вдруг тоже решишь увезти меня силой и в трюме запрешь?

Краска хлынула в лицо молодому датчанину. Он остановился, сжал кулаки:

– Никто еще меня не упрекал в бесчестии!

Сказал, как отрезал. И пошел прочь.

– Инрик, я… – растерянно проговорила девушка, но он не обернулся, не сбавил шаг. – Я не хотела тебя обидеть, Инрик! Пошутить решила, глупая… Прости!

Но Инрик уже не слышал ее слов. Или сделал вид, что не слышит.

Глава 9

Вечером Йорунн позвали ужинать в дружинный дом, и она не посмела отказаться. Датчане поглядывали на ведунью с любопытством, многих удивляла ее молодость и красота – в их краях колдуньями становились чаще всего старухи или те, кого так и не взяли замуж из-за увечья или уродства. Йорунн без всякого смущения смотрела по сторонам и на любопытные взгляды отвечала улыбкой. Только однажды ее улыбка стала печальной – когда она заметила сидящего поодаль Инрика. Но вот сын датского вождя повернулся в ее сторону, увидел девушку и вдруг улыбнулся в ответ, а потом поднял повыше рог, давая ведунье понять, что пьет в ее честь. У Йорунн отлегло от сердца – хоть и вспыльчив Вилфредссон, да к счастью отходчив... А в следующий миг она встретилась взглядом с Эйвиндом конунгом, и лицо вождя показалось ей хмурым и сердитым.

«Неужто думает, что я о клятве забыть могу?» – Йорунн опустила глаза и отвернулась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Взгляд вождя был тяжелым, словно каменная плита, и девушка сразу почувствовала себя нежеланной гостьей, лишней в этом доме, за этим столом. Она посидела еще немного, затем поднялась, поклонилась, поблагодарила за угощение и, сославшись на ведовские заботы, пошла к себе. А по дороге все думала, показалось ей или нет, что Эйвинд конунг воспринял ее уход с радостью?

Как и накануне, Унн отправила словенских девчонок прислуживать за ужином – подносить угощения, подливать пива, убирать со столов опустевшую или грязную посуду. Только одной среди них в этот вечер не было. Лодин поймал за руку пробегавшую мимо Ярину, спросил:

– Сестра Сванвид где?

– Худо ей, – ответила девушка. – То в жар бросает, то в холод. Унн велела ей отлежаться, боится, как бы не расхворалась совсем.

Лодин кивнул, потом взял со стола сладкую медовую лепешку, отдал ее Ярине и сказал:

– Отнеси ей. И скажи, что завтра утром я приду за ответом.

На рассвете датчане стали собираться в обратный путь. Большой кнарр завели в корабельный сарай, тот, что поменьше загружали купленными и обменянными товарами. Вожди наблюдали за сборами. Вилфред хёвдинг выбрал момент, когда поблизости никого не было, и негромко сказал Эйвинду:

– Поговорить с тобой хочу. С глазу на глаз.

Они вернулись в дружинный дом и прошли в покои Эйвинда конунга. Вилфред окинул взглядом более чем скромное убранство – простую деревянную кровать, украшенную незамысловатыми узорами, растянутый над изголовьем синий плащ с вышитой на нем головой волка – память о Торлейве конунге, сундук, скамью да невысокий стол, на котором стоял светец, наполненный тюленьим жиром. Хёвдинг помолчал немного, стараясь не думать о том, какие сны приходят к Эйвинду на ложе, где три зимы назад умер его отец. Потом сказал:

– Я заметил, что моему Инрику нравится ваша ведунья, Йорунн. Еще ни на одну девушку он так не смотрел. Знаю, что Йорунн не преемница Хравна, потому и завел этот разговор. Отпустишь ли ты ведунью в Готланд, если Инрик попросит Йорунн стать его женой и она согласится? Я не из тех, кто отбирает последнее, поэтому обещаю прислать ей достойную замену. Кого-нибудь из наших ведунов.

– Она свободна, и над ней нет моей воли, – хмуро проговорил Эйвинд после долгого молчания. – Захочет уйти – пусть уходит. Держать не стану.

– Ведунья под твоей защитой живет, твоему народу служит, – ответил Вилфред. – Тебе и решать.

Эйвинд поднялся, вышел из покоев, рывком открыл дверь дружинной избы:

– Позовите сюда Йорунн! – велел он, а потом толкнул дверь и сел на хозяйское место возле очага. Вилфред, прищурившись, глянул на него, но промолчал.

Скоро прибежала ведунья, с порога поклонилась вождям.

– Подойди сюда, Йорунн, – сказал Вилфред. – Разговор к тебе есть. Полюбилась ты моему сыну, Инрику. Думаю, сама уже догадалась об этом.

Девушка смущенно кивнула, чувствуя, как опять жаром охватывает щеки.

– Что мне сказать сыну, если надумает посвататься?

Йорунн бросила взгляд на Эйвинда, но вождь сидел с равнодушным лицом и глядел мимо нее.

– Конунг за тобой слово оставляет. Удерживать не будет.

«Значит, не верит мне», – девушку словно холодом окатило. От обиды защипало глаза, но голос ее остался спокоен:

– Не по своей воле попала я на остров Хьяр, но видела лишь добро от Эйвинда конунга и клялась перед богами, что буду беречь живущих в Стейнхейме от хворей и недугов. Не могу я нарушить клятву и отплатить неблагодарностью за добро.

– Если согласишься, мы пришлем на Хьяр самую лучшую ведунью или ведуна, – пообещал Вилфред хёвдинг.

Йорунн опустила голову, замолчала, чувствуя, как колотится в груди сердце. Больше всего ей хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, чтобы не было нужды отвечать. Вилфред терпеливо ждал. Девушка глубоко вздохнула, подняла голову и посмотрела в глаза датскому вождю:

– Любой отец гордился бы таким сыном. Инрик умен, благороден, отважен и очень красив. И я буду скучать без Инрика, как… сестра без брата. Не сердись на меня, хёвдинг. Твой сын – не моя судьба.

Вилфред огорченно потеребил седеющую бороду. Потом тоже вздохнул:

– Почему-то я знал, что ты так ответишь. Признайся: другому обещалась или обетом связана?

– Нет у меня иных обетов, кроме как перед Великой Матерью. И не зовусь я ничьей невестой. Вот и вся правда, – тихо ответила молодая ведунья. Она низко поклонилась хёвдингу, потом повернулась к Эйвинду:

– Могу я идти, вождь?

– Ступай, – негромко сказал он.

Оставшиеся после пира лепешки и сыр Унн собрала словенским девчонкам в дорогу. Каждой дала узелок с чистой одеждой на смену и подарила по деревянному гребню. В последний раз накормила вкусной и сытной кашей, и не отправила на берег отмывать котел. Девчонки ходили притихшие, с поникшими головами и прятали заплаканные глаза. Прощаться всегда тяжело, даже если надеешься на другом берегу встретить лучшую долю.

Лодин пришел, как и обещал, когда солнце поднялось над длинным домом. Весна, увидев его, застыла на месте, не в силах ступить и шагу. Как во сне виделось: вот кормщик подошел к ней, положил тяжелую ладонь на плечо, проговорил:

– Ну, что надумала?

Видимо, она молчала слишком долго. Лодин убрал руку с ее плеча, вздохнул:

– Значит, вот как.

А Весна смотрела мимо него и видела стоящую возле женского дома Зорянку и спешащего ей навстречу Халльдора, и счастливая улыбка сестры темной болью отозвалась в сердце. Уплыть подальше, за тридевять земель, все равно куда, лишь бы не видеть ее, не слышать и навсегда позабыть. И найдется еще в чужедальней земле прекрасный молодой хёвдинг, который полюбит ее, и даст ей свободу, и женой своей назовет…

Но тут Зорянка заметила стоящую неподвижно Весну, и Лодина рядом с ней, и по лицу старшей сестрицы сразу же все поняла. Ахнула, схватившись за побелевшие щеки, пошатнулась… Девчонка еще несмышленая, а когда плачет, кажется совсем маленькой и беззащитной. Как такую оставить?

Весна перевела взгляд на Лодина, подошла на пол-шага ближе, взяла его за руку. Попыталась улыбнуться:

– С тобой остаюсь.

Кормщик полез за пазуху, вытащил две серебряные застежки для платья и вложил ей в ладонь. Потом ласково коснулся ее волос и проговорил:

– Я буду называть тебя Гудрун.

Перед самым отплытием датчан молодая ведунья осмотрела плечо Хрёрека, в последний раз сменила повязку и, хотя рана заживала хорошо, посоветовала поберечься, хотя бы еще пару дней не садиться грести. Суровый воин в благодарность принес ей яркую цветную ленту для волос. Вот и голову ломать не надо, в чем покрасоваться на празднике.

Инрик сдержал обещание и позволил Йорунн проститься с подругами. Каждую девушка обняла, расцеловала, благословила именем Матери и пожелала, чтобы сжалилась Недоля, отдала судьбы пленниц своей сестре Долюшке. Когда же девушек увели, ведунью подозвал Вилфред хёвдинг. Вождь протянул ей на широкой ладони зеленоватый мерцающий камень на красивой серебряной цепочке.

– Это для тебя, Йорунн, – проговорил датский хёвдинг, и по тому, как улыбнулся стоящий рядом Инрик, Йорунн поняла, что украшение выбирал он.

– Спасибо, – поклонилась девушка, принимая подарок.

– Не снимай его, – сказал Инрик. – Это не простой камень, а обережный. Пока он с тобой, от любой беды охранит.

Йорунн опустила голову. Ей было неловко смотреть на сына хёвдинга. Хоть сердце и говорило, что она поступила правильно, но отчего-то на душе было тяжело.

Жители Стейнхейма вышли провожать датских гостей. Перед тем, как подняться на драккар, Вилфред Скала сказал Эйвинду конунгу:

– Пусть боги будут благосклонны к тебе, Торлейвссон. Спасибо за радушный прием и за выгодный торг. А Асбьерну передай, что в следующий раз я непременно проверю, не разучился ли ярл складывать висы.

– Передам, – рассмеялся Эйвинд.

Вскоре датские корабли покинули остров.

Йорунн сидела у клетки, обняв Снежку за шею. Было ей грустно, а с чего – поди разбери. Может, с того, что все же глянулся ей красавец-датчанин, или с того, что Эйвинд конунг был сердит на нее, а за какую провинность – одним богам ведомо. Подойти да спросить было боязно, и Йорунн сама себе удивлялась: раньше ведь говорила и с князьями, и с воеводами, не робея и глядя прямо в глаза. И с Инриком, и с отцом его тоже, а уж Вилфред хёвдинг куда как грознее Эйвинда, особенно если брови нахмурит.

Тут и нашла ведунью Ингрид. Девушка пожаловалась Йорунн, что тролли снова стали озорничать и досаждать Фрейдис. На этот раз подбросили козьих горошков в молоко, которое она надоила.

– Хотя Унн говорит, что не тролли тому виной, а Фрейдис, которая не уследила за козой и вовремя не убрала подойник, – Ингрид вздохнула. – И она очень рассердилась, потому что молоко пришлось вылить.

Йорунн бегом побежала в женский дом, посмотрела на растерянную Долгождану, на хмурую Унн и сама нахмурилась. Проверила плошку, в которой ставила угощение для троллей – та оказалась пустой. Ничего не сказав, молодая ведунья вышла во двор и отправилась за советом к Хравну.

– Дедушка, – взмолилась она, – я все сделала, как ты научил. Почему же духи меня не послушали? Почему угощение взяли, а озоруют по-прежнему?

Старый Хравн задумчиво поглядел на нее, покачал седой головой и сказал:

– Ты ведь догадалась уже, что тролли тут ни при чем. Человека ищите.

В тот вечер Весна в первый и последний раз ужинала в женском доме с сестренкой и подругами. Все ее вещи, уместившиеся в маленький узелок, Унн уже отнесла в покои Лодина – кормщик и после смерти жены спал в дружинном доме отдельно от прочих. Младшие девчонки смотрели на новую Гудрун с восхищением и завистью, и не понимали, отчего словенка сидит за столом молчаливая и бледная.

– Я Лодина давно знаю, он человек надежный и справедливый, – рассказывала Унн. – Не бойся его, он ничем тебя не обидит. Было бы хорошо, если бы следующей весной ты уже родила ему сына. Попроси об этом своих богов.

Девушка еле слышно вздохнула, и сидевшая рядом Йорунн ласково обняла ее за плечи.

– У нас принято накануне свадьбы устраивать девичник, – проговорила молодая ведунья. – Невеста прощается с незамужними подругами, причитает и оплакивает косу, которую муж срезает в брачную ночь. Говорят, чем больше слез перед свадьбой прольешь, тем меньше замужем лить будешь.

– Здесь замужние женщины не ходят остриженными, а просто убирают волосы под платок, – сказала Асгерд. – И плакать перед брачной ночью глупо – мужу может не понравиться твое опухшее лицо. Но говорят, ваши свадебные песни хоть и печальны, но очень красивы, и я бы с радостью послушала хотя бы одну.

– И я! И мы! – тут же подхватили Ингрид и Хельга.

Йорунн и Фрейдис переглянулись. Зорянка подсела поближе к сестре, погладила ее по руке, потом достала частый гребень и принялась расплетать-распускать Весне густую русую косу. Первой затянула песню Йорунн, как самая старшая, остальные начали подпевать.

…Вечор тебя, косушку, матушка плела,

Теперь тебя, косушку взяли расплели.

Живи, родима матушка, живи без меня…

Весна при упоминании о матери всхлипнула и стала негромко причитать:

…Травушки шелковые,

Цветки мои лазоревые!

Уж одна коса у меня была

Да две волюшки,

Две волюшки и обе вольные,

А теперь останутся две косы

Да одна волюшка,

Одна волюшка и та невольная…

Женщины и девчонки молча слушали, пытаясь угадать, о чем поется в чужеземной обрядовой песне. Весна замолчала, и снова послышалось пение Йорунн, просящей благословения у Великой Матери:

Макошь премудрая, Мать Многоликая,

Судьбы Ведница, Веретеница!

Нити кручены, судьбы вручены

Долей доброю дари вдостали,

Недоль отведи, рассей россыпью…

– Любовь не всегда с первого взгляда видна, – после проговорила молодая ведунья и протянула подруге кружку с водой: – Пей. Я попросила Мать благословить эту воду, чтобы печаль твоя радостью обернулась.

– Полегчало? – спросила Унн, когда Весна поставила пустую кружку на стол.

– Будто бы…

– Тогда идем. Я провожу тебя к мужу.

В эту ночь Йорунн не спалось. Девушка зажгла светец и принялась перебирать в ларце мешочки с травами, прислушиваясь к дыханию спящего Хравна.

– Как на тебя тот датчанин поглядывал, – пробормотала старая Смэйни. – Красавец, кудри русые, брови черные…

– Красивый, – согласилась девушка. – Знает много, говорит складно.

– Я боялась – увезет тебя, на датскую землю сманит. Да что я – сам Эйвинд конунг опасался. Наказал мне: смотри, нянька, за девкой, коли станут ее уговаривать, посулы сулить – сразу мне сказывай…

Тут Смэйни поняла, что, кажется, сболтнула лишнее и нарочито сонно зевнула:

– Ох, устала я сегодня, умаялась… Пойду-ка я спать, внученька. И ты ложись.

К празднику Мидсуммар всегда готовили много свежего белого сыра из козьего молока, и, несмотря на недавнюю оплошность, Долгождану снова отправили доить коз. На этот раз она зорко следила за рогатыми озорницами – ни соринки, ни шерстинки не упало в чистый подойник, даже пену сливать не пришлось. Придя в женский дом, девушка аккуратно разлила теплое молоко по большим глиняным горшкам, оставленным возле очага, плотно накрыла их и вышла ненадолго, чтобы сполоснуть подойник да воды глотнуть – в горле пересохло.

А когда возвращалась, услыхала доносящиеся из дома сердитые крики Ольвы и Унн. У Долгожданы сердце обмерло – никогда еще она не слышала столько гнева и ярости в голосе старшей из жен. Неужели снова что-то вытворили злобные тролли? Ох, Мать милосердная… только не молоко!

Возле очага стояла разозленная Унн с мокрой тряпкой в руках, а рядом с ней Ольва, которая крепко держала сзади за локти вырывающуюся, растрепанную Лив. Щеки рабыни горели, словно по ним только что хлестнула чья-то ладонь… или скрученная плетью тряпка.

– Вот, полюбуйся, – уже спокойным голосом сказала хозяйка Долгождане, – на нашего духа нечистого, тролля пакостного. Йорунн просила приглядеть за тобой, и я велела Ольве тайно ходить следом да смотреть, что у нас в доме творится. Она и поймала Лив, когда та снова в горшок с молоком козьих горошков подбросила.

– Но зачем? – вырвалось у Долгожданы. Ольва больно дернула провинившуюся рабыню за волосы – отвечай, мол.

– Зачем? – сурово сдвинула брови Унн. Лив всхлипнула, опустила голову:

– Я боялась, что Асбьерн меня из-за нее разлюбил… Пусть бы знал ее нерадивой хозяйкой, скверной работницей, да и продал бы кому-нибудь или домой отвез.

Домой… Долгождана прислушалась к себе: помстилось или нет, что в мыслях о возвращении к родным берегам уже не было прежней радости?

Унн и Ольва обменялись взглядами. Молодая воительница отпустила плачущую Лив, а хозяйка взяла горшок с испорченным молоком, протянула рабыне и приказала:

– Пей.

Глава 10

Вечером того же дня Долгождана пришла посидеть с Йорунн и Смэйни. Рассказала, что Лив до возвращения Асбьерна заперли в сарае с козами, и Унн велела давать ей один раз в день черствый хлеб и воду. И что Ольва просила Халльдора сочинить для нее остроумную вису, которую она собирается сказать Лейдольву, когда тот проиграет ей спор. И что Весна ходила сегодня в красивом платке и новом платье с серебряными застежками, но глаз не поднимала, словно стеснялась обновок, сделанных руками другой, умершей женщины. А когда подругам наскучило пересказывать новости, Йорунн попросила старую Смэйни:

– Матушка, расскажи нам, как ты попала на остров Хьяр?

– Невеселая это быль, на сон-то грядущий, – вздохнула старуха. – Ну да ладно, расскажу, коли просишь… Я была лет на десять старше тебя, когда меня продали северянам с острова Мьолль. Моей хозяйкой была Асгерд, жена Торлейва конунга. Сильная женщина, красивая, мудрая, и доброты необыкновенной. У нее тогда подрастал первенец, Орм, и меня взяли к нему в няньки. Через несколько лет родился Эйвинд, а еще через несколько – его младший брат, Хельги. Всех их я растила, пестовала и любила, как родных, и они меня уважали, не глядели, что рабыня. В праздники подарки дарили – то платок, то бусы, то гребень, и спрашивали, не хочу ли я выйти замуж. Но я не была такой красивой, как вы, и славные воины на меня не заглядывались, а забот с детьми мне и без замужества хватало. Сами видите – до сих пор есть кого забавлять, кому колыбельные петь.

Жизнь у нас тогда была сытая и спокойная, не такая, как сейчас, и Торлейва конунга чаще называли богатым купцом, чем вождем викингов – да и не было жителям острова Мьолль надобности в разбойных набегах. Земля там была плодородной, травы на пастбищах хватало до осени, а дома строили из дерева, потому что кругом росли густые леса, в которых водилась всякая дичь. Были на острове разные умельцы – кузнецы, резчики по дереву, оружейных дел мастера, и каждое лето люди Торлейва ездили торговать в соседние земли и в город, который они называли Бирка. Приплывали и на Мьолль купеческие лодьи. Однажды вместе с ними пришел драккар хёвдинга, которого звали Олав. Купцы наняли его охранять свои корабли.

Был Олав хёвдинг немногим моложе Торлейва, но в наших краях о нем слышали мало. Ходили слухи, будто своей земли у Олава нет – то ли кто-то лишил его жилища, то ли был он из младших и нелюбимых сыновей… но хёвдинг, смеясь, сказал, что все это домыслы, и он не какой-нибудь сэконунг, живущий с дружиной на корабле. Он рассказал, что дом его стоит на севере, в Халогаланде, и что там его ждет семья – мать, жена, сыновья и красавицы-дочери. И говорил, что у себя на родине слывет богатым викингом, а все потому, что приносит немалые жертвы богам и те шлют ему удачу во всем. Торлейв тоже считал себя человеком удачливым, потому так легко и сошлись они с Олавом, сдружились, словно долгие годы друг друга знали. Не всем эта дружба нравилась, но Торлейву словно пелена глаза застила. Потом рассказывали, что у Олава на службе были свейские колдуны, которые умели зачаровать и словом, и взглядом. Кто знает, может, это и правда…

В тот раз Олав хёвдинг погостил на острове Мьолль и уплыл вместе с купцами, но на следующее лето вернулся. Конунг хорошо принял его, и Олав стал приглашать Торлейва и его сыновей в гости, на свадьбу своего старшего сына. Он так много говорил о празднике и так расписывал красоту своих дочерей, что Торлейв конунг решил отправиться с ним на север, и там заодно выбрать невесту для Орма, который тогда уже проводил свою двадцатую зиму. Мудрая Асгерд тоже считала, что будет славно, если удача обоих отцов перейдет к их внукам. И стали люди Торлейва собираться в дальний поход, приготовили на свадьбу богатые подарки…

– А что же ваши ведуны? – взволнованно спросила Йорунн. – Неужто не упредили?

– Даром предвидения никто из них не владел, а Хравн привык доверять своим рунам, – покачала головой Смэйни. – И выпадала ему все время пустая руна – только боги знают, как ее толковать, а люди разводят руками и говорят: судьба… Три корабля Торлейва конунга отправились на север: один вел сам Торлейв, второй – его старший сын Орм, а третий доверили вести Эйвинду, которому в двенадцать зим как раз нужно было учиться стоять у руля и командовать гребцами. Я плыла с ним на кнарре, потому что там была моя хозяйка Асгерд и маленький Хельги. С нами еще был Сигурд, наставник Эйвинда, и Ормульв, который рос вместе с сыновьями конунга. Драккар Олава хёвдинга плыл впереди, указывая путь.

Однажды вечером мы остановились на каменистом острове, где жили лишь несколько рыбаков, у которых не нашлось другого угощения, кроме ячменных лепешек и сушеной рыбы. От них мы и узнали, что остров называется Хьяр, и что обычно корабли проплывают мимо него – поживиться тут нечем, разве что бурю переждать. Холодом веяло от этих камней, и люди легли спать на кораблях. А ночью мы проснулись от громких криков, треска горящего дерева и звона мечей… Сперва я подумала, что рыбаки обманули нас: спрятали воинов среди скал, а в темноте решили напасть и взять хорошую добычу. Но потом увидела, что это не рыбаки…

– Неужто люди Олава? – ахнула Долгождана.

– Олав знал, что в честном бою может не одолеть воинов Торлейва, потому и повел себя подло, как вор, – вздохнула Смэйни. – Его хирдманны подожгли наш корабль, а пока пламя не поднялось, били всех, кто оставался на палубе. Я искала госпожу Асгерд, но Сигурд выпихнул меня за борт и велел укрыться на острове. Следом за мной он отправил Ормульва, и мы вдвоем, выбравшись на берег, поползли между камней в темноте, ища место, где можно было спрятаться. Я все порывалась вернуться помочь госпоже и маленькому Хельги, но Ормульв тащил меня дальше, сердито ворча, что его, отважного воина пятнадцати зим от роду, послали охранять никчемную рабыню. Крики и лязг оружия оглушили меня, страх отнял последние силы, я упала на землю и осталась лежать… Очнулась когда уже рассвело и вокруг стало тихо, и увидела драккар Олава, уходивший все дальше и дальше от острова. А потом поглядела на берег, на дымящиеся останки наших кораблей и увидела лежащих в воде, на песке и на камнях мертвых воинов. Здесь верят в то, что души героев, погибших в бою уносят на небо прекрасные девы-валькирии… я не видела ни одной, хотя в ту ночь, думается мне, у них хватило забот.

– А мне думается, что и у Хель в ее сумрачном царстве тоже прибавилось постояльцев, – проговорила Йорунн, нахмурив брови. – Хравн рассказывал, что именно там после смерти место предателей, воров и убийц!

– Неслыханное дело, – покачала головой Долгождана. – Матушка, многим ли удалось спастись?

– Говорят, люди Олава добивали раненых, потому и выжили только те, кого хранили боги и чья удача оказалась сильнее смерти, – ответила старая рабыня. – Торлейв конунг храбро сражался, и немало врагов полегло от его меча. Он потерял в бою правую руку, но остался жить, а сын его, Орм, погиб, защищая отца. Кого-то нашему Хравну удалось вернуть к жизни, но таких было немного.

– Скажи, Смеяна Глуздовна, а откуда шрам на лице у Эйвинда? – спросила Йорунн. – Уж не с той ли ночи?

– Когда люди Олава подожгли кнарр, Эйвинд оставался с матерью и братом, – стала рассказывать Смэйни. – Он защищал их как мог, но мальчишки не противники, лишь забава для воинов. Его дважды ударили топором – первый удар мог раскроить ему голову, но Эйвинд чудом увернулся, и лезвие лишь вспороло ему кожу на лбу. Второй удар пришелся по груди, но Сигурд успел оттолкнуть Эйвинда – крови было много, но ребра остались целы. Эйвинд упал, но сознания не потерял, и потому видел, что стало с Асгерд и маленьким Хельги… Сигурд потом схватил его в охапку и вместе с ним прыгнул за борт. Мы нашли их на берегу. Хравн долго выхаживал Эйвинда: раны на его теле были не так страшны, как раны в душе. После той страшной ночи Эйвинд перестал спать, а едва закрывал глаза – с криком просыпался. Я с ним много ночей просидела… возьмет меня, бывало, за руку, ладони ледяные… и лежит, в потолок смотрит. Зачем, говорит, они его зарубили? Хельги, братишку моего, зачем? Маму… за что? Не плакал никогда, просто шептал сквозь зубы. Мы с Хравном стали давать ему дурманящее зелье, только с ним он и засыпал ненадолго. Время прошло, боль утихла, но все равно и сейчас еще Эйвинд плохо спит по ночам. Он ведь, когда старше стал, поклялся умирающему отцу не водить ни жены, ни детей до тех пор, пока Мьолль не вернет. И теперь эта клятва покою ему не дает, все мысли занимает.

Воспоминания растревожили старушку, она охнула и схватилась за грудь:

– Простите, милые… Едва вспоминаю – снова сердце сжимается.

Долгождана обняла ее за плечи, утешая. А Йорунн поднялась, незаметным движением смахнула с ресниц набежавшие слезы и пошла в дом за настоем из трав, отгоняющим боль и тревогу. Она не понимала, как боги могли допустить такое зло. А еще – как сумел все это вынести и не зачерстветь душой двенадцатилетний мальчишка.

Перед сном Йорунн вдруг захотелось пойти к морю. Девушка спустилась по тропинке к большому валуну – сидя на нем можно было любоваться и морем, и островом. Взгляд Йорунн скользил то по последним отблескам заката на волнах, то по темнеющим утесам, то поднимался к белесому летнему небу. Мысли ее были горькими: не шел из памяти рассказ старой Смэйни. И многое виделось теперь иначе.

Не было больше в ее сердце обиды на северных воинов. Что еще им оставалось? Свои тоже, бывало, не от нужды – ради лишней гривны в мошне такое творили, что и вспоминать стыдно. Правду говорят: понять значит простить, и Йорунн знала, что теперь ни за что не оставит этих людей, как не бросил побратима Асбьерн, отказавшись от лучшей доли.

Она вспомнила, как говорила с конунгом здесь, на берегу моря, и как впервые заметила в строгих глазах печаль, которая не уходила даже тогда, когда Эйвинд смеялся. И чувствовала не жалость к мальчишке, в одночасье потерявшему братьев и мать, а восхищение человеком, который уже тогда вел себя как настоящий воин и вождь. Только бы боги не лишили его удачи, только бы и впредь помогали тому, кто не пожалеет жизни, чтобы выполнить обещание…

Йорунн вздрогнула, услышав плеск, огляделась. К берегу подплывал человек. Его голова то и дело показывалась над водой, сильные руки размеренными взмахами рассекали волны. Девушка пригляделась и узнала Эйвинда конунга.

Когда-то давно вождю рассказали, что после вечернего купания лучше спится. С тех пор Эйвинд каждый вечер в любую погоду шел к морю – если не поплавать, то хотя бы окунуться.

Молодая ведунья смутилась, но не стала убегать, просто отвернулась. Когда она снова осмелилась посмотреть в сторону берега, Эйвинд уже одевался. Натянул штаны, завязал пояс, поднял с прибрежных камней рубаху и принялся ее отряхивать. Йорунн заметила у него на груди длинный белый шрам – след от удара топором. Когда-то этот удар мог оборвать его жизнь… но боги хранили конунга и в те дни, и теперь. Видимо, не зря: девушка чувствовала, что ими для Эйвинда была уготована особая стезя, ради которой он появился на свет. И радовалась тому, что и ей выпал случай хоть самую малость пройти рядом.

Эйвинд конунг заметил ее, но виду не подал. Спокойно, не торопясь, оделся и стал подниматься вверх по тропе.

– Морем любуешься? – негромко спросил он, подойдя ближе. – Или искупаться надумала?

– Нет, вождь, – отозвалась девушка. – Непривычно здесь как-то… ведь не озеро, не река, конца-краю не видно. И волны хлесткие…

– А ты не заплывай далеко, – усмехнулся конунг, глядя на нее. – И, если ветер сильный, в воду не лезь – подхватит волна, ударит о камни.

– Спасибо за совет, вождь, – помолчав немного, тихо ответила девушка. Эйвинд кивнул ей и пошел себе дальше. Йорунн проводила его долгим взглядом.

Вот и поговорили.

Глава 11

Праздник летнего солнцестояния, Мидсуммар, справляли перед самой короткой летней ночью. Днем приносили жертвы богам, пели хвалебные песни, устраивали состязания и поединки, ближе к вечеру разводили костры, возле которых плясали и затевали игры, а потом выносили столы и начинали пировать до самого рассвета. Датчане в этот день собирались на альтинг – всеобщий сход, где вожди договаривались между собой, принимали законы, спорили и судились. У словен праздновали Купальскую ночь: скатывали огненное колесо с горы, прыгали через священное очистительное пламя и ходили искать заветный цветок папоротника. А еще говорили о любви и давали обещания, призывая в свидетели Солнце. На родине Асбьерна и Уинфрид этот праздник называли Лита – самый длинный день в году. Считалось, что все гадания в этот день сбудутся, а клятвы верности, принесенные влюбленными, останутся нерушимыми, что бы ни случилось.

Накануне праздника Йорунн, в очередной раз собравшись пойти за травами, позвала с собой Долгождану. Унн согласилась ненадолго отпустить девушку, и когда миновала середина дня подруги отправились вглубь острова, туда, где шумели на ветру невысокие березки да елочки. Хаук в этот раз с ними не пошел – вождь послал его дозорным на скалы, к сторожевым кострам, высматривать, не появится ли вдалеке знакомая снекка. Девушки вначале обрадовались возможности прогуляться вдвоем, без лишних глаз и ушей, но когда, заболтавшись, вдруг оказались на незнакомой тропе, испугались. Немного погодя, рассудили здраво: остров хоть и большой, но если поглядеть, в какой стороне солнце садится, выбираться станет легче… Однако проплутали довольно долго и вернулись домой уже ближе к вечеру. Долгождана ждала, что Унн рассердится на нее, но у хозяйки были иные заботы. Стейнхейм напоминал встревоженный муравейник: девушки и женщины суетились, бегая от одного дома к другому, воины спешили за ворота, на берег, рабы тащили через двор начищенные пивные котлы.

– Снекка пришла! – крикнул им пробегавший мимо мальчишка. – Асбьерн ярл вернулся!

– Радость-то какая! – воскликнула Йорунн. И заметила, как заблестели глаза у Долгожданы, как посветлело ее лицо и на губах появилась счастливая улыбка. – Пойдем скорее встречать!

Но подруга отчего-то смутилась, качнула головой и принялась теребить косу. А тут еще из-за угла прямо на них выскочила Лив с охапкой сухих березовых веников в руках. В сторону ведуньи даже не посмотрела – сунула веник в руки Долгождане и хмуро проговорила:

– Баню топят, Унн велела все приготовить, полы подмести и лавки намыть. Идем.

В бане было жарко, но уже не дымно, хотя в очаге еще не полностью прогорели дрова. Должно быть, сразу много положили, чтобы быстрее протопилось… Лив сняла платье, бросила его на скамью в предбаннике, скинула башмаки и вошла внутрь босиком, в одной рубахе. Долгождана подумала и сделала так же. Она сложила веники в деревянную бадью с горячей водой и поставила ее в угол. Лив молча перебирала ветошь возле единственного крошечного оконца, а потом вдруг, тяжело дыша, опустилась на лавку, схватилась за виски.

– Что с тобой? – спросила сердобольная Долгождана. – Угорела никак?

– Плохо мне, Фрейдис, – простонала Лив, закатывая глаза. – Жарко, душно… голова кружится…

Долгождана только вздохнула, помогла ей подняться, осторожно вывела в прохладный предбанник и усадила на скамью.

– Посиди тут. Я сама все сделаю.

Девушка прикрыла за собой дверь, взяла ковш с водой, намочила в нем чистую ветошь и принялась протирать деревянные лавки. Суконная рубаха прилипала к взмокшему телу, а когда Долгождана закончила, ее всю можно было выжимать – даже коса пропиталась влагой. Девушка отдышалась, вытерла пот со лба, и собралась было напоследок споро подмести полы, усыпанные сухими листьями, как вдруг услышала шаги и громкие голоса. К бане, хохоча и о чем-то споря, шли, по меньшей мере, с десяток хирдманнов. Долгождана укорила себя за нерасторопность, побросала ветошь в корзину и метнулась к дверям, за которыми ее ждала Лив…

Словно холодный морской ветер ударил ей в лицо. В предбаннике никого не было – ни Лив, ни платья Долгожданы, ни ее башмаков. Зато наружная дверь оказалась заперта – и захочешь не убежишь. Да и как бежать в мокрой рубахе через весь двор? Осрамят прилюдно, на смех поднимут…

А соскучившиеся по горячему банному духу воины подходили все ближе… вот скрипнул отодвигаемый засов, и девушка бросилась обратно в парную. Схватила старый облезлый веник, которым выметали сор – хоть сделать вид, что делом занята была и осталась по рассеянности, а не потому, что доверилась злокозненной Лив!

Мужчины шумно возились в предбаннике. Долгождана стояла ни жива ни мертва: ждала – вот сейчас распахнется дверь… И тут все ее существо затопила ледяная волна ужаса: веселый голос Асбьерна невозможно было спутать ни с чьим другим. Скоро он увидит ее позор… провожать не пошла, зато памятно встретила! А после, к радости Лив, разлюбит и забудет ту, над которой смеялась его дружина.

Дверь, наконец, открылась, и внутрь, наклонив черноволосую голову, шагнул совершенно голый Асбьерн. Увидев онемевшую от страха девушку с веником в руках, ярл несколько мгновений недоуменно разглядывал ее, а потом вдруг выскочил прочь, давясь кашлем. От хлопка двери вздрогнули крепкие стены.

– Что случилось, Асбьерн? – рассмеялся кто-то из хирдманнов. – Тролля увидал?

– Женщины! – сердито ответил ярл. – Звали, торопили, а дым из бани не выгнали! Да и запах стоит такой, будто топили не дровами, а мокрыми тряпками.

Долгождана, недолго думая, выхватила из корзины ветошь и торопливо кинула ее в очаг. И правда, стало дымить.

– Одевайтесь. И пока я тут управляюсь, сходите принесите свежего пива, – велел Асбьерн хирдманнам. Те заворчали, но делать нечего: надели рубахи и один за другим стали выходить из бани. Наконец, за последним захлопнулась дверь, и у осмелевшей было девушки снова затряслись колени от страха: что если ярл нарочно всех спровадил, решив превратить ее недолю в свою удачу? Отбиться от него она не сможет… и кто поверит потом, что не по своей воле пришла, не сама в объятия бросилась?

Асбьерн быстро натянул штаны, вернулся в парную, оставив дверь приоткрытой, чтобы выходил дым, сбросил с очага обугленную ветошь и только потом перевел взгляд на Долгождану. Даже в полумраке было видно, насколько он сердит.

– Я велел Унн беречь тебя от чужих глаз и рук, – сквозь зубы проговорил он, – а ты вздумала стать утехой для моих воинов?! Куда же подевалась твоя гордость, Фрейдис?

Девушка опешила. Но тут же нестерпимая обида заставила ее сжать кулаки:

– Да как ты смеешь такое обо мне.., – она задохнулась от гнева и в сердцах швырнула в Асбьерна веником. Ярл увернулся, шагнул к Долгождане, зажал ей рот широкой ладонью:

– Тише, глупая. Услышит кто-нибудь – стыда не оберешься.

Девушка подняла на него глаза. Никогда еще ни один мужчина не подходил к ней так близко… это и пугало, и волновало ее. Она робко кивнула, и Асбьерн убрал руку, отступил на шаг.

– Так что ты тут делаешь? – уже спокойно спросил он.

– Унн послала нас убирать в бане, – попыталась объяснить Долгождана. – А Лив сбежала и унесла мое платье.

– Лив? – ярл нахмурился. – Ах, вот оно что…

По его голосу девушка поняла: ничего хорошего медноволосую рабыню ждать не будет, и наказание, придуманное Унн, не сравнится с тем, что прикажет сделать с ней Асбьерн.

– Сейчас мои люди вернутся, – ярл вывел Долгождану в предбанник, бережно закутал в свой плащ. – Беги домой, Фрейдис, и постарайся, чтобы они тебя не увидели.

– Хорошо, – прошептала она. Асбьерн мягко коснулся ладонью ее щеки, улыбнулся и подтолкнул к дверям:

– Поспеши…

Никто, кроме Лив, и не заметил, что Долгождана пришла домой в одной исподней рубахе, закутанная в походный плащ Асбьерна, да еще и с какой-то особенной улыбкой на губах. Зато все видели, что ночью она укрывалась этим плащом вместо одеяла – кроме Лив, которую Унн еще до начала пира нещадно отхлестала кожаным поясом и снова засадила в душный, пропахший навозом сарай. На этот раз узел с вещами Лив отправился вслед за хозяйкой, чтобы больше никогда не вернуться в женский дом.

На пиру Асбьерн и Эйвинд сидели рядом, делясь новостями. Ярл рассказал побратиму про Вийдфиорд, про Дитвинда Жестокого и про то, как их встретила собачья стая. А еще про то, как они провели несколько дней в Рикхейме, и о чем договорились с Эйриком Тормундссоном.

– Будем переселяться, Эйвинд. Земля там хорошая, зимой никто голодать не будет. А весной подумаем и о возвращении на Мьолль.

– Радостные вести ты привез, – улыбнулся конунг. – Но и мне есть, чем ответить. Вилфред хёвдинг просил передать, что соскучился по твоим висам.

Поговорили про датчан. Асбьерн выслушал, а потом спросил:

– Мне сказали, будто сыну хёвдинга полюбилась наша ведунья. Это правда?

– Лучше спроси у тех, кто распускает сплетни, – отозвался Эйвинд. – Мне их пересказывать неохота.

Асбьерн посмотрел на него с удивлением, но больше ни о чем расспрашивать не стал.

Вот и наступило утро праздника.

Вставали рано, чтобы успеть до полудня приготовить угощение. Запекали выловленную накануне рыбу, делали лепешки с луком и сладкие медовые хлебцы. Йорунн выпросила у хозяйки немного муки, яиц, масла и меда, да затеяла с подружками месить тесто, а потом лепить из него пряники. В некоторые добавила мелко порубленную мяту, в другие – ягоды брусники. Пряники делали разные: простые круглые и особые, в виде птичек и человечков. Унн посмотрела на их стряпню, улыбнулась:

– У себя на родине мы пекли похожие хлебцы, только из овса. И называли их «овсяные мужья».

Зорянка-Сванвид вылепила из теста двух уточек – одну побольше, другую поменьше, и попросила молодую ведунью:

– Шепни словечко, Любомирушка, чтобы быть нам с Халльдором долгие годы вместе, в счастье и достатке.

Герд и Арнфрид учили Весну, как просить у богини Фригг скорого приплода. Сделали из ячменной муки пресное тесто, вылепили крошечную человеческую фигурку. Тонкой палочкой начертили глаза, нос, рот, а когда тесто застыло – запеленали в чистую тряпицу и сказали отнести на капище. И велели оставить щедрой богине дары: цветную ленту и пару сладких лепешек.

– Перед тем, как обнять мужа, забери ячменное дитя и положи его в изголовье кровати, но чтобы никто не видел и не знал, – наставляли они Весну. – И тогда, по милости Фригг, в тебе зародится ребенок. Счастлива будешь!

Весна недоверчиво поглядела на них – мол, сами-то почему бездетные? Тогда Арнфрид объяснила:

– Я вышла замуж совсем недавно, накануне весеннего праздника Сумарблот. А Герд прошлой осенью родила мальчика, но он прожил всего два дня. Если бы боги раньше послали нам Йорунн, она бы наверняка его выходила.

У мужчин были свои заботы: готовили дрова, чтобы всю ночь горели костры; доставали из сундуков нарядную одежду, проверяли оружие перед праздничной потехой. Мидсуммар всегда был днем состязаний в ловкости и силе, праздником, на котором можно было похвалиться воинской выучкой, показать свою удаль и мастерство. Говорили, что подобные забавы нравились богам.

В полдень все жители Стейнхейма собрались за домами на большой поляне возле капища, где жили их боги. И вождь Эйвинд в вышитой красной рубахе повернулся лицом к северу, начертил в воздухе знак Тора и попросил рыжебородого бога освятить поляну своим молотом. А потом сказал:

– Как бог Хеймдалль охраняет Мост Бивpёст, так и это место защищено от нечестивцев и дурных мыслей.

Тогда вперед вышел старый Хравн и проговорил:

– В полдень дня летнего солнцеворота мы собрались все вместе, как в дpевние времена, чтобы приветствовать Отца-Солнце и почтить всех богов и богинь, живущих в Асгарде. Один, Господин Рун, мы славим тебя! Фригг, госпожа среди богов и богинь, мы славим тебя! Тюр, доблестный воин, хранитель справедливости, мы славим тебя! Тор-громовержец, мы славим тебя!

После стали говорить хвалебные речи про асов и ванов . Эйвинд конунг сказал:

– Светлый Бальдр, пусть твой ум и отвага ведут нас! Фригг, да хранит нас твоя мудрость! Фрейя, веселье твое даровало нам волю! Фрейр, благодаря тебе мы соберем богатый урожай! Придите к нам, в этот полдень, когда год достиг своего расцвета, а Солнце – высшей точки в небе!

Асбьерн, стоящий справа от вождя, протянул ему рог с золотистым пивом. Эйвинд высоко поднял его и проговорил:

– Мы подносим вам дар наших трудов, смешанный с мощью и крепостью меда. Год вошел в свою полную силу, орел взирает с вершины Мирового Древа – пусть он увидит, что мы не обделены мудростью!

Конунг сделал первый глоток, а потом передал рог Асбьерну. После ярла освященный напиток пошел вкруговую – сначала от хёвдинга к хёвдингу, затем от хирдманна к хирдманну. Когда пиво закончилось, рог наполнили снова – следом за мужчинами по глотку сделали женщины, только потом рог перешел к рабам. Остатки напитка вылили на землю: чтобы урожай был хорошим. Затем Эйвинд сказал:

– Веселитесь! Пусть будут сердца ваши открыты добрым делам и мудрым словам! И помните, что вожди всегда останутся верны клятвам, данным себе и нашему народу!

После приветствия богов на поляну принесли арфу, а к ней еще рожки, бубны и маленькие деревянные свистки для тех, кто умел играть задорные плясовые мелодии. После шумной воинской пляски начались состязания. Спорили, кто дальше метнет топор или копье, кто лучше владеет мечом или секирой, кто самый меткий в стрельбе из лука. В поднятии тяжестей не было равных рыжеволосому Ормульву Гуннарссону – хёвдинг сумел оторвать от земли большущий камень-крепыш и даже пронес его несколько шагов под радостные крики воинов. Зато в битве на мешках его победил Асбьерн. Правду сказать, нелегко далась ему победа – Ормульв был сильнее, только ловкость ярла и выручила.

– Покажи нам летающие мечи, Асбьерн! – попросил Эйвинд.

Ярл вышел на середину поляны, снял с пояса ножны, достал свой меч. Взмахнул им, выписав несколько замысловатых фигур, перекинул в левую руку, опять в правую… С каждым разом он подбрасывал меч все выше, переворачивая его в воздухе, и ловил точно за рукоять. Немного погодя Халльдор принес ему другие мечи, и к небу взлетели сначала два сверкающих лезвия, а потом сразу три. Все смотрели, затаив дыхание: три меча по очереди падали вниз, ложились рукоятью в ладони ярла и снова летели вверх. Асбьерн ни разу не промахнулся, не уронил оружия и не порезался.

Когда он закончил и вернул мечи Халльдору, восхищенные крики оглушили собравшихся. Хирдманны обнимали ярла, хлопали его по спине и говорили одобрительные слова. А Асбьерн смеялся и все оборачивался к толпе, искал взглядом среди женщин одну-единственную – смотрит ли?

Долгождана смотрела. И улыбалась ему.

– Ты не передумала еще состязаться? – спросил насмешливый Лейдольв Ольву. – Может, сразу согласишься моей стать?

Он вышел вперед и стал проверять тетиву на своем луке.

– Ты уже сказал своему хёвдингу, что я пойду с вами на корабле? – невозмутимо отозвалась девушка, становясь рядом. Слышавшие это хирдманны рассмеялись, а Лейдольв пожал плечами:

– Зачем говорить о том, чему никогда не бывать?

Днем ветер почти не мешал лучникам, и они быстро выпустили по несколько стрел в сторону деревянной мишени. Лейдольв оказался проворнее, но зато Ольва попала прямо в цель. После испытания быстроты, стали испытывать меткость – и тут оба показали себя равными в мастерстве. А потом принесли бревно и положили поперек него узкую качающуюся доску – нужно было встать на нее так, чтобы края не коснулись земли, и пустить в цель единственную стрелу. Ольва слегка растерялась, и Лейдольв после своего удачного выстрела сказал:

– Нечего делать на корабле лучнику, который не умеет стрелять во время качки!

Девушка сердито глянула на него и вдруг запрыгнула на доску, быстрым движением выхватила стрелу, прицелилась… Звонко тренькнула тетива, а следом раздался одобрительный гул голосов – попала!

Позвали вождя и хёвдингов, чтобы рассудить, кто из спорщиков оказался лучшим в состязании. Эйвинд конунг выслушал всех, подумал и сказал так:

– Они стоят друг друга, потому пусть оба выполняют свою часть уговора. Или не выполняют вообще.

Лейдольв повернулся к Ольве, глянул с надеждой и волнением. Но девушка упрямо сжала губы и ответила:

– Кто знал про наш уговор – забудьте. Словно его и не было.

Лейдольв только вздохнул. В этот раз почему-то ни одной язвительной строчки на ум не пришло…

Состязания завершились поединками воинов. Выходили один на один, а самые опытные и храбрые выбирали себе сразу несколько противников. В праздник не годилось проливать кровь, но все равно сражались не ради потехи, а в полную силу, чтобы показать свои умения перед богами и людьми. Кто мог отразить любой из ударов, выйти из боя без единой царапины, и победить врага, не убив его и не поранив, тот считался великим воином и достойным сыном Бога богов.

Были среди поединщиков и молодой Хаук, ловивший на лету копья, и Халльдор, отбивавший мечом пущенные в него ножи, и седобородый Сигурд, вышедший с одним щитом против двух воинов с секирами.

– Вот бы еще поглядеть на поединок вождя Эйвинда с ярлом Асбьерном! – проговорил кто-то из девчонок. Но сидевшая неподалеку Унн ответила им:

– Брат на брата оружия не поднимет даже ради забавы.

После того, как закончился последний бой, на поляну принесли столы с угощениями и свежее пиво в котлах. Начался пир.

Ближе к вечеру возле капища загорелись костры. Люди веселились – пели песни, рассказывали сочиненные в честь праздника висы, плясали и затевали игры. Словенки вспомнили свою любимую игру, которую часто устраивали на посиделках – в котов и мышей. Молодым парням она нравилась больше всего потому, что наградой победителю был девичий поцелуй. Йорунн рассказала, как играть, и здешняя молодежь охотно подхватила затею.

Девушки и молодые женщины взялись за руки и встали в круг – «мышиное гнездо». Стали выбирать проворную «мышку»; первой вызвалась Зорянка, которой дома не удалось вдоволь побегать от пригожих «котов». Девушка вышла за круг, стала похаживать туда-сюда да задорно посматривать в сторону молодых воинов – кто из них решится ловить? Тут же вперед шагнул Халльдор, и Зорянка с визгом и смехом бросилась наутек. Бегали вокруг «мышиного гнезда» – «коту» туда входа не было, а вот беглянке подруги могли помочь: руки поднять, пропустить, позволить перебежать через круг и выскочить на другой стороне. Девчонки подбадривали Зорянку, воины веселыми криками подгоняли «кота», и скоро раскрасневшаяся «мышка» забилась в объятиях смеющегося Халльдора.

– Целуй ее! Целуй! – кричали все вокруг.

Молодой воин обнял невесту, наклонился и приник губами к ее губам. Девушка замерла, перестала трепыхаться… а когда Халльдор отпустил ее, смущенно потупилась, пряча блестящие от счастья глаза. И вернувшись в круг, указала на Хельгу: твой, мол, черед!

Отдав поцелуй поймавшему ее воину, Хельга выбрала «мышкой» свою подружку, Ингрид, а та, в свою очередь, заставила бегать Ольву, которую никто из «котов» так и не смог поймать. Выходили и Хаук, и Лейдольв, и даже старшие хирдманны – ни одному не улыбнулась удача, никому не достался поцелуй воительницы. Сияющая от гордости Ольва снова встала в круг и подтолкнула стоявшую рядом Долгождану:

– Беги, Фрейдис!

Охотников до награды тут же выскочило немало – девушка даже остановилась в недоумении, не зная, от кого убегать. И пока те спорили между собой да решали, кто из них был первым, из толпы вышел Асбьерн. Постоял, послушал, а потом скинул с плеч свой нарядный плащ и, усмехнувшись, накрыл им неудачливых спорщиков:

– Подержите-ка.

Вот тогда Долгождане и подумалось: от него убегать, как от судьбы…

Впрочем, на сей раз беготни с визгом и хохотом хватило обоим. Долгождана с детства слыла увертливой да проворной – не всякий догонит. Но и «кот» ей попался не промах: живо разгадал все девичьи хитрости, и на третьем круге поймал за рукав.

– Требуй награды, ярл! – донеслось из толпы. – Пусть добыча сполна расплатится!

Смеющийся Асбьерн склонился над девушкой, прижался губами к ее губам… но они не раскрылись ему навстречу, только сжались ее плотнее.

– Перед всеми не буду целовать тебя, – прошептала ему Долгождана. – Подожду, когда попросишь, а не силой отберешь мой поцелуй.

И увидела, как ярл в ответ одобрительно улыбнулся.

После этого пришел черед Йорунн спасаться от пронырливого «кота». Девушка оглядела собравшихся вокруг воинов: какое-то странное предчувствие охватило ее, и сразу не сказать, хорошее или плохое... Вот шагнул вперед, пряча усмешку в густых усах, рыжеволосый Ормульв – и сердце Йорунн болезненно сжалось: кого угодно без раздумий поцеловала бы, только не его! С того памятного дня, как конунг взял ее под свою защиту, хёвдинг ни словом, ни делом не обидел ведунью, даже ни разу косо не посмотрел… а может, она просто не замечала. Йорунн не знала, то ли упрекать себя в злопамятстве, то ли прислушаться к внутреннему чутью, которое навроде звериного – сразу распознает, дурной человек перед тобой или хороший.

Но в следующий миг Гуннарссон внезапно отступил и вытолкнул вместо себя стоящего рядом Эйвинда конунга.

Йорунн видела, что вождь опешил от неожиданности и нахмурился, но отступать было поздно: хирдманны, предчувствуя веселье, принялись вовсю подбадривать его азартными криками. Эйвинд перевел взгляд на девушку – она тоже выглядела изумленной, но, похоже, сдаваться не собиралась.

Что ж, «мышка», поберегись…

Девчонки визжали так, что звенело в ушах. Ведунья оказалась такой же ловкой и изворотливой, как Ольва, а вождь не уступал в быстроте и хитроумии своему побратиму. Йорунн испробовала на нем все свои уловки и в последний раз едва успела увернуться, когда пальцы Эйвинда скользнули по ее руке. А у него, гляньте-ка, даже дыхание не сбилось – такой если не хитростью одолеет, то измором возьмет!

Увидев, что «кот» подобрался для очередного броска, «мышка» испуганно пискнула:

– Подружки мои, выручайте!

Девчонки живо взметнули руки вверх, и Йорунн проскочила в круг, намереваясь тут же выбежать подальше от ловчего. Но тут, к ее великому изумлению, все руки резко опустились… девушка замешкалась, ничего не понимая, хотела было броситься назад, повернулась – и едва не уткнулась лицом в вышитую красную рубаху стоящего за ее спиной вождя. Не подвели подруженьки, замкнули в ловушке проворного «кота», и все бы ничего, вот только его проигрыш победой обернулся.

– Целуй ее, Эйвинд! – радостно закричали хирдманны. – Твоя взяла!

Йорунн попятилась, чувствуя, как краска заливает щеки, но Эйвинд легко подхватил девушку на руки и крепко поцеловал. Девчонки затеяли водить вокруг них хоровод, воины весело смеялись, кто-то принес свистелки и рожки, стал играть плясовую… Только вождю и ведунье было не до веселья, хотя со стороны этого никто и не замечал. Золотистые волосы Эйвинда упали Йорунн на лицо, мягко щекотали шею. От него пахло хмельным медом и мятными травами, и тепло от его рук шло удивительное – мягкое, завораживающее, пронизывающее до глубины души и тела. А конунгу чудилось, будто он не девичье тело в руках держит – огонь сжимает, ослепительный, ласковый, дарующий силу и жизнь…

– Пощади ее, вождь! – хором взмолились подружки. – Смилуйся, отпусти!

Йорунн первой отслонилась от Эйвинда, медленно открыла глаза. И в глубине их вождь увидел отблеск того самого священного пламени, которое чувствовал, обнимая ее.

– Отчего же не пощадить, – проговорил конунг. Он бережно опустил девушку на землю и непритворно вздохнул: – Придется…

Йорунн улыбнулась ему и убежала с хохочущими подружками.

В эту ночь спать не ложились.

Когда солнце ненадолго опустилось за край моря, люди собрались у костров. Кто хотел, тот плясал, иные оставались за столом и пили пиво, остальные сидели у огня и слушали рассказы о похождениях богов и подвигах, совершенных людьми. Хорошо, когда воинам есть что сказать о своих сражениях и победах, но еще больше славы приносят истории о несокрушимой силе, мужестве и благородстве их отцов, дедов и прадедов. Девушки тоже расселись возле костра – сначала слушали, потом завели свои негромкие беседы.

– Скажи, Йорунн, – полюбопытствовала Ингрид, – правда ли, что в ваших краях ведунам и ведуньям не позволено замуж выходить и жениться?

– Неправда, – улыбнулась девушка. – Иначе откуда бы я взялась? Мои мать и отец оба ведунами были, да еще какими! Правда, Велена-матушка с детства ведовством занималась, ее бабушка моя учила. А у батюшки в роду были рыбаки да охотники – силой от рождения он не владел. Но зато любить умел, как никто другой. Батюшка еще мальчишкой был, когда глянулась ему Велена, сероглазая дочка ведуньи. С тех пор он и стал в гости к ней захаживать, помогать во всем, да заодно науку ведовскую перенимать. Не все у него получалось сразу, не все выходило гладко, но зато своим трудом и терпением ради матушкиной любви он добился того, что боги пробудили в нем дар, а священный огонь открыл ему свою душу. После этого он принял новое имя – Огнь Всеславич, и женился на матушке. А вскоре у них и я родилась…

Йорунн замолчала, глядя куда-то вдаль, и лицо ее было грустным.

– Впрочем, – спустя какое-то время, проговорила она, – одиночество для ведунов тоже не редкость. Не всякий, как батюшка, способен понять человека, наделенного даром. Не каждая жена вытерпит мужа, который целыми днями возится с больными да немощными. И не каждому мужу понравится, если в брачную ночь молодую жену позовут принимать у кого-нибудь роды. Кто сам такой груз не носил, тому тяжело с нашей долей смириться.

Девчонки задумчиво переглянулись. А Йорунн придвинулась ближе к Долгождане, прошептала ей на ухо:

– Я еще вчера березовых веточек наломала, думала из них венки сплести. Дома-то нынче купальскую ночь справляют… Пойдем, погадаем?

Глава 12

Небо было красивое: все в желтых и рыжих сполохах, а возле самого горизонта сквозь тонкую полосу ночных облаков проглядывало алое недремлющее солнце. Говорили, что в эту короткую летнюю ночь Даждьбог соединяется со своей возлюбленной, ясной Зарей, потому многие старались именно в праздник поладить с тем, кого выбрало сердце. Ну, а если не вышло, то хотя бы погадать о любви.

Море встретило их негромким плеском волн о прибрежные камни. Дома Любомира и Долгождана опускали украшенные лентами венки в спокойные темные воды реки Воронки, а потом шли вдоль берега и высматривали: не утонет ли венок, суля болезнь или скорую смерть? Или прибьет его к берегу, как знак скорого замужества? Но каждый год виделось одно и то же: их венки уплывали рядышком в неизведанную даль, скрывались из виду, терялись за поворотом. Кто подумать мог, что именно так все и случится?

– Как бы мы ни старались, море вынесет их на берег, – проговорила Долгождана, прижимая к груди заветный венок. – Гляди, как прибивает…

– А ты размахнись и подальше закинь, – отозвалась Йорунн. – Великая Мать обманывать не станет, и если не судьба тебе замуж выйти, не поможет и штормовая волна.

Долгождана тихонько рассмеялась и следом за подругой бросила в воду свой венок. Девушки взобрались повыше на камни, стали смотреть. Прохладный ветер изредка доносил до их слуха звуки голосов и обрывки веселых мелодий.

– Не потонули, и то хорошо, – сказала Йорунн, зябко передернув плечами. – Я вот думаю еще до зари, пока солнце не встало, за травами пойти. В эту ночь вся сила целебная в них проявляется. А на заре живительной росы с листьев наберу – пригодится.

– Не страшно одной-то идти? – спросила Долгождана. – Может, с тобой сходить?

– Здесь недалеко, – улыбнулась молодая ведунья. – Да и мне не впервой, ты же знаешь.

Ее венок медленно уплывал все дальше и дальше от берега. А второй покачивался на волнах совсем рядом, словно раздумывал о судьбе Долгожданы и не спешил с ответом.

– Пойду я, – Йорунн спрыгнула вниз, под ее ногами зашуршали мелкие камешки. Долгождана слышала, как она поднимается вверх по тропинке, и думала, что, похоже, сегодняшнее гадание ее огорчило. Или что-то другое, о чем она почему-то не стала рассказывать лучшей подруге.

Вот оно как бывает, Матушка...

День за днем ходишь по земле рядом с человеком, смотришь на него и понять не можешь, отчего на сердце становится то радостно, то больно. А боги, желая вразумить или испытать, посылают тебе подсказку, прямо во время праздника, в незатейливой целовальной игре. Глаза глядят в глаза, губы касаются губ, и ты внезапно чувствуешь, что душа твоя словно бы разделилась на две половинки, одна из которых теперь навсегда останется с ним. Незримой птахой будет сидеть на широком плече, теплым светом окутывать по ночам, легким ветром касаться волос… Только так, и никак иначе. Потому, что ты знаешь о том, какая пропасть лежит между любовью и долгом. И о том, что боги жестоко карают тех, кто нарушил клятву. Или помешал другому выполнить ее...

Услышав за спиной негромкие шаги, Долгождана обернулась.

– Йорунн? – тихонько позвала она, вглядываясь в светло-серые сумерки. Никто не ответил. Девушка подобрала подол платья, стала осторожно сползать вниз с заросшего мхом валуна и испуганно вскрикнула, когда ее подхватили чьи-то сильные руки.

– Здесь нет никого, кроме нас, дочь словенского конунга, – улыбаясь, проговорил Асбьерн. – Может, теперь ты меня поцелуешь?

Долгождана вывернулась из его объятий, отступила на шаг и спросила, словно хлестнула наотмашь:

– К чему тебе целоваться с рабыней? Получше кого не нашел, или мысль о награде покоя не дает?

И тут же пожалела о сказанном. Вовсе не хотелось ей обижать Асбьерна, слова с перепугу как-то сами выскочили. Вот сейчас он нахмурит брови, глянет сердито, повернется и прочь уйдет, и тогда хоть следом беги, хоть со скалы в море прыгай – все одно: поздно…

Ярл ничего не ответил ей на дерзкие слова. Просто перевел взгляд на волны, плескавшиеся у берега, присмотрелся, шагнул к самому краю и выхватил из воды заветный венок из березовых веток. Отряхнул, протянул Долгождане:

– Твой, стало быть?

Долгождана кивнула, стала сбивчиво что-то рассказывать про девичьи гадания, про священную купальскую ночь… Асбьерн усмехнулся:

– Знаю я обычаи ваши. Не зря же двенадцать седмиц жил на словенской земле.

Девушка замолчала, не зная, что сказать. Через какое-то время ярл заговорил снова:

– Ты тогда часто прибегала в гости к Йорунн, и я, лежа за дверью в клети, слушал твой голос, твой смех, и все думал: хоть бы разок увидеть, какая она… Однажды, когда прибавилось сил, я поднялся, подошел к двери и приоткрыл ее самую малость. Помню, у тебя в волосах была синяя лента, а на шее нитка бирюзовых бус, – Асбьерн посмотрел на девушку, а потом снова перевел взгляд на море. – Я тогда не искал любви, но сердцу, как видно, не прикажешь, а от судьбы не уйдешь. Я понял это, когда увидел тебя на корабле среди пленниц.

– Почему же ты сразу не сказал? – негромко спросила Долгождана. – Отчего свободу не дал, как Халльдор Зорянке?

Асбьерн вздохнул. Помолчал немного, потом признался:

– Отпусти я такую красоту – вмиг женихи слетелись бы. Не хотел прийти из похода и услышать весть о свадьбе с другим. Полюбил я тебя, Фрейдис, дочь словенского конунга, и хотел, чтобы у тебя было время полюбить меня. Да вот только…

– Что? – еле слышно выдохнула Долгождана. Ярл медленно подошел к ней, взял ее ладони в свои, заглянул в глаза:

– Много лет назад друиды, наши жрецы, предсказали, что полюбив девушку, я потеряю удачу и испытаю немало боли. Но боль не страшна, если не нужно делить ее с той, которую любишь.

– Я не верю вашим друидам, – покачала головой Долгождана. – Мне гадала о судьбе Велена, матушка Йорунн, и ничего плохого она не увидела. Сказала только, что любовь ко мне долго дорогу искать будет, но в конце концов найдет. Вот и нашла…

И такое бывает, Матушка.

Ищешь суженого или суженую в привычном кругу, на своем берегу, а находишь за тридевять земель, в чужедальней стране. И думаешь: как до этого жил, для чего? И как бы сложилась жизнь, если бы боги не дозволили вам встретиться? И тогда начинаешь верить, что больше бояться нечего, ибо самое страшное уже позади…

Перед самым рассветом с моря пришел туман. Стало зябко сидеть на камнях даже двоим, закутанным в теплый плащ и тесно прижавшимся друг к другу.

– Праздник подходит к концу, – проговорил Асбьерн. – Скоро вождь поприветствует восходящее солнце, а потом расскажет всем о переселении в Рикхейм, что в Вийдфиорде. И объявит о предстоящей свадьбе младшего брата, – ярл наклонился к Долгождане и поцеловал ее в висок. – А заодно и о нашей.

Девушка улыбнулась ему, доверчиво склонила голову на широкое плечо. Взгляд ее скользнул по поверхности моря и на мгновение задержался:

– Мстится мне, будто что-то белое волны качают…

Асбьерн поднял голову, устремил взгляд в белесую пелену тумана. Прищурился.

– Человек вроде бы там, – не то удивленно, не то настороженно произнес он. – Рубаха белая пузырем… но не тонет и на помощь не зовет. Странно…

Через некоторое время почти все с поляны перетекли на берег, принесли факелы. Всем было любопытно, кого еще там Ньёрд вместе с туманом прислал.

А человек в белой рубахе, похоже, не торопился. Волны несли его все ближе и ближе к острову, а он держался не то за обломок бревна, не то за корягу, и даже руками не шевелил. Вот нащупал ногами дно, поднялся во весь рост, отряхнулся и спокойно направился к берегу. Стоявшие у самой воды подались назад, подняли повыше факелы, и в их свете все увидели белокурого паренька, на вид лет шестнадцати. Юноша развязал веревку и выпустил воздух из кожаного мешка, служившего ему плавуном, потом закинул мешок за спину и оглядел собравшихся людей. Лицо у него было чистое и красивое, а глаза черные-пречерные, как угли. И такие же жгучие.

– Ты откуда такой взялся? – вышел вперед Сигурд. Юноша смерил его взглядом, но головы не склонил.

– Оттуда, – усмехнулся он, махнув рукой в сторону моря. На языке северян мальчишка говорил достаточно чисто, хотя было слышно, что этот язык ему не родной. – Я замерз, а у вас там наверху горят костры. И от кружки горячего меда я бы не отказался.

В иной раз за дерзость чужака спровадили бы обратно в воду – пусть несет себе дальше, но Сигурд почему-то кашлянул, отступил на шаг и жестом велел незнакомцу следовать за ним к жарко горевшему огню. Паренек выбрал себе место потеплее, между двух костров, бросил мешок на землю и сел, смешно поджав под себя ноги. Люди снова столпились вокруг пришлеца. Только что вернувшаяся на поляну Йорунн разглядывала его, прислушиваясь к тому, что говорит сердце. А оно то радостно колотилось, то замирало – такая оторопь брала.

Подошел Эйвинд конунг. Юноша, увидев его, поднялся, однако кланяться не стал.

– Кто ты, и как твое имя? – спросил вождь.

– Моя мать свободная женщина с острова Нюд, что находится далеко на западе, – ответил юноша. – А отец мой – Локи, лукавый бог, побратим самого Одина.

Услышав такие слова, в толпе зашумели, кто-то из воинов обидно засмеялся. Но юноша и ухом не повел:

– А зовут меня Сакси, и я ведун.

«Свейский колдун», – послышался шепот. Говорили, что те тоже были беловолосые и темноглазые... Люди испуганно попятились. Но Эйвинд лишь приподнял бровь и усмехнулся:

– Боги и правда благоволят нам! Одного за другим двух ведунов прислали.

– И в чем же твоя ведовская сила? – насмешливо прищурился один из старших хирдманнов.

– А в чем надобность есть, – спокойно ответил Сакси. – Могу кровь отворить, а могу унять. Могу нашептать, чтоб скотина вся передохла, а могу, не глядя, вылечить любую скотью болезнь. Могу знать то, что никому не ведомо, и самые тайные мысли читать. А если захочу, – он показал на стоящих неподалеку девушек, – любая из них моя будет!

В толпе послышался ропот. Вождь нахмурился, воины потянулись за оружием. Девушки с перепугу попрятались за их спины.

– Да уж, достойная похвальба, – негромко проговорил Асбьерн.

– В нем правда дар есть! – неожиданно раздался звонкий голос Йорунн. Она подошла ближе к чужаку, без всякой боязни встала напротив, разглядывая. – Только зачем же ты людей пугаешь, Сакси? Настоящий ведун своей силой не хвалится, и уж тем более не грозится.

– Я не пугаю, я правду говорю, – равнодушно ответил он.

– А если убьют тебя за такую правду? – Эйвинд положил ладонь на рукоять меча. Юноша посмотрел на него и покачал головой:

– Нет, конунг. Я свою судьбу на сто шагов вперед знаю. Суждено мне жить еще очень долго и отрастить седую бороду до колен. Потому и не боюсь я никого.

Неожиданно мягким движением Йорунн коснулась его щеки – словно мать приласкала дитя неразумное:

– Предвиденье – дар богов, но ведь они способны и обманывать, – проговорила девушка. – Но речь не о том… Скажи, что погнало в опасный путь знающего?

– Я уже много лет в пути, – Сакси пожал плечами. – Просто корабль, на котором я плыл, изменил курс, и мне не понравилось то, что ожидало меня впереди. Я взял свои вещи и прыгнул за борт. Я не боюсь моря, потому что суровый Ньёрд тоже побратим моего отца, Локи. Волны принесли меня сюда, и мне здесь нравится, потому что я давно хотел поселиться под рукой сильного конунга на хорошей земле.

Воины переглянулись и захохотали – это Хьяр-то хорошая земля? Прогадал глупый мальчишка, притворившийся ведуном! Сакси лишь прищурил глаза и усмехнулся. И Йорунн вдруг поняла: он знает! Знает о том, что очень скоро они переберутся отсюда на другие земли. А может, и вернутся на Мьолль…

Тут из толпы вышел старый Хравн, и паренек, заметив ведуна, склонился перед ним в низком поклоне. Ко всеобщему удивлению старик так же низко поклонился в ответ, а потом поднял голову и еле слышно прошептал несколько слов на незнакомом наречии. Сакси уверенно отозвался – оказалось, что этот язык известен ему. Хравн только вздохнул и сказал вождю:

– Пусть пока живет в моем доме как гость, – он хотел еще что-то добавить, но раздумал, повернулся и медленно пошел прочь. Йорунн заметила, как поникли плечи старика, как он опечалился после этой встречи. И хотя она знала, что так должно быть, сердце ее наполнилось грустью.

– Приказал бы ты, конунг, прогнать колдуна, – раздался сердитый голос Ормульва. Хмельное пиво развязало ему язык, затуманило разум. – Только взгляни на него! Подобные ему Стервятнику служили… и этот, не успев ступить на остров, уже околдовал твоих людей!

– Может, сам попробуешь меня прогнать? – очень нехорошо улыбнулся Сакси. – Или боишься, что заставлю тебя, словно пса, встать на четвереньки и пустить струйку?

Дерзкий пришлец за словом в карман не лез. Ответом ему было рычание: трое воинов с трудом удержали разъяренного Ормульва.

– Пустое болтаешь, Гуннарссон, – отрезал вождь. – Оставь мальчишку.

– Он погубит нас всех, сын лживого бога! – проревел хёвдинг. – Ты же сам слышал его слова!

– Не по словам человека судят, а по делам его, – вновь подала голос Йорунн. – Я тоже храню в своем ларце ядовитые травы, но это не значит, что мыслю кого-то сгубить.

– Я знаю, кого вы зовете Стервятником, – добавил к сказанному Сакси. – И отвечу так: ни один из свейских шаманов не опускался до того, чтобы ему служить. Это все досужие сплетни и ложь, – он устало опустился на траву и вздохнул: – Поесть принесли бы лучше, чем попусту болтать…

Эйвинд конунг покачал головой, а потом неожиданно рассмеялся:

– Накормите же его, не то ноги протянет, и не будет у нашего Хравна преемника.

И ушел к сидящим у костра старшим.

Сакси поел немного сыра и хлеба, выпил горячего медового отвара и поблагодарил за угощение хозяйку, приносившую ему еду. Йорунн заметила, как поглядывали на пригожего юношу молодые девчонки. Вроде и с опаской – вдруг околдует взглядом? – и в то же время с любопытством. Пуще всех Хельга старалась привлечь к себе внимание чужака. Извертелась вся и смеялась громче обычного.

Рассвет после самой короткой ночи жители Стейнхейма встретили на поляне, все вместе. Поклонились пробудившемуся солнышку, поблагодарили щедрых богов за веселый праздник. А потом немало изумленный после разговора с побратимом Эйвинд конунг объявил сразу о двух предстоящих свадьбах вместо одной.

– Решено, что Халльдор сын Ванланда возьмет в жены Сванвид, названную дочь Ивара, а Асбьерн Эйдерссон женится на Фрейдис, дочери словенского конунга Мстилейва, ближе к осени, после того, как мы уйдем с острова Хьяр и поселимся на землях в Вийдфиорде, – проговорил вождь. Хирдманны молчали, обдумывая услышанное, только робкий женский голос из толпы спросил:

– Насовсем уйдем?

На болтливую зашикали, но конунг усмехнулся и пояснил:

– Хьяр мы покинем навсегда. А в Рикхейме, что в Вийдфиорде, не надолго задержимся. Только для того, чтобы крепко на ноги встать да силы собрать. Ждет нас родная земля на острове Мьолль!

Многоголосый радостный крик и шум оружия были ему ответом.

Глава 13

После бессонной и хмельной праздничной ночи не считалось зазорным немного вздремнуть. Йорунн же поначалу спать не хотела, оттого и в дом не пошла, а отправилась навестить свою Снежку, у клетки которой снова лежал пес конунга. Волчица скалилась на него, но уже как-то без злости. А когда огромный волкодав, зевая, отворачивался или прикрывал глаза, она нарочно начинала громко рычать и возиться в клетке. «Заигрывает», – с улыбкой подумала Йорунн.

Солнце поднималось все выше, разогнало холодный туман, стало пригревать, и мало помалу девушку разморило. Молодая ведунья тихонько проскользнула в дом, стараясь не шуметь, улеглась и закуталась в одеяло. За перегородкой шумно вздыхал спящий Хравн и ворочался во сне пришлец по имени Сакси, которому постелили прямо на полу.

Йорунн хотела встать пораньше, до того, как проснется Смэйни и начнет собирать на стол – теперь уже на четверых, однако же проспала. Старушка растолкала ее к полудню, попеняла: зачем, мол, бродила по двору неприкаянная, надо было спать ложиться, как все добрые люди…

– И Эйвинд туда же, – ворчала она. – Сидел у себя в покоях, думы думал, пока голову на руки не уронил… А теперь спит беспробудно, хоть водой его отливай!

– Пожалей вождя, матушка, – улыбнулась Йорунн. – Давай я лучше травку особую заварю. Один аромат ее сон прогоняет, а отвар и бодрит, и сил придает. Я сейчас мигом приготовлю, а ты отнеси. Мне-то к нему заходить нельзя, осерчает…

– Да чтобы осерчать, ему сперва проснуться надо, – махнула рукой Смэйни. – А он, как я ни старалась, даже головы не приподнял.

Йорунн живо повесила котелок с водой на огонь, перебрала травы и бросила в кипящую воду несколько сухих стебельков. И впрямь от воды аромат пошел душистый, да такой славный, что даже старикам показалось, будто ноша прожитых лет как-то полегче стала.

Девушка нацедила отвара в кружку, и Смэйни понесла бодрящее зелье вождю. Но вскоре вернулась, ворча и сетуя пуще прежнего:

– Разбудила на свою седую голову… а он теперь серчать изволит: почему, мол, раньше не додумалась? Пошел на море, искупнуться вборзе, остатки сна прочь прогнать, а мне рубаху свою бросил – зашей, старая! Как же я зашью, когда глаза уже не те? Ох, лихо окаянное…

– А ты дай мне рубаху, матушка, – попросила Йорунн. – У меня глаза молодые, пальцы проворные, вмиг починю.

Девушка взяла иглу и нитки, вышла наружу и села возле двери, рубашку на коленях расправила. Нашла, где оторвалась узорчатая тесьма, стала аккуратно пришивать – как учили, чтобы нитку потом не видать было. Уже почти закончила, когда услышала рядом чьи-то шаги. Подняла голову – а перед ней сам вождь Эйвинд, мокрый еще после купания, босой, в одних штанах. И отчаянно зевающий.

Увидев Йорунн с его рубашкой на коленях, вождь остановился как вкопанный. Потом с собой совладал и суровым голосом окликнул няньку:

– Иди-ка сюда! Это ведь ты меня на рассвете дурманом своим опоила? Или не помнишь уже ничего?

Смэйни ахнула, мигом выскочила из дома, бухнулась в ноги вождю:

– Прости, господин, старую дуру! Запамятовала совсем! Точно: заваривала травы, думала, ты опять бессонницей маешься…

Вождь только покачал головой, рассмеялся:

– Ладно бы, травы… Но зачем же ты в мед хмельной дурману плеснула, знахарка ты недоумная? Я ж теперь шагу ступить не могу, сон меня одолевает. Вот облагодетельствовала, старая, впору кланяться!

И, повернувшись к Йорунн, уже без смеха сказал:

– Вари свое бодрящее зелье, ведунья. Побольше вари. Целый котел.

Фрейдис перестала бывать на вечерних посиделках. Теперь они с Асбьерном встречались на закате в том самом месте, где говорили друг другу о любви в праздничную ночь, и до первых звезд, а то и дольше, гуляли по берегу или сидели у воды. В первый же вечер ярл сделал невесте подарок: надел на палец тяжелое серебряное кольцо, отделанное узорной резьбой с вкраплениями темно-синей эмали. Словно дивные цветы и травы застыли в блестящем металле – такой красоты девушка за свою жизнь ни разу не видела. Почему-то подумалось ей, что именно такие кольца носили волшебники-альвы, от которых по преданию и пошел род МакГратов.

– Скоро я назову тебя своей женой, – проговорил Асбьерн, обнимая Долгождану. – Это кольцо с давних пор мужчины нашего рода дарили избранницам перед свадьбой. Оно твое по праву. Потом, через много лет, ты передашь его нашему сыну, когда он надумает посвататься.

– А если у него будут братья? – смущенно улыбнулась девушка. – Тогда как?

Асбьерн рассмеялся. У них с Фрейдис родится много детей, и сыновей будет больше, чем у Торлейва конунга. И он вспомнит секреты хьяльтландских мастеров, и каждому из мальчишек сделает по такому же кольцу. Может, даже из золота.

На следующую же ночь, едва Йорунн заснула, ей привиделись старые знакомые, тролли. Снова смеялись, пищали, скрипели:

«Ты нам помогла, и мы тебе поможем! Нам до людей дела нет, но ты не такая, как все, ты особенная! Добрая, хорошая!»

«И тот мальчик, которого принесла вода! Он веселый! Как и мы!»

– Вы знаете про Сакси? – удивилась девушка.

«Мы все знаем! Мы и тебе скажем, что нужно делать!»

«Слушайся нас! Через три дня после праздника первого урожая большая беда придет на остров! Все должны уйти!»

«Кто не уйдет, тот сгинет в пучине! Скажи им! Пусть уплывают прочь!»

– Спасибо вам, славные, – Йорунн поклонилась окружившим ее существам.

«Славные! Да, мы славные! Помни, что сказано и будь осторожна! Берегись ядовитого змея, ведунья!»

«Стань легкокрылым голосом моря, поймай звезду и брось ее на спину морского коня влюбленного Аса битвы!»

– Что? – растерянно переспросила Йорунн. Но голос ее потонул в визгливом хохоте, который становился все тише и тише. Девушка открыла глаза и села на постели, недоуменно глядя по сторонам. Ощущение неведомой опасности окутало ее невидимым душным покрывалом.

Берегись ядовитого змея… стань легкокрылым голосом моря… Ох, Великая Мать, помоги мне!

Днем Йорунн улучила момент, подошла к Эйвинду конунгу, поклонилась и, стараясь побороть смущение, проговорила:

– Могу ли я поговорить с тобой, вождь?

– Говори, – кивнул он. – Что-то случилось, Йорунн?

– Помнишь наш разговор на берегу моря? Нынче во сне тролли снова ко мне приходили, – девушка слово в слово передала Эйвинду услышанное в ночи, кроме последнего предсказания, которое она так и не смогла разгадать. Конунг задумался.

– Значит, после праздника первого урожая, – наконец проговорил он. – Люди уже начали готовиться к переселению. Должны успеть. Любопытно, что же за беду нам пророчат духи камней и скал?

– Не знаю, вождь, – покачала головой Йорунн. – Мой долг не предвидеть то, что будет, а беречь то, что есть.

Светло-серый волкодав почти бесшумно подошел к ним и сел рядом с Эйвиндом. Девушка улыбнулась:

– А я гляжу, Вард со Снежкой моей поладили. Может, попробуешь из клетки ее выпустить? Она же тебя не боится совсем.

– Выпускал уже, – усмехнулся Эйвинд. – Да только она выходить не стала, в угол забилась. Правда, тебя тогда рядом не было. А ну-ка, пойдем.

Вождь направился к клетке с волчицей, отодвинул засов и распахнул дверцу. Отошел в сторону, чтобы не пугать Серую Шубку, и позвал:

– Ну, беги скорее к своей подруге...

Волчица осторожно сделала несколько шагов. Принюхалась. Остановилась и вздыбила шерсть на загривке, заметив волкодава. Вард приближался, виляя хвостом. Волчица оскалилась и глухо зарычала. Пес продолжал идти, как ни в чем не бывало, и тогда Снежка прыгнула. Два огромных зверя покатились клубком по земле, Йорунн испуганно вскрикнула, но несколько мгновений спустя оказалось, что Вард придавил волчицу лапами, а та спокойно лежит на спине и обнюхивает его, изредка беззвучно показывая белоснежные зубы. А когда волкодав, наконец, отпустил ее, Снежка отряхнулась, подошла к Эйвинду и уткнулась влажным носом в его ладонь.

– Эх, ты, Серая Шубка, – конунг коснулся серебристого меха и повернулся к довольному Варду: – Смотри, не обижай ее. И другим в обиду не давай.

Йорунн, набравшись смелости, взглянула в глаза вождя и проговорила:

– Вот и сбылась твоя мечта, конунг. Приручил волчицу.

– Это ж разве мечта! – невесело усмехнулся он. – Так, прихоть. Был бы я волком, другое дело.

И, не прощаясь, ушел. А Йорунн долго еще сидела рядом со Снежкой, гладила ее и думала о чем-то своем, радостном, и в то же время горьком…

Ночью во сне она снова оказалась на празднике, и Эйвинд снова поцеловал ее, и Йорунн уже не посмела прервать этот долгий поцелуй. И приснилось ей, будто Снежка смотрит на них, улыбаясь, и человеческим языком говорит сидящему рядом Варду: «Хотел вождь приручить волчицу, а приручил красну девицу. Отдала она ему свое сердце, а взамен его покой забрала…»

А волкодав в ответ лишь лукаво прищурился. Глаза у него были зеленые, как молодая листва…

Этот сон Йорунн никому пересказывать не стала. Даже любимой подруге.

Сакси быстро освоился на острове, и люди стали говорить о нем без опаски или насмешки как о преемнике старого ведуна. Мудрый Хравн теперь много времени проводил в его обществе, и бывало так, что старику приходилось не только рассказывать, но и слушать. Мальчишка много чего успел повидать, а новые знания подхватывал на лету, и порой дерзко спорил с наставником о том, как правильно толковать руны или небесные знаки. Иногда прав оказывался Хравн, а иногда, на удивление, Сакси. Только к траволечению у юноши ни интереса, ни способностей не было. Бабье это дело – травки варить, так он ответил Йорунн, вздумавшей было спросить его про корень завязника. Девушка не обиделась, только посмеялась. Что поделать, каждому свое.

Были у него и иные, тайные знания. Каждое утро Йорунн встречала его на берегу моря, и порой, по ее разумению, Сакси вел себя странно и совершенно неподобающе. То неподвижно лежал на песке, раскинув в стороны руки и ноги, дышал редко и почти бесшумно, так что пару раз у нее сердце прихватывало – думала, убили беднягу… То становился на голову и болтал в воздухе босыми ногами. То кружился и прыгал, словно в неведомом танце, размахивая палкой вместо меча. На расспросы девушки Сакси отвечал, что еще не бывал в тех далеких землях, откуда пришли эти знания, но встречал на своем пути людей, уже овладевших ими – они-то и передали юноше свою хитрую науку.

Иногда они сидели рядом на песке и смотрели, как солнце встает над морем. Если Сакси был в добром настроении, он доставал вырезанную из дерева маленькую флейту и играл незамысловатые мелодии или рассказывал разные разности. Знал он двенадцать языков, на трех или четырех умел писать, а кроме того у него был дар складывать песни – о воинах храбрых, о свирепых чудовищах, о прекрасных девах и могущественных колдунах. Слова у него сплетались ловко и ладно: не хочешь – заслушаешься. На посиделках девчонки только и ждали, когда Сакси начнет рассказывать и, затаив дыхание, внимали напевному голосу паренька. Воины посмеивались над юным сочинителем, но перебивать не смели. А Хельга садилась ближе всех к рассказчику и не сводила глаз с молодого ведуна, который играл на флейте, смеялся, и в ее сторону совсем не смотрел.

Йорунн тоже нравились его истории. Она и сама умела басни слагать, только не страшные – про лесных зверей да про добрых людей. Так, разве что малышню позабавить.

Как-то ближе к вечеру старая Смэйни вернулась в дом сама не своя. Все головой качала, да шептала что-то себе под нос, укачивая маленькую Эсси.

– Что случилось, матушка? – спросила ее Йорунн.

– Глупость я сделала, милая, – негромко ответила та. – Хотела как лучше, а вышло хуже некуда.

Оказалось, шла Смэйни по двору с девочкой на руках и увидела неподалеку Ормульва с его хирдманнами. Захотелось ей усовестить хёвдинга, показать, какая красавица у него подрастает, на отца похожая… Подошла, заговорила, дитя показала, а он как пес на нее набросился: грубо облаял и велел убираться прочь.

– И зачем я, непутевая, к нему сунулась? – ругала себя старушка. – Никакого дела ему до дочери единокровной нет!

И тут снаружи послышался голос Ормульва. Он искал Смэйни.

– Ох… Неужто одумался? – обрадовалась она, взяла девочку на руки и вышла из дома. А Йорунн подошла к двери и прислушалась.

– Что же ты, безмозглая, меня перед моими воинами позоришь? – сквозь зубы проговорил Ормульв. – Хочешь, чтобы люди смеялись надо мной? И без того слухи пошли, что Гуннарссон дал жизнь никчемной калеке!

– Да ее Йорунн уже почти исцелила, – испуганно пролепетала Смэйни. – Ножки окрепли, скоро бегать начнет…

– Йорунн! – зло рассмеялся хёвдинг. – Может, это она подсказала тебе, как опозорить меня перед всеми? Отвечай!

– Нет, она ничего… только дочь твою…

– Нет у меня дочери, и не будет! – прорычал он. – Я не брал ее на руки и не давал ей имени! Таких, как она, сразу после рождения сбрасывают со скалы или оставляют в лесу! Может, еще не слишком поздно…

Старушка вскрикнула и метнулась в дом. Наткнувшись на Йорунн, спешно передала ей девочку – сохрани! А сама встала в дверях, не пуская дальше разъяренного Ормульва:

– Не тронь дитя безвинное!

Ормульв оттолкнул ее прочь – Смэйни не удержалась на ногах, упала и не смогла подняться. По сморщенным щекам покатились слезы. Хёвдинг уже хотел было сунуться внутрь, но тут чьи-то сильные руки вцепились ему в рубаху, рванули назад. Он обернулся и увидел Эйвинда. Конунг ничего говорить не стал, просто размахнулся и крепко ударил Ормульва по лицу. Тот пошатнулся, ошалело завращал глазами. Второй удар свалил его на землю. Эйвинд подошел, схватил его за волосы, подтянул к себе и что-то негромко сказал ему на ухо. Йорунн послышалось, что прозвучало ее имя.

– Не смей поднимать руку на женщину, которая вырастила твоего вождя, – уже громче добавил конунг. Смэйни подползла к нему, обхватила его ноги:

– Пощади неразумного, господин… Не убивай!

Эйвинд отпустил Ормульва, брезгливо вытер руку о штаны. Бережно поднял с земли старую няньку, потом перевел взгляд на Йорунн, стоящую на пороге и прижимающую к себе рыжеволосую девочку, и вдруг усмехнулся. Суровые глаза потеплели:

– Сделай для Смэйни мятный отвар, ведунья, – попросил он.

И ушел, потирая разбитую руку.

Девушка отнесла Эсси в дом, усадила ее в корзину, потом помогла старушке раздеться и лечь на лавку. Нужно было принести воды, и Йорунн, схватив ковш, выбежала за дверь, но остановилась, увидев Ормульва. Хёвдинг все еще сидел на земле, ощупывал покрасневшую распухающую скулу и не мог произнести ни слова, только сердито мычал.

Йорунн подошла ближе. Молча наклонилась, резким движением вправила ему челюсть, а потом спокойно проговорила:

– Не нужна дочь – откажись прилюдно. Не пропадет.

И пошла дальше по своим делам.

Потом она еще долго гадала, как так получилось, что конунг оказался поблизости и сумел остановить Ормульва. Спросила вездесущего Сакси. Тот рассказал:

– Эйвинд стоял со старшими во дворе, когда заметил хёвдинга, идущего к дому Хравна. И увидел, что лицо у того красное от злости. Вождь решил, что он хочет обидеть тебя, и пошел следом.

– Не повезло Гуннарссону, – задумчиво проговорил старый Хравн. – Мало кому удавалось так рассердить Эйвинда. А ведь они выросли вместе, и за все это время конунг ни разу, ни словом, ни делом его не обидел.

На следующий день Эйвинд конунг созвал хустинг, домашний сход, и велел принести маленькую Эсси. Взяв девочку на руки, он оглядел своих людей и сказал:

– Вот дитя, оставшееся без отца и без матери. Кто из вас не сочтет за бремя принять сироту в семью и вырастить как родную дочь?

В толпе зашептались. Конунгу не откажешь, да только нынче и своих-то детей кормить нечем… Весна раздумывала недолго. Повернулась к мужу, с робкой надеждой взглянула в его глаза. Лодин улыбнулся, обнял ее за плечи и громко сказал:

– Мы с Гудрун возьмем девочку. Нам она обузой не станет. А появятся свои дети – будет им старшей сестрой.

– Что ж, – сказал Эйвинд, передавая малышку сияющей от радости Весне, – спасибо тебе, Лодин. А от себя я дарю твоей дочери три марки серебра – купишь ей красивые ленты и янтарные бусы, когда она станет невестой.

– Тебе спасибо за доброту и заботу, вождь, – ответил Лодин. – У девочки теперь будет новая жизнь, и я бы хотел дать ей новое имя. Не будешь ли ты против, если я стану звать ее Асгерд? Пусть вырастет такой же прекрасной и мудрой, как твоя мать.

Стоящая неподалеку Йорунн заметила, как дрогнуло лицо у вождя, как глаза его увлажнились.

– Пусть так и будет, – ответил вождь. – А ты вскоре будешь стоять у рулевого весла на моем корабле, старший из кормщиков.

Хирдманны зашумели, принялись обнимать Лодина, хлопать его по спине. Лишь Ормульв остался стоять в стороне, а потом, проходя мимо, бросил насмешливо:

– Смотри, чем выше взлетаешь, тем больнее падать.

Йорунн услыхала и тут же откликнулась:

– Кто рожден с крыльями, тот не упадет. А червя, сколько ни подбрасывай, все равно земля притянет!

В толпе раздались смешки. Ормульв повернулся к девушке, презрительно смерил ее взглядом:

– С каких это пор на сходе дают слово глупым девчонкам? Куда только вождь смотрит?

– Он смотрит, зажила ли твоя челюсть, и думает, не свернуть ли ее на другую сторону! – раздался из-за спины Йорунн голос Сакси. Воины снова засмеялись, а Ормульв сердито скрипнул зубами и пошел прочь.

Конунг на него даже не глянул.

Вечером того же дня Сакси сказал Йорунн:

– Лодин хороший человек. Жаль только, что он скоро отправится в Вальхаллу, а его молодая жена познает горечь вдовства. Правда, время у них еще есть, и Лодин успеет подержать на руках своего сына.

– Ты только Гудрун об этом не говори, – попросила девушка. – Она теперь счастлива, ни к чему ее печалить.

Некоторое время они сидели молча, думая каждый о своем.

– Скажи, Сакси, – вдруг спросила Йорунн, – а сколько тебе лет? Выглядишь ты взросло, но кажется мне, что ты моложе…

– Нынче я проводил свою четырнадцатую весну, – признался он. – И навещал мать. Мой первый гейс – у вас говорят «обет» или «зарок» – велит мне каждые семь лет возвращаться к родному очагу на остров Нюд. А всего гейсов у меня три… Второй дал мне мой наставник: не раскрывать до времени сокрытое, пока не спросят. До встречи с ним я рассказывал о своих предвидениях всем подряд, и от этого порой случались большие беды. Я был глуп тогда. Это и понятно: мне в то время шел восьмой год…

– А третий гейс? – улыбнулась девушка. – Или это тайна?

Сакси, прищурившись, посмотрел на нее:

– Нет, не тайна. Будет охота – скажу.

Недаром про Ормульва Гуннарссона говорили – вспыльчивый, да отходчивый. Через день хёвдинг сам пришел к Эйвинду и сказал так:

– Мы росли вместе, как братья, Торлейвссон, а брат на брата обиды не держит. Знаю, что виноват, потому готов заплатить за свой проступок. Хочешь, отсыплю серебра твоей старухе, а заодно и ведунье?

– Серебро им ни к чему, – ответил конунг. – Здесь не Бирка.

– И то верно, – согласился Ормульв. – Тогда позволь мне искупить вину, хорошо послужив тебе. Я бы взял снекку и поплыл в Рикхейм с двумя десятками крепких парней, которые помогут починить крыши, подлатают стены и приготовят все к вашему прибытию. А кормщиком пошел бы многоопытный Торд – ему ли не знать всех подводных камней на пути в Вийдфиорд.

– А что, – подумав немного, сказал Эйвинд конунг, – мысль неплохая. Послушаю, что скажет Асбьерн.

Ярлу понравилось предложение Ормульва.

– Пусть забирает своих людей и плывет, – махнул он рукой. – Гуннарссон не из тех, кто любит сидеть на месте. А нам без него спокойнее будет.

Постепенно жители Стейнхейма свыклись с мыслью о том, что уже скоро им предстоит покинуть остров Хьяр. Много лет они жили в ожидании, молили богов приблизить тот день, когда корабли навсегда увезут их отсюда, а теперь с трудом верили в то, что время перемен пришло. Потому и собираться начали не сразу, продолжая какое-то время жить прежней жизнью, словно в то праздничное утро не было сказано ничего… Первыми опомнились женщины. Стали все чаще спрашивать мужей об отплытии, начали пристально оглядывать нажитое добро – что брать с собой, что оставить, гадали, как встретит их новая земля. А мужчины все чаще смотрели куда-то вдаль, за горизонт и казалось им, будто солнце теперь светит ярче, ветер треплет волосы ласковей, и волны выстилаются гладкой дорогой до самого Вийдфиорда…

Хотелось думать только о хорошем, но к радостным надеждам примешивалась и грусть: суровый остров дал северянам кров, когда они лишились всего, стал второй родиной. И сейчас, готовясь к тому, чтобы проститься с этой землей, люди вдруг осознали, как сильно успели привязаться к ней.

У многих здесь в могильных холмах покоились отцы и братья, друзья и возлюбленные. В том числе и у Эйвинда конунга. В последнее время он часто думал о том, что слово его отца не будет нарушено – Торлейв хотел остаться и навсегда останется на острове Хьяр. Орму Торлейвссону повезло больше – жаркое пламя костра, сложенного из корабельных досок, унесло его прямо в Вальхаллу. Немало храбрых воинов тогда отправилось с ним.

Слово Эйвинда вело молодого конунга и верных ему людей далеко на юг, на остров Мьолль. И он верил, что когда придет время, погребальные костры для них зажгут на уже родном берегу. И нигде больше.

Снекку готовили к отплытию. На корме Ормульв хёвдинг приказал установить свою палатку, затянуть ее добротным кожаным пологом.

– Там повезем то, что нужно беречь от сырости, – объяснил он.

Торд кормщик осмотрел корабль, проверил свернутый парус и рулевое весло. Ормульв сказал ему:

– Нужно взять карту у Эйвинда.

– Мне она ни к чему, – ответил кормщик. – Я уже бывал в Вийдфиорде.

Когда стемнело, воины отправились в дружинный дом, выспаться перед дальней дорогой. С первыми лучами солнца снекка должна была выйти в море.

Ормульв знал, что его не станут провожать так, как до этого провожали Асбьерна. Но теперь ему до этого не было никакого дела.

Той ночью Долгождана впервые не пришла ночевать в женский дом. Унн заметила это, но говорить ничего не стала: дело молодое, жених с невестой сами решают, когда чему быть и стоит ли ждать до осени. Утро прошло в привычных хлопотах, а когда собрались за столом и стали раскладывать кашу, место Долгожданы по-прежнему оставалось пустым.

– Кто-нибудь видел Фрейдис? – спросила Унн у девушек. Зорянка-Сванвид покачала головой, Ингрид и Хельга переглянулись и пожали плечами. Ольва сказала:

– Быть может, она ушла за травами с Йорунн. Ведунью тоже с утра искали, но ее нигде нет.

Унн помолчала, а потом задумчиво проговорила:

– Тогда почему Хаук, которому велено всюду сопровождать Йорунн, не отправился с ними?

Девушки ничего не ответили, и Унн, у которой отчего-то вдруг стало тяжело на сердце, решила пойти с расспросами к Асбьерну. Ярл глянул на нее с удивлением, даже договорить не дал:

– Как не вернулась? Мы вчера вместе недолго побыли – за мной Эйвинд послал, и я отправился к нему, а Фрейдис велел идти в дом. Сам видел, как она поднималась по тропе к воротам.

– Асбьерн! – к ним подлетел запыхавшийся мальчишка. – Эйвинд конунг тебя зовет! Он у себя в покоях… и еще ведуна приказал найти!

Ничего не понимающий Асбьерн нахмурился. Повернулся к Унн:

– Погоди. Я скоро.

И поспешил к побратиму.

Эйвинд стоял возле раскрытого сундука, в котором хранил вещи, принадлежавшие его роду, и по лицу конунга Асбьерн сразу понял: произошло нечто неслыханное, то, о чем прежде и подумать не могли.

– Кто-то забрал все карты, – глухо проговорил Эйвинд. – Те, что рисовал Вагн, и ту, на которой отмечен был путь на Мьолль. Пропала и серебряная фибула в виде волчьей головы, принадлежавшая еще прапрадеду Ульву. Отец скреплял ею свой плащ только по праздникам… я хранил ее, как единственную память об ушедших предках, надеясь когда-нибудь передать сыновьям. Кажется, ты был прав, Эйдерссон: среди нас завелся предатель и вор.

– Лучше бы я ошибался, – пробормотал Асбьерн. – Послушаем теперь, что скажет наш новый ведун.

Сакси пришел, внимательно поглядел на вождя, потом на сундук, коснулся рукой сломанного замка, узорчатой крышки. Походил кругами вокруг Асбьерна, разглядывая его и прищурив черные глаза.

– На острове предателя нет, – наконец, сказал юноша. – Но на тебе, Медведь, есть его метка.

Эйвинд молча посмотрел на побратима.

– Как такое может быть? – удивился Асбьерн. – Предателя нет, а метка его есть… Да на мне, кроме шрамов, и отметин-то нет, – и вдруг в темно-синих глазах ярла мелькнул огонек понимания. – Шрамы! Вот оно что…

Сакси заулыбался.

А ярл почему-то сразу почувствовал, что речь идет о том злосчастном ударе в спину, который едва не погубил его прошлым летом. Хотя, если подумать, не случись этого, не попал бы он к Йорунн, и не встретил бы свою Фрейдис…

Фрейдис. Словно холодная волна ударила в грудь, закрутила, потащила на дно...

– Скажи, Сакси, – тяжелая ладонь ярла легла на плечо юноши, – где сейчас моя невеста?

Молодой ведун повернул голову и прислушался. Во дворе тревожно поскуливала волчица.

– Я тебе покажу, – ответил он.

Выпущенная из клетки Снежка покрутилась на одном месте, принюхиваясь и оглядываясь по сторонам, а потом быстро побежала вниз, на берег, только пушистый светло-серый хвост замелькал между камнями. Остановилась она возле самой кромки воды, там, где еще виднелись следы от сходней. Волчица потянула носом, взволнованно фыркнула, а потом села, задрала морду и протяжно завыла.

– Йорунн и ее подруга плывут на корабле, – ответил на невысказанный вопрос вождя Сакси. – И волны уносят их все дальше и дальше на юго-запад.

– Прикажу спускать на воду драккар, – бесцветным голосом проговорил Асбьерн, впиваясь взглядом в бесконечную даль моря. – К вечеру догоним.

Сакси посмотрел на него и покачал головой:

– Не спеши, ярл. Все хорошо будет. Там ведь Йорунн…

– Там Ормульв, – оборвал его Эйвинд конунг. Тяжелым камнем сорвалось с его губ имя отчаянного хёвдинга, прежнего друга, почти брата. Он бы охотнее поверил в то, что сам Олав Стервятник тайком пробрался на остров, забрал снекку и увез на ней девушек, чем в то, что Ормульв сын Гуннара предал его…

Глава 14

Славным викингом был Гуннар Длиннобородый, и его место на корабле Торлейва конунга находилось далеко от кормы. И жена у него была красивая, с огненно-рыжими волосами, густыми, как зимний волчий мех.

Но случилось так, что однажды в начале осени корабль вернулся домой и привез горькую весть о гибели Гуннара. И на его жену стали поглядывать другие воины. Она отказала всем, и ранней весной родила сына, которому родственники погибшего викинга дали имя Ормульв.

Судьба рыжеволосой красавицы тронула сердце Торлейва конунга, и он взял ее в своей дом, в помощь любимой жене Асгерд. У той как раз подрастал маленький Орм, а вскоре на свет появился и Эйвинд. Сколько молодой вождь себя помнил, они с Ормульвом всегда были дружны – вместе играли, затевали мальчишеские шалости, вместе осваивали воинскую науку под присмотром многоопытного Сигурда.

Даже той страшной ночью, когда судьба вершилась на острове Хьяр, им с Гуннарссоном вместе посчастливилось выжить…

В небе, скрытом за кожаным пологом, громко крича, летали чайки. Слышались чьи-то шаги, скрипели скамьи под гребцами, за бортом шумно плескала морская вода. Снекка шла быстро, и Долгождана пыталась угадать – далеко ли позади остался остров Хьяр, видно ли его на горизонте? Пожалуй, уже нет. Или только самую малость…

Судьба ее свивалась в кольцо. Снова она пленница, которую везет неизвестно куда лодья северян. Только теперь рядом нет ни Асбьерна, ни Лодина, ни Халльдора… зато много тех, кто осмелился предать своего вождя и нарушить данную когда-то клятву. В этот раз Долгождана боялась даже думать о том, что ее ждет. И не только ее. Рядом, точно так же связанная по рукам и ногам, в беспамятстве лежала подруженька Йорунн. Лицо бледное, кровь запеклась над верхней губой… очнется ли? И не пошевелиться, и не закричать – в горле пересохло. Асбьерн, суженый мой, да за что же нам все это?

Долгождана попыталась размять затекшие пальцы рук. Потом, превозмогая боль от врезающихся в тело веревок, потянулась к подруге, подтолкнула ее плечом. Йорунн пошевелилась, слабо вздохнула и вскоре медленно открыла глаза. Недоуменно огляделась, не понимая, что происходит с ней и что творится вокруг. Глаза ее вдруг широко распахнулись, словно от испуга. Вспомнила…

…Едва она задремала, в дверь тихо постучали. Пришел воин, посланный Ормульвом хёвдингом, и сказал, что Асгрейв… да, кажется, Асгрейв споткнулся на сходнях, когда заносил весла и не то вывихнул ногу, не то сломал… Она быстро оделась, побежала на берег. Там было пусто и тихо, но на снекке промелькнула чья-то тень, послышались голоса. Воин помог ей подняться на палубу… и тут что-то тяжелое ударило ее в висок, и духота навалилась, и все вокруг залила непроглядная чернота… Она не успела тогда испугаться, только подумала: неужто это и есть смерть?...

– Зачем они…, – еле слышно прошептала Йорунн и бессильно запрокинула голову, стараясь не давать воли слезам. Сердце не ошибалось, когда твердило, что Ормульв – дурной человек. Видно, не простил он ей ни царапину на щеке, ни тот неудавшийся поцелуй, ни заступничество Эйвинда – страшно представить, сколько можно припомнить больших и малых обид!

Но Долгождана-то чем перед ним провинилась? Тем, что подругой верной была… или невестой Асбьерна стала?

Ормульв хёвдинг откинул полог палатки и молча оглядел прижавшихся друг к другу пленниц. Потом склонился проверить, не ослабли ли веревки, и сказал:

– Не вздумайте подать голос, ведьмины отродья. Иначе отправитесь прислуживать великанше Ран в ее подводные чертоги.

– Лучше выйди на палубу и посмотри, не показался ли уже спешащий вдогонку драккар, – дерзко ответила ему Йорунн. Ормульв взял ее за плечо, стиснул пальцами до синяков и усмехнулся:

– Вряд ли так далеко уплывет корабль со сломанным рулем.

Молодая ведунья попыталась высвободиться. Ворот ее рубахи распахнулся, блеснул зеленоватый камень, подарок датского хёвдинга. Гуннарссон сжал его в кулаке, грубо сорвал цепочку и оттолкнул девушку, потянувшуюся за своим оберегом.

– Зачем мы тебе понадобились в Вийдфиорде? – дрожа не то от страха, не то от ярости, спросила Долгождана. Ормульв даже не взглянул на нее. Поднялся и равнодушно бросил:

– Мы плывем не в Рикхейм, а на Мьолль.

С этими словами хёвдинг вышел прочь. Девушки молча переглянулись. На Мьолль? Но туда плыть нельзя, там же…

– Олав Стервятник, – пробормотала Йорунн и беззвучно всхлипнула. Матушка Великая, помоги, защити!

– Я не знаю точно, что задумал Ормульв, – проговорила она, немного погодя, – но доля, что нам с тобой уготована, хуже смерти.

– Ты же ведунья, Любомирушка, – Долгождана наклонилась к подруге. – Сделай что-нибудь! Вся надежда, как в баснях, на небывалое чудо…

А у Йорунн все плыло перед глазами, и горечь во рту такая была, словно полынной настойки выпила. Кровь стучала в висках: злодей, предатель, змей ядовитый! И вдруг из горячечного омута всплыли в памяти слова троллей:

«Бойся ядовитого змея!».

Стало быть, вот о ком духи ее упреждали! Недаром же слово «орм» на языке северян означало «змея»… Что-то еще крутилось в голове, пыталось выбраться наружу из глубины памяти… она так и не сумела понять, что. Девушка задумалась. Увидеть бы, что на палубе творится, знак бы подать тем, кто еще верен конунгу – ведь не может такого быть, чтобы все на снекке предали своего вождя! Йорунн закрыла глаза, постаралась прогнать лишние мысли, протянула к небу невидимые руки.

Мать Великая, услышь меня! Не оставь дочерей своих в беде, вразуми, путь укажи! Помоги мне, Матушка родимая!

Свою двенадцатую зиму Ормульв Гуннарссон помнил очень хорошо, потому что этой холодной и ветренной зимой умерла его мать.

Глухой кашель начал мучить ее еще с осени, а когда выпал снег и ударили морозы, она сделалась совсем слабой и почти не вставала, замерзая даже под двумя теплыми одеялами. Ведунья заваривала для матери разные травы, прикладывала ей к груди нагретый камень – все это лишь ненадолго отгоняло болезнь, но излечить ее полностью не могло. Каждый вечер Ормульв подолгу сидел рядом с ней, держал ее холодную руку в своих ладонях и молил всех известных ему богов, чтобы его мать выздоровела.

Но однажды среди ночи Ормульва разбудили и сказали ему, что мать умирает и зовет его попрощаться.

Бедная женщина металась в бреду и с трудом узнала своего сына. Она все силилась ему что-то сказать, но голос уже не слушался ее, горло хрипело, и мальчик, в отчаянии склонившийся над ней, сумел расслышать только несколько слов: «сынок, твой отец», «Торлейв конунг» и «братья».

Если бы в то время уже жил всеведущий Сакси, он бы мог передать Ормульву, что именно прошептала тогда умирающая мать. А она пыталась сказать вот что: «Сынок, твой отец отдал жизнь за Торлейва конунга, и ты будь верен ему, потому что конунг всегда заботился о тебе, и сыновья его тебе как братья».

Но Сакси в ту пору еще не родился. А юный Гуннарссон крепко запомнил сказанное и истолковал его по-своему…

На исходе второго дня пути Ормульв хёвдинг стоял на корме возле рулевого весла, когда один из хирдманнов, сидевших далеко впереди, приподнялся и крикнул:

– Датские корабли!

Стараясь не выдать своей тревоги, Ормульв вгляделся в паруса двух драккаров, показавшихся вдали. Точно, датчане. Один парус с белыми и синими полосами был ему хорошо знаком: похоже, корабль принадлежал Вилфреду хёвдингу. Второй, черный, с красным полотнищем, реявшим на мачте, он видел впервые.

– Это Вилфред Скала, – сказал, успокоившись, Гуннарссон. – И еще кто-нибудь из готландских хёвдингов. Наверное, возвращаются с альтинга к себе домой.

– Это драккар не Вилфреда, а его сына, – проговорил у него за спиной Торд. – Я видел его прошлой весной, когда Инрик впервые вышел на нем в море. Красивый корабль.

Хёвдинг помолчал немного, затем негромко сказал кормщику:

– Хорошо бы проплыть мимо них как можно скорее.

Все знали, что Ормульв недолюбливает датчан, поэтому Торда не удивили слова хёвдинга. Его больше удивляло то, что Ормульв уже который день никого не подпускает к своей палатке, кроме двух верных людей, да и сам заглядывает туда лишь изредка. И еще среди ночи ему показалось, будто он слышит доносящийся оттуда женский плач.

Один раз в день им приносили пресную воду в маленькой кружке – два или три глотка. Кормить их Ормульв запретил – чтобы поняли, чья воля теперь над ними, перестали дерзить и покорились. Нутро уже сводило голодной судорогой, во рту пересохло, губы потрескались, и даже если бы пленницам разрешили кричать во всю мочь и звать на помощь, ничего, кроме слабого стона, они не издали бы. Долгождана то забывалась тяжелым сном, то тихо плакала, глядя на подругу. А Йорунн словно была не здесь, а где-то далеко – лежала, полуприкрыв глаза, с отрешенным видом, на расспросы не отвечала, или отвечала невпопад. Долгождана боялась, как бы ей не стало хуже и все проверяла – дышит ли? Бьется ли сердце?

А сама все думала: на корабле немало людей, верных Эйвинду; что они скажут, когда поймут, что снекка плывет мимо Вийдфиорда?

– Датские корабли!

Йорунн вздрогнула и открыла глаза. Не те, которые от томившей ее жажды сделались сухими и мутными. Внутренним взором обвела она палатку, себя, лежащую без движения, подругу, склонившуюся над ней. А потом вдруг сделалась легкой, как дуновение ветра, и выскользнула из-под кожаного полога, и полетела над палубой, оглядывая все вокруг. Мысли ее были ясными и спокойными: она уже знала, что Великая Мать ответила на молитвы своей дочери.

«Стань легкокрылым голосом моря, поймай звезду и брось ее на спину морского коня влюбленного Аса битвы!»

Где-то в небе пронзительно крикнула белокрылая чайка.

Корабли приближались. Вот уже стоявший на носу драккара Инрик приветственно замахал рукой. Ормульв хёвдинг нахмурился и сжал в кулаке сорванное с шеи Йорунн украшение, раздумывая, что с ним теперь делать. Нехорошее предчувствие шевельнулось в его душе… Гуннарссон размахнулся, швырнул оберег в море и пошел на нос снекки, туда, где полагалось находиться вождю.

Он не оглядывался и потому не увидел, как сверкнувший на солнце камень подхватила на лету большая белая птица.

Чайке померещился блеск рыбьей чешуи, потому она схватила украшение сама, без помощи Йорунн. Но тут же морская хищница поняла, что это не съедобно, и едва не выпустила оберег. Ведунье, которая теперь находилась в ее крылатом теле – не хозяйкой, но гостьей, пришлось немного слукавить: она так ярко представила, как бьется в клюве маленькая серебристая рыбка, что чайка только крепче сжала клюв и принялась набирать высоту. Йорунн смотрела ее глазами и видела Инрика, стоявшего на носу драккара. Мягкие уговоры и просьбы приблизиться к кораблю не помогали, пришлось вспомнить манящий запах свежеиспеченного хлеба и убедить птицу, будто человек с корабля держит в вытянутой руке целую горбушку. Вот еще чуть-чуть и… В нужный момент Йорунн выскользнула из тела чайки. Видения рассеялись, и оказавшаяся над палубой птица с испуганным криком рванулась прочь, выронив оберег прямо под ноги молодому вождю. А Йорунн, не удержавшись, рассмеялась и поплыла себе дальше над морем в сторону снекки, к которой уже подходили оба драккара.

Большего сделать она не могла…

Видимо, на датском корабле поняли, что снекка не остановится, чтобы вожди могли как положено обменяться приветствиями и новостями, и Вилфредссону это показалось обидным. Их кормщик неожиданно повернул руль, и проворный драккар пошел наперерез легкой снекке. Торд, не дожидаясь приказа, тоже развернул корабль и велел гребцам убрать весла. Снекка и драккар сошлись совсем близко, почти соприкоснулись бортами, и на драккаре уже сбрасывали парус. Второй корабль сбавил ход, оставаясь в стороне. Ни Ормульв, ни многоопытный Торд так и не вспомнили, чей он.

– Зря мы остановились, – сердито сказал кормщику хёвдинг. – Нужно было обойти их и плыть дальше.

– Что плохого в том, чтобы поздороваться с сыном Вилфреда Скалы? – Торд спустился с высокого кормового сиденья, взмахом руки отдавая приказ сворачивать парус. – Датчане не враги нам. К тому же солнце садится, нужно искать место для ночлега. А дожидаться рассвета всем вместе не так скучно.

Ормульв ничего не ответил. Он увидел троих датских воинов, легко перепрыгнувших с драккара на снекку. Инрик Вилфредссон был среди них.

– Здравствуй, Ормульв хёвдинг. Куда это ты так спешишь на ночь глядя?

– И ты здравствуй, Инрик, – подавив в себе злость, проговорил Гуннарссон. – Мы направлялись в Рикхейм, что в Вийдфиорде, и хотели засветло пристать к ближайшему берегу, чтобы отдохнуть до утра. Ты, верно, возвращаешься с альтинга? Кто это с тобой? – он показал в сторону черного корабля.

– Харальд, сын Гутрума. Теперь и у меня есть побратим, – ответил Инрик, оглядывая снекку. Стоящая на корме палатка, возле которой прохаживался один из хирдманнов, привлекла его внимание, и это не укрылось от глаз Ормульва. Тогда рыжеволосый хёвдинг нарочно встал на пути у датчанина, не позволяя ему ни рассмотреть палатку, ни тем более приблизиться к ней.

– Какими еще новостями порадуешь, Вилфредссон?

Инрик ничего не ответил. Молча протянул руку, раскрыл ладонь… серебристой змеей обвивала его пальцы цепочка, зеленоватой звездой сверкал обережный камень, подарок датского вождя. И Ормульву почудилось, будто за ворот рубахи хлынула ледяная волна… Ошеломленный и снедаемый страхом, он, сам не понимая, зачем, попытался выхватить у Инрика злополучную вещицу. Но датчанин снова сжал ладонь и пристально поглядел в глаза хёвдингу. А потом жестко спросил:

– Где Йорунн?

Лицо Ормульва побагровело не то от злости, не то от досады, а может, и от жгучего стыда, как у мальчишки, которого застали за непристойным занятием. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать – никто так и не узнал, как именно собирался оправдываться Гуннарссон, хотел ли он прикинуться удивленным и солгать, или же грубо ответить датчанину, чтобы тот убирался прочь… Потому что именно тогда в звенящей, напряженной тишине из палатки донесся слабый вскрик:

– Помогите!

Воин, стоящий поблизости, сначала растерялся, потом выхватил нож. Тогда Инрик оттолкнул Гуннарссона и стал пробиваться на корму – двое людей Ормульва буквально повисли на нем, пытаясь удержать. Остальные смотрели удивленно, не понимая, что происходит. Датчане выхватили мечи, в ответ несколько хирдманнов взяли в руки тяжелые весла. Кто-то уже вытаскивал из сундука оружие…

– Стойте! – приказал кормщик Торд. – Для того ли Эйвинд конунг заключал договор с Вилфредом хёвдингом, чтобы вы здесь разодрались, как собаки?

Нахмурившись и уже предчувствуя разгадку, он решительно направился к палатке, но отдернуть полог и заглянуть внутрь не успел. Воин с ножом бросился на него, безоружного, а тем временем опомнившийся Ормульв метнул в спину кормщику короткий топор, висевший у него на поясе.

Торд не успел увернуться. Брони на нем не было, и узкое лезвие с хрустом вошло в тело между лопатками. Кормщик дернулся и тяжело повалился на схватившего его воина, повис у него на руках, хрипя и разбрызгивая показавшуюся на губах кровь. Человек Ормульва отпустил его, и Торд мешком упал на палубу, да так и остался лежать.

– Все на весла! Я сам поведу корабль! – в запале рявкнул Гуннарссон и повернулся к Инрику. – А датчан выбросьте за борт, пусть вплавь добираются до драккара!

Несколько мгновений на снекке ничего не происходило, а потом раздался глухой удар… и Ормульв хёвдинг, покачнувшись, рухнул лицом вниз прямо к ногам Вилфредссона. А стоящий за ним светлобородый хирдманн опустил на палубу тяжелое сосновое весло и сдержанно проговорил:

– Бить со спины – удел труса, но я лишь следовал примеру своего вождя.

Звали воина Асгрейв. Кормщик Торд был его другом.

Верных Ормульву людей на снекке оказалось четверо. Всех их когда-то привезли рабами на остров Хьяр, но позже они захотели служить Эйвинду конунгу, дали клятву и вновь обрели утраченную свободу. Теперь же трое из них, обезоруженные и связанные, лежали на палубе рядом со своим предателем-вождем. Четвертый дрался до последнего, желая встретить смерть с оружием в руках, как подобает настоящему викингу. Но все знали, что валькирии не прилетят за тем, кто нарушил клятву, поэтому изрубленное тело просто выбросили за борт. Пусть морской хозяин Эгир сам решает, как поступить с таким гостем.

А столпившиеся у палатки воины откинули полог и увидели горько плачущую Фрейдис, склонившуюся над бледной, неподвижно лежащей ведуньей. Инрик прижал ладонь к шее девушки, почувствовал слабое биение жизни под кожей и приказал:

– Принесите воды!

А потом, развязав веревки, сам принялся смачивать пересохшие губы Йорунн и осторожно поить ее из кружки, сам отнес девушку на драккар и велел своим людям забрать туда же Фрейдис. Спустя какое-то время, Йорунн пришла в себя и очень удивилась, обнаружив, что находится среди незнакомых людей на чужом корабле.

– Я подумала, что ты умираешь, – прошептала Долгождана, обнимая подругу. – И тут услышала знакомый голос совсем рядом, на снекке. Даже если бы мне это стоило жизни, я бы все равно позвала на помощь…

Эту ночь они провели в шатре молодого вождя датчан. Йорунн пыталась уснуть, но чувствовала себя настолько уставшей, что даже закрыть глаза не было сил. Стертую веревками кожу на запястьях и под коленями саднило, во всем теле ощущалась ломота, голова кружилась. Девушка лежала и молча смотрела перед собой, в темноту ночи. Долгождана прижалась к ней. Слава богам, все обошлось, и теперь их никто не обидит. Великая Мать, спасибо тебе, заступница, и больше всего – за чудо, которое помогла сотворить…

Еще Йорунн думала об Инрике. Удивительно сложилась судьба! Не Асбьерн, не Эйвинд – отвергнутый ею датчанин явился в нужный момент, чтобы спасти их, избавить от страшной участи, уготованной Ормульвом. «Влюбленный Ас битвы» – так называли его маленькие тролли. Какие еще испытания уготованы ей и ему? Неужели боги давали понять, что она поспешила с решением?

Одно она знала точно: если бы ее душа не нашла пути назад и навеки осталась бы в птичьем теле, крылья понесли бы ее не вслед за драккаром в земли данов, а на остров Хьяр, где почти каждую ночь проводит без сна зеленоглазый конунг…

Утром Инрик Вилфредссон заглянул в шатер проведать спасенных и первым делом вынул из-за пазухи зеленоватый камень на цепочке. Порванные звенья успел починить какой-то умелец.

– Спасибо тебе, Инрик, – проговорила Йорунн, надевая оберег на шею. – Мы в неоплатном долгу перед тобой. И Асбьерн ярл тоже – ведь ты его невесту из плена вызволил.

– Невесту, значит, – молодой вождь поглядел на Долгождану и спросил: – А почему же он сам не поплыл следом и не отрубил этим ворам их грязные руки по локоть?

– Видно, не смог, – ответила ему Йорунн. – Ормульв сказал, что сломал рулевое весло на драккаре Асбьерна, а кнарр не догонит быструю снекку.

– Гуннарссон не просто вор, – подала голос Долгождана. – Он не хотел плыть в Рикхейм, как велел ему Эйвинд конунг. Он собирался идти на снекке к Олаву Стервятнику на остров Мьолль. И нас туда отвезти.

При упоминании о Стервятнике лицо Инрика потемнело. Он не стал ничего больше спрашивать и вышел, а чуть позже девушкам передали, что вождь принял решение и драккары поведут снекку на Хьяр.

Весь первый день сильно штормило, и небо заволокло тучами, но ближе к ночи ветер стих, море успокоилось и среди облаков стали проглядывать звезды. Йорунн нашла в себе силы встать и выйти наружу – уж очень хотелось ей полюбоваться на бескрайний морской простор да на темное северное небо. На корме никого не было, кроме Инрика – вождь стоял у правила сам. Увидев девушку, он подошел и молча накинул ей на плечи свой теплый плащ.

– Спасибо, – улыбнулась Йорунн. – Скажи, далеко ли еще до острова Хьяр?

– Если погода не изменится – дня два пути, – ответил молодой датчанин. – А если ветер будет попутный, то меньше.

– Я попрошу богов о попутном ветре, – девушка вздохнула и подняла задумчивые глаза к небу. – Надеюсь, они еще не устали слушать мои молитвы.

– А ты и правда силой немалой владеешь, – сказал ей Инрик. – Я слышал о колдунах, которые могли обернуться медведем или волком, но чтобы превратиться в птицу…

Девушка тихонько рассмеялась.

– Что ты! Я ведунья, а не оборотница. И мои ведовские силы тут не помогли бы. У нас не было иной надежды, кроме как на чудо. Я неустанно молилась, и боги явили его... Я не могу рассказать тебе больше, Инрик, чудеса не любят огласки.

Молодой датчанин кивнул.

– Когда чайка бросила твой оберег на палубу, я сразу понял: случилась беда, – проговорил он. – Но даже представить не мог, что творится у вас на снекке. Я не слишком хорошо знал Ормульва Гуннарссона, потому решил сам все проверить и велел своим людям держать оружие наготове. Они очень удивились такому приказу, ведь с давних пор наших вождей связывала дружба.

– Ормульв хёвдинг тоже называл себя другом Эйвинда и Асбьерна, а потом предал их обоих, – отозвалась Йорунн, глядя на снекку, рассекавшую волны чуть позади драккара. – Скажи, Инрик, где он сейчас?

– Он и его люди сидят, привязанные к мачте, а мои хирдманны за ними присматривают, – усмехнулся Вилфредссон. – Еще я отправил на ваш корабль своего кормщика, чтобы он заменил убитого Торда.

Йорунн ахнула, прижала ладонь к губам, а потом повернулась к нему и потребовала рассказать обо всем, что происходило на снекке. Выслушав Инрика, молодая ведунья горестно покачала головой:

– Нет в душе Ормульва ничего светлого. Такие, как он похожи на темных богов: слабых духом они подчиняют своей воле и заставляют творить зло, сильных же от бессилия убивают… Жаль мне храброго и разумного Торда, но думаю, если бы снекка и твой драккар разминулись в море, людей, верных Эйвинду, погибло бы много больше, – она помолчала, потом добавила: – Не знаю, смогу ли я когда-нибудь отплатить тебе добром за добро.

– Сможешь, если отдашь мне свое сердце, – негромко отозвался молодой вождь. – Боги не зря вновь свели нас вместе. Что если в прошлый раз ты поторопилась с отказом?

Йорунн ничего не ответила, глядя на волны.

– Я увезу тебя в Готланд и возьму в законные жены, – волнуясь, проговорил Инрик и подошел ближе. – Выплачу богатый мунд твоей родне, а на Хьяр пришлю другую ведунью. Станешь хозяйкой в доме богатого хёвдинга.

Девушка отступила на шаг. Каждое слово датчанина причиняло ей нестерпимую муку. Трудно было ответить «нет» седобородому Вилфреду, а уж сыну его, да еще глядя прямо в глаза…

– Знаю, ты не успела меня полюбить, – продолжал Инрик, – но обязательно полюбишь, когда узнаешь получше. Отец говорил мне, что твое сердце свободно.

– Это не так, – еле слышно ответила Йорунн. – Я не лгала твоему отцу, просто тогда не успела понять, что со мной происходит. А потом вдруг поняла.

– И чьей же ты зовешься невестой? – нахмурился молодой вождь. Девушка долго молчала, не зная, что ответить, и он потерял терпение: – Вижу, пустое болтаешь, душу мне рвешь! Сына Вилфреда Скалы, будущего хёвдинга, в мужья тебе мало? Или просто помучить меня захотела? А не думаешь о том, что я силой могу тебя увезти? Отдам приказ – и драккары отправятся в Готланд, а снекку одну поведут на Хьяр, и мои люди скажут Эйвинду конунгу, что ты ушла со мной по своей воле!

У Йорунн от его слов перехватило дыхание. Мать милосердная, что же такое творится? Беда за бедой идут чередой… Случись что, Долгождана откроет конунгу правду – и начнется разлад у старых друзей, забудется договор, и поход на Мьолль вновь превратится для Эйвинда в несбыточную мечту… Нет, ни за что!

Девушка собрала все силы, посмотрела в глаза датчанину и тихо проговорила:

– Ты сказал однажды, что тебя еще никто не называл бесчестным. А теперь говоришь совсем как Ормульв Гуннарссон. Тогда я тебе поверила, а сейчас – нет. Впрочем, поступай как знаешь.

Йорунн сняла с плеч плащ Инрика и положила его на скамью. Повернулась – ноги дрожали, отказывались идти – и ушла в шатер, к спящей подруге. Всю ночь она то проваливалась в сон, полный тревожных сновидений, то открывала глаза и прислушивалась к плеску волн за бортом, то, беззвучно всхлипывая, роняла слезы на шерстяное одеяло. И утром первая выбралась из шатра, чтобы поглядеть, с какой стороны встает солнце.

Дул сильный, прохладный ветер. Корабль по-прежнему шел на Хьяр.

Глава 15

На рассвете Асбьерн ярл отдал приказ спускать драккар на воду.

– Что ты делаешь? – вразумлял его Сигурд. – Руль безнадежно испорчен: весло подпилено, ремни срезаны, планки разбиты… А то, что вы за три дня склепали, разнесет в щепки первая же волна! Погибнет корабль, и вы вместе с ним!

Но Асбьерн его не слушал. Сам подкладывал деревянные катки под киль, сам, упираясь ногами в землю, толкал морского коня в родную стихию. Рядом налегали на борта верные хирдманны. Кто-то уже тащил из сарая весла, готовил оружие и припасы в дорогу. Никто не ждал добра от предстоящего похода – все понимали, что время потеряно, и теперь едва ли они сумеют найти на морских просторах быструю снекку. Одна надежда – на удачу Асбьерна, да на то, что справедливые боги не помогут предателю.

И только Сакси, пришедший поглядеть на корабль, в который раз повторил:

– Все будет хорошо.

– Помолчи, – оборвал его Эйвинд конунг. – И так уже лучше некуда.

Несколько бессонных ночей оставили след на лице молодого вождя. А на Асбьерна и вовсе было страшно смотреть: осунулся, синие глаза потемнели, и в глубине их нет-нет да сверкали яростные молнии. Младшие девчонки, прежде всегда с улыбкой выбегавшие навстречу ярлу, теперь боялись попадаться ему на пути.

Уже подняли мачту и собрались насадить на форштевень резного дракона, когда на берег с нежданной вестью примчался Хаук:

– Дозорные заметили корабли!

Все взгляды устремились к морю. Асбьерн поднялся на скалу к береговым стражам, поглядел сам и, вернувшись, рассказал, что видел два драккара и снекку, идущих к острову на веслах.

– Они еще далеко, – волнуясь, проговорил он, – и все паруса убраны, но если глаза мне не лгали, то там была наша снекка.

Когда драккар Инрика подошел к острову, на берегу успели собраться все жители Стейнхейма. Датчанина узнали – многие махали руками и выкрикивали приветствия. На плывшую чуть позади снекку поглядывали с тревогой: какие новости привезет корабль? Много ли слез придется пролить, и кому?

Йорунн опять нездоровилось. Она сидела на скамье, закутанная в плащ, уронив голову на плечо Долгожданы. Было бы сил побольше – встала бы рядом с вождем на носу, разглядела бы в толпе одного-единственного человека… и, наверное, не сдержавшись, заплакала бы от счастья. Вот как сейчас…

– Скоро уже, – утешала ее подруга. – Не плачь.

А сама все выглядывала из-за висевших вдоль борта щитов, высматривала среди встречавших темноволосого ярла. Асбьерн, суженый мой, были бы крылья – я бы птицей летела впереди корабля…

Драккар, наконец, причалил, и Инрик первым сбежал по веслу на берег.

– Рад видеть тебя, Эйвинд Торлейвссон! И тебя, Асбьерн Счастливый.

– Здравствуй, сын Вилфреда! – ответил конунг. А его побратим скользнул по Инрику невидящим взглядом и направился к морю. Снекка шла медленно, слишком медленно, и он пошел ей навстречу, упрямо сражаясь с волнами. Они обступили ярла по пояс, когда над его головой вдруг раздался крик:

– Асбьерн!

И Долгождана, которую никто не успел удержать, спрыгнула вниз с высокого борта, и морская вода накрыла ее с головой, а потом вынесла прямо в объятия Асбьерна. И он крепко прижал ее к себе, забыв обо всем на свете. Живая вернулась! Счастье!

Йорунн спускалась по сходням медленно, словно во сне. Шла, не стирая слезы, все еще бежавшие по щекам, и видела, как Эйвинд конунг бросился ей навстречу. Но не добежал, словно наткнулся на невидимую стену, остановился в нескольких шагах… а ей помстилось – были бы одни на берегу, схватил бы на руки и не отпускал бы больше никогда…

– Вернулась, – совсем тихо произнес вождь. – Слава богам!

Йорунн подошла к нему, но сказать ничего не смогла – от волнения горло перехватило. Эйвинд тут же заметил, как она изменилась за эти дни – побледнела, ослабла, увидел ее припухшие, потрескавшиеся губы, которые целовал, казалось, вечность назад – на празднике. Девушка опустила глаза и вдруг покачнулась, стала оседать на землю и упала бы, если бы не подхватили ее чьи-то крепкие руки.

– Я же говорил: все будет хорошо! – рассмеялся у нее над ухом Сакси. – А ты, вождь, приказал бы своим людям баню топить. Если ты до сих пор не заметил – гости у нас!

Черный драккар пристал к острову самым последним.

– Я встретил Харальда сына Гутрума на альтинге, – сказал Инрик Эйвинду. – И мне очень захотелось тебя с ним познакомить.

К кораблю поднесли сходни, и по ним, не торопясь, сошел на берег невысокий, но крепко сложенный темноволосый воин. Был он еще совсем молод, моложе Инрика, и вряд ли кто мог назвать его красивым. Бывают люди, у которых лицо меняется вместе с мыслями: одолеют мрачные думы, обида или злость – облик становится безобразным; а светло на душе, улыбнется человек – вроде и глаз не оторвать… Харальд сын Гутрума был как раз из той породы, и сейчас лицо его казалось вырубленным из серого камня. Только глаза что два янтаря глядели из-под густых бровей. Эйвинд конунг поглядел на него и почему-то сразу подумал: этот человек потерял все и живет только ради мести.

Инрик стал рассказывать, как они с Харальдом совершили священный обряд и связали себя узами побратимства. Эйвинд слушал и краем глаза смотрел, как счастливый, смеющийся Асбьерн выносит на берег свою невесту, а та обвила его шею руками, прижалась – не оторвать… Вот Унн и Ольва с трудом уговорили ее отлепиться от ярла, стали заворачивать в плащ – с какой неохотой разжал объятия побратим, отпуская любимую… Ему хорошо, он клятвой не связан, и ближе к осени в Рикхейме соберут свадебный пир, на котором ярл назовет златокосую Фрейдис своей женой. А его, Эйвинда, одинокое ложе так и останется холодным, и на ясене его рода не появится новых ветвей…

– Конунг! – окликнули с берега. – Торлейвссон!

Эйвинд обернулся. От снекки шли люди Инрика, держа за углы кожаный плащ, на котором лежало неподвижное тело. А следом по сходням спускались друг за другом четверо пленников, и Ормульв Гуннарссон шел первым. Встретившись взглядом с Эйвиндом, он не отвернулся, не опустил глаза, а усмехнулся весело и сказал:

– Ну, здравствуй, брат!

Когда Ормульву пошел пятнадцатый год, родственники его отца стали спорить о том, является ли мальчишка законным наследником Гуннара Длиннобородого или все же придется провести для него эттлейдинг – обряд введения в род. С одной стороны, никто не выказывал сомнений в том, что отец мальчика Гуннар, но ведь, если подумать, Ормульв появился на свет уже после смерти викинга, когда его жена стала свободной женщиной и могла выйти замуж за другого… Эти бесконечные споры были только на руку Ормульву. К тому времени он уже привык думать о себе, как о сыне конунга, и предпочел бы назваться безродным, лишь бы не входить в семью, которую он не считал своей. Потому, услышав, что конунг с сыновьями собираются плыть в Халогаланд, в гости к Олаву хёвдингу, Ормульв стал уговаривать Эйвинда взять его с собой на корабль. И все старался показать наставнику Сигурду, как он не по годам ловок, силен, и как предан молодым Торлейвссонам.

А уже на корабле начал думать: вот бы встретились на пути жаждущие поживы разбойники… вот бы пал в неравном бою старший из братьев, Орм… и Эйвинда пронзил стрелой вражеский лучник, а малолетнего Хельги подняли бы на копье… Тогда он, Ормульв, один из тех храбрецов, что сражались и уцелели в бою, подошел бы к скорбящему Торлейву и негромко сказал: у тебя остался еще один сын, конунг…

Но когда придуманная напасть наяву полыхнула в лицо обжигающим пламенем, ощетинилась острыми копьями и замахнулась тяжелой секирой, Ормульв Гуннарссон, храбрый и преданный воин, бросил свой меч и выпрыгнул с кнарра в море, улучив мгновение, когда Сигурд повернулся к нему спиной…

Асбьерн ярл, услышав слова Ормульва, подошел и сказал, с трудом сдерживая гнев:

– Придержи язык, Гуннарссон. Никогда в роду Эйвинда не было предателей и воров!

– Тебе-то откуда знать? – усмехнулся хёвдинг. – Ты чужеземец, изгнанник, лишенный всего. Верный пес, за подачку готовый мчаться куда угодно и лаять, когда прикажут.

Вокруг раздались возмущенные крики. Несколько хирдманнов схватили Асбьерна за плечи – ослепленный яростью, он едва не бросился на обидчика, и случись так, уже не пришлось бы собирать людей, не над кем было бы вершить суд. Таким своего побратима Эйвинд видел лишь однажды – в замке МакГратов, когда юный Артэйр бился с теми, кто предал его отца.

– Остынь, Асбьерн, – проговорил конунг. И спросил Ормульва:

– За что ты убил кормщика?

– Он нарушил мой запрет, – отозвался Гуннарссон. – Поделом ему.

– Зачем ты увез с собой девушек? – спросил его Инрик.

Ормульв в ответ лишь ухмыльнулся, и молчавший до этого времени Сигурд сказал:

– Твои дружки, Гуннарссон, хоть и получили свободу, но в душе остались рабами. А ты… Боги порой ошибаются и позволяют презренному рабу родиться в теле свободного. Если бы твоя мать знала, кого носит под сердцем, она бы легла вместе с мужем на погребальный костер…

– Не смей говорить о моей матери! – оборвал его хёвдинг.

– Довольно, – остановил их Эйвинд. – У вас еще будет время для перебранки. Ближе к вечеру соберем хустинг, а пока я хочу побеседовать с глазу на глаз со своими людьми и с датчанами, и узнать, как все было на самом деле.

Ормульв до последнего надеялся, что единственный уцелевший сын Торлейва конунга умрет от ран. Но старый Хравн знал свое дело, и к концу лета Эйвинд начал вставать и понемногу осваиваться на острове, а окрепнув и набравшись сил, стал ходить с рыбаками на лодке и помогать отцу готовить жилище к зиме. Когда выпал снег, он попросил Сигурда сделать ему лыжи, и очень скоро даже Ормульв с трудом мог угнаться за ним. Иногда Гуннарссон думал с досадой: вот бы искалеченный недомерок поскользнулся на круче, сорвался вниз и сломал себе шею… и тогда конунг обрел бы другого сына – более крепкого, более рослого, более хитроумного. И ввел бы его в род, сшив священный башмак, как положено по обычаю, и все стали бы называть его Торлейвссоном и наследником конунга. Единственным законным наследником…

Но боги хранили Эйвинда, и мечтам Ормульва не суждено было сбыться. За несколько зим Эйвинд вырос, возмужал и превратился в настоящего воина. Торлейв гордился сыном и называл его своей правой рукой. Рукой, сжимающей меч… Мальчишку, который не был рожден для того, чтобы стать вождем, теперь называли будущим конунгом.

Это было несправедливо. Испокон веков соблюдался закон: наследие предков, земля и власть переходили к старшему из сыновей. Ормульв родился на три лета раньше, но не мог заявить о своих правах до тех пор, пока Торлейв не ввел его в род и не сделал их с Эйвиндом братьями. А конунг не собирался этого делать, как ни старался Ормульв заслужить его уважение и отцовскую любовь.

Оставались еще священные узы побратимства, которые были порой сильнее, чем кровное родство. Ормульв всюду следовал за Эйвиндом, не раздумывая, отправился с ним в поход, когда Вилфред Скала предложил юному Торлейвссону место у весла на своем драккаре, сражался с ним плечо к плечу и часто говорил о своей верности и дружбе. Он надеялся, что рано или поздно Эйвинд предложит ему совершить обряд. Так бы и случилось, если бы однажды во время похода Вилфреду хёвдингу не пришло в голову навестить в землях скоттов старого друга.

Если бы не появился у них на пути этот черноволосый выскочка-Артэйр…

У погибшего Торда не было в Стейнхейме ни жены, ни детей, ни других родственников. Но нашлось немало тех, кто готов был помочь храброму кормщику собраться в дорогу и отправиться в царство мертвых, зовущееся Нифльхель. Хьярти хёвдинг, с которым Торд часто ходил в походы, взял троих хирдманнов и пошел с ними за ворота, на каменистый склон, где жители острова хоронили своих умерших. Выкопать глубокую яму не удалось, но они набрали камней и обложили ими края могилы так, что она стала похожа на длинную, узкую лодку. Тем временем двое верных друзей переодели Торда в крашенную рубаху и штаны, натянули на застывшие ноги мягкие кожаные сапоги, застегнули на нем воинский пояс с ножнами и вложили в руки кормщика меч. Женщины собрали все его вещи и приготовили угощение, которое пригодится умершему в пути. Не жалели ни хлеба, ни сыра – кто знает, как далеко находится царство старухи Хель и как долго придется туда добираться пешком.

Вождям обычно давали с собой коня или снаряжали целый корабль, чтобы они могли быстрее попасть на неведомый берег. Хотя когда умер Торлейв конунг, его положили в обычную лодку – не было на острове Хьяр лошадей, а с трудом добытые корабли оставили тем, кто в них больше нуждался…

Когда день перевалил за середину, Асбьерн ненадолго заглянул в женский дом, проведать свою Фрейдис. Она встретила его радостной улыбкой – уже умытая, причесанная, переодетая в чистое платье. Но все же от внимательных глаз ярла не ускользнул ни отпечаток страдания, оставшийся на ее лице, ни следы от недавних слёз. Не укрылись синяки и ссадины от веревок, видневшиеся на тонких запястьях. Асбьерн не стал ни о чем спрашивать девушку, не стал утешать – просто молча обнял и зарылся лицом в ее золотистые волосы. Прежде неведомая горькая нежность заполнила его душу, защемила сердце. И тогда он понял, что должен сделать…

Мой повелитель Один, могучий Тор и щедрый Фрейр, я прошу вас о милости! Помогите мне уберечь от невзгод мою Фрейдис! Пусть все беды, что уготованы ей судьбой, достанутся мне одному – я мужчина и воин, я выстою. Справлюсь со всем, лишь бы ее защитить!

– Кому-то придется раньше всех пойти на снекке в Вийдфиорд, – сказал он вслух немного погодя. – И будет лучше, если отправлюсь я. Поплывешь со мной?

Долгождана кивнула. Тогда он склонился чуть ниже и тихо добавил:

– Тогда свадебный пир соберем перед отплытием.

Едва Йорунн закрывала глаза и пыталась уснуть, как ей начинало казаться, будто лежит она не на лавке в доме у Хравна, а в палатке, за кожаным пологом, и волны качают корабль вверх-вниз, и снасти скрипят, и в небе слышны крики чаек. У нее не хватало сил бороться с мороком – темная морская вода поднималась все выше, перетекала через борт, заливала палубу, подбиралась к ногам… Тогда она испуганно вздрагивала и просыпалась.

А проснувшись, снова видела знакомые стены, огонь, пляшущий в очаге, и Сакси, сидящего рядом и гладившего ее по голове. От его прикосновений делалось легче, и морок постепенно стал отступать. Палуба перестала качаться, птичьи крики и плеск воды растаяли, все вокруг заполнили тишина и покой…

Смэйни заботливо укрыла спящую ведунью меховым одеялом.

Ормульва хёвдинга и его людей оставили сидеть посреди двора, у всех на глазах, чтобы каждый, кто пожелает, мог подойти и высказать им в лицо то, что не позволят сказать на тинге. Гуннарссон бесстрашно поглядывал по сторонам, готовый ответить на любую угрозу и оскорбление. Но жители Стейнхейма смотрели на него – и проходили мимо… Только один мальчишка осмелился запустить в пленников камнем. Плоский голыш угодил Ормульву в грудь. Хёвдинг усмехнулся:

– Вряд ли ты сделал бы это, щенок, будь у меня развязаны руки.

Рядом с мальчишкой возникла Ольва, схватила несмышленого за ухо и строго сказала:

– Настоящий воин не станет глумиться над слабым и беспомощным, даже если тот ему враг. Храбрецы не нападают со спины, не бьют исподтишка, а оставляют противнику оружие и вызывают на поединок, где уже боги решают его судьбу.

– Складно болтаешь, чужеземка, – отозвался Ормульв. – Может, дашь ему меч, а мне мой топор, и посмотрим, на чьей стороне боги?

Остальные пленники рассмеялись. Ольва отпустила мальчишку и встретилась взглядом с Гуннарссоном. Ледяное презрение сквозило в ее глазах.

– Я говорила не для тебя, нидинг , – сказала она. – Тому, кто нарушил все мыслимые законы, не дадут умереть в честном бою.

Девушка повернулась и ушла. И тогда один из тех, кто сидел рядом с Ормульвом, тревожно спросил своего вождя:

– Как же они поступят с нами, Гуннарсон?

Хёвдинг задумался.

Глава 16

Торлейв конунг отправился в Нифльхель три зимы назад. Вместе с ним умерла последняя надежда Ормульва на воссоединение с его семьей.

Новым вождем стал Эйвинд, и Асбьерн ярл, на правах его верного друга, делал все, что хотел, и получал больше, чем ему полагалось. Драккар, который они вместе с Ормульвом захватили во время похода, конунг отдал во владение Асбьерну, а Гуннарсона отблагодарил тем, что позволил ему называться хёвдингом. Ормульв проглотил обиду, но не расстался с мечтой о собственном корабле и следующей весной взял в бою красивую легкую снекку, которой даже дал имя – Морская Змея. А вышло так, что на этой снекке стал ходить хёвдинг Асбьерна, Хьярти. Как раз тогда появились слухи о хороших землях на западе и нужно было разведать, есть они на самом деле или нет.

Ормульв и Асбьерн теперь отправлялись за добычей вдвоем – приняв на себя бремя власти, Эйвинд стал реже покидать остров. Торлейв конунг желал только одного: прожить остаток жизни так, чтобы больше никто из-за него не умер; молодому вождю этого было мало. Он хотел вернуть себе земли предков и поклялся отцу, что непременно сделает это – соберет хирд, поплывет с ним на Мьолль, убьет Олава Стервятника и вложит в свои ножны украденный отцовский меч. Желание его было смелым и благородным, но поначалу казалось несбыточным. Для похода на Мьолль нужны были воины, оружие, доспехи, корабли, а значит, много серебра – откуда всему этому взяться на каменистом, бесплодном острове? Особенно если верный друг конунга тратит добытое серебро то на приглянувшихся ему рабынь, то на прожорливого длиннолапого щенка для Эйвинда, то на подарки чужим женам и дочерям… Ормульв никому ничего не дарил, но женщины любили его не меньше, чем ярла.

Однажды во время похода они спасли людей с разбившегося о скалы кнарра. Среди них была девушка по имени Эсси, светловолосая, голубоглазая красавица с острова Лугр. Она понравилась Асбьерну, и Ормульв это заметил. Он видел, как ярл улыбался ей, как дарил разноцветные бусы. И решил сделать все, чтобы она ему не досталась.

Ничто так не радовало его на свадебном пиру, как взгляд Асбьерна, полный печали и досады. Впрочем, ярл быстро утешился в объятиях своей медноволосой рабыни. А Ормульв впервые всей душой прикипел к девчонке, ставшей его женой. Красивая, тихая, нежная, всегда глядевшая на него с восхищением – она напомнила ему давно ушедшую мать. Рядом с ней Гуннарсон забывал обо всем, даже о ненавистном Асбьерне. Хотя тот не упускал случая, чтобы о себе напомнить.

Именно он прошлой весной накануне праздника Сумарблот надоумил конунга ввести в род и назвать младшим братом сироту Халльдора, родившегося на острове Хьяр в семье рыбака и вскоре потерявшего мать, а затем и отца. Эйвинд много лет присматривался к мальчишке – Халльдор нравился ему, и не только потому, что был похож на погибшего Хельги. Из юного смельчака со временем мог выйти хороший воин и даже вождь – именно так и сказал ему Асбьерн. И конунг с ним согласился.

В день праздника летнего жертвоприношения был совершен эттлейдинг, и то, что никак не сбывалось для Ормульва, сбылось для безродного паренька. Асбьерн ярл, гордившийся своим подопечным, на пиру то и дело поднимал рог за его удачу.

Вот тогда Ормульв хёвдинг и решил, что убьет его.

Йорунн проснулась, услышав, что ее позвали по имени. Девушка открыла глаза, огляделась – возле очага хлопотала старая Смэйни, за перегородкой о чем-то вполголоса беседовали два ведуна. Она села на постели, и Смеяна Глуздовна тут же поднесла ей ломоть ячменного хлеба и кружку с козьим молоком. Йорунн с наслаждением сделала несколько глотков – ее больше не мутило, голова не кружилась, да и от усталости не осталось и следа. Словно ничего плохого с ней и не случалось.

– Дай-ка, дитятко, я тебе косу переплету, – старушка уселась рядом, провела частым гребнем по волосам девушки. – А то солнце к земле клонится, скоро на сход позовут. Разбойников судить будут.

Йорунн слегка нахмурилась. Из-за перегородки выглянул Сакси – лицо его тоже было безрадостным. Он подошел ближе, и девушка подняла на него внимательные глаза:

– Спасибо тебе за помощь, Сакси, – он молча кивнул и, словно невзначай, провел ладонью по узорчатой крышке ларца со снадобьями. – Скажи… как все будет?

Молодой ведун некоторое время пристально смотрел куда-то в сторону. Потом вздохнул:

– Иногда суд человеческий бывает менее суровым, чем суд богов.

Во дворе протяжно запел рог, созывая жителей Стейнхейма на хустинг. На этот раз пришли все, не только воины и их женщины, но и девушки, дети и даже рабы. Прогонять никого не стали, ибо дело, ради которого собрались, должно было остаться в памяти людей надолго.

Гуннарссона и его людей развязали и заставили подняться с земли. Ормульв медленно выпрямился, разминая затекшие руки, расправил плечи и молча обвел собравшихся взглядом. Трое его хирдманнов старались вести себя столь же храбро, но держались поодаль. Ни у кого их них не хватило духу встать рядом со своим вожаком.

– Ормульв сын Гуннара, – проговорил Эйвинд конунг, – тебя и твоих людей обвиняют в самом страшном из сущих на земле злодеяний. Ты нарушил клятву и предал своего вождя. Ты поднял руку на беззащитного человека и убил его. Ты силой увез не принадлежащих тебе женщин и жестоко обходился с ними. А еще ты посмел забрать то, что тебе не принадлежит, – он разжал ладонь и показал всем потемневшую от времени серебряную фибулу в виде головы волка. – И я при всех говорю, что ты обманщик, вор и предатель. Что скажешь в свое оправдание, Гуннарссон?

– Скажу, что я всегда был верен тебе, а ты не ценил этого, – отозвался Ормульв. – И еще скажу, что готов заплатить тебе виру за убийство кормщика, хоть он и виновен в том, что ослушался моих приказов. А ведунью я увез потому, что она моя по закону – Асбьерн обманом забрал ее у меня. Ее умения пригодились бы в Вийдфиорде. Что до невесты ярла, я забрал ее потому, что хотел проучить Эйдерссона, чтобы впредь не совался в чужие дела. А прав на эту застежку, – усмехнулся хёвдинг, – у меня больше, чем у тебя, Эйвинд вождь. Потому что испокон веков конунгом становился старший из братьев.

На несколько мгновений повисла тишина, которая затем сменилась возмущенными криками.

– С чего ты взял, что можешь называться моим братом? – нахмурился сбитый с толку Эйвинд. – Я уже начинаю думать, что Асгрейв зря с такой силой огрел тебя по голове…

– Моя мать, умирая, призналась, что отцом моим был Торлейв конунг, – ответил ему Ормульв, – а вовсе не викинг по имени Гуннар Длиннобородый! Потому-то она и не отправилась в Нифльхель вслед за мужем, и Торлейв не зря взял ее и меня в свой дом. Я такой же Торлейвссон, как и ты, Эйвинд. И, как твой кровный старший брат, после смерти отца я должен был называться вождем.

Собравшиеся люди недоуменно молчали. А Эйвинд и Асбьерн выглядели растерянными – такого ответа не ожидал никто.

– Вряд ли это возможно, – проговорил Сигурд. – Я хорошо знал Торлейва: он никого так не любил, как свою Асгерд.

– Пусть так, – на скулах Ормульва выступили красные пятна. – Но моя мать была очень красивая и кроткая нравом. Она бы не посмела отказать конунгу, вздумай он тайком позабавиться с ней.

Тут подал голос Хравн, стоявший рядом с вождем. Он прищурил выцветшие глаза, оглядел Ормульва и покачал головой:

– В тебе нет ничего от Торлейва конунга. Цветом волос и глаз ты похож на мать, а твое лицо, сложение, походка и даже отчаянный нрав – все напоминает о Гуннаре Длиннобородом. Я помню этого викинга. Он был славным воином.

– В твои годы многое забывается, высохший ясень Одина, – отмахнулся хёвдинг. – И правда мешается с вымыслом. Тебе ли судить?

Старый ведун умолк и сделал шаг в сторону, пропуская вперед молодого преемника. При виде Сакси Асбьерна вдруг осенило, и он обратился к мальчишке:

– Ты говорил, будто можешь знать то, что никому не ведомо. Если так, скажи нам, чья кровь течет в жилах Ормульва хёвдинга?

Сакси, не задумываясь, ответил:

– Кровь честной женщины с острова Мьолль, которая знала лишь одного мужчину – своего мужа. И кровь храброго воина, отдавшего жизнь за конунга, которому он поклялся служить до огня и костра. Не был ты сыном Торлейва, хёвдинг. Да и сыном Гуннара я бы тебя не назвал. Ты, словно гнойный нарыв, по воле недоброго бога зародился в чреве своей бедной матери.

Ормульв побагровел лицом и бросился на ведуна – плохо пришлось бы Сакси, если бы стоящие рядом хирдманны не нацелили в грудь Гуннарссона длинные острые копья.

– Ты лжешь! – прохрипел разгневанный хёвдинг. – Твой покровитель – Локи, зачинщик распрей, сеятель зла, трус, мерзостный лжец и распутник! А весь твой дар – сочинять небылицы да корчить из себя ведуна и провидца! Зря только конунг кормит тебя!

– Небылицы, говоришь? – нахмурился Сакси. Было видно, что его задели слова Гуннарссона. Молодой ведун пристально посмотрел на Ормульва, а потом сел на землю, поджав под себя ноги, и начал рассказывать…

Убить ярла Ормульв задумал во время морского похода.

Став хёвдингом, он имел право собрать собственный хирд. Пока что людей у него было мало – драккар в двадцать два весла и даже меньшую снекку он бы не смог повести один. Но зато нашлись среди прочих несколько бывших рабов, которые принесли клятву верности не только Эйвинду конунгу… У каждого из них были свои причины желать зла Асбьерну и его людям. Особенной нелюбовью пользовались трое братьев-хьяльтландцев, пришедших на остров вместе с молодым ярлом. Здесь их называли Бёрк, Стейн и Рауд; старший из них, Бёрк, был лучшим из хёвдингов Асбьерна. И все три брата были едины во мнении: из человека, позволившего сделать себя рабом, ничего путного не выйдет; рабство хуже, чем смерть, потому что на свете нет ничего дороже свободы. И, несмотря на то, что из многих вольноотпущенников получались хорошие воины, братья не спешили им доверять. За это их недолюбливали.

Прошлым летом, после праздника Мидсуммар, Эйвинд послал своего побратима и Ормульва на восток – говорить о мире со словенскими вождями. Дальний поход к чужим берегам лучше всего подходил для задуманного; на руку Ормульву было и то, что словене встретили их настороженно, и то, что встречи с князем пришлось ждать до утра, и то, что воины Асбьерна, в том числе братья-хьяльтландцы, решили поставить свои шатры на берегу и заночевать там. Ормульв вначале думал, что ярл отправится с ними, но Асбьерн остался на корабле. Той ночью все спали крепко – в воду для питья был добавлен заранее припасенный опий. Хёвдинг и верные ему люди за вечер не сделали ни глотка. Им нельзя было спать, для них эта ночь была судьбоносной.

Невозможно найти слова, чтобы описать содеянное ими. Доброе оружие было осквернено, сталь наносила смертельные раны не успевшим проснуться воинам, руки вождя плескали смолу на борта драккара и высекали огонь. А когда все же поднялся шум, и Асбьерн среди суеты и дыма метнулся к веслам, чтобы успеть на помощь тем, кто погибал на берегу, удар, нанесенный ножом предателя, остановил его. Ненависть вогнала оружие почти по рукоять… и если бы боги любили Асбьерна чуть меньше, он бы умер мгновенно. Но ярл был жив даже после того, как Ормульв вытолкнул его с корабля в воду, и после того, как он долгое время пробыл в воде, и после того, как милосердные волны вынесли его тело на берег. Где незадолго до восхода солнца и нашла его словенская ведунья Любомира.

В это время драккар, на котором уцелело чуть больше половины гребцов, уже шел под парусом обратно на запад и нес с собой страшную весть о ночном нападении вероломных словен, о гибели Асбьерна и многих его людей.

Троих братьев-хьяльтландцев на его борту тоже уже не было…

Жители Стейнхейма слушали ведуна и смотрели на Ормульва Гуннарсона. Таким они его еще ни разу не видели. Его лицо сделалось мертвенно-бледным, а безудержная ярость в глазах нет-нет да сменялась испугом. Трое бывших рабов за его спиной едва дышали от страха.

– Еще одна небылица! – совладав с собой, хрипло рассмеялся хёвдинг. – Однако, рассказанная складно, словно ты стоял рядом и наблюдал, как я поджигаю свой драккар и сталкиваю ярла в воду. Сразу видно, что ты вызнал обо всем у словенских девчонок, которые тоже лгут, будто их вожди не желали нам зла.

– Так и было! – воскликнула Долгождана, но Ормульв отмахнулся от ее слов:

– Ты тому не свидетель.

А Йорунн, стоявшая рядом с подругой, все силилась вспомнить, выловить то, что который день вертелось в ее голове… Что-то важное, то, что она упустила, не додумала, вовремя не поняла. Она скользнула рассеянным взглядом по Ормульву, по стоящему неподалеку Асбьерну… посмотрела на Сакси, который, казалось, бездумно водил ладонью по воздуху. Где-то она уже видела этот жест. Совсем недавно. Сегодня…

Внезапно разрозненные звенья в ее памяти выстроились одно за другим. Ормульв. Асбьерн. Ларец со снадобьями, и не только…

– Свидетель есть! – громко объявила она. И бросилась к домику Хравна за ларцом.

Сакси прикрыл глаза и широко улыбнулся.

Глава 17

– Той ночью мне не спалось, – вернувшись, стала рассказывать Йорунн. – Потому я отправилась к морю не на рассвете, а затемно, когда еще не проснулись птицы. И в тишине услышала слабый стон, больше похожий на вздох. Увидела человека, лежащего в воде возле самого берега. Мокрая рубаха его окрасилась кровью, и мне сперва показалось, что жизнь в нем уже угасла. Но когда я попробовала его перевернуть, раненный застонал снова. Тогда я подумала, что боги, должно быть, хранят этого человека и не желают его смерти. И что я должна исцелить его.

Йорунн замолчала, чтобы перевести дыхание, и Асбьерн решился спросить:

– Я все гадал, как же ты в одиночку меня до лесного дома тащила?

– Плащ подстелила свой, да потихонечку, волоком, – смутилась девушка. – Я поняла, что ты северянин, но не знала еще, что там у вас с нашим князем вышло, потому и не стала звать никого. А после не до того было. Дни и ночи напролет я старалась вернуть тебя к жизни…

– Пустая болтовня! – оборвал ее Ормульв хёвдинг. – Все слышали, что ты прятала у себя ярла и лечила его. Но ты не можешь знать, кто нанес ему рану.

Йорунн поставила тяжелый ларец на землю, откинула крышку, выложила на платок все снадобья и кувшинчики с настоями. Сдвинула в сторону одну дощечку, приподняла другую, открыв потайное дно, и вынула из глубины ларца продолговатый сверток, весь перевитый красными нитками и расписанный обережными знаками.

– Зато он знает, – тихо сказала девушка и развернула заговоренную ткань.

Сверкнуло стальное лезвие, оскалилась рукоять, отлитая в виде свернувшейся змеи. Много лет назад в Бирке Ормульв хёвдинг платил за этот нож серебром, не торгуясь – говорили, что такое оружие приносило хозяину большую удачу…

Впервые он понял, что боги отвернулись от него, когда в начале зимы на остров вернулся Асбьерн. Ярл пришел на чужой лодье, отправлявшейся дальше на север, в Халогаланд, и Ормульв, увидев его, не поверил своим глазам. Ненавистный хьяльтландец был одет как безродный пастух, еле держался на ногах от усталости, но все-таки жил… и Эйвинд конунг безмерно обрадовался его возвращению. К счастью для Ормульва, ярл так и не понял, что же случилось с ним той страшной ночью. И при встрече крепко, по-дружески, обнял хёвдинга.

Тогда Гуннарсон первый раз в жизни почувствовал страх и затаился. Удача больше не благоволила ему. Он убедился в этом, когда накануне праздника Йоль его жена родила слабую, некрасивую девчонку, а сама умерла через день, истекая кровью. И ночами, которые стали теперь холодными и одинокими, Ормульв часто думал о том, что, пожалуй, хватит уже бороться с судьбой. Никогда он не станет так близок Эйвинду, как молодой Халльдор или Асбьерн. Но ведь можно взять своих хирдманнов и корабль, забрать часть добычи и уплыть навсегда с этого острова в поисках лучшей доли. Знать бы еще, где есть хорошие земли, с пастбищами, которые не оскудеют, с лесами, богатыми дичью…

Время шло, а удача не спешила возвращаться к хёвдингу. Волею случая они с Асбьерном снова оказались у знакомых берегов, и, припомнив вероломство словен, их воины пожелали отмщения. И боги посмеялись над Ормульвом, сначала позволив ему пленить ту, что спасла ярла от неминуемой смерти, а потом лишив его власти над ней. Если бы Гуннарссон знал, что ведунья хранила в злосчастном ларце, он бы убил ее еще там, на словенской земле, возле лесного укрывища.

Но настоящий страх перед местью богов пришел к нему позже, той праздничной ночью, когда на острове Хьяр появился Сакси.

Хмельное веселье слетело с Ормульва, едва лишь они с молодым ведуном встретились взглядами. Словно снежный ком, упавший за шиворот, захолодил его ужас, лишил покоя, позволил вырваться наружу бессмысленному гневу. Проклятый мальчишка видел Гуннарссона насквозь, знал о нем все и чуял, как ломает его страх. Ормульв ждал, что ведун расскажет обо всем Эйвинду, и каждое утро просыпался с гнетущей мыслью, что этот день станет для него последним… но Сакси отчего-то молчал. Только при встрече с усмешкой щурил глаза, и это измучило Ормульва.

И тогда он решил, что пришло время покинуть остров. Если не удалось стать вождем здесь, почему бы не сделаться вольным сэконунгом и не отправиться в плавание по морям или на поиски свободной земли? А что скажут на это Эйвинд с Асбьерном, его заботило мало. Ормульв Гуннарссон больше не желал ни слышать о них, ни знать.

Может, его замыслу и суждено было бы сбыться, если бы однажды Торлейвссон не посмел поднять на него руку, не унизил бы его из-за какой-то старухи и калеки- девчонки, которую хёвдинг никогда не считал своей дочерью.

С того дня Ормульв перестал мечтать о морских просторах, свободе и новой жизни. Он думал только об отмщении.

– Есть такой обряд у целителей, – стала объяснять Йорунн. – Если рана очень опасная и надежды на спасение мало, люди сведущие заговаривают оружие, пустившее кровь человеку, и просят его забрать тот вред, что оно причинило. А после запечатывают и зарывают его в землю на семь лет. Только тогда оно вновь становится чистым. Я дважды пыталась зарыть нож, сперва во дворе дома, потом в лесу, и дважды моя озорница-Снежка его выкапывала. Тогда я увидела в этом знак богов и спрятала сверток в ларце. Да и, признаться, забыла о нем.

Асбьерн забрал у нее нож, повертел его в руках, а потом швырнул под ноги Ормульву:

– Что скажешь теперь, Гуннарссон?

Ормульв молчал, не смея поднять на него глаз.

– Правда ли то, что снекка шла вовсе не в Рикхейм? – спросил его Эйвинд конунг. – Говорят, ты хотел плыть на ней до острова Мьолль… и думаю, не для того, чтобы сражаться с Олавом Стервятником.

Собравшиеся зашумели, потом притихли, ожидая ответа хёвдинга. Но он по-прежнему молчал.

– Что ж, – проговорил вождь, – мы достаточно слышали сегодня. И никто не упрекнет меня в том, что суд не был справедливым.

– Пусть умрут предатели! – закричали в толпе. – И пусть их зароют там, где встречается море с землей!

Крики потонули в шуме оружия – так хирдманны с давних пор давали понять, что согласны с решением.

Асбьерн шагнул вперед, на ходу вытаскивая меч из ножен, но Эйвинд остановил его, взяв за плечо. Ормульв успел подумать: неужели конунг сам решил выйти, один против четверых? Тогда предугадать исход сражения не сможет даже всезнающий Сакси! В умении владеть топором Гуннарссону не было равных.

Но Эйвинд поглядел на него и поморщился:

– Не будет нидингам честного поединка. Дайте каждому по топору, пусть грызутся между собой, как дикие псы. И я пощажу того, кто сумеет выжить. Даю слово конунга!

Многие из стоящих вокруг стали удивленно переглядываться. А молодой Халльдор, не удержавшись, негромко спросил:

– Как же так можно, брат? Ведь если они не станут сражаться друг с другом, тебе придется отпустить всех четверых.

– Нарушивший клятву единожды нарушит ее не однажды. Тот, кто предал одного вождя, предаст и другого, – усмехнулся одними губами конунг. – Запомни это, Халльдор. Запомни все, что увидишь сегодня.

Ормульву и его людям раздали оружие. Хёвдинг кусал губы и искоса поглядывал на Эйвинда. Похоже, ему в голову пришла та же мысль, что и Халльдору. Зря конунг все это затеял. Теперь ему придется отдать им большую лодку, одежду и провизию для дальнего похода. Они заберут свои сундуки и сложат в них оружие и доспехи; будут по очереди грести, а появится ветер – поставят парус. И каждый вечер будут разводить костер на незнакомом берегу, а утром ловить рыбу, а еще…

С отчаянным воплем один из бывших рабов бросился на Ормульва, занося топор обеими руками. Оставшиеся двое стали подбираться ближе, выжидая, когда можно ударить.

Хёвдинг настолько не ожидал нападения, что едва успел отбить обрушившийся на него удар. Он видел перекошенное лицо человека, который прежде был верен ему, видел страх и ненависть в его глазах. Двое других кружили рядом, словно голодные волки. Гуннарссон не узнавал в них прежних друзей, обещавших идти за ним куда угодно, хоть на край света, хоть в чертоги Одина.

Что ж, пусть так. Они сами решили свою судьбу.

Боевые топоры всегда были любимым оружием Ормульва, к тому же силой и ловкостью он превосходил многих на острове. Уйдя от очередного удара, хёвдинг прыгнул вперед и в развороте полоснул топором нападавшего. Тот не успел ускользнуть, и лезвие-полумесяц вошло ему в бок, рассекая незащищенное тело. Громкий крик боли вырвался из груди бывшего раба, когда Ормульв пинком отшвырнул его в сторону.

Двое оставшихся отступили на шаг, и хёвдинг понял, что они струсили. Может, он и оставил бы им жизнь, но предатели и трусы не нужны были даже Гуннарссону. Он один уйдет с острова на лодке, один станет грести без устали и ночами сидеть у костра. И когда-нибудь отыщет свой новый дом и новых друзей, и станет однажды щедрым и справедливым вождем… кто знает?

Они метнулись к нему одновременно, с двух сторон, и Ормульв пожалел, что в левой руке у него нет щита. Боль обожгла плечо, удар обухом топора пришелся по колену, но это были раны, на которые в бою не обращают внимания. Хёвдинг продолжал отбиваться, присматриваясь к противникам, отгоняя их редкими ударами и нарочно прихрамывая, а потом стремительно бросился на одного, более крепкого, а затем на второго. Они так и упали, не издав ни звука – сначала один, с рассеченной грудью, потом второй, с расколотой головой.

Тяжело дыша и размазывая по лицу пот, Ормульв повернулся к Эйвинду конунгу. И вождь, и Асбьерн, и остальные воины молча смотрели на него, без всякого выражения. Тогда хёвдинг бросил топор на землю и сказал:

– Ты дал слово, Торлейвссон. Мне нужна хорошая лодка, оружие и припасы в дорогу. И еще теплый плащ. И щит, и кожаная броня, и шлем…

В это время один из поверженных воинов Ормульва открыл глаза и с трудом приподнялся. Одной рукой зажимая свой окровавленный бок, другой он потянулся за лежащим на земле ножом с рукоятью в виде змеи. Гуннарссон стоял к нему спиной. Совсем рядом. И слишком поздно обернулся на шорох…

Быть может, раненый думал ударить повыше – в живот или в спину, уж как повезет, но ярость, придавшая ему силы, угасла под натиском боли. Нож вошел хёвдингу в бедро, и бывший раб со стоном повис на нем, дергаясь всем телом. Хриплый крик Ормульва разорвал тишину. Хёвдинг схватил умирающего за волосы и оттолкнул прочь, а потом уцелевшей ногой передавил ему горло… Когда тот безжизненно обмяк, Гуннарссон отступил в сторону и, не сдержавшись, грязно выругался. Кровь уже намочила его штанину и хлюпала в сапоге.

Плохо придется ему одному в лодке, если эта царапина быстро не заживет!

Ормульв обхватил пальцами рукоять и резко выдернул нож. Струя горячей крови плеснула ему в лицо. Превозмогая боль, он зажал рану ладонью – алые ручейки все равно текли вниз, пробиваясь между пальцами. В животе у него стало пусто и холодно, на висках выступил пот. Ормульв видел много сражений и знал, что произойдет с ним через сотню-другую ударов сердца. В отчаянии он сорвал с себя рубаху, скомкал ее и с силой прижал к кровоточащему разрезу. Но очень скоро почувствовал, что ткань набухает, становится мокрой…

Люди вокруг не проронили ни слова, не двинулись с места.

– Ты дал слово конунга, Эйвинд! – хёвдинг с трудом выпрямился и посмотрел на вождя. – Ты обещал отпустить меня живым!

– Я обещал пощадить того, кто выживет, – пожал плечами Эйвинд. – Так и будет.

– Твой ведун умеет останавливать кровь! – Гуннарссон с трудом сделал шаг в сторону Сакси. – Прикажи ему…

Голова у него кружилась, холод и тьма подступали все ближе. Хёвдинг попытался шагнуть еще и едва устоял на ногах.

– Ты сам называл меня лжецом, – отозвался мальчишка. – А теперь просишь помощи?

Эйвинд молчал.

– Помоги мне, брат! – Ормульв протянул к нему руку. – Я пойду за тобой до огня и костра! Кроме тебя, у меня никого не осталось…

– Ты мне не брат, – твердо ответил Эйвинд.

Ормульв оступился и упал на колени. Последним усилием он попытался сдавить края раны и перекрыть кровоток. Его дыхание сделалось шумным и частым, и было видно, что он весь дрожит. Потом руки перестали его слушаться. Он еще какое-то время смотрел вокруг невидящими глазами и что-то шептал, но темно-красное пятно под ним становилось все шире, сознание угасало вместе с жизнью и вскоре угасло совсем. Тело обмякло и завалилось на бок; кровь из раны еще шла, потом перестала…

– Суд богов, – еле слышно прошептал Сакси и отвернулся.

Никто не решался первым выйти из круга или нарушить молчание. Наконец, Эйвинд конунг поднял голову, оглядел своих людей и сказал:

– День этот надолго запомнится.

Он перевел взгляд на безжизненные тела, лежащие на земле, и добавил громче:

– Этих троих заройте где хотите. А его, – вождь указал на Ормульва и помедлил, прежде чем договорить, – похороните вдали от всех, на одинокой скале. Чтобы оттуда хорошо было видно место, где стоит памятный камень его жены. И положите с ним его нож и боевой топор. В царстве Хель ему целую вечность придется сражаться со змеями.

Ни облегчения, ни торжества не было слышно в его голосе. Только горечь.

И тогда Харальд сын Гутрума негромко сказал своему побратиму:

– Удивительный человек Торлейвссон. Он стоит того, чтобы о нем говорили скальды.

Глава 18

Вечером пир собирать не стали. После того, как похоронили мертвых, в длинном доме накрыли столы к поминальному ужину. Воины пили меньше обычного и говорили вполголоса, вспоминали о славном кормщике Торде и расспрашивали гостей о том, что было нынче на альтинге. Эйвинд сидел на своем месте хмурый и почти ничего не ел.

– Одно мне непонятно, – вдруг сказал один из датчан. – Если ваш мальчишка-ведун знал обо всем, почему никому ничего не сказал? Я бы как следует всыпал ему за то, что он умолчал о предателе!

Все посмотрели на Сакси, который невозмутимо жевал хлеб и тянулся за ломтем козьего сыра. Слова датчанина не задели его, пристальные взгляды не испугали.

Йорунн, сидящая рядом с Сакси, чувствовала растущее напряжение. Может, мальчишку это и забавляло, но ей сегодня было не до забав. Хватило увиденной во дворе кровавой расправы и нескольких смертей, чтобы душа до краев наполнилась болью. Это только с всезнающего как с гуся вода…

Девушка тихонько толкнула Сакси локтем и попросила громко, чтобы все услышали:

– Пожалуйста, расскажи им про свой гейс!

О том, что свело вместе Инрика Вилфредссона и Харальда сына Гутрума, Эйвинд конунг узнал на следующий день. Неразговорчивый Харальд после всего, что случилось накануне, последовал совету побратима и решил довериться вождю.

– У меня была невеста по имени Йонна, – начал рассказывать он. – Красивая и разумная, равных которой не нашлось бы во всей Готланд. У нее были длинные косы цвета меда и глаза зеленые как море. Говорили, что счастлив будет тот, кто приведет ее в свой дом…

Гутрум хёвдинг, отец Харальда, и Торкиль Сигдан, отец Йонны, с давних пор были друзьями. Харальд вырос в доме Торкиля; так было принято у многих – воспитывать наследников в чужих семьях. Там он и встретил Йонну, которая была моложе его на две зимы. Встретил, узнал и полюбил, а Йонна всем сердцем полюбила его.

Отцы не были против такого союза, хоть Торкиль и любил порассуждать о том, что дочь его достойна стать женой самого конунга. Йонна, слушая эти разговоры, только улыбалась: ей не нужен был славный конунг. Спустись с небес сам светлый Бальдр – и тому отказала бы. Пусть Харальд сын Гутрума не мог похвастать красотой, зато он никого не боялся, всегда возвращался с охоты с богатой добычей, лучше других читал следы на земле, звездную карту на небе, и так нежно звал ее по имени…

Уже был назначен свадебный выкуп, когда прошлым летом на альтинге Гутрум хёвдинг и Торкиль Сигдан, старые друзья, поссорились. Разругались так крепко, что отец стал подыскивать Харальду другую невесту, а семья Йонны – принимать сторонних сватов. В числе других приехал просить ее себе в жены сын Олава конунга, известного как Стервятник.

– Стало быть, он смеет называть себя конунгом, – голосом, полным холодной ярости, проговорил Эйвинд. – И у него есть сын…

– Йонна отказала ему, и сваты уехали, – помолчав немного, продолжил Харальд. – После этого мы с ней увиделись и решили сыграть свадьбу без ведома родичей с обеих сторон. Мунд я бы все равно заплатил Торкилю – не хотелось мне ссориться со стариком. Я обещал Йонне, что приду за ней сразу, как только на море вскроется лед.

И пришел. Да только люди Олава Стервятника опередили меня на несколько дней, – лицо молодого воина потемнело. – Я нашел вместо дома Торкиля Сигвана пепелище, а самого хёвдинга и его семью лежащими под грудой камней – уцелевшие рабы не сумели похоронить их лучше. Но моей Йонны с ними не было. Люди Стервятника забрали ее с собой, так приказал им конунг. Говорили, Олав не привык, чтобы ему отказывали.

Я вернулся домой, собрал свой хирд и поднял на корабле красный парус. Мне пришлось пойти против воли отца, который уже присмотрел для меня дочь богатого бонда. Драккары Стервятника я не догнал тогда, но позже встретил недалеко от Мьолль торговый кнарр, принадлежавший Олаву. Я подарил его морскому богу Ньёрду вместе с людьми, пощадил лишь одного молодого раба. Этот мальчишка и рассказал мне, что моя Йонна мертва.

– Как же так вышло? – наконец, прервал затянувшееся молчание Эйвинд. Харальд ответил, глядя куда-то в сторону:

– Я не знаю. Раб говорил, что она поднялась на скалу и прыгнула в море, но женой Олавссона не стала… Я все думаю, почему она не дождалась меня? Неужели решила, что я не найду ее и не сумею спасти?

В тот день мне хотелось добраться до Мьолль и убить Олава конунга и его сына. Но мой наставник Торкиль любил повторять: раб мстит сразу, трус – никогда… Я не был ни рабом, ни трусом, потому поехал на альтинг, думая просить помощи у готландских хёвдингов. Но они не хотели ссориться с Олавом конунгом и сказали, что я слишком переживаю из-за какой-то девчонки. Только один Инрик Вилфредссон выслушал меня и не отмахнулся.

– Твой побратим – достойный сын своего отца, – проговорил Эйвинд. – И он оказался прав: нам с тобой стоило познакомиться.

Позже в тот день вождь поднялся на корабль Харальда и отыскал бывшего раба с острова Мьолль. Парнишка на вид был чуть старше Сакси и поэтому мало что знал о Торлейве конунге и о его сыновьях.

– Олав стал преемником прежнего конунга, который перед смертью отдал ему свой меч, – рассказал он. – А Гисли Олавссон больше похож на бонда, чем на хёвдинга, и редко радует своего отца.

– Что же случилось с девушкой? – Эйвинд пристально поглядел на мальчишку, и тот виновато потупился:

– Я боялся признаться датскому вождю… Гисли думал, что сможет уговорить ее, но девчонка упрямо твердила, что любит другого. Олав конунг счел это оскорблением и велел своим воинам наказать непокорную. Его хирдманны обнимали ее по очереди, всю ночь, до рассвета… а на следующий день она сбросилась со скалы. Если бы я проговорился тогда, Харальд хёвдинг поплыл бы на Мьолль и погиб. И его люди тоже.

– Ты правильно сделал, что промолчал, – сказал ему Эйвинд конунг. – Есть вещи, которые даже самому храброму воину незачем знать.

От его похвалы молодой вольноотпущенник расплылся в улыбке, и вождь попросил:

– Расскажи-ка мне лучше, как вы жили на Мьолль…

Еще через день датчане уплыли. Оба драккара отправились в Готланд, но перед этим молодые хёвдинги дали Эйвинду слово, что придут следующим летом со своими воинами в Вийдфиорд вскоре после праздника Сумарблот. Харальду такое решение не очень-то пришлось по душе – еще бы, почти целый год жить в ожидании мести! Но Эйвинд на это ответил так:

– Я ждал четырнадцать зим, и они мне казались вечностью. А одна пролетит – ты и не заметишь.

На прощание Асбьерн ярл сделал подарок Инрику Вилфредссону. Привел на берег медноволосую Лив и сказал:

– За то, что вернул мне невесту, отдаю тебе самую красивую из рабынь. В Бирке за нее просили целый кошель серебра.

Инрик вначале равнодушно глянул на девушку, потом присмотрелся и кивнул:

– Хороша!

Присмиревшая и слегка огорченная разлукой с Асбьерном Лив подняла голову и украдкой улыбнулась новому хозяину. Датчанин был силен, красив и еще очень молод. Понадобится не так много времени и стараний, чтобы он забыл свою прежнюю любовь и открыл для другой свое сердце.

А стать женой богатого хёвдинга – это даже лучше, чем выйти за ярла. Лив знала, что теперь не упустит такую удачу.

Любопытные девчонки каждый вечер приставали к Фрейдис и Йорунн с расспросами, все выпытывали, страшно ли им было в море да каким чудом удалось спастись. Йорунн отмалчивалась, не желая вновь ворошить то, что осталось в прошлом. А у Долгожданы все разговоры сводились к предстоящей свадьбе. Арнфрид и Герд помогали ей шить нарядное платье, Унн показывала, как вплести в цветной пояс для жениха хьяльтландские узоры и как вышивать ими праздничную рубаху. Долгождана целыми днями не выпускала иголку из рук, торопилась и вслух жалела о приданом оставшемся дома, в княжеском тереме. Рубахи беленые, полотенца расшитые, платья, платки, пояса – целый сундук!

Йорунн с улыбкой поглядывала на подругу. Счастливая! День, другой – и зашумит свадебный пир, польется рекой хмельное пиво, и воины будут славить храброго ярла и его молодую жену. А на следующий день Асбьерн и Фрейдис отправятся в Рикхейм… Светлыми и немного грустными были мысли молодой ведуньи. Отчего-то казалось ей, что ее собственное счастье еще так далеко, так нескоро, за морями, за горами, за холодной зимой. Остров Мьолль был для Эйвинда конунга желаннее всякой невесты, грозная битва веселее брачного пира. И кто знает, было ли в его сердце место для нее, Йорунн? Может, примерещилось ей все, приблазнилось, и вот-вот растает, как утренний сон.

Проворные пальцы словно сами по себе выводили нитью причудливые узоры, обережные знаки. Пусть горит и не никогда погаснет огонь взаимной любви. И пусть никого краше Фрейдис не будет нынче на празднике...

Нельзя сказать, что Эйвинд конунг обрадовался, услышав о скорой свадьбе побратима.

– Не до пиров богатых сейчас, – хмуро сказал он Асбьерну. – Но прихоть твоя – тебе и решать.

– Это не прихоть, – отозвался ярл. – Две наши судьбы еще с прошлого лета в одну сплетаются, и чем дольше я жду, тем меньше терпения у богов. Не хотел бы я вновь потерять свою Фрейдис, брат. А дорогих подарков и угощений нам не нужно. Мы и так счастливы.

Эйвинд выслушал его и молча кивнул. Асбьерну показалось, что побратим чем-то опечален.

– Боги благоволят нам, Эйвинд, – проговорил ярл. – Устроимся в Рикхейме, перезимуем, поднаберемся сил. Два славных хёвдинга обещали тебе свою помощь; найдутся и другие. И я не отступлюсь от клятвы, не узнаю покоя до тех пор, пока не вернется к тебе Мьолль.

– Я не о том думаю, – помедлив, сказал вождь. – В первый раз за много лет.

Асбьерн посмотрел на него и увидел, что суровый конунг сейчас напоминает молодого Халльдора, пришедшего просить за юную рабыню.

– Эйвинд? – начал было он. – Ты…

– Люблю ее, – глухо выговорил вождь. – Молчал до поры… поделиться кроме тебя не с кем. Сердце ведь не каменное, хоть и долгом связано.

Ярл осторожно спросил:

– Она-то знает?

Эйвинд пожал плечами:

– Ничего я ей не говорил, не тревожил попусту. А ты, я гляжу, даже имя ее не спросил. Догадался, стало быть?

– Трудно тут не догадаться! Я еще на празднике подумал, что…

– Подумал! – горько усмехнулся вождь. – Знать бы наверняка, захочет ли она когда-нибудь… Ладно, пустое. Не о том помышляю, о чем следует.

– Не зря же Йорунн отказала сыну Вилфреда, – напомнил ему Асбьерн. – Даже после того, как он спас ей жизнь.

– Я не единственный мужчина на острове, – возразил Эйвинд. – А она не из тех, кто выходит замуж не по любви.

И добавил, чуть погодя:

– Впрочем, если хочешь что-то узнать, то придумаешь, как это сделать.

К свадебному пиру готовились с самого утра. Не поскупился конунг – велел наварить пива побольше, да выкатить единственную оставшуюся бочку дорогого заморского вина, чтобы порадовать побратима. Всю пойманную рыбу закоптили, напекли вкусных лепешек, приготовили сыр и густой терпкий напиток из кислого молока – скир. Накрытые столы внесли в чисто убранный длинный дом, разожгли огонь в очаге, и праздник начался.

Асбьерн, как и прежде, сидел рядом с вождем, нарядную Долгождану усадили слева от него. Вытканное очелье с кистями придерживало ее расплетенные золотые волосы, на груди поблескивали чеканные фибулы в виде диковинных птиц – подарок жениха. Зорянка-Сванвид все поглядывала на них и шептала на ухо Халльдору, просила такие же.

– Я тебе и получше куплю! – смеялся тот.

Первую чашу с вином собрались по обычаю поднять за конунга, но Эйвинд опередил всех и сказал, что хочет выпить за удачу своего побратима. Вспомнил он, сколько раз смерть ходила по пятам за отважным ярлом, и сколько раз ему удалось побороть судьбу. И порадовался, что в любви Асбьерну повезло не меньше – дочь словенского конунга назовет его своим мужем.

– А моя большая удача в том, что ты, Эйдерссон, стал мне верным другом и братом, – проговорил вождь. И поднял чашу над священным огнем, горящим в очаге:

– За ярла Асбьерна!

– За Асбьерна! За Асбьерна! – закричали хирдманны, поднимая повыше чаши и наполненные рога. Заморское вино плеснуло через края, золотистым дождем окропило столы и пирующих. Добрый знак.

Асбьерн встал, принимая чашу из рук побратима. Оглядел пирующих и сказал:

– Невелика была бы моя удача, если бы ты, Эйвинд Торлейвссон, много зим назад не пошел со мной в замок, чтобы открыть ворота людям Вилфреда хёвдинга. Я тогда впервые увидел, как отбивают топором летящие стрелы. А во время боя твой щит не раз принимал на себя удары, которые могли бы меня убить. Я в неоплатном долгу перед тобой, брат. Мы оба, – ярл перевел взгляд на сидящую рядом невесту. – И еще многие из собравшихся здесь сегодня.

– За конунга! – зашумели вокруг. – За славного сына Торлейва!

Потом один за другим поднимались хёвдинги и говорили хвалебные речи о побратимах. Больше, конечно, об Асбьерне: жених на свадьбе  – что вождь в битве, ему и главенство, и почет. Молодой Халльдор сочинил по случаю такую вису:

Фрейр битвы выстоял в буре мечей,

В метели Одина, вьюге щитов,

Но взгляд златокосой дочери Фрейи

Скалу души его расколол…

– Хорошо сказано! – улыбнулся Асбьерн, обнимая невесту. Долгождана, разобравшая лишь отдельные слова, вопросительно поглядела на него, и ярл стал шепотом ей объяснять: Фрейр битвы – значит храбрый воин, буря мечей – битва…

Дали слово и ведунам. Старый Хравн вытащил из мешочка руны – предсказание сулило мужу и жене счастливую жизнь в любви и согласии. Йорунн по словенскому обычаю осыпала жениха и невесту зерном – чтобы жили богато, разломила пополам наговоренную лепешку и велела съесть – чтобы в доме всегда был лад, и благословила обоих именем Великой Матери. А Сакси ничего говорить и делать не стал. Хмельное пиво искрилось в его глазах, а руки тянулись то за копченой рыбой, то за сыром, то за ломтем свежего хлеба. Асбьерн посмотрел на мальчишку, рассмеялся и махнул рукой: ну его, пусть веселится…

Наконец, пришло время провожать невесту в покои мужа. Унн и ее старшая дочь Герд подошли к Долгождане, подняли ее из-за стола и увели за собой. Йорунн долго глядела вслед побледневшей взволнованной подруге, чувствуя, как у самой то замирает, то колотится сердце, словно ее, а не Долгождану сейчас готовили к брачной ночи с любимым. Станет ли явью мечта, зашумит ли однажды веселая свадьба, на которой Йорунн будет не гостьей – невестой, а Эйвинд вождь – женихом, не дружкой? Девушка украдкой взглянула – конунг о чем-то расспрашивал Лодина и смеялся, стоящий рядом бородатый раб наполнял вином опустевшие чаши. Что ж, пусть так. На свадьбе не принято грустить и хмуриться, чтобы не накликать беды молодым. Потому Йорунн отогнала прочь печальные думы и повернулась к сидящему неподалеку Хауку:

– Любопытно мне, – с лукавой улыбкой проговорила она, – кто среди наших воинов лучше всех пляшет? С тем бы я нынче плясать пошла…

Когда Унн и ее дочь вернулись, пришел черед Асбьерна покидать застолье. Хирдманны провожали его шутливыми напутствиями, остряк Лейдольв даже сложил вису про «пламя битвы брачной», в которой жениху полагалось не оплошать. Ярл выслушал пожелания, особо рьяным достойно ответил и отправился к своей Фрейдис.

Огонек светильника испуганно взметнулся, разогнал причудливые тени по углам, когда Асбьерн открыл дверь и вошел в покои. Сидевшая на постели Долгождана поднялась ему навстречу и тут же смущенно опустила глаза. Видно, забыла, что он уже видел ее раздетую, в одной лишь тонкой рубашке. Правда, та не была так красиво вышита.

– Не бойся, – ярл подошел к жене, положил широкие ладони ей на плечи. Как хороша! Второй такой не найдется на свете… И обнять ее не терпится, и хочется повременить, продлить эти мгновения, потому что такого уже никогда не будет. Будет иначе, даже лучше чем в первый раз, но не так…

– А у вас, словен, свадебные обычаи какие? – полюбопытствовал он. Долгождана подняла голову, улыбнулась, стала рассказывать:

– У нас муж в брачную ночь остригает волосы молодой жене, и с той поры она всегда носит замужний убор – повой или кику. А еще невеста должна разуть жениха, без этого свадьбы не бывает. Позволишь ли мне…

Асбьерн усмехнулся, покачал головой:

– У нас, хьяльтландцев, принято, чтобы родственники на свадьбе мыли ноги жениху и невесте – в знак того, что они оба вступают на новый путь.

И, увидев изумление на лице жены, сказал ей:

– Много разных обычаев на свете, всех и не соблюсти. Я не буду срезать тебе косу, потому что мне нравятся твои волосы. И не хочу, чтобы ты снимала с меня сапоги. Лучше поцелуй меня… моя чаечка, Фрейдис нежная…

Глава 19

Когда все вино было выпито, во дворе затеяли пляски. Громко играли рожки и бубны, с топотом и смехом старались переплясать друг друга воины. Хауку улыбнулась удача, а может, сказалось то, что он не сильно налегал на пиво в отличие от прочих – как бы то ни было, вскоре они с Йорунн закружились в веселой парной пляске под громкие хлопки и одобрительные возгласы. Девушка смеялась, забыв обо всем; длинные ленты, вплетенные в ее косу, летели за ней разноцветным вихрем. Следом Халльдор вел раскрасневшуюся Зорянку, а счастливая Хельга старалась не отставать от Сакси, ни с того, ни с сего позвавшего ее в круг. Самая младшая из девчонок, Ингрид, обиженно дула губы в сторонке – до тех пор, пока ее саму не вытащил плясать кто-то из воинов.

У Йорунн все мелькало перед глазами и, в какой-то миг, ища опоры, она шагнула ближе к Хауку. Молодой воин крепче обнял ее, чтобы удержать – и только. Ни тени похоти не заметила она на его лице… Неожиданно кто-то тронул ее за плечо. Йорунн обернулась на ходу и застыла, увидев Эйвинда. Он протягивал ей красную ленту, выскользнувшую из растрепанной косы. И смотрел вроде как всегда – спокойно и внимательно, только отчего-то щекам девушки стало жарко от этого взгляда. Хаук тут же отпустил ее и отступил на шаг.

– Спасибо, вождь, – проговорила Йорунн, прижимая к себе пропажу. Эйвинд кивнул, постоял еще немного рядом, словно собираясь что-то сказать, а потом повернулся и ушел. Но ведунья успела заметить улыбку, слегка тронувшую его губы. Улыбку, предназначавшуюся ей одной.

– Что-то больше охоты нет плясать, – нарочито громко вздохнул Хаук. – Пойду лучше пива выпью, если осталось.

Йорунн рассеянно кивнула. Вокруг еще шумел праздник, играла музыка, но веселиться вместе со всеми ей больше не хотелось. Так и просидела она тихонечко в сторонке, пока пирующие не начали понемногу расходиться по домам. А потом, уже засыпая, украдкой прижала к губам полоску простой красной ткани, которой касались руки любимого…

На следующий день Асбьерн и его молодая жена отправлялись на снекке в Вийдфьорд. С ними уходило еще два десятка воинов, которым предстояло готовить Рикхейм к переселению людей с острова Хьяр.

– Торда нет, возьми кормщиком Хьярти, – сказал побратиму Эйвинд конунг.

– Зачем? – отозвался Асбьерн. – Хьярти и Лодин поведут твои корабли. Я возьму карту и сам буду править снеккой.

– Мы выйдем в море после праздника первого урожая, – пообещал ему вождь. – Датский кормщик сказал мне, как починить рулевое весло на драккаре. Нужно будет еще просмолить днище и сменить веревки. И проверить, много ли сможет унести на себе кнарр.

Чуть в стороне девушки прощались с Фрейдис. Унн принесла ей узелок с одеждой на смену и сверток с необходимыми каждой женщине вещами – украшениями, гребнями, кожаным игольничком и ножом для перерезания нитей. Долгождана крепко обняла старшую из жен, благодаря за заботу, потом подошла к каждой из подружек и, наконец, прижалась щекой к щеке Йорунн.

– Не грусти, скоро свидимся, – улыбнулась молодая ведунья. – Будь Асбьерну хорошей женой и подмогой во всем, а я попрошу Великую Мать, чтобы хранила вас в дороге.

Она расцеловала подругу и поправила красивый вышитый платок, прикрывавший заплетенные волосы Фрейдис. На прощание напомнила:

– Взойдешь на корабль – не оглядывайся на берег. Здесь верят, что это плохая примета.

После ухода Асбьерна старый Хравн совсем ослабел. Йорунн теперь часто сидела со ним, и хоть понимала, что не в ее силах предотвратить неизбежное, старалась сделать все, чтобы скрасить последние дни старика. Сакси тоже приходил, развлекал наставника беседой или играл для него на флейте. Вдвоем они выводили старого ведуна погреться на солнышке, где он слушал их, а иногда просто дремал. Он и умер однажды ясным погожим вечером, словно уснул – Йорунн и не заметила. Подняла голову только тогда, когда Сакси вдруг оборвал тихое пение флейты и замер, словно прислушиваясь к чему-то.

– Дедушка? – прошептала Йорунн, вглядываясь в лицо старика. Тот не ответил, и по щекам девушки побежали светлые слезы.

– Сакси, – попросила она, – позови конунга.

Молодой ведун отправился к длинному дому и вскоре вернулся вместе с Эйвиндом и старшими хирдманнами. Они долго стояли возле тела Хравна, не зная, что сказать, и печаль была на их лицах. Потом Эйвинд спросил:

– Как он хотел добраться до чертогов Одина?

– Золотой звездой по ночному морю, – ответил Сакси. – Ты поможешь ему, вождь?

Эйвинд кивнул.

Когда стемнело, на воду спустили две лодки. В одну уложили тело Хравна – обмытое, обряженное в чистую белую рубаху, заботливо укрытое меховым плащом. Вождь сам завязал на нем обережный пояс, проверил, не забыли ли собрать ведуну в дорогу еду и питье, положили ли в лодку чашу для пива и мешочек с вещими рунами. А потом привязал погребальную лодью к своей, взялся за весла и направился далеко в море. Остальные с берега смотрели, как в ночной темноте ярко вспыхнул огонь. Он горел долго и ровно, становясь постепенно все меньше и меньше и унося с собой душу старого ведуна, для которого в Обители блаженства Вингольве уже было приготовлено место среди мудрейших…

Через некоторое время вторая лодка вернулась, и Эйвинд конунг сошел на берег. Люди встретили его молчанием. Да и незачем было что-то говорить.

Йорунн уже не плакала, только душа и сердце ее были полны горечью. После поминального ужина она почти до рассвета сидела возле светца за рукодельем, пока, наконец, ее не сморил сон…

Маленькие носатые человечки крутились под ногами, пританцовывали и скрипели:

«Вот и мы! Мы обещали и пришли! Напрасно ты грустишь об умершем! Вы, люди, ничего о смерти не знаете!»

– Здравствуйте, милые! – улыбнулась им девушка.

«Милые! Мы любим когда нас так называют!»

«Мы обещали тебя отблагодарить! Возьми все, что пожелаешь! Мы укажем тебе путь! Смотри же…»

Перед внутренним взором девушки начала разворачиваться картина: дорога от дома, уходящая вглубь острова, узенькая тропка, ведущая вверх, бурая каменная стена с трещиной, а рядом несколько валунов…

«Это наш подарок тебе! Нужно откатить камень, чтобы увидеть сокрытое! Позови на помощь тех, кому доверяешь! Самого сильного, самого смелого!»

«А потом уходите, ваше время пришло! След ваш исчезнет во тьме!»

– Спасибо вам, – низко поклонилась нежданным гостям Йорунн. И уже выплывая из сна, услышала:

«Помни: если не покинете остров сразу после праздника, ваши души останутся здесь навсегда!»

Земля на острове Хьяр почти ничего не рождала, но люди в Стейнхейме все равно приносили дары щедрому Фрейру, молили его об урожае. Славили и отца Фрейра, бога морей Нъёрда, в надежде, что хотя бы трески и сельди будет вдоволь. И что корабли, отправившиеся за добычей, не попадут в бурю.

Этим летом к празднику готовиться особо было некогда: Эйвинд конунг велел снаряжать корабли. Брали с собой только самое необходимое: оружие, воду, съестные припасы, одежду и кое-что из домашней утвари. Нажитого оказалось немало, и многие женщины плакали, не желая расставаться с лишними горшками и котлами. Птицу везти было не в чем, поэтому кур решили оставить на жертвенный пир. А для коз на кнарре сделали закуток – они давали и молоко, и шерсть, и наверняка пригодились бы в Рикхейме.

Накануне праздника Йорунн отыскала на берегу возле кораблей Эйвинда конунга, рассказала ему, что тролли снова приходили к ней во сне и велели людям сразу же после дня первого урожая покинуть остров. Но перед этим пообещали сделать подарок и показали ей тайное место в горах.

– Они сказали, чтобы я взяла с собой тех, кому доверяю. Самого сильного и самого смелого, – девушка смущенно улыбнулась. – Сильнее тебя, вождь, я никого не знаю. А самый смелый на острове Сакси, и он уже обещал помочь.

– Что ж, – негромко рассмеялся Эйвинд, – такая честь, что стыдно отказывать! А далеко ли идти?

Тропинка поднималась все выше и выше, мелкие камешки шелестели под ногами и скатывались вниз. Йорунн шла уверенно, не раздумывая, словно не в первый раз тут была. Вот от тропинки отошла в сторону совсем узенькая тропка, запетляла. Девушка огляделась и проговорила:

– Скоро мы увидим треснувшую скалу.

Идущие следом Эйвинд и Сакси прибавили шагу. Конунг спросил ведуна:

– Не знаешь, что нас там ждет?

– Темнота, – подумав, сказал Сакси. – Холод и тлен… ни единой живой души вокруг с давних пор. Больше не разглядеть.

Наконец, тропа привела их к нагромождению валунов, за которыми, словно спина огромного старого медведя, поднималась заросшая бурым мхом скала. В ней и правда зияла глубокая трещина, расширявшаяся возле самой земли так, что в нее мог свободно пролезть человек. Мог бы, если бы не лежащий поперек камень размером с теленка.

Эйвинд конунг обошел преграду со всех сторон, протиснулся между камнем и скалой и, упираясь в бурый медвежий бок, стал сдвигать валун в сторону. Сакси пристроился рядом, изо всех сил толкая камень руками и ногами. Йорунн тоже попыталась было помочь, но вождь сердито велел:

– Отойди!

Камешки заскрипели под тяжестью валуна, который медленно, словно нехотя подвинулся, а потом дрогнул и откатился, открывая широкий лаз, из которого пахнуло холодом и сыростью. Эйвинд высек огонь, поджег приготовленный факел и первым полез внутрь. За ним последовал Сакси, и только потом Йорунн.

Узкий проход вел в небольшую пещеру, заваленную останками сгнившего дерева, которое не скрипело под ногами, а бесшумно рассыпалось в труху. Брезгливо морщась, Сакси пошевелил ногой груду обломков – и, приглядевшись, изумленно охнул. Под слоем пыли и грязи в свете факела тускло поблескивало потемневшее от времени серебро.

– Откуда здесь это взялось? – прошептала Йорунн, разглядывая странной формы монеты, круглые и овальные, с чеканкой и отверстиями посередине.

– Тролль его знает, откуда, – отозвался Сакси. Встав на колени, он пошарил рукой под обломками, нащупал и вытащил железную ручку, посмотрел на нее и сказал:

– Когда-то давно это был сундук… Тут их стояло несколько, и все они рассыпались в прах. А серебро осталось. Много серебра. Вряд ли мы втроем сумеем забрать все.

– Духи гор сказали, что я могу взять то, что пожелаю. И они знают, как нужно нам серебро, – проговорила девушка, глядя на Эйвинда. – Но боги не любят неблагодарных и алчных… Давайте возьмем ровно столько, сколько сможем за раз унести. А прочее пусть останется здесь.

На следующий день Йорунн снова пришла к бурой скале, на этот раз одна, без провожатых. Принесла большой кувшин молока, наполнила несколько глиняных кружек и поставила их возле трещины. А потом низко поклонилась и проговорила:

– Спасибо вам, славный маленький народец, за доброту и щедрость! Живите отныне спокойно и привольно, люди больше не потревожат вас. И не побрезгуйте угощением – праздник сегодня.

Может, ей показалось, но возле камней промелькнули чьи-то быстрые тени.

Наступил день прощания с островом Хьяр. Еще с вечера небо затянуло, стал усиливаться ветер. По морю побежали белые барашки. На рассвете жители Стейнхейма погрузили на корабли все, что собирались забрать, вынесли из сарая и просунули в гребные люки длинные сосновые весла. Проверили паруса и боковые рули, насадили на форштевень драккара оскаленную голову деревянного чудовища – отпугивать недругов и злобных морских духов. Женщины с детьми поднялись на кнарр, на палубе которого отдавали приказы Лодин и Халльдор. С ними осталось еще четверо воинов, прочие хирдманны отправились на драккар. Разговаривали мало, если только по делу. Хоть и не была им здешняя земля родной, тяжесть на душе лежала у всех.

Последним по сходням поднялся Эйвинд. Он подождал, пока старшие хирдманны внесут на корабль вынутых из святилища богов, окинул взглядом берег, камни, деревья, оставленные дома и склон, на котором стояли памятные камни умерших. Потом конунг опустился на колени, постоял так и медленно поднялся:

– Благодарим тебя, остров Хьяр, за то, что в трудный час принял нас и не дал роду бесславно погибнуть. За то, что кормил нас, как мог, защищал от ветра и холода. За бесценные дары твои спасибо… и прощай!

Когда Эйвинд взошел на драккар, корабли тронулись в путь.

– Смотрите! – крикнул Лейдольв, показывая на горизонт. Там над беснующимися волнами поднимался и тянулся в сторону острова непроглядный мрак…

Боги благоволили Эйвинду. Поднявшийся ветер так быстро погнал корабли прочь от острова, что ураган, сметающий все на своем пути, совсем не задел их. Зато обрушился со всей свирепостью на опустевший Хьяр, разнося в щепки двери домов и сметая земляные насыпи с крыш. Поднявшиеся волны ворочали на берегу огромные валуны, смывали следы человеческого жилья, превращая Каменный Дом в мертвый камень. В горах случился страшный обвал, и вход в пещеру вновь оказался засыпан. Только если когда-нибудь ступит на землю острова девушка, подобная Йорунн, тролли откроют для нее свои богатства...

Часть вторая. Вийдфиорд – Мьолль

Глава 20

Два дня море хмурилось и поднимало волны. На третий день успокоилось. Выглянуло солнце, и на сердце у многих стало светлее. А смирно сидевшая в своей клетке Снежка завозилась, заскулила, пугая запертых в трюме коз. Верный Вард остался со своим хозяином на драккаре, и волчица снова чувствовала себя потерянной, одинокой. Правда, молодая ведунья была рядом, да что толку?

Йорунн сама который день все задумчиво посматривала на идущий впереди драккар и вздыхала. Не потому, что теперь реже видела Эйвинда, а оттого, что вождь к ней в одночасье переменился. Она заметила это в первый же вечер, когда корабли пристали к берегу на ночлег. После ужина девушка решилась подойти к конунгу, поговорить о подарке троллей. Сидевший у костра Эйвинд, услышав ее голос, нехотя поднял голову:

– Что тебе нужно?

– Я хотела сказать про клад, что мы из пещеры вынесли, – проговорила Йорунн. – Мне-то одно богатство дорого – благословенный дар Великой Матери, способность исцелять. Потому хочу, чтобы вы с Асбьерном взяли себе серебро, оно вам сейчас нужнее.

Эйвинд кивнул, глядя в огонь. Потом негромко сказал:

– Все-то не раздаривай, оставь себе хоть немного. Замуж пойдешь – приданое будет.

Показалось ей или нет, но голос у него был усталый и безрадостный.

– Как скажешь, вождь, – тихо ответила девушка, понимая, что конунгу сейчас не до разговоров. Всем нелегко далось расставание с островом, а вождю и подавно… Но на следующий вечер отношение к ней Эйвинда осталось прежним. Ни слова не сказал, ни взглянул ни разу, ни прямо, ни исподволь. Йорунн недоумевала, и все пыталась уверить себя, что ей примерещилось, что конунг просто не хочет ее и себя понапрасну мучить, да людям повод для пересудов давать. А сердцем чувствовала – все не так! Растянулась и вот-вот порвется невидимая нить, связавшая их. Отвернулся от нее конунг, охладел душой. Почему? Что она сказала или сделала не так? Чем его обидела?

На четвертый день ближе к вечеру люди на драккаре заметили впереди корабль под сине-белым полосатым парусом.

– Свеи, вождь! – приглядевшись, сказал Сигурд. – Боевая лодья, больше нашей. Будет плохо, если они примут нас за торговцев и захотят отбить кнарр.

Эйвинд хмуро поглядел на чужой корабль. В Свеаланде друзей у него не было.

– Готовиться к бою! – приказал он. – И передайте на кнарр, чтобы женщины увели детей в трюм и сами укрылись!

Как и предсказывал Сигурд, свеи решили, что раз уж большую лодью охраняет драккар, то им точно будет чем поживиться. Хрипло пропел над волнами боевой рог, и свейский корабль стал стремительно приближаться. На драккаре Эйвинда воины оставили весла и стали снимать висевшие вдоль борта щиты, вытащили оружие, принялись надевать брони и шлемы. Кнарр схоронился за боевым кораблем, как жена за воином-мужем, но и на его палубе готовились к битве. Даже Ольва, отправив девчонок в трюм, вытащила свой лук и стала натягивать тетиву. Унн пыталась ее образумить, уговаривала поберечь себя – напрасно!

А Лейдольв, заметив ее с драккара, расхохотался:

– Поглядите-ка! Свеи пойдут на дно со страху, увидев такого свирепого воина!

– Побереги свой единственный глаз, Лейдольв! – огрызнулась в ответ Ольва. – На свейском драккаре много мечей, и у каждого есть рукоять!

Сакси прятаться не стал, остался на палубе вместе с воинами, и Йорунн, сидевшая, как было велено, в трюме, немного завидовала ему. Не ведет страха тот, кто точно знает, где ждет его смерть, а где нет. Сама же она тревожилась только за Эйвинда и его людей. Знала: выстоят, защитят их от чужаков, но какой ценой? Потому и молила, не переставая, Великую Мать, чтобы та уберегла их от вражеских стрел и мечей, в неравном сражении сил придала и позволила выжить.

Снова послышалось пение рога, и с чужеземного корабля кто-то прокричал:

– Это идет могучий Эрик Сверрессон! Эрик Секира из Веттернланда!

– Я не знаю вашего Эрика Сверрессона! – сердито крикнул в ответ Эйвинд конунг. – Но клянусь, с этого дня его будут звать Эрик Мертвец!

Воины поддержали его яростными криками и шумом оружия. Свеи ничего не ответили, и многим даже показалось, будто они крепко задумались, а стоит ли нападать? Но потом их корабль развернулся и пошел прямо на драккар Эйвинда, собираясь ударить тяжелым форштевнем в борт. Случалось, такие удары решали исход битвы, поэтому конунг отдал короткий приказ – и Хьярти хёвдинг стал поворачивать руль, а гребцы налегли на весла. Корабли сошлись борт о борт, сцепились баграми и крючьями, и над палубами взметнулась целая туча стрел.

Шум, крики и лязг оружия заставляли сидевших в трюме девчонок испуганно вздрагивать. Зорянка, не найдя в себе смелости выглянуть на палубу, стала громко звать молодого ведуна:

– Сакси! Сакси, ва скьяр? Ва сэр ду ?

– Бьются на нашем драккаре! – отозвался он. – Мачты, борта и почти все щиты утыканы стрелами… Раненые свеи прыгают за борт, едва завидев Эйвинда с мечом в руках! Видно, сам грозный Один помогает сегодня конунгу и его воинам!

– Еще стрел! – послышался отчаянный крик Ольвы, и девушки поняли: радоваться близкой победе еще слишком рано.

Лейдольв, быстро опустошив свой колчан, схватился за меч и стал пробиваться к корме корабля на помощь Хьярти хёвдингу. Его люди сражались отчаянно, но один из них уже упал, раненый в плечо и живот, а на второго наседали сразу двое свеев с копьями. Лейдольв подставил щит под удар тяжелого копья, взмахнул мечом… и с размаху повалился на палубу. Высокий темноволосый воин, выскочивший откуда-то сзади, сшиб его с ног и занес над ним боевой топор. Даже если бы Лейдольв успел укрыться щитом, широкое лезвие-полумесяц мигом отправило бы его душу пировать в чертоги Одина. И это была бы достойная смерть – если бы только он искал смерти…

Две стрелы, одна за другой, вонзились в грудь темноволосого свея. Вошли глубоко, по самые перья. Занесенный топор не сразу выпал из рук, поэтому мертвое тело рухнуло на спину. Лейдольв живо вскочил на ноги и поглядел туда, откуда кто-то выпустил стрелы – там, на палубе кнарра с луком в руках стояла Ольва. Бледная как полотно, с дрожащими губами и дорожками слез на щеках.

Люди Эйвинда дрались так яростно, что сражение очень скоро перетекло на свейский корабль. Пленных не брали – ни к чему, и могучий Эрик Сверрессон уже не раз пожалел о том, что решил искать легкой добычи. Жалел он, впрочем, недолго – пока не встретился один на один с седобородым, но еще крепким и опасным в бою Сигурдом хёвдингом. Не зря много лет назад Торлейв конунг выбрал его наставником сыновей в ратных делах!

– Скоро свейский корабль станет нашим! – услышали сидящие в трюме голос Сакси. Йорунн с опаской взобралась по лестнице и осторожно выглянула на палубу. Молодой ведун, стоявший на носу корабля и наблюдавший за битвой, помахал ей рукой:

– Не бойся, здесь уже безопасно! Вождь свеев убит, а Эйвинд…

И тут произошло такое, чего никто ожидать не мог. Откуда ни возьмись, со стороны свейского корабля прянула стрела, и Сакси упал на палубу с пробитым горлом…

Йорунн испуганно вскрикнула и бросилась к нему. Рана была смертельной – так ей сперва показалось, и девушка растерянно наблюдала, как на губах Сакси пузырится алая пена, как он хрипит и дергается, разбрызгивая кровь. Но тут подоспевший Лодин склонился над ведуном и осторожно вытащил стрелу – оказалось, наконечник засел неглубоко. В открывшуюся рану со свистом вошел воздух. Теперь Сакси мог дышать. Он был в сознании, и смотрел куда-то вверх широко распахнутыми и по-детски удивленными глазами, словно спрашивая: как же так, я же долю свою наперед знал! Не такая смерть была мне богами обещана!

Лодин пошарил у него за воротом и вытащил короткий окровавленный шнурок:

– Вот… То, что висело у него на шее, спасло ему жизнь. Только раньше я не видел на нем оберегов.

– Я тоже, – дрожащим голосом проговорила Йорунн. Время для догадок было неподходящее, и ведунья бегом побежала за ларцом со снадобьями. Девчонки сунулись было к ней с расспросами – отмахнулась. Не до того.

Битва вскоре закончилась. Тела убитых свеев перенесли на чужеземный драккар – тот, кто храбро сражался, достоин отправиться в чертоги Одина на своем корабле. Но перед этим люди Эйвинда забрали у них оружие и осмотрели трюм. В нем было пусто – свеи шли налегке.

– У них хороший парус, – заметил Эйвинд конунг. – Снимите его, он нам пригодится.

Потом вождь спросил, сколько воинов они потеряли. Сигурд сказал:

– Убитых двое. Много раненых, и это плохо, потому что не все из них смогут грести.

Эйвинд помолчал. Потом проговорил:

– Пусть с кнарра приведут Йорунн.

Заговаривать кровь матушка научила ее еще в детстве. Всякое бывало: озорники-мальчишки разбивали друг другу носы, а подружки неосторожно хватались за лист осоки или наступали босой ногой на острый камешек. Прошепчешь заветные слова – и ранка перестает кровить, приложишь целебную травку – и можно бежать играть дальше.

Рана на шее Сакси была небольшая, в пол-пальца длиной, а насколько глубокая – Йорунн посмотреть не решилась. Она только смыла запекшуюся по краям кровь и наложила плотную повязку, чтобы воздух перестал входить и выходить через отверстие. Сакси дышал неглубоко и часто, и лоб его был холодным и влажным. Если к вечеру станет сухим и горячим – дело плохо…

– Йорунн! – окликнул ее Хаук, перебравшийся по веслу на палубу кнарра. – Эйвинд конунг велел проводить тебя на драккар. Раненым нужна твоя помощь.

Девушка стала спешно собираться. Потом попросила Лодина:

– Присмотрите за Сакси. Укройте его одеялом и смачивайте губы водой, но пить не давайте. Я скоро вернусь.

Драккар свеев отвели подальше в сторону и подожгли. О таком погребальном костре мечтал каждый викинг – плыть со своим вождем в Вальхаллу на пылающем корабле. Честь великая!

А два корабля Эйвинда конунга отправились дальше. Смеркалось, и нужно было найти хорошее место для ночлега и отдыха. Хьярти поторапливал, и на весла сели все, кто был способен грести. Даже вождь и его хёвдинги.

Йорунн все это время суетилась на корме возле раненых, унимала кровь, шептала особые заговоры, не дававшие лихорадке поселиться в теле, промывала и перевязывала раны тем, кто сам не в силах был это сделать. Многие воины по привычке отмахивались от нее – плох тот викинг, который не умеет позаботиться о себе или о своем друге. Но были и те, чья жизнь все еще оставалась в теле только благодаря ведовским умениям Йорунн. Когда драккар, наконец, пристал к берегу, девушка от усталости едва держалась на ногах.

– Отдохни, – Унн заботливо накинула ей на плечи теплый плащ. – Посиди у костра, пока готовится ужин. Принести тебе что-нибудь? Хлеба, вяленой рыбки?

Йорунн вздохнула и покачала головой:

– Не сейчас… Меня Сакси ждет.

Когда на берегу Лейдольв подошел к стоящей у костра Ольве, девушка, по привычке ожидая насмешки, встретила его холодным, настороженным взглядом. На языке уже вертелись подходящие слова – пусть она не сможет сложить из них вису, но сумеет сказать так, чтобы все вокруг рассмеялись. И про то, как ловко свей опрокинул его на палубу, и про то, как грозился зарубить беспомощного своим топором…

– Спасибо тебе, – неожиданно проговорил Лейдольв, кажется, впервые глядя на нее без усмешки. – Если бы не ты, ужин ждал бы меня не здесь, а в чертогах Одина. Да и то, Отец Богов не пустил бы меня за стол, а оставил барахтаться на полу, на потеху героям.

Шутка была смешной, но те, кто стоял рядом и видел лицо Лейдольва, не засмеялись.

– Ты прости меня, Ольва, – совсем тихо выговорил он, и было видно, с каким трудом давались ему эти слова. – Я ведь полюбил тебя давно, еще несколько зим назад. И хотел только одного: чтобы ты моей стала, замуж за меня пошла…

Ольва слушала и смотрела куда-то мимо него, растерянная и оглушенная. А потом вдруг лицо суровой и гордой воительницы дрогнуло, глаза переполнились слезами и она с плачем прижалась щекой к груди Лейдольва. Тот обнял ее, стал гладить вздрагивающие плечи, рассыпавшиеся по ним густые темные волосы. И подумал, что в Рикхейме обязательно сделает для Ольвы новый крепкий лук из ясеня или тиса. Чем не подарок к свадьбе?

Йорунн вынула из ларца кривую иглу, выкованную из чистого серебра, и пучок тонких жил. Подержала острие иглы над огнем, остудила и склонилась над Сакси.

– Посветите мне, – велела она Ингрид и Хельге.

– Пальцы девичьи в шитье проворны, – негромко усмехнулся Лодин, подкладывая свернутое одеяло под шею молодого ведуна так, чтобы голова его запрокинулась. Сакси сжал зубы и зажмурил глаза. Сигурд и Хаук крепко прижали его за плечи.

Матушка милосердная, не сама по себе приступаю, но с твоей помощью. Направь руку мою, дабы исцелить, а не погубить!

Йорунн осторожно сняла пропитавшуюся сукровицей повязку, очистила рану и принялась бережно и аккуратно сшивать ее края. Сакси дышал часто и весь дрожал, покрываясь холодным потом. Но не издал ни единого звука, даже не всхлипнул, и старшие воины смотрели на него с уважением. Пусть мальчишка не был воином, но он вел себя как настоящий воин.

Йорунн казалось, что прошла целая вечность, прежде чем она закончила. Свежая повязка, смоченная в отваре целебных трав, закрыла место ранения, и Сакси, закутанный в меховое одеяло, задремал. Ингрид подала ведунье миску с водой, чтобы умыть лицо и сполоснуть руки. Йорунн с трудом подняла голову, распрямляя затекшие плечи, и только теперь увидела стоящего рядом Эйвинда. Он пришел проведать раненого ведуна.

– Как он? – спросил вождь.

– Спит, – тихо ответила девушка. – А будет ли жить… не знаю. Посмотрим, когда проснется.

– Не пойму, как же так вышло? – Эйвинд конунг покачал головой. – Лучник был на чужом корабле, далеко от кнарра, и вряд ли он целился в Сакси.

– Случайная стрела, – задумчиво проговорил Лодин. – А кое-кто похвалялся, что не будет убит и доживет до глубокой старости!

– С ведунами и вождями такое нередко случается, – подал голос многоопытный Сигурд. – Это похоже на гнев богов. Они меняют судьбу, когда человек нарушает данное слово или восстает против их воли. Или становится предателем, как Ормульв.

– Сакси не Ормульв, – возразил вождь. – И он всегда уважал волю богов, ведь Локи ему отец.

– Мальчишеские сказки! – усмехнулся седобородый воин. – Случайный гость забрюхатил его мать, а та наверняка умела слагать басни не хуже самого Сакси… вот и наплела сыну про Локи. Дар-то у него есть, но у старого Хравна, отец которого верно служил твоему прадеду в хирде, он тоже был.

– Сакси не врет, – устало проговорила Йорунн. – Жизнь ведь дается богами. Я тоже могу сказать, что мою истинную Мать в ваших землях зовут Фригг, и это будет правдой.

– Да, но Фригг не вынашивала тебя в своем чреве! – рассмеялся Сигурд. И все остальные тоже рассмеялись, кроме вождя. Эйвинд больше ничего не сказал и не взглянул на девушку. Молча повернулся и ушел к своему костру.

Молодая ведунья растерянно посмотрела ему вслед и торопливо смахнула покатившиеся по щекам слезы.

Мать моя, Великая, Матушка! Чем я тебя прогневила?

Йорунн стиснула руки. Не о том думать надо. Не о том… Кое-как собравшись с силами, девушка обошла прочих своих подопечных, проверила, не лихорадит ли кого, не причиняют ли нестерпимую муку раны. А у самой сердце разрывалось от боли, которую не унять ни травами, ни заговорами.

Унн усадила ее к костру, принесла хлеба и сыра, но девушка к ним так и не притронулась. Посидела немного, глядя в огонь, а потом вернулась к спящему Сакси. И всю ночь не смыкала глаз, гадая, чем же не угодила суровому конунгу? Подойти бы к нему, да спросить прямо: в чем моя вина, вождь, что я тебе худого сделала, чем оттолкнула? Да куда там...

А в голове у нее чей-то насмешливый голос все повторял: померещилась тебе любовь, из мечты родилась – небылью обернулась. И однажды наступит день, когда зашумит веселая свадьба, на которой Эйвинд будет женихом, а Йорунн – всего лишь гостьей…Тебе ли не знать, что делают с жизнью, когда жить становится незачем?

Йорунн зябко передернула плечами – ей показалось, что откуда-то со спины потянуло осенним холодом…

Сакси проснулся перед самым рассветом. Открыл глаза, увидел сидящую рядом Йорунн и облегченно вздохнул. Он попробовал было что-то сказать, но закашлялся и сморщился от боли. Когда отпустило, улыбнулся одними губами – мол, все хорошо.

– Я тебе отвар приготовила, – засуетилась девушка. – И остудила, чтоб рану не потревожить. Пей, не бойся… здесь такие травы, которые боль унимают, – она помогла ему приподняться и сделать несколько глотков. Сакси поблагодарил едва заметным кивком головы и снова лег.

Йорунн долго смотрела на него, потом осторожно спросила:

– Ты знаешь, отчего с тобой это случилось?

Сакси прикрыл глаза, обдумывая ответ. Затем снова кивнул.

– Что же ты натворил, Сакси?

Молодой ведун облизал потрескавшиеся губы и беззвучно прошептал:

– Я… нарушил… третий… гейс.

Больше он ничего не сказал, отвернулся и уснул. Или притворился спящим, кто его разберет.

Третий гейс… Йорунн вспомнила, что так ничего и не узнала о нем. И вряд ли скоро узнает. Не раньше, чем рана заживет и Сакси сможет говорить.

Глава 21

В Рикхейме ждали прибытия кораблей. Асбьерн велел береговым стражам не спускать с моря глаз, да и сам частенько наведывался к ним на скалы, высматривал, не показались ли в устье Вийдфиорда знакомые паруса?

С тех пор, как на шестой день пути снекка причалила к берегу возле Рикхейма, время летело в хлопотах и заботах. Длинный дом, принадлежавший когда-то Дитвинду хёвдингу, обветшал и выглядел совсем нежилым; другие дома, оставшиеся без хозяев, нуждались в том, чтобы кто-нибудь укрепил стены и крыши, перебрал очаг или просто вытряхнул сор за порог. Тепло и уютно было лишь в женским доме, и спальные места там не пустовали даже после нашествия страшной хвори. Болезнь забирала не только мужчин, но все равно девчонок и женщин выжило втрое больше. То-то было радости, когда воины Асбьерна прибыли в Рикхейм – посланцы богов, хозяева, защитники и женихи! Придут остальные – и им будет из кого выбирать. Успеть бы только вышить свадебные платки…

Темноволосого ярла здесь ждали больше других, но, к огорчению многих красавиц, Асбьерн привез с собой молодую жену. Новой хозяйке, как полагается, вручили ключи от дверей и всех сундуков, хранившихся в женском доме, и отдали двух расторопных девушек в услужение. Долгождана вначале робела, не зная, как ее примут здесь, станут ли слушать, особенно те из жен, кто постарше. Но Асбьерн сказал ей:

– Не бойся. Как себя покажешь, так и примут. А разумное скажешь – послушают.

Первое время после прибытия они ночевали на корабле, потом для ярла приготовили отдельные покои в доме прежнего конунга, самые лучшие, когда-то принадлежавшие его единственному сыну Дунгвату. И поставили там новую широкую кровать, сделанную из свежих досок, скамьи и большой сундук для одежды. И светильники – чтобы жена вождя могла вечерами сидеть за шитьем.

Новая жизнь начиналась на новом месте. И все надеялись, что она будет лучше прежней.

Долгождане понравился Вийдфиорд с его густыми зелеными лесами, покрывавшими склоны холодных гор. Здесь было тихо и спокойно, и звезды, глядевшие ночью с неба, не казались такими колючими и безжизненными, как на острове Хьяр. И камней здесь было меньше, чем песка, а зеленой травы на пастбищах хватало, чтобы прокормить не только коз, но и коров. В Рикхейме держали даже нескольких лошадей для дальних поездок. Но больше всего удивляли ее огромные серо-белые лайки, каждое утро встречавшие Асбьерна радостным поскуливанием и следовавшие за ним повсюду, куда бы он ни вздумал пойти. К другим собачья стая так не ластилась, хотя порой Долгождана чувствовала на себе пристальный взгляд вожака – словно тот присматривал за ней, чтобы никто не обидел, не причинил вреда.

А леса здесь были богаты не только дичью. Росли под высокими соснами боровики, возле елей поднимались заросли голубики, возле речушек и ручьев собирали сладкую морошку, а на поросших мхом склонах – алую бруснику. Долгождана успела найти тут лапчатку, брюшницу, горькую полынь и другие целебные травы, и все вспоминала подругу – скорее бы пришли корабли, а с ними Йорунн и все остальные, без кого она успела соскучиться. Асбьерн тоже каждый вечер считал, сколько дней Эйвинд конунг пробудет в пути, и вставал ни свет ни заря, чтобы успеть приготовить для вновь прибывших жилье и заново отстроить развалившийся корабельный сарай.

Только ночью наедине они забывали обо всем. А ночи здесь были короткие – или, может, им просто казалось…

Корабли Эйвинда пришли на день позже, чем их ожидали.

Жители Рикхейма встречали гостей шумно и радостно. Молодые девчонки нарядились словно на праздник и все прихорашивались, поправляя на шее бусы и узорные застежки на груди. А ярл и его воины сразу заметили свежие зазубрины на борту драккара, вмятины и царапины на крепкой сосновой мачте, и поняли, отчего корабли плыли не слишком быстро. Только надеялись, что в пути никого не пришлось хоронить.

– Досталось им, – проговорил Ивар Словенин, высматривая на палубе кнарра жену и приемных дочерей. – Но видно, что жизнь без походов не сделала Эйвинда слабым. И это хорошо.

Один за другим корабли ткнулись носом в песок, и когда сбросили сходни, воины конунга стали не торопясь спускаться на берег. Вождь сошел в числе первых и, заметив Асбьерна, направился к нему.

– Вот мы и прибыли, брат, – негромко сказал он. Ярл молча обнял его, хлопнул по плечу, а потом спросил:

– Кому это морские пути показались слишком узкими?

Эйвинд стал рассказывать о встрече со свеями. Говорил он непривычно сухо, неохотно, и Асбьерн даже подумал, что побратим потерял в сражении кого-то из близких или друзей, может быть, даже Халльдора… Нет, молодой воин, живой и невредимый, спускался по сходням. Тогда кто же погиб? Сигурд? Лодин?

Стоявшая рядом Фрейдис испуганно ахнула, увидев, как Йорунн и Хельга под руки сводят на берег ослабевшего, бледного Сакси с перевязанной шеей. Не все раненые могли идти сами, некоторых люди Асбьерна переносили сидящими на щитах.

– Двое погибли в бою, – сказал Эйвинд. – Еще один умер от ран на другой день. Все они были хорошими воинами, и души их нынче пируют в небесных чертогах.

Последними с кнарра сошли Гудрун с маленькой дочерью на руках и Лодин.

– А где старый Хравн? – спросил конунга Асбьерн.

– Он ушел в Обитель богов еще до отплытия, – ответил ему побратим. – Теперь Предводитель асов в Вингольве слушает его мудрые речи.

Долгождана первой подбежала обниматься, и Йорунн обняла подругу в ответ, по привычке уткнулась ей в плечо, тяжело вздохнула. Поплакать бы сейчас, пожаловаться на судьбу – глядишь, полегчало бы. Но нельзя. Нечего других печалить, всякими глупостями тревожить.

– Что с тобой, Любомирушка? – шепотом спросила Фрейдис. – Отчего на тебе лица нет?

– Устала я, – тихо ответила Йорунн. – Одна побыть хочу.

Долгождана отстранилась, пытливо заглянула ей в лицо.

– Это ты из-за Сакси, да?

Только сейчас она заметила, что глаза у Йорунн припухшие и безрадостные. И плечи поникшие.

– Ну, вот что, – решительно, уже по-хозяйски сказала Фрейдис, – там баня натоплена, свежие веники заготовлены. Вода все горести смоет, а захочешь поделиться – найдется кому выслушать и совет дать.

И увела подругу за собой.

Асбьерн, слышавший их разговор, посмотрел им вслед и еле приметно нахмурился.

Когда на берег сводили Варда и Снежку, песья стая почуяла волка и зашлась яростным лаем. Перепуганная волчица упиралась всеми четырьмя лапами, пыталась удрать обратно на корабль. От неожиданного рывка молодой воин оступился на сходнях, упустил веревку – и Снежка прыгнула в воду, а потом припустила вдоль берега в сторону манившего ее леса. Двое хирдманнов и несколько лаек бросились догонять, да куда там…

– Может, вернется еще, – не слишком уверенно проговорил Асбьерн. – А Варда пусть уведут в дом. Боюсь, как бы лайки не разорвали его.

– Нет, – коротко ответил Эйвинд и велел воину, державшему на привязи пса, отпустить его. Волкодав встряхнулся, спрыгнул на берег и лизнул руку хозяина, но не успел он как следует принюхаться к запахам незнакомой земли, как на него бесшумной серо-белой тенью налетел вожак стаи. Остальные лайки держались поодаль, готовые по первому зову старшего броситься на чужака.

Многие поколения предков Варда появлялись на свет для того, чтобы охранять поселения, охотиться вместе с людьми и воевать бок о бок – огромные псы могли не только догнать оленя или прикончить волка, но и свалить вооруженного всадника. Бывало, что они одерживали верх и в схватке с медведем – что уж говорить о лайке, пусть даже очень крупной и сильной!

Волкодав подмял под себя вожака в считанные мгновения, но не стал рвать его зубами, не сдавил ему горло, не заставил унизительно визжать и просить пощады. Просто прижал лайку к земле, подержал немного и отпустил. Не нужны были Варду на новой земле ни войны, ни побежденные враги. Недаром его предки славились не только силой, но еще умом и благородством.

– Идем, – сказал побратиму Эйвинд. – Тут больше беспокоиться не о чем.

Ужинали в новом дружинном доме, непривычно просторном и длинном. Собрались все, и вновь прибывшие, и местные, и все равно за столами не было тесно. Йорунн не хотелось идти туда, чтобы лишний раз не видеть вождя, но старая Смэйни чуть ли не силой ее спровадила:

– Тебе ли, ведунье, затворницей быть? Что люди подумают? Выдь, покажись, на других посмотри… чай, с тебя не убудет!

За ужином мужчины говорили о походе, об урожае и грядущей зиме; женщины – о предстоящих свадьбах. Фрейдис узнала, что Ольва дала согласие Лейдольву и уже начала вышивать жениху праздничную рубашку. И что Весна не случайно всю дорогу мучилась тошнотой – за радостную весть о наследнике Лодин подарил ей серебряную брошь и теплые башмаки из козьей шкуры. Лица подруг светились долгожданным счастьем, только Йорунн сидела непривычно тихая, задумчивая и молчаливая. От внимательных глаз Фрейдис не укрылось и то, что ведунья едва притронулась к пище, улыбалась через силу и все поглядывала на дверь.

– Пойду я, – наконец, сказала она. – Мне еще раненых проведать надо.

Поднялась и, не оборачиваясь, ушла.

Дом, в котором поселили их со Смеяной Глуздовной, показался девушке пустым и холодным. Йорунн ополоснула лицо чистой водой, села на скамью возле двери и закрыла глаза. Матушка, Мать Великая… Где же найти силы, чтобы жить себе дальше и улыбаться людям, исцелять раны и хвори, сопереживать и чужому горю, и чужой радости? Мудрые люди говорят, что со временем боль уходит, оставляя внутри лишь легкое облако грусти. Так раны, полученные в бою, с годами превращаются в еле заметные шрамы.

Нужно только выждать, перетерпеть и постараться скорее забыть.

Когда стали расходиться спать, Асбьерн негромко сказал побратиму:

– Вижу, и тебя, и Йорунн словно подменили. Что-то случилось?

– Ничего не случилось, – угрюмо ответил вождь. – И никогда не случится. Я тоже хорош… не о том помышлял, о чем надо бы. Боги судьбу всего рода мне вверили. Выполню клятву – любая пойдет за меня, а я ждать больше не стану. Захочу – двух сразу возьму; мне можно, я вождь. Сыновья родятся – первенца назову по отцу, Торлейвом…

– Погоди, – начал было ярл, но Эйвинд не дал ему договорить:

– Удача нас не покинет, ни меня, ни тебя, Асбьерн. Ступай к жене, она, верно, соскучилась по твоим объятиям.

От особых покоев в Рикхейме конунг отказался, велел, чтобы ему постелили вместе со всеми в дружинном доме. Сказал, так, мол, крепче спится.

Рана на шее Сакси заживала хорошо, больше не причиняя ему боли. Но говорить он еще не мог, а если пытался, то начинал хрипеть и кашлять. И глотать ему было трудно, поэтому Йорунн кормила его, как младенца – жидкой овсяной кашей да протертыми овощами. В иное время от подобной еды Сакси воротил бы нос, но сейчас покорно хлебал из миски, принесенной Йорунн, и каждый раз благодарил ее за заботу. Ей даже казалось порой, что он не телесной скорбью измучан, а тем, что в душе его тяготит, на совесть давит. Не оттого ли таким послушным да кротким сделался?

На третий день после прибытия Эйвинд заговорил о кораблях.

– Кнарр непригоден для боя, снекка быстра, но мала. Нужно строить второй драккар. Тот, который я поведу на Мьолль.

Асбьерн велел позвать Эйрика Тормундссона, старшего среди местных мужчин, и спросил его:

– Есть ли в Рикхейме корабельные мастера?

– Мастеров нет, – ответил Эйрик. – Есть только подмастерье, Торгест. Его отец и братья делали славные корабли, но передать младшему в семье свое ремесло не успели. Правда, лодки он делает неплохие. Надежные, крепкие…

Эйвинд и Асбьерн отправились на берег, осмотрели несколько лодок, на которых в Рикхейме обычно ходили рыбачить. Взяли одну, самую длинную, похожую на маленький боевой корабль, посадили в нее еще пятерых воинов и проплыли на ней по фиорду. Эйрик не обманул: лодка была хорошая. Быстрая в спокойной воде и достаточно легкая, чтобы в бурю лететь по волнам, подобно птице.

– Позовите этого Торгеста, – сказал Эйвинд конунг по возвращении. – Думаю, пришло время ему самому стать мастером.

– Позвать можно, да вряд ли Торгест услышит, – ответил вождю Эйрик. – Он сейчас на верхних лугах и вернется, как все пастухи, только осенью.

Все же за подмастерьем послали и ближе к вечеру привели его в длинный дом. Торгест оказался веснушчатым пареньком, годами не старше Халльдора, высоким, нескладным и довольно робким. Когда Асбьерн похвалил его лодку, молодой пастух густо покраснел и стал теребить в руках веревку, подвязанную вместо пояса. А когда Эйвинд заговорил о драккаре, глаза паренька округлились от страха:

– Боевая лодья? – переспросил он, растерянно глядя то на одного вождя, то на другого. – Не по силам мне это. Лодка так, баловство… а чтоб строить драккар, нужен мастер, да не один, с помощниками!

– Кроме тебя, мастеров нет, – ответил ему Асбьерн. – А помощники будут. Вон их, целый хирд.

– Были бы живы отец и братья, – не унимался Торгест, – выстроили бы корабль всем на зависть… по-змеиному быстрый, по-тюленьи проворный. А про меня всегда говорили: младший в семье ни на что не годен, только рыбу ловить да коров пасти.

Эйвинд конунг нахмурился, услышав такие жалобы, и парнишка привычно втянул голову в плечи. Сейчас рассердится вождь и, как раньше отец, назовет малоумным да криворуким и с позором погонит прочь… Но Эйвинд подошел ближе и сказал так:

– Я тоже не думал, что когда-нибудь стану конунгом. Но вышло так, что мой старший брат погиб, а отец остался калекой. Кто-то должен был встать во главе, чтобы род не угас, чтобы люди не потеряли надежду вернуться домой. И чтобы не тревожились предки, глядящие вниз из небесных чертогов. Я был тогда младше тебя и ничуть не умнее. Даже слабее, беспомощнее…

Вождь надолго замолчал, и Торгест не выдержал, поднял голову:

– Как же ты смог? – прошептал он, снова мучительно краснея.

– У меня были славные предки, и я не хотел оскорбить их память. Это давало мне силы, – ответил Эйвинд. – Ступай домой, Торгест, подумай хорошенько. Тебе решать, кем зваться дальше – пастухом, рыбаком или, может быть, корабельным мастером.

Парнишка попятился, а потом живо шмыгнул за дверь. Асбьерн посмотрел ему вслед и покачал головой:

– Каждый сам строит свою судьбу. У кого-то это драккар, у кого-то дырявая лодка… Завтра он вернется к своим коровам.

Эйвинд ничего говорить не стал. Только вздохнул.

Глава 22

Каждый день женщины и девушки отправлялись за ягодами в лес, и Йорунн ходила вместе с ними. Все знали, почему – ведунья надеялась отыскать пропавшую Снежку. Йорунн нарочно бродила вдали от подружек, оглядывая лесные заросли, оборачиваясь на каждый шорох. Ей чудилось, что волчица где-то рядом, что она непременно выйдет к ней, если поблизости не будет людей и собак. Ведь чувствует серолапая, что подруга-человечица беспокоится о ней. Знала бы еще, как тосковал в одиночестве Вард – давно бы вернулась!

К вечеру корзина до краев наполнялась голубикой, а спину и ноги начинало ломить от усталости, и тогда Йорунн шла к небольшому озерцу, которое случайно отыскала, заплутав с непривычки в чужом лесу. Вода в нем была чистая, прозрачная и очень холодная, но это не пугало девушку. Каждый раз, приходя сюда, она скидывала одежду, спускалась в воду в укромном месте и окуналась несколько раз с головой. И каждый раз поражалась своим ощущениям: словно не только снаружи, но изнутри омывала ее озерная вода, приглушала боль, дарила новые силы.

А потом, сидя на берегу и слушая тихий плеск волн, Йорунн думала: что если уговорить Асбьерна поставить здесь домик, вроде того лесного укрывища, в котором она прожила семнадцать зим? Не так далеко от Рикхейма; кому помощь понадобится – не потеряются, придут, и все же вдали от людских глаз, от внимательных взглядов подруг и от равнодушного взора того, кто был дорог ей больше, чем все остальные. Быть может, в одиночестве станет легче. А там и Снежка вернется, и будут они жить, как жили раньше, до прихода северян. Наступит весна, конунг отправится на Мьолль… и больше никогда, никогда не вспомнит, как они целовались на празднике, как сияло священное пламя в ее глазах…

Йорунн плакала навзрыд – все равно здесь ее никто не видел и не слышал. А потом умывала лицо холодной водой, переплетала подсохшую косу и, подхватив корзину, спешила домой. И молила Великую Мать только об одном – чтобы не встретиться по дороге с Эйвиндом.

В Рикхейме у Зорянки-Сванвид появилась подружка. Молоденькая девушка из местных по имени Халла. Лет ей было поменьше, чем словенке, но рядом с тоненькой и по-детски робкой Зоряной круглолицая, бойкая и веселая девчонка казалась старше. Свои густые пепельные волосы она заплетала в две косы, и каждая из них была толще одной Зорянкиной. И смеялась Халла всегда так задорно, что даже суровые мужи поневоле улыбались, глядя на нее. Рядом с новой подругой и Зорянка стала посмешливее да посмелее. Вскоре их уже всюду видели вместе – куда одна, туда и другая.

Халла была сиротой. Всех ее родичей забрала с собой болезнь, опустошившая Рикхейм. Но пуще всего горевала она по молодому парню, которого прочили ей в мужья.

– Он был лучшим воином Дитвинда хёвдинга, – рассказывала она Зорянке. – Высокий и красивый, как твой Халльдор.

Зорянка жалела ее и нарочно брала с собой, когда шла повидать жениха. Думала, может кому-то из приятелей Халльдора глянется красивая девушка. И тогда по осени будет еще одна свадьба в Рикхейме. Или весной – если Халла захочет ждать до весны…

На самом деле никакого жениха у Халлы не было, да и быть не могло. До того, как случился мор, парни в ее сторону еще не смотрели – слишком мала! – а потом уже смотреть было некому. И порой Халла в страхе просыпалась по ночам – что если предсказание старого Вейта не сбудется? Что если в Рикхейме никогда не появится новый вождь со своими людьми, и те, кому посчастливилось выжить, останутся без мужской опоры и защиты? Что если ей, Халле, не суждено узнать ни любви, ни радости материнства? Воистину нет для женщины доли печальней… А если все же придет обещанный хёвдинг, не расхватают ли те, кто постарше, всех женихов, не уведут ли от Халлы самых достойных и самых красивых?

Измучавшись страхом и ревностью, она решила тогда, что не станет сидеть и ждать от богов удачи, а сама выберет лучшего из мужчин и раньше всех остальных в Рикхейме выйдет замуж. Ничего, что слишком молода – бывало, что прабабки становились женами и в двенадцать зим, а в возрасте Халлы уже качали на руках первенца. И у нее все будет, лишь бы слова ведуна не оказались предсмертным бредом, лишь бы появились однажды в Вийдфиорде те самые корабли…

Предсказание сбылось скорее, чем она ожидала. Новый хёвдинг был молод и красив, и он несколько раз улыбнулся Халле, когда проходил мимо женского дома. Ожидая его возвращения в Рикхейм, девушка перемерила все свои платья и украшения, придирчиво выбирая самое лучшее, и нарочно подшила под нижнюю рубаху немного валяной шерсти, чтобы грудь казалась пышнее. Наверное, тогда среди встречавших снекку девушек Халла и правда была самой красивой, но синеглазый ярл даже не взглянул в ее сторону, потому что рядом с ним шла его молодая жена. Рассмотрев ее получше, Халла поняла: златокосой Фрейдис она не соперница. Но печалиться из-за этого не стала. В Рикхейме ожидали прибытия кораблей Эйвинда конунга, который, по слухам, не уступал красотой и силой своему побратиму. И, судя по тем же слухам, жены не имел.

Конунг и впрямь оказался хорош собой. Но так суров и мрачен, что Халла не решилась ни близко к вождю подойти, ни издалека ему улыбнуться. Чуть погодя она вызнала у госпожи Фрейдис о том, что сердце Эйвинда конунга связано клятвой, и что он не женится до тех пор, пока клятву свою не исполнит. Поразмыслив, Халла решила, что ждать ей не хочется вовсе, и стала поглядывать в сторону Халльдора, младшего брата вождя. Чем не жених? А то, что другая зовется его невестой, не беда: невеста не законная жена, ее и обойти можно. Тем более такую неказистую и доверчивую, как Сванвид. И что только Халльдор в ней нашел?

Зорянка и правда не замечала, как новая подружка улыбается ее нареченному, как старается игриво поддеть его в разговоре или невзначай коснуться его руки. Зато Весна приметила это довольно быстро и однажды, поймав Халлу неподалеку от длинного дома, ухватила ее за косы и сказала так:

– У нас, словен, такой змеище глаза бы повыцарапали, чтобы впредь неповадно было переманивать чужих женихов. А я, если вновь увижу тебя возле Халльдора, пожалуюсь нашей ведунье Йорунн. Она пошепчет на воду, и станешь ты сухой, как щепка, и безобразной, как жаба!

С тех пор Халла старалась обходить стороной не только дружинный дом, но и маленький домик ведуньи. А Зорянка так и не поняла, отчего подруга переменилась к ней, охладела. Неужели ее чем обидели?

День или два о Торгесте ничего не было слышно, и Эйвинд решил, что его побратим не ошибся насчет пастуха. Однако потом люди Хьярти хёвдинга увидали парнишку на палубе драккара, стоявшего в корабельном сарае, и привели его к вождю.

– Что ты делал на корабле? – спросил его Эйвинд конунг.

– Смотрел, как у вас там крепится мачта и рулевое весло, – ответил ему Торгест. – И заметил, что мой отец делал иначе, надежнее.

За короткое время, прошедшее со дня их знакомства, молодой пастух изменился: стал вести себя посмелее, а говорить увереннее. Эйвинд был удивлен, но виду не подал, только сказал:

– Будет хорошо, если новый драккар получится крепче старого. Пойдем со мной, покажешь, что не так.

Весь день они провели возле кораблей, осматривая обшивку, ощупывая крепления и проверяя оснастку. А вечером Эйвинд собрал своих хёвдингов и объявил им, что для постройки драккара понадобится много больших, крепких деревьев, и завтра же он вместе с молодым мастером отправится в лес, чтобы выбрать их. Еще десять воинов пойдут с ними, чтобы рубить деревья и раскалывать их на доски. А прочим конунг велел освободить в корабельном сарае место для постройки новой лодьи. И если места не хватит – раздвинуть стены сарая.

– Думаю, зря ты все это затеял, – сказал вождю многоопытный Сигурд. – Сам в деле мало что понимаешь и полагаешься на недоучку… Есть серебро – отправь во весне своих воинов в Готланд или Бирку и купи корабль!

– Отправлю, но за хорошим оружием и броней, – ответил ему Эйвинд. – И по осени поплывем на торги – нам понадобится зерно, ткани, меха и кожа, а еще рабы, чтобы было кому растить следующий урожай. Что до корабля, то лучше попытаться хоть что-нибудь сделать, чем сидеть всю зиму, сложа руки. Повезет – будет у нас новый драккар; не повезет – дерево везде пригодится. А мастерство, – конунг усмехнулся, – как и воинское умение, отточить можно только в деле. Или ты думаешь, что самый первый корабль нашим прадедам строили боги?

– Болтать ты точно мастер, – рассмеялся Сигурд хёвдинг. – Пожалуй, я пойду с тобой и посмотрю, чтобы ты ненароком не нарубил кривых елок вместо ясеней.

Узнав о том, что конунга в Рикхейме нет, Йорунн сперва даже обрадовалась: не зря же говорят, что в разлуке боль утихает, становится сначала былью, а потом и небылью… Но видно тот, кто так говорил, ничего не слыхал о настоящей любви. И дня не прошло, как в душе у ведуньи поселилась тоска. Пусть бы и не глядел, и слова ей не сказал, лишь бы хоть мельком увидеть его, полюбоваться издали, голос услышать…

Последний летний месяц выдался солнечным и теплым. Подружки, набрав полные корзины ягод, не спешили домой – садились отдыхать на поляне, снимали платки, переплетали косы и вели неторопливые беседы. Весна в стороне от всех шепталась о самом сокровенном с Арнфрид – младшая дочь Унн тоже недавно узнала, что станет матерью, и теперь они все время ходили вместе или с теми из жен, у кого уже были дети. Звали с собой и Фрейдис, но та всякий раз отвечала, что не хочет оставлять Йорунн одну. По правде говоря, ведунья и в кругу подруг казалась одинокой. Все думали, что Йорунн грустит из-за пропавшей волчицы, только не в меру ревнивой Хельге иногда чудилось, будто у этой печали была совсем иная причина. Хотя чтобы Йорунн так убивалась из-за Сакси… даже представить смешно!

– Что-то ты хмурая, словно туча осенняя, – Фрейдис потрепала молодую ведунью по щеке. – Того и гляди, мелкий дождик посыплет... Раньше ты такой не была, даже в самые трудные дни. А теперь еще немного – и станешь похожа на Ботхильд.

– На кого? – непонимающе глянула Йорунн. Сидевшие рядом девчонки переглянулись, принялись объяснять:

– Недалеко от Рикхейма, в доме, что стоит почти у самого леса, живет женщина по имени Ботхильд. У нее никого не осталось: болезнь забрала и мужа, и пятерых детей, потому душа ее очерствела и стала похожа на камень. Ботхильд все время одна, ни с кем не говорит, никого не привечает, и на праздниках ее давно не видали.

– Чем же она живет, если не выходит из дома? – спросила Йорунн.

– Поесть ей люди приносят, кто молока, кто хлеба, – ответила Фрейдис. – Не потому, что жалеют – у каждого здесь найдется, по кому тосковать. А потому, что Ботхильд была повитухой. Она лучше всех умела принять у женщины роды и могла чувствовать ребенка во чреве – здоров ли он, не увечен ли… Говорят, она даже могла узнать до рождения, кто появится, сын или дочь. Когда мы прибыли в Рикхейм, я отнесла ей подарки, но она не открыла дверь и не захотела со мной говорить.

Молодая ведунья задумалась.А потом сказала:

– Великая Мать благословила эту женщину щедрым даром. Ее умения нам пригодились бы весной, когда придет пора для Гудрун и Арнфрид. И кто знает, сколько еще жен осчастливят наши мужи… Если ты не против, Фрейдис, завтра я сама отнесу повитухе молоко и хлеб. Может быть, мне повезет перемолвиться с ней хоть словом.

Небольшой покосившийся домик казался нежилым. Но земля возле него была обихожена, на чисто прополотых грядках росла съедобная зелень. Йорунн осторожно подошла ближе, поставила на землю корзину и прислушалась. В доме было тихо.

– Дома ли хозяйка? – негромко позвала девушка. – Я поесть принесла, свежих лепешек и сыра. И немного рыбы, пойманной утром.

Ей никто не ответил. Только ветер прошелестел в кронах деревьев да весело пискнули пролетавшие мимо пичуги.

– Асбьерн ярл и его жена просили передать доброй хозяйке поклон, – как ни в чем не бывало продолжила Йорунн. – Только его в корзину не положишь, возле дверей не оставишь. Посижу да подожду, когда матушка Ботхильд проснется… или придет домой, если ушла. До вечера далеко, мне спешить некуда.

Молодая ведунья достала из висевшего на поясе мешочка рукоделие и уселась на траву. Долгое время вокруг по-прежнему было тихо. Потом в глубине дома послышались шаги, скрипнула тяжелая дверь и на пороге выросла фигура женщины – да какой! Высокой, пышнотелой – такой большой груди Йорунн отродясь не видала. Женщина уперла свои полные, усыпанные веснушками руки в бока и смерила девушку грозным взглядом. Но лицо у нее было не злое. Скорее, несчастное.

– Чего тебе? – угрюмо спросила она.

Йорунн поднялась и низко поклонилась ей.

– Здравствуй, матушка Ботхильд. Меня здесь все называют травницей Йорунн, а еще ведуньей. Не побрезгуй, прими угощение, – девушка подняла корзину и протянула ее женщине. – Может, тебе еще что-нибудь нужно? Так только скажи…

И в глаза взглянула так спокойно и тепло, будто ласковым солнышком согрела.

Женщина не ответила, только нахмурилась. Не желала она гостей, ни молодых, ни старых, а уж тем более незваных.

– Ничего мне от тебя не надо, – сказала, наконец, повитуха. – Уходи.

– Не сердись, матушка Ботхильд. Я знаю, что ты добрая, – тихо сказала Йорунн. – Я вижу. Душа у тебя светлая и чистая, что родник лесной; горе же этот родник иссушить старается. Не позволяй этого, матушка. Если захочешь, я тебе помогу.

– Чем же ты мне поможешь, ведунья? – усмехнулась повитуха и с усилием скрестила руки на пышной груди. – Время вспять повернешь? Или вернешь матери детей ее умерших?

– Нет, – покачала головой Йорунн. – Время назад поворачивать я не умею. Это даже богам не под силу. И вернуть тех, кто в последний чертог ушел, я тоже не могу.

– Если не можешь, так и ступай себе, – ответила женщина и ушла в дом. И дверь за собой плотно прикрыла.

Йорунн вздохнула. Она и не надеялась, что с первого раза у нее получится разговорить повитуху. Но, как ни странно, ей самой вдруг стало гораздо легче. Правду говорила матушка Велена: если плохо тебе – найди того, кому хуже и, помогая ему, справишься со своей бедой. Именно так она делала, когда внезапно умер батюшка Огнь. Ходила по селениям близ Радонца, исцеляла всех, кто нуждался в лечении, и старых, и малых, помогала всем, кто просил о помощи, ничего не требуя взамен – пока сил совсем не осталось, и нежданная хворь не дала о себе знать…

Девушка поставила корзину возле дома и неторопливо пошла прочь.

С той поры Йорунн стала через день, через два заглядывать к повитухе, но хозяйке старалась не надоедать. Оставляла у порога угощение, а иногда добавляла от себя то букет лесных цветов, то горсть орехов или ягод. Но однажды пришла и снова уселась поодаль с рукоделием, ожидая, не появится ли хозяйка.

Спустя какое-то время повитуха вышла. Как обычно, встала в дверях, поглядела хмуро и спросила:

– Ну, чего тебе опять?

Девушка поднялась и поклонилась ей, а потом заговорила:

– Не сердись на меня, матушка Ботхильд. Не из любопытства я сюда прихожу. Дело вот какое… Подруга моя дитя ожидает, по весне придет пора роды принимать. А я, хоть и ведунья, но премудростей всех этих женских еще не знаю. Тебя же боги наградили даром принимать рождение новой жизни. Потому попросить хочу: не гони, научи тому, что сама умеешь.

– Глупая ты девчонка, – уже мягче сказала повитуха. – Что толку рассказывать о том, чего ты еще не изведала? Только когда женщиной станешь, своего младенца выносишь да родишь, тогда и другим помогать сможешь. Пока все изнутри не почувствуешь и болью матери не переболеешь, не сможешь понять, каково это и что когда делать нужно.

Йорунн молча кивнула и стала собираться, чтобы уйти. Ботхильд помолчала, глядя на нее, и вдруг с интересом спросила:

– А давно ли тяжела твоя подруга? Поглядеть бы ее.

Девушка еле приметно улыбнулась. Потом ответила:

– Она вышла замуж незадолго до праздника Мидсуммар. Если хочешь, я могу привести ее к тебе, матушка.

– Приводи, – подумав, сказала Ботхильд. И, уже прикрывая за собой дверь, добавила: – И сама приходи, когда пожелаешь.

Глава 23

Лейдольв и Ольва не стали ждать возвращения вождя и устраивать свадебный пир. Как только для них нашлось свободное жилье, жених и невеста обменялись подарками, а вечером Ольва пришла в женский дом и стала собирать свои вещи. Девчонки помогали и наперебой желали ей счастья, а Унн, не скрывая слез радости, крепко обняла молодую воительницу и прошептала:

– Я уж боялась, что этот день никогда не настанет.

Ольва вздохнула:

– Я тоже.

А потом рассмеялась и расцеловала старшую из жен. Фрейдис ушла с Ольвой – чтобы вместе пройтись до длинного дома, но вскоре неожиданно вернулась. Видно было, что жена ярла бежала со всех ног – щеки раскраснелись, дыхание сбилось. Она прислонилась к двери, чтобы отдышаться, взглядом нашла сидевшую в стороне за вышивкой Йорунн:

– Девчонки разодрались!.. Мне не разнять было, другие увидали, помогли…

Йорунн удивленно посмотрела на подругу:

– Как разодрались? Кто?

– Наша Хельга с Халлой. Жаль, Ольвы уже не было рядом, она бы им показала…

– Что эти две глупые кошки между собой не поделили? – спросила Унн.

– Не знаю, – покачала головой Фрейдис. – Встретились на узкой дорожке между домами и в волосы друг дружке вцепились. Беги скорее, Йорунн, твоя помощь нужна.

Подруги нашли Хельгу и Халлу как раз на месте драки. Обе сидели на земле и хлюпали разбитыми носами, растирая по щекам слезы и грязь. Халла, с трудом сдерживая рыдания, пыталась собрать рассыпавшиеся по траве бусы, Хельга безуспешно натягивала на плечо оторванный рукав. В спутанных волосах у обеих застряли травинки и сор.

Увидев такое, Йорунн всплеснула руками:

– Что ж вы такое творите, негодницы?! Сейчас как возьму хворостину да всыплю обеим…

– Она первая начала! – выкрикнула Халла, с ненавистью глядя на Хельгу. Та в долгу не осталась:

– Врет она, Йорунн, не слушай ее! Только и умеет языком трепать да хвостом крутить перед чужими женихами!

– Вот оно что, – усмехнулась Фрейдис, мигом сообразившая, в чем тут дело. – Никак парня красивого не поделили?

А Йорунн нахмурилась еще больше, схватила за шиворот одну и другую, рывком подняла с земли:

– Ну-ка, пошли со мной!

Старая Смэйни, заметив разбитые лица девчонок, испуганно ахнула, но узнав, из-за чего вышла ссора, в сердцах принялась браниться:

– Ах вы, кошачьи отродья! Снадобья на вас, бессовестных, тратить… Пусть бы остались как есть, в синяках да царапинах!

Йорунн велела девчонкам сесть на лавку, принесла воды, вытащила чистые лоскуты и протянула обеим:

– Живо умывайтесь. Волосы расчешите, а то красотой вашей нынче только ворон пугать. Смеяна Глуздовна, будь добра, принеси иглу и нитки. Займемся на ночь глядя рукоделием.

Старушка поворчала немного, но просьбу ведуньи выполнила. Девчонки покосились было друг на друга, но поймали сердитый взгляд Йорунн и решили не искушать судьбу. Когда они закончили с умыванием, молодая ведунья достала целебную мазь и принялась смазывать им царапины на щеках и ссадины на ладонях. А потом выдала каждой по игле да по мотку ниток и строго сказала:

– Хельга, возьми у Халлы все бусины, что рассыпались, и нанизывай их на двойную нить. Да не вздумай сделать так, чтоб она снова порвалась. А ты, Халла, бери иглу и пришивай к рубахе Хельги рукав. Хорошо стежки клади, я потом каждый проверю.

На некоторое время в доме повисла тишина. Девчонки сидели, молча склонив головы над работой, Йорунн пристально поглядывала то на одну, то на другую. Когда бусы были собраны, а рубаха зашита, ведунья выпроводила Хельгу за дверь и повернулась к Халле:

– А с тобой у нас разговор особый будет.

Халла так и обмерла. Побелела лицом, втянула голову в плечи, припомнив обещание Зорянкиной сестрицы. Что если в самом деле ведунья заставит ее выпить колдовское зелье, от которого тело усыхает, а кожа покрывается бородавками?

– Ты что творишь? – спросила Йорунн, садясь рядом на лавку. – Возле чужих парней тебе медом намазано? Сначала Халльдор, теперь Сакси… Думаешь, я ничего не вижу? И остальные твоих выкрутас не замечают? Ты же знала, что молодой ведун нравится Хельге. Знала ведь? Отвечай!

– Но он не жених ей, – еле слышно всхлипнула Халла. – А я на него не вешалась!

Йорунн ненадолго отвернулась – как представила всеведущего Сакси, со всех сторон увешанного влюбленными девками, так губы сами собой растянулись в улыбке… Снова заставив себя принять суровый вид, она сказала:

– Хельгу я защищать не стану, с ней поговорю еще после… А тебе, как видно, замуж выйти не терпится. Да не за простого мужа – за воина. Или еще лучше вождя, чтобы все смотрели на тебя и завидовали, – молодая ведунья усмехнулась. – Правду сказать, все девчонки втайне об этом мечтают. Вот только счастье выпадает не каждой. Как думаешь, почему?

Халла ответила быстро:

– Потому, что лучших женихов скорее других разбирают!

Йорунн покачала головой:

– Глупости говоришь. Достойные мужи – не сладкие пирожки, которые достаются самой проворной. Особенный мужчина ищет для себя особенную женщину, не столько красивую и нарядную, сколько добрую, умелую да ласковую. Хочешь лучшего в мужья заполучить? А сама-то ты стоишь такого подарка? Не слыхала я ни разу, что ты лучше других девчонок прядешь или вышиваешь, готовишь еду или убираешь в доме. Редко тебя увидишь в трудах и заботах – все больше в праздности и веселье. Таким и мужья достаются никчемные, нерадивые.

Халла опустила голову и зашмыгала носом. Йорунн замолчала, раздумывая над тем, что ей присоветовать, и тут как раз скрипнула дверь – пришел за целебным отваром Сакси. Молодая ведунья живо вскочила, замахала на него руками и вытолкала обратно во двор. Только виновника драки здесь сейчас не хватало.

– Ты чего?! – шепотом воскликнул он, удивленно глядя на Йорунн. А она с тихим смехом сунула ему в руки обмотанную тряпицей кружку и негромко сказала:

– Не морочил бы ты головы девчонкам, Сакси! Пока они меж собой дерутся, но смотри, как бы однажды все разом не сговорились да не побили тебя самого!

Эйвинд и его люди не ночевали под крышей дома уже больше десяти дней. Они уходили все дальше и дальше от Рикхейма, и порой Сигурду хёвдингу казалось, что вождь нарочно уводит их глубже в лес, потому что не хочет возвращаться обратно. Крепких дубов и ясеней было найдено достаточно для постройки корабля, часть из них уже приготовили к вырубке; нашли и особые стволы для киля и мачты, но Эйвинду все казалось мало. Неопытный Торгест только пожимал плечами – конунгу виднее, и соглашался поискать еще. А ворчание Сигурда вождь вообще не слушал. В конце концов, старый хёвдинг перестал его вразумлять: хочет бесцельно бродить по лесам, пусть бродит. Кончатся припасы, станет сводить от голода живот – никуда не денется, вернется.

Эйвинд оставался в лесу из-за пропавшей волчицы. Она не раз уже приходила к нему во сне, почему-то всегда перед самым восходом солнца, и ему даже чудилось, будто он слышит ее осторожные шаги и чувствует запах мокрой от росы шерсти. Но, проснувшись, он не находил рядом волчьих следов, приманки оставались нетронутыми, а верный Вард спокойно дремал неподалеку, ничем не показывая, что чует волка. Эйвинд понимал, что эти сны, скорее всего, пустые, надуманные. И все равно продолжал искать, словно поимка сбежавшей Снежки могла изменить его судьбу.

– Скажи, Торгест, – спросил он однажды вечером молодого мастера, сидевшего вместе с ним у костра, – почему ты тогда передумал и остался в Рикхейме? Мы с Асбьерном были уверены, что ты вернешься на сетер .

Торгест ответил не сразу. Какое-то время он думал, стоит рассказывать или нет.

– Я и правда хотел вернуться, – наконец, признался он. – Но уже стемнело, и я зашел в дом своего отца, чтобы переночевать и отправиться на пастбище рано утром. И мне приснился сон, будто отец со старшими братьми сидят возле очага и смотрят в огонь. Они всегда собирались там, чтобы поговорить о делах, когда были живы, – молодой мастер вздохнул. – Братья обернулись ко мне, и я по привычке растерялся, стал бормотать что-то про нового вождя, про постройку драккара, ожидая, что отец как обычно станет кричать на меня… Но он только молча слушал и кивал, а потом подошел  и вложил в мои руки топор, которым при жизни часто выглаживал корабельные доски. Этот топор положили в могилу вместе с ним, чтобы на берегах Нифльхель он продолжал строить лодьи для Владычицы. Когда я проснулся, в моей ладони еще сохранилось тепло его рукояти.

– Порой мы видим во сне только то, что хотим увидеть, – усмехнулся Эйвинд конунг. Торгест помолчал, потом сказал:

– Когда я не знаю, где истина, я слушаю свое сердце. А оно мне сказало, что это был знак богов.

Эйвинд ничего не ответил, задумчиво глядя куда-то вдаль, в чернеющую чащу леса. А под утро, когда волчица снова привиделась ему, пригляделся повнимательнее: печальным и зовущим показался вождю ее взгляд. Да и глаза были знакомые – серые, похожие на северное море в непогоду…

В тот же день конунг объявил о возвращении в Рикхейм.

Короткое северное лето подходило к концу. Приближалась осень, и все надеялись, что она будет сухой и теплой. Чем больше ясных солнечных дней, тем быстрее и легче собирать урожай, а потом встречать осеннее равноденствие, праздник даров, посылаемых Матерью-Землей. В этот день благодарили богов за щедрость и гадали о грядущей зиме – будет ли она суровой и голодной, или снежной, мягкой и сытой. С этого дня начинали усерднее готовить жилища к приходу холодов, делать запасы мяса и рыбы, шить теплую одежду и вязать шерстяные рукавицы и носки. А еще в этот день совершали священные обряды и праздновали свадьбы.

Зорянка-Сванвид уже закончила вышивать праздничную рубашку для Халльдора и теперь вместе с подругами украшала узорами свой свадебный наряд. И все шепталась о чем-то с сестрой и Фрейдис, жадно слушала и смущенно опускала глаза. Йорунн смотрела на нее с улыбкой, чувствуя, как на сердце тяжелым камнем ложится непрошенная тоска. Вот-вот сбудется еще одна чужая мечта, станет явью чужое счастье. И скоро Зорянка будет ходить мужней женой, обласканная своим суженым, такая же радостная и довольная, как Фрейдис и Ольва. Только она, Йорунн, так и останется одинокой. Потому что нужен ей один-единственный, любимый и желанный. Тот, которому она не нужна...

Вечером, возвращаясь в свой дом, она окликнула Асбьерна и спросила его:

– Не слышно ли чего о вожде?

– Нет, – отозвался ярл. – Ждем со дня на день, пора бы им уже и вернуться. Сам думал недавно, не случилось ли чего.

Йорунн молча кивнула. Предчувствие нарастало в груди словно снежный ком, неясное, волнующее. Она не понимала его и терялась в догадках: дурные или хорошие вести принесет ей грядущий день? Но утром ничего не изменилось, и после полудня тоже. Йорунн места себе не находила, вся измучилась – а если и правда случилась беда? Или вот-вот случится…

Сердце ее то замирало, то начинало биться быстрее, и каждый его удар тревожной волной расходился по телу. Ближе к вечеру Йорунн стала вздрагивать от каждого громкого окрика, прислушиваясь с надеждой – нет, это не он, не вернулся вождь... И тогда начинали предательски слабеть ноги, а к горлу подступал комок. В какой-то миг Йорунн поняла, что сил у нее больше нет. Она попыталась было найти Сакси, чтобы разузнать у него, что с ней такое творится, но молодой ведун как назло куда-то исчез. Не иначе снова отправился покататься на лодочке с кем-нибудь из девчонок.... Тогда девушка схватила попавшийся на глаза теплый платок и не пошла – побежала со двора в сторону леса.

Йорунн не знала, в какую сторону уходил со своими людьми вождь, и бежала по лесу наугад, куда ноги несли, пока, обессилев, не упала на землю. Несколько раз она пыталась заставить себя встать, но тело не слушалось, и от отчаяния Йорунн горько расплакалась, уткнувшись лицом в пушистый мох.

Светлые боги! Пусть живет, как хочет, любит, кого пожелает! Лишь бы жив был да невредим! А если случилось что, только бы успеть помочь ему, беду отвести…

«Как же ты поможешь ему, глупая?», – казалось, спрашивал шумящий над головой лес. «Ты же и ларец свой, и снадобья дома оставила!»

Йорунн села, вытерла слезы и огляделась. Не зря говорят: когда боги хотят наказать человека, лишают его рассудка. Сорвалась, побежала, не разбирая дороги, не зная пути… надумала кого-то спасать! А сама ни огня, ни ножа, ни теплой одежды с собой не взяла. Ближе к осени ночью в лесу не то что прохладно – холодно, от одного платка толку мало. А духи лесные обидятся, что не принесла угощения, запутают тропинки, заведут в непролазную чащу – впору будет самой на помощь звать.

Светлый Даждьбог, устав за день путешествовать по небу, уже направил домой своих коней. Отдохнув немного и собравшись с мыслями, Йорунн поднялась и медленно пошла дальше. Беспокоящее ее предчувствие не исчезло, но затаилось, время от времени давая о себе знать то тревожным стуком сердца, то холодными мурашками по коже, то неясной надеждой. На берегу озера молодая ведунья очутилась уже в сумерках, облегченно вздохнула и поблагодарила Великую Мать за то, что не позволила заблудиться. Нужно было найти место для ночлега, пока совсем не стемнело. Йорунн закуталась в платок и зябко повела плечами: от воды тянуло холодом и сыростью. Девушка робко окинула взглядом густые заросли молодых елей – она никогда не боялась леса, но этот лес все еще был для нее чужим… Внезапно предчувствие снова нахлынуло, и в тот же миг Йорунн ощутила на себе пристальный взгляд. Стараясь не выдать страха, девушка отступила на шаг ближе к озеру. Чуть приметно колыхнулись еловые ветви, и ей почудилось, будто за ними сверкнули два зеленых глаза.

– Кто бы ты ни был, зверь леcной или дух беспокойный… – начала было ведунья, но договорить не успела. Серая тень метнулась прямо к ней. Йорунн испуганно завизжала, зажмурилась, присела, заслонившись руками… Но вместо того, чтобы вцепиться ей в горло, волк принялся, поскуливая, вылизывать ее ладони и щеки. Йорунн открыла глаза.

– Снежка! – изумленно прошептала она. – Моя Снежечка…

В бархатной темноте раздавался лишь тихий плеск волн о прибрежные камни да сонное гудение ночных мотылей. В небе мерцали крошечные звезды и, глядя на них, Йорунн, окутанная бесконечным и ласковым величием Матери, чувствовала себя спокойно и умиротворенно. Она лежала, прижавшись к теплому боку волчицы, и думала о вожде. Эйвинд был похож на эти звезды – такой же прекрасный, недосягаемый и холодный. Что ж, пусть так. Пусть он никогда не станет ей ближе, пусть остается далеким и чужим, лишь бы не погас свет его жизни. А она, Йорунн, научится любоваться им, как этой звездой, ничего не ожидая, не требуя взамен и ни на что не надеясь…

И еще она подумала, что больше не будет печалиться и плакать. Любовь продолжала жить в ней, согревать ее душу, наполнять несказанной радостью каждый ее день. Пусть тоскуют те, у кого на душе пусто и холодно, кто не хочет, не может или не смеет любить.

Больше не звучали в ее голове насмешливые голоса темных богов, не пугали вечной разлукой, не предлагали искать спасения в смерти, свой ли, чужой. Впервые со дня прибытия в Рикхейм Йорунн уснула со счастливой улыбкой на губах. А утром, чуть свет, когда над озером поднялся холодный туман, она проснулась, дрожащая и мокрая от росы, и, наскоро умывшись, вместе со Снежкой заспешила к дому. Все давешние желания и тревоги разом повыветрились из головы, едва девушка вспомнила, что убежала в лес, никого не предупредив. Ох и достанется же ей теперь от матушки Смэйни!

Глава 24

На удивление в Рикхейме никто не суетился, не собирался на поиски пропавшей ведуньи. Да и Смеяна Глуздовна встретила ее ласково, порадовалась тому, что волчица нашлась, и мигом поставила на стол еще теплую миску с ячменной кашей.

– Куда ж ты теперь серолапую денешь? – полюбопытствовала старушка. – Неужто опять в клетку?

– Нет, – отозвалась Йорунн, прихлебывая свежего молока из кружки. – Она рядом в лесу жить будет и ко мне прибегать. А вернется Вард – уж как захочет. Если он от собак ее убережет, может, с ним и останется.

Смэйни кивнула, а потом спросила шепотом:

– Траву-то волшебную отыскала?

Девушка удивленно подняла брови. Старушка стала объяснять:

– Мы вчера всполошились, да Сакси пришел и сказал, что беспокоиться не о чем: Йорунн, мол, отправилась на поиски верного средства, что тоску изгоняет и лечит сердечную боль. Тут я и вспомнила про чудесную симтарин-траву, о которой Хравн еще говорил.

Йорунн улыбнулась, покачала головой. Вот озорник – догадался, чего наплести! Но дело сделал доброе. Непременно надо найти его да спасибо сказать.

Сакси любил подниматься на скалы, туда, где морские птицы вили свои гнезда, и смотреть с высоты на море и фиорд. Йорунн заметила наверху знакомую светлую рубаху и по узенькой тропке кое-как забралась на кручу. Сакси сидел возле самого обрыва на теплой от солнца каменной плите. Ветер трепал его длинные светлые волосы.

– Вот ты где! – весело проговорила Йорунн, немного отдышавшись. – Насилу отыскала, все ноги сбила… Хотела поблагодарить за то, что ты беду от меня отвел.

Молодой ведун поглядел на нее и усмехнулся. Но на этот раз в его взгляде не было радости, а в усмешке слышалась горечь.

– Ты ничего не знаешь, Йорунн, – негромко сказал он. Голос к нему уже почти вернулся, оставалась лишь легкая хрипотца. – И потому не смей меня благодарить. Я ведь вижу то, что порой не видят другие. Знаю, что ты плачешь ночами и все гадаешь: в чем твоя вина? Что не так сказала или сделала?

Девушка медленно подошла и молча уселась рядом.

– Вот только ты-то здесь ни при чем, – вздохнул Сакси. – Это я во всем виноват, Йорунн. Не Эйвинд, а я причина твоих слёз. И мне от этого так же плохо, как и тебе. Хотел раньше все рассказать, да смешно: не мог! Злую шутку сыграли со мной боги; но тот, кто лишает разума, способен и вразумить.

– Я не понимаю тебя, – прошептала Йорунн. – Ты?.. Почему, Сакси? И боги…

– К слову, о богах, – Сакси прищурился, глядя на девушку. – Я слышал, что говорили той ночью воины. Дескать, моя мать обнимала всех подряд, а потом слагала разные небылицы… Это не так. Моя мать была девушкой, к тому же невестой, когда, заблудившись в лесу, повстречала Лукавого Бога. Она вернулась домой лишь под утро, и я уже жил у нее под сердцем. Она рассказывала мне, что у моего отца были льняные кудри и черные глаза, которые, когда он склонялся над ней, становились золотыми. Ему невозможно было противиться, так прекрасен он был… Вскоре моя мать вышла замуж и ранней весной родила меня. После у нее с мужем были другие дети – темноволосые и сероглазые, как все в нашем роду. А я стал ее проклятием и позором. Ее муж, которого я ни разу не назвал отцом, ненавидел меня, и ее не сумел простить. Однажды, когда мне уже исполнилось семь, он на моих глазах ударил мать по лицу и назвал потаскухой… Я не очень хорошо помню, что сказал тогда, но муж моей матери, человек крепкий и сильный, с тех пор не может поднять даже ложку: обе руки его висят, словно плети, а язык навсегда отнялся. После этого случая мне нельзя было оставаться на острове Нюд. Я поговорил с матерью, собрал свой дорожный мешок и сел на первый попавшийся корабль. На прощание мать благословила меня и дала первый гейс – я тебе про него говорил. Раз в семь лет я должен возвращаться на родину, чтобы обнять мать, братьев и сестер. И чтобы напомнить всем, кто говорит или думает о них плохо, что я жив и, если понадобится, смогу защитить свою семью.

– Ты скучаешь по ним, да? – пожалела его Йорунн. Но Сакси только мотнул головой:

– Я никогда не скучаю. Но еще не было дня, когда бы я не думал о них. Те, кого любишь, всегда рядом, если ты носишь их в своей памяти.

Йорунн подумала: да, так и есть…

– Про второй гейс я тебе тоже рассказывал. Его дал мне мой первый учитель, франкский монах, как и я, покинувший свою родину. До встречи с ним я игрался с данной мне силой и всем подряд открывал будущее, потому что был глупым ребенком. Он научил меня думать, прежде чем говорить, а говорить не раньше, чем спросят. И объяснил, что такое гейсы, и что нарушившего непреложный обет ждет неминуемая кара, чаще всего смерть.

Девушка молча кивнула.

– Третий гейс я получил, когда проводил свою тринадцатую весну. Странствия по миру привели меня на далекий и жаркий юг, где я встретил свою первую женщину. Она была намного старше меня – прекрасная, как сама богиня любви, она служила этой богине. Добродетельнее, мудрее и совершеннее женщины я не еще встречал. Эта женщина любила бесстрашного полководца, прославленного, могучего воина. Он ее тоже любил, уже много лет, с той поры, как впервые увидел. И вот однажды, устав ждать его из очередного завоевательного похода, эта женщина спросила меня, воссоединится ли она когда-нибудь со своим возлюбленным?

Благодаря своему дару, я видел, насколько сильна была ее любовь. Я знал, что она надеется… много лет, лаская других, она думала только о нем. Мне стало жаль ее, и я не нашел в себе сил открыть ей правду, которая была очень жестокой. Я был впервые по-мальчишески влюблен, и не хотел сделать ей больно… И я солгал ей. Сказал, что скоро она и ее храбрый воин будут вместе. Она так радовалась, так пылко целовала меня и смеялась от счастья… Но спустя какое-то время старый друг привез ей весть о гибели того, кого она так любила. Я не хотел причинять боль – и причинил вдвое больше боли. Она не сказала ни слова упрека, но я сразу понял, что оправдываться бессмысленно, и что мне придется покинуть прекрасную теплую страну и эту женщину. Расставаясь с ней, я первый раз в жизни плакал, отчаянно желая повернуть время вспять и ощущая собственное бессилие…

Сакси помолчал немного, а потом сказал:

– Это она дала мне третий гейс – никогда и никому не лгать.

Йорунн прижалась щекой к плечу юноши и вздохнула.

– Дар богов – непростая вещь, – наконец, проговорила она. – Всю жизнь владеющий даром идет над пропастью, и порой нет разницы, упадешь ты влево или вправо – на дне будут ждать острые камни… Ты сказал, что нарушил третий гейс. Кому же ты на этот раз солгал, Сакси?

– Я солгал Эйвинду, нашему вождю, – признался юноша.

– Что? – молодая ведунья резко выпрямилась, пристально поглядела ему в глаза, и Сакси впервые отвел взгляд.

– Все очень запутанно, Йорунн, – тихо проговорил он. – Умер старый Хравн, и пришел мой черед взять на себя его долю. Но боги знали, что я еще не готов. А я не знал. Вряд ли великий Один сам явился бы ко мне и начал вразумлять, объяснять, что сила, живущая во мне – это дар богов, которого я должен быть достоин. Слишком много чести даже для сына Локи. И мне было послано испытание, которое я не прошел. То есть, прошел, но не так, как должно. Если бы я совсем оплошал, стрела поразила бы меня насмерть.

– У тебя что-то было на шее, – припомнила девушка. – Оберег…

– Не совсем. Это был вещий камень, руна Одина, – Сакси вздохнул. – Хравн отдал мне ее незадолго до смерти. Возможно, он уже знал… А я решил сделать из руны судьбы украшение, безделушку: вплел ее в кожаный ремешок, и надел как раз перед той самой битвой.

– Расскажи, как ты нарушил гейс, – попросила Йорунн.

– Все случилось накануне отбытия с острова Хьяр. Эйвинд конунг сам пришел ко мне и задал вопрос, и я почему-то не сумел этого предвидеть. Видно, боги не допустили, чтобы я все продумал заранее или избежал разговора. Не ответить я не мог, ибо тогда нарушил бы второй гейс. Обычно подходящий ответ приходил мне в голову сам, и я в гордыне своей полагал, что это плод моей мудрости… Но оказалось, что это боги через меня говорили с людьми, а на этот раз, оставшись без их помощи, я и слова-то разумного найти не мог. Растерялся, поскольку видел: скажи я правду, судьба вождя и твоя судьба, Йорунн, изменятся. И не просто изменятся – будут сломаны. Я не мог этого допустить. Но и гейс нарушить боялся, ибо знал, что расплаты не избежать. Я был в отчаянии… сначала хотел выдать правду вождю, чтобы спасти себя от гнева богов, и если бы сделал это, меня бы уже не было в живых. К счастью, мужество в последний миг не изменило мне, и я решил: со мной будь что будет, но вам я не позволю потерять друг друга… И я солгал вождю, Йорунн. Разума моего не хватило, чтобы дать единственно верный ответ, – Сакси грустно улыбнулся. – Ведь я всего-навсего глупый мальчишка, а не ведун. Прости меня, если сможешь.

– О чем же… конунг тебя спрашивал? – с трудом выговорила Йорунн.

– Он спросил… ну, вроде того… любишь ты его или нет. И я сказал ему, что не любишь. И лишь потом догадался, что надо было просто отправить его за ответом к тебе.

Некоторое время девушка сидела неподвижно, словно в оцепенении. Потом еле слышно всхлипнула, спрятала в ладонях побледневшее лицо. Но когда Сакси попытался ее утешить, она вдруг запрокинула голову, подставила ветру совершенно сухие глаза и рассмеялась. А потом посмотрела на юношу и неожиданно крепко обняла его.

– Глупый, глупый, – прошептала она дрожащим не то от смеха, не то от подступающих рыданий голосом. – И я тоже глупая… А прощать мне тебя не за что, ты ведь сделал это, чтобы худшего не допустить. Как же мне тяжело было, Сакси… а теперь словно камень огромный с души скатился. Оттого мне легко и безумно, горько и радостно… не знаю, как лучше сказать!

В небе над ними кричали чайки, где-то далеко внизу волны с шумом бились о подножия скал. И Йорунн чувствовала, как все ее прошлые дни, полные отчаяния и боли, становятся похожими на сон, обрывки которого все дальше и дальше уносит ветер. Не было в ее сердце ни сожаления, ни обиды – только становившееся все отчетливее понимание того, что для каждого из них происшедшее стало хорошим уроком. Боги суровы, но справедливы; они не станут карать невинного и вразумлять умудренного. Так было нужно, и так, несомненно, должно было быть. Впрок пошло наставление Сакси, да и ей самой оно принесло немалую пользу. Оставалось выяснить, усвоил ли суровую науку Эйвинд.

– Он скоро вернется, – ответил на ее безмолвный вопрос Сакси. – И ты скажешь ему то, что он давно уже должен был услышать.

В этот вечер подружки заметили перемену в Йорунн: молодая ведунья, до того молчаливая и сторонившаяся веселья, нынче на посиделках как прежде звонко смеялась, рассказывала забавные истории и охотно слушала девичью болтовню о пригожих парнях – кто на кого поглядел украдкой, кто кому улыбнулся со значением. Больше всех возвращению прежней Йорунн радовалась Фрейдис, которой тоска подруги по сбежавшей волчице казалась нелепой. Заводить об этом речи и лезть с расспросами она не смела, про себя лишь размышляла о том, что было бы хорошо найти для Йорунн славного мужа, опору в делах и в печали утешение. Такого, как ее Асбьерн. Чтобы ходила счастливая, и не забивала голову всякими глупостями.

Первые древорубы вернулись в Рикхейм спустя два дня. Принесли с собой несколько больших ясеневых досок и велели Асбьерну отправить своих людей с ними в лес, в помощь тем, кто разделывал срубленные деревья и тем, кто таскал разделанные бревна. Еще несколько дней ушло на то, чтобы все заготовки для будущего драккара доставили в корабельный сарай. Последним принесли огромное, длиной больше тридцати локтей, бревно для киля. Тащили его двенадцать крепких воинов, среди которых был Эйвинд. Йорунн даже сперва не узнала вождя в слегка исхудавшем, давно не брившемся человеке со спутанными, потемневшими от пота волосами, в застиранной рубахе. Прочие его люди выглядели не лучше, поэтому разумные жены первым делом побежали растапливать баню, а уж потом стали готовить еду. Любопытные мальчишки шли по пятам за Торгестом и все спрашивали его, как будет строиться корабль. Молодой мастер, как и все остальные мечтавший о горячей воде и чистой одежде, отвечал сдержанно: скоро увидите.

Жители Рикхейма выходили поглядеть на вождя, местные девушки то и дело подбегали поздороваться. А Йорунн так и не осмелилась показаться на глаза конунгу, осталась стоять возле дома, прижавшись к бревенчатой стене. Вся ее смелость и решимость вмиг куда-то исчезли, стоило Эйвинду появиться рядом. А ведь какие речи она приготовила после разговора с Сакси! И так, и этак перебирала слова, представляя, как подойдет к вождю и все расскажет… Теперь же хоть плачь: и сердце со страху колотится, и ноги не идут, и язык словно отнялся. Даже подойти и слово приветственное сказать невмоготу, где уж тут силы найти, чтобы в самом сокровенном признаться!

Весь день Йорунн старалась держаться подальше от дружинного дома. Рассудила так: утро вечера мудренее, может, в другой день смелость к ней и вернется. Все равно сейчас вождю не до бесед наедине с ведуньей – ему бы отдохнуть немного, а потом первым делом собрать хёвдингов и распорядиться о начале строительства корабля. А у нее будет время еще немного поразмыслить, набраться решимости, а заодно придумать, с чего завести разговор.

Довольно долго она себя так успокаивала, откладывая неизбежное, пока не поняла, что попусту тянет время, теряет драгоценные дни. В Рикхейме уже вовсю готовились к осеннему жертвенному пиру и свадьбе Халльдора, да еще шли разговоры о том, что сразу после праздников две лодьи отправятся на торги. Еще немного – и вождю уж точно будет не до нее. А значит, ждать больше нельзя. Для всего у судьбы отпущены свои сроки: не успеешь вовремя – пеняй на себя…

Эйвинд провожал уходящее за горизонт солнце, стоя на берегу и подставив лицо прохладному осеннему ветру. Думать ни о чем не хотелось. Ничего больше не грезилось, пустота одна...

– Здравствуй, вождь, – услышал он за спиной негромкий голос Йорунн. – Хьярти хёвдинг сказал, что ты здесь, вот я и пришла, чтобы поговорить.

Эйвинд медленно обернулся. Слегка нахмурил брови, глядя на девушку, и она не выдержала, опустила глаза.

– Хотела порадовать тебя новостью, что Снежка нашлась, – Йорунн стиснула руки, пытаясь справиться с волнением. – В лесу прибежала ко мне… к домам подходить боялась, знала, что собаки могут ее почуять.

– Это уже не новость, – ответил Эйвинд. – Сам видел на днях, как Серая Шубка играла с Вардом возле дороги, ведущей на сетер.

Девушка молча кивнула. А потом неожиданно подняла голову и спросила, глядя прямо ему в лицо:

– Скажи, вождь, чем я заслужила твою немилость? Видеть не хочешь, говорить не желаешь, словно я тебя чем-то обидела… Отчего ты так переменился ко мне?

Эйвинд сперва удивился ее словам, а потом еще больше нахмурился. Но Йорунн уже не собиралась отступать:

– Я-то за ответом к Сакси не пойду, не стану выпытывать, что у тебя на сердце. Потому что знаю: ведун и неправду сказать может, чтобы не позволить другим вступить на неверный, гибельный путь. Даже если он непреложным обетом связан, запрещающим лгать под угрозой смерти. Не догадываешься, вождь, о чем я речь веду?

Теперь уже пришел черед конунга отвести взгляд. Никогда прежде Йорунн не видела его таким растерянным.

– Что же ты, Эйвинд Торлейвссон, вождь многомудрый, – горько усмехнулась она, – неужто глаза свои позабыл в пещере троллей? Иначе давно уже разглядел бы, что люб мне, не стал бы спрашивать Сакси!

Голос девушки дрогнул и оборвался. Йорунн отвернулась, чтобы конунг не видел ее слез и медленно пошла прочь.

– Глаза могут видеть то, чего желает сердце, а не то, что есть на самом деле, – проговорил вождь ей вслед. – Я боялся подойти к тебе и узнать, что мои глаза мне лгали…

Девушка остановилась, услышав его шаги. Эйвинд осторожно взял ее за плечи, а потом обнял, прижал к себе. Йорунн замерла, боясь даже пошевелиться – происходящее казалось ей невозможным, несбыточным сном.

– И ты мне люба, – после долгого молчания проговорил Эйвинд. И усмехнулся: – Надо же… сказал!

Молодая ведунья всхлипнула и спрятала заплаканное лицо у него на груди. Тяжкий камень, прежде лежавший у нее на душе, рассыпался в пыль, и на месте его забил живительный, чистый источник. Казалось, что счастливее мига в ее жизни не было и не будет…

– Я бы назвал тебя своей невестой, – вздохнул вождь. – Но не могу. Знаешь ведь.

– Знаю, – тихо ответила Йорунн. – И потому после праздника Мидсуммар слово себе дала, что не позволю тебе клятву нарушить. Буду ждать, сколько боги еще отмерят.

– А я-то как заждался, – широкая ладонь коснулась ее щеки. – Одному и мягкая постель жестка, и теплое одеяло не греет, и на солнце гляжу, а света не вижу…

Йорунн подняла голову. Сколько раз с той памятной ночи ей снились эти глаза – зеленые, как молодая листва.

– Верю, что недолго осталось, – проговорила она. – Но что бы ни случилось, моя любовь не покинет тебя, не остынет и не предаст. Никогда. Пусть это будет моим зароком.

В этот вечер молодая ведунья рано вернулась домой, не пошла ни к подружкам на посиделки, ни в перелесок к волчице. Прибралась в доме, послушала сонное ворчание Смеяны Глуздовны, переплела косу, посидела немного с рукоделием, но так ничего и не сделав толком, легла спать. И снился ей летний праздник, жаркая купальская ночь, костры на берегу моря и поцелуи Эйвинда. Уже не было между ними никаких запретов и неисполненных клятв, и Йорунн благодарила богов за такие сны, потому что вместо боли о несбывшемся они несли надежду на будущее.

А Эйвинд до глубокой ночи не мог уснуть, зато с утра был непривычно весел и разговорчив – куда только подевалась вся его сдержанность и суровость! Асбьерн на этот раз ничего у него выпытывать не стал, да и не нужно это было. Ясно как день: поладили. И то хорошо.

Глава 25

За три дня до свадебного пира жители Рикхейма собрались на берегу моря, чтобы увидеть один из самых редких обрядов – посвящение нового ведуна. Сакси готовился к нему целую седмицу: удалился в лесную глушь, где в одиночестве постился, размышлял и говорил с богами о своей судьбе. Старики рассказывали, что ведун мог и не вернуться из леса к назначенному сроку – ни оружия, ни теплой одежды, ни еды ему с собой не давали, одно лишь кресало да тонкий плащ. Однако Сакси вернулся, целый и невредимый, и к вечеру все подготовили для обряда. На песке разложили особый костер – дорогу из жарко горящих поленьев длиной в три шага. Пламя над ней взвивалось выше человеческого роста. Сакси, одетый в длинную белую рубаху, стоял у берега по колено в морской воде и смотрел на огонь, который должен был очистить его и переродить. На алые угли костра, по которым ему предстояло пройти целых три мучительных шага. Три шага по воде, три шага по земле, три шага сквозь огонь, в котором прежняя его жизнь сгорит без следа и возникнет новая, предназначенная для новых свершений. Так в этом мире рождаются Посвященные – те, кого слышат боги и кто несет для людей их волю.

Жители Рикхейма поглядывали на Сакси, перешептывались, гадали вслух – а ну как боги не примут и решат живьем сжечь мальчишку? Если загорится на ведуне одежда и волосы, никто не бросится к нему на помощь. Таков неписаный закон. Если не выдержит боли испытуемый, бросится вон из костра, не пройдя положенные три шага, завтра же поутру будет он изгнан с позором за пределы фиорда. А если побоится доли своей, откажется от испытания, от власти и силы, ему предназначенной, тогда быть ему простым рабом при конунге до скончания веков. Впрочем, век его будет недолог, ибо боги сурово карают за трусость.

– А верно говорят, будто во время обряда один из Асов спускается на землю? – спросил Халльдор у многоопытного Сигурда. Хёвдинг задумчиво погладил бороду и ответил:

– Может, и верно, ведь посвящение совершают не люди, а боги. И кто-то из них приходит из Асгарда, чтобы стать ведуну покровителем и наставником. Но как это бывает сам я не видел. Когда посвящали Хравна, меня еще и на свете не было.

Йорунн слушала разговоры, а сама смотрела, как в стороне от подружек горько рыдает Хельга. Не было у нее сил глядеть, как желанный ступит босыми ногами на раскаленные угли… Фрейдис тоже боялась за Сакси и крепко сжимала руку стоявшего рядом Асбьерна. Только Эйвинд был спокоен. Он верил в юного ведуна.

Когда погас последний луч солнца Сакси скрестил руки на груди, опустил голову и медленно направился к берегу. Ни оберега на белой рубахе, ни рун – никакой колдовской защиты… Три шага по воде, три шага по холодному влажному песку. Вот подошел он к огненной дороге, помедлил мгновение… и вступил на свой Путь. Люди замерли, глядя на мечущееся пламя… вот в глубине его появилась темная фигура, и многим показалось, будто идет к ним навстречу высокий воин с копьем в руке, и на плечах у него сидят два ворона… Но вот пламя разомкнулось и выпустило Сакси. Он не горел, но его белая рубаха и волосы дымились. Эйвинд конунг подошел, протянул ему узорчатый ковш с чистой прохладной водой, и юноша сделал несколько жадных глотков. Только после этого он, наконец, поднял голову и обвел взглядом собравшихся. Это был прежний Сакси – и уже нет. За эти несколько мгновений он словно повзрослел на несколько лет, и теперь уже вождь, а следом и все остальные низко склонились перед Посвященным. Старшие хирдманны набросили на плечи юноши меховой плащ, поднесли новую одежду и сапоги, вложили ему в руку посох, ранее принадлежавший Хравну, и проводили ведуна в новое жилье, построенное для него недалеко от длинного дома. Еще три дня он пробудет там в полном одиночестве, приходя в себя после перерождения и путешествия между мирами.

– Мы увидим его только на празднике, – сказала Унн все еще плачущей Хельге. – До той поры он не покажется ни солнцу, ни луне, ногой земли не коснется, водой родниковой питаться будет. Забудь его, глупая, не для тебя он.

Рано утром накануне праздника Эйвинд сам пришел к домику Йорунн. Постучал тихонько в дверь, чтобы не разбудить Смэйни, дождался, пока девушка выглянет.

– Здравствуй, Эйвинд конунг, – лукаво улыбнулась ему ведунья. – Неужто хворь какая одолела?

Вождь смущенно кашлянул.

– Молод я слишком, чтобы хворать… Хотел найти безделушку, чтобы тебя порадовать, да как назло ни колец, ни застежек в подарок не приберег. Вот, прими хотя бы это.

И протянул девушке стеклянную бусину на тонком кожаном шнурке.

– С твоим-то камнем она не сравнится. Хочешь – носи, не хочешь – в шкатулку спрячь.

Положил ей подарок в ладонь и собрался было уйти, да Йорунн остановила. Взяла его за руку, заглянула в глаза и проговорила:

– Спасибо тебе. Может, она и не краше, но сердцу милее. Буду носить ее с радостью.

Эйвинд ничего ей больше не сказал, только улыбнулся. Зато на следующий день, в разгар свадебной суматохи, Сакси приметил обновку на шее Йорунн и предупредил:

– Смотри, не потеряй ее. Бусина простая, а цены не имеет. Это единственная вещь, оставшаяся ему от матери.

На свадьбу младшего брата конунга пригласили даже Ботхильд. Йорунн и Фрейдис пришли к повитухе заранее, принесли ей подарки и стали уговаривать появиться на празднике, побыть хоть немного среди людей. Ботхильд их выслушала, ничего не ответила, но и не отказалась. На обратном пути Йорунн сказала подруге:

– Вот увидишь: придет!

И действительно, Ботхильд явилась к женскому дому еще до начала праздника. Как ни в чем не бывало, взялась помогать делать тесто для хлеба и сладких лепешек. Руки у нее были сильные и при этом на удивление ловкие – разделяли ровно, раскатывали тонко, выкладывали красиво. Получалось лучше, чем у многоопытных старших жен.

Когда в длинный дом стали вносить столы и расставлять угощения, Ботхильд со всеми не пошла, а отправилась к себе домой, чтобы принарядиться. Возвращаясь в Рикхейм по лесной тропинке, она услыхала чье-то негромкое всхлипывание: совсем молоденькая девушка сидела на земле под высокой сосной, уткнувшись лицом в колени. Заслышав шаги, она подняла голову и хмуро взглянула на Ботхильд.

– Ты кто? – спросила ее повитуха.

– Халла, – девчонка вытерла мокрый нос рукавом.

– Все нынче на празднике, а ты почему здесь? Обидел кто-нибудь?

Халла помотала головой и тихо ответила:

– Я за хлебом следила, а он подгорел. Жена Эйрика Тормундссона стала кричать на меня, по рукам надавала и выгнала прочь.

Ботхильд задумалась. Испортить праздничный хлеб, да еще и угощение для свадьбы – провинность немалая. Но она хорошо знала жену Эйрика, Сиду. Та самого конунга отходила бы тряпкой, случись ему оплошать.

– Вставай, – сказала повитуха девчонке. – Пойдем, побеседуем с этой дочерью тролля.

Беседа получилась не из приятных. Не только Сида, но и другие жены были недовольны тем, как Халла готовит еду и помогает им по хозяйству. Ботхильд стояла, скрестив руки на груди, и слушала, как они называли девчонку неумехой и лентяйкой. Вспомнили и мать ее: была бы жива – не гордилась бы такой дочерью.

Халла молча теребила в руках косу. Щеки ее горели от стыда.

– Полно вам, праздник ведь сегодня, – наконец, проговорила Ботхильд. Она взяла Халлу за руку и вывела ее во двор. Поставила перед собой и спокойно сказала:

– Приходи ко мне, научу всему, что тебе нужно знать и уметь. Если, конечно, хочешь.

Халла робко взглянула на нее и еле слышно ответила:

– Хочу…

День свадьбы выдался по-летнему солнечным. На склонах поросших лесом гор шелестели залитые светом золотые, багряные, желтые и изумрудные кроны, небо было ярко-голубым и безоблачным, и Йорунн с улыбкой говорила, что это щедрый подарок Великой Матери к свадьбе Зорянки и Халльдора. Младший брат конунга уже заплатил мунд и теперь ждал невесту возле длинного дома. Когда она появилась в окружении подруг, Ивар Словенин подвел приемную дочь к жениху и вложил ее тонкую руку в ладонь Халльдора. После этого все повернулись к стоящему неподалеку Сакси: что теперь скажет ведун, говоривший с богами в капище? Не погас ли жертвенный огонь, когда он называл имена жениха и невесты? Не потемнело ли каменное лицо Фригг, когда он спрашивал ее о будущих детях?

– Ясень вашего рода гордо раскинет ветви и станет с годами лишь выше и крепче, – проговорил Сакси. – На новой земле он пустит корни, не засохнет в жару и не согнется в бурю. Это все, что боги велели мне вам передать.

Те, кто слышали это, облегченно вздохнули. Предсказание было добрым, оно обещало мужу и жене долгую жизнь и достойных наследников.

– Не великоват ли посох для безусого мальчишки? – добродушно усмехнулась стоящая среди женщин Ботхильд. Она не была на посвящении, и не видела, каким был Сакси в тот вечер.

Услышав ее слова, Сигурд хёвдинг повернулся к ней и ответил так:

– Отец Асов, Один, тоже когда-то был молодым.

После все отправились в длинный дом и расселись по старшинству за столами, накрытыми для праздничного пира. И угощение было не таким, как на острове Хьяр – на деревянных блюдах лежало вдосталь мяса и дичи, жареной и копченой рыбы. В широких мисках подносили нежный белый сыр, а рядом выкладывали ломти сыра что потверже. Пива и хмельной медовухи сварили дня на два; для младших выставили ягодный напиток и скир, а жениху и невесте наливали одну лишь чистую воду – так испокон веков делалось в Рикхейме, и вождь Эйвинд счел этот обычай весьма разумным. Халльдор не стал возражать. Он и так был опьянен происходящим, и более всего – робким и ласковым взглядом своей молодой жены.

Еще один человек на этой свадьбе чувствовал себя, словно влюбленный жених. Стоило Сигурду хёвдингу один раз поглядеть на пышногрудую Ботхильд, как сердце его, молчавшее столько лет, вдруг начало биться быстрее. И на пиру он все старался сесть так, чтобы видеть ее и слышать, как она смеется. А смех у Ботхильд был звонкий, как у молоденькой, и от него огромная грудь повитухи так и ходила ходуном. Не только Сигурд, другие мужи тоже заглядывались.

Как и полагалось, поднимали чаши за конунга и ярла, после вознесли хвалу богам за хороший урожай и вспомнили добрым словом ушедших предков. Много славного было сказано и о Халльдоре, о его храбрости и воинских умениях, и о красоте юной Сванвид, которая выросла на далеком словенском берегу. Жители Рикхейма не слышали их историю и просили рассказать ее до того, как молодых поднимут из-за стола и уведут в отдельные покои. Зорянка оглядела подруг и ответила, не раздумывая:

– Пусть Йорунн расскажет.

– Великая Мать прядет нити людских жизней, а вещие Норны ткут из них ковер бытия, – начала свой сказ молодая ведунья. – И порой, чтобы свить воедино две судьбы, выплетают они узор настолько причудливый, что не сразу поймешь, для чего происходит то или это, к добру или к худу ведет…

– Все так, – задумчиво проговорил Сакси, сидевший подле Эйвинда. – То, что казалось нам бедой, после становится благом, а то, что казалось благом, оборачивается бедой.

Он замолчал, и все снова повернулись к Йорунн. А ей вдруг подумалось, что ведун говорил не о Зорянке и Халльдоре, и не о том, что случилось тогда. И что эти слова нужно запомнить: они непременно всплывут в ее памяти… знать бы еще, как скоро.

Девушка собралась с мыслями и продолжила:

– Ранним утром в море, недалеко от словенского городка Радонца, или по-здешнему Гледеборга, появился корабль северян…

Проводив жениха и невесту, пирующие понемногу стали перебираться во двор, где гремели бубны и выводили плясовую свистки. Здесь же девчонки затеяли полюбившуюся им игру в котов и мышей, зазывали к себе проворных ловцов, обещая заманчивую награду. Плясать выходили и поодиночке, и парами, а кто не хотел – те стояли и смотрели, как веселятся другие. Парни, наигравшись, уводили приглянувшихся девушек подальше от шума и света, чтобы пройтись вместе, поговорить с глазу на глаз и, может быть, до чего-нибудь договориться.

Йорунн сегодня не хотелось ни плясать, ни играть. Она все ждала, что Эйвинд позовет ее пройтись в танце, или выйдет с ловцами охотиться на «мышей», но вождь как нарочно держался в стороне от веселья, а потом и вовсе куда-то исчез. Девушка посидела возле костра с подругами, рассеянно наблюдая, как проносятся мимо танцующие пары – Асбьерн и Фрейдис, Лейдольв со своей Ольвой, Хаук с красивой рыжеволосой девушкой из местных – а потом, сославшись на усталость, направилась к дому. Было уже совсем темно, поэтому Йорунн не сразу заметила две фигуры, стоявшие на дороге, которая вела к лесу. Но зато сразу узнала их.

– Никак меня дожидаетесь? – негромко спросила она, подходя ближе. Вард потянулся к ней, обнюхал подставленные ладони, коснулся пальцев сначала влажным носом, потом теплым языком. Эйвинд конунг усмехнулся:

– Я все гадал, кто из вас раньше появится: ты или Серая Шубка.

Йорунн не стала ничего говорить, шагнула в раскрытые объятия, склонила голову на широкую грудь, закрыла глаза. От нахлынувшего счастья хотелось и смеяться, и плакать, и молить всех сущих на свете богов, чтобы время остановилось. Чтобы стоять рядом и слушать, как бьется его сердце и чувствовать, как его пальцы ласково касаются волос. Или лучше просить, чтобы колесо времени вращалось быстрее, и осень с зимою промелькнули как один день, уступив дорогу весне, а затем и лету…

– Скажи, – Йорунн подняла голову и посмотрела на Эйвинда, – твой Мьолль… Он похож на Вийдфиорд?

– Он краше, – ответил вождь. И вздохнул.

Утомленные весельем Асбьерн и Фрейдис тоже решили пораньше отлучиться с праздника. Но идти домой не хотелось: ночь была красивая, лунная, в такие ночи они иногда любили посидеть рядышком где-нибудь у моря или пройтись вдвоем за воротами, подальше от любопытных глаз. Редко бывало, чтобы кто-то попадался им навстречу, но сегодня, видимо, была особая ночь. Сперва они услышали впереди шум и глухое порыкивание, а потом увидели, как недалеко от дороги огромный волкодав носится по залитой лунным светом поляне, играя с волчицей.

– Здесь Эйвинд, – тихо проговорил ярл, сжимая руку жены. – И он не один.

Долгождана присмотрелась внимательнее. Асбьерн не ошибся: конунг обнимал прильнувшую к нему девушку. Высокую, стройную, с темными волосами, заплетенными в одну косу, как принято у словен…

Макошь великая, ну и дела!

Ярл и его жена не сказали друг другу ни слова, просто отступили назад, стараясь уйти незаметно, чтобы не смущать влюбленных. Добирались до дома окружным путем, нехожеными тропами, по камням, сквозь колючий ельник… Чего только не сделаешь ради двух самых близких людей!

Глава 26

Отшумел осенний праздник, и Эйвинд конунг велел снаряжать снекку и кнарр, чтобы плыть на ближайший торг. Земля в Вийдфиорде была много лучше, чем на острове Хьяр, но этой весной в Рикхейме еще не хватало рук, чтобы возделывать поля, как раньше. Зато теперь прибавилось едоков – крепких здоровых мужчин, для которых каждое утро варили сытную кашу, а к вечеру пекли хлеб. А сколько зерна уходило на пиво – никто не считал, потому что без пива не обходился ни один пир, ни одно праздничное застолье. Эйвинд хотел, чтобы его люди прожили зиму в сытости и хорошо подготовились к предстоящему походу, потому не стал жалеть серебра. Эйрик Тормундссон рассказал ему, куда обычно ходили торговать корабли прежнего вождя, Дитвинда; поразмыслив хорошенько, выбрали путь покороче и место поспокойнее. Хьярти хёвдинг и Ивар Словенин отправлялись к соседям под белым щитом; кормщиком на снекку брали Лодина, а на кнарр к рулевому веслу пожелал встать Асгрейв, друг погибшего Торда. Многие считали, что из этого воина кормщик получится неплохой. А со временем и вовсе даже хороший.

Корабли провожали рано утром, едва рассвело. По местному обычаю принесли на берег длинные белые полотенца – махать вслед уходящим лодьям, чтобы путь был гладким и чистым. Прощались легко – разлука предстояла недолгая. Одна только Гудрун удивила подруг: вдруг расплакалась и бросилась обнимать нелюбимого прежде мужа так, будто надеялась удержать его на берегу… Лодин не рассердился на нее, не оттолкнул, только погладил вздрагивающие от рыданий плечи жены и сказал негромко:

– Глупая ты. Я же скоро вернусь. Серьги тебе привезу золотые.

Пока ждали лодьи с торгов, Асбьерн и его люди были заняты делом – перестилали прогоревшую крышу у кузницы. И вечерами ярл все рассказывал жене, какие удивительные вещи делает местный кузнец из меди, бронзы и серебра. Звал ее поглядеть на кольца, застежки, подвески и браслеты – может, понравится что-нибудь? Объяснял, как в умелых руках из куска железа рождается острый боевой нож или наконечник для стрелы. А потом как-то спросил:

– Скажи, чаечка, не хочешь ли ты по весне увидеть родные края?

Фрейдис отложила в сторону шитье, удивленно поглядела на мужа. Асбьерн не стал ее дольше томить:

– Надумал я плыть в Гледеборг, как только вскроется лед. К братьям твоим. Прежде всего, чтобы заплатить им свадебный выкуп – без него тебя здесь не станут считать законной женой. И если все пойдет хорошо, хочу попросить у них воинов для похода на Мьолль. А взамен дам князю слово по первому зову прийти на помощь, если понадобится.

– А что вождь? – заволновалась Фрейдис. – Позволит ли?

– Родственники мои, – усмехнулся Асбьерн, – мне и решать. Ты лучше расскажи побольше о братьях своих. Любопытно мне, какие они.

– Братьев у меня трое, – задумчиво глядя на огонь светца, проговорила Фрейдис. – Старший Мстислав, средний Радим и молодший Ратибор. Все трое женатые, уже отцы. У каждого в Радонце своя дружина, но домом живут общим, как еще при батюшке было. Он очень боялся сыновней вражды, потому настрого запретил им по своим дворам разъезжаться. С самого детства учил, что только вместе они – сила, а порознь слабы, и держаться велел друг за друга. Братья погодки, оттого хорошо между собою ладят, а если когда и ссорятся, то долго обиды не держат. Суровые мужи, – она тихонько рассмеялась, – а мне помнятся еще мальчишками. Еще там осталась подружка моя, невестушка – Радимова жена Надёжа. Это она меня всем женским премудростям научила.

– Семья у тебя большая, крепкая, – выслушав ее, сказал Асбьерн. – Славному княжескому роду особый почет, вот я и подумал, что было бы хорошо заранее позаботиться о подарках. Ты только подскажи, что братьям твоим по душе придется, а мы со здешними умельцами уж постараемся… как это у вас говорят?..

– Не ударить в грязь лицом, – улыбнулась Фрейдис. Поразмыслив немного, она сказала:

– Старший брат, княже Мстислав, любит красивые чаши для вина. Прикажи кузнецу выковать из серебра чашу на высокой ножке, украсить ее резьбой или мелкой зернью – добрый будет подарок. Жене его, Любаве, жемчужные ожерелья всегда нравились. У нее и кика не бисером, жемчугом расшита… Средний, Радим – охотник каких поискать, но у нас не любят, когда чужеземцы дарят оружие: недобрый знак. А вот богатую уздечку или расписной колчан для стрел – это можно. Жена его, подружка моя, особо не балованная, красивым серьгам или подвеске серебряной рада будет. А Ратибор женился совсем недавно, жену его я плохо знаю – из другого города она. Сам же молодший, сколько ни упомню, всегда с собаками возился. Подари ему пару здешних щенков, кобелька с сучкой, чтоб плодились – и он братом родным тебя назовет.

– Разумница ты моя, – Асбьерн обнял жену, поцеловал ее в висок. – Так и сделаю.

Эйвинд конунг все дни напролет проводил в корабельном сарае, бывало что там же и ел, и пил. С раннего утра до позднего вечера стучали под деревянной крышей топоры и молотки, скрипели коловороты, трещали раскалываемые клиньями доски. Молодой Торгест освоился, начал покрикивать на не особенно ловких подмастерьев. Хотя случалось, что и подмастерья указывали ему, говорили, как лучше. И тогда спорили до хрипоты, а потом садились все вместе, чертили щепками на земляном полу, смотрели так и эдак, прикидывали… и, придя, наконец, к согласию, продолжали строить. Вождь никого особенно не торопил, но все понимали, что скоро придут холода, и в сарае станет немногим теплее, чем снаружи, и пальцы будут плохо гнуться на морозе, и свежие доски покроются коркой льда, а железные заклепки начнут прилипать к ладоням. Потому, хоть и не спешили, но старались не тратить время на отдых, пока светло. А осенью света с каждым днем становилось все меньше, солнце садилось рано, наступала пора длинных и темных ночей. Бывало, что работа держала допоздна, и тогда вдоль стен ставили мальчишек с горящими факелами, которым было велено зорко следить, чтобы даже крошечной искры не упало на усыпанный стружкой пол.

Нечастыми стали встречи Эйвинда и Йорунн. Если нужно было отнести ужин мастерам, сразу вызывалось немало желающих, и девушки, чтобы не ссориться, ходили по двое и в свой черед. Йорунн такая удача выпала всего раз или два, да и то вождя она видела мельком, даже словом перемолвиться не сумела. Чаще им удавалось встретиться поздним вечером на берегу моря, пока не зарядили холодные дожди, а потом только и оставалось молить Великую Мать, чтобы разогнала тучи и подарила ясный вечер и небо, усыпанное звездами.

И под этими звездами Йорунн брала Эйвинда за руку, прижималась щекой к натруженной ладони и тихонько просила:

– Ты скажи, чем мне тебя порадовать? Хочешь, пирожков вкусных напеку? Или полотенце узорчатое вышью? Или пояс обережный сплету – залюбуешься.

– Мне глядеть на тебя – уже радость, – помолчав, отвечал он. – То, что ты по одной земле со мной ходишь, одним воздухом дышишь – уже счастье…

Халла из женского дома перебралась жить к Ботхильд. И сказала, что насовсем.

Поначалу она дичилась и глядела на повитуху с опаской – а ну как за нерадивость приложит по затылку тяжеленной ручищей? Но Ботхильд ни разу ее ничем не обидела и слова дурного не сказала, даже когда все у Халлы из рук валилось. Терпеливо, по-матерински обходилась она с неумехой-девчонкой, разъясняла и показывала, как надо делать то или это, а когда стало получаться – хвалила, не скупясь. Халла стала все реже возвращаться ночевать в женский дом, а потом и вовсе пропала. Сида и другие старшие жены решили, что не годится девчонке становится затворницей, и пришли за Халлой к дому повитухи. Ботхильд встретила их на пороге. Молча выслушала, а потом ответила так:

– Она мне нужна. Я ей свой дар передам, когда придет время. Больше некому: дочерей моих мор не пощадил, а других детей у меня не будет.

Халла, словно испуганный мышонок выглядывавшая из-за ее спины, увидела, как насмешливо скривила губы Сида. Куда, мол, непутевой… И такая обида проснулась в ней, что дыхание перехватило. Халла всегда была упрямой, а тут еще словно подхлестнуло что-то, до боли в сжатых кулачках, до жгучих и злых слез.

– Я смогу… Научусь, назло им… Назло им всем! – повторяла она, когда старшие жены ушли. Твердила, словно священный обет, вытирая ладонями мокрые щеки.

А Ботхильд ничего не говорила, просто обнимала ее, гладила по голове и улыбалась.

Однажды, вернувшись из леса, куда приемная мать послала ее за травами, Халла увидела возле дома Сигурда хёвдинга. Многоопытный воин, отчаянный викинг, не знавший страха в бою, теперь смущенно переминался с ноги на ногу и что-то пытался втолковать хозяйке. Ботхильд как обычно стояла в дверях, скрестив на груди свои полные руки, и разглядывала незваного гостя. Халла остановилась неподалеку, прислушалась.

– Вижу, что стены дома крепки, а дверь покосилась. Да и крышу надо бы посмотреть, – Сигурд погладил бороду и кашлянул в кулак. – Зима скоро. Как ветры задуют, холодом потянет внутрь.

Ботхильд опустила смеющиеся глаза. Ей ли не знать, что даже в самую лютую зиму в ее доме всегда было тепло? Но Сигурду она говорить об этом не стала. Вздохнула только:

– И верно: сейчас уже поддувает, щели везде...

Хёвдинг, обрадованный тем, что повитуха его не прогнала, пообещал помочь, и с того дня стал часто появляться у них в доме. Выправил дверь, утеплил стены, из свежих досок выстругал новые лавки, начал украшать их резьбой. К его приходу Ботхильд стала заводить тесто для вкусных лепешек и посылала Халлу за сыром и молоком. А однажды Сигурд явился принаряженный, в красивом шерстяном плаще, с подарками для Ботхильд и Халлы. И уже не стал ходить вокруг да около, прямо сказал:

– Я не молод уже, чтобы время терять. А одному жизнь безрадостной кажется. Потому спрашиваю: пойдешь ли ты за меня, Ботхильд Гудмундсдоттир?

– Я бы пошла, – ответила Ботхильд, – да ты говорил, что на острове Мьолль у тебя есть законная жена. Что если она до сих пор ждет тебя?

– Я думал об этом, – признался Сигурд. – Для наших родных и друзей мы мертвы уже больше тринадцати зим. Вряд ли у них осталась надежда…

– Случалось мне слышать песни о женах, до самой смерти хранивших верность погибшим мужьям, – сказала ему повитуха. – Не гадай, Сигурд хёвдинг, подожди до весны.

Вроде не отказала, но и согласия не дала. Повздыхал седобородый жених, да и ушел ни с чем. Понимал, что права Ботхильд: нельзя честной женщине выходить за чужого мужа. Был бы свободный или вдовец – другое дело.

Сгоряча хотел он пойти к Сакси и спросить, что стало с его семьей, да не решился. Вовремя вспомнил, как еще дед его говорил: счастье порой бывает в неведении.

На двадцатый день после отплытия снекка и кнарр вернулись с торга. Лодьи сидели в воде глубоко – значит, поход оказался удачным. Весь Рикхейм встречал их на берегу, даже Эйвинд и его мастера оставили работу, вышли разгружать наторгованное. Хьярти хёвдинг рассказывал про то, как их встретили в городе, и чьи еще корабли они видели в гавани. Ивар подробно описывал все, что там продавалось, что им удалось купить, подсчитывал, сколько ушло серебра и на что его не хватило. Охотнее всего его слушали женщины. Конунг же только спросил у Хьярти:

– Что слышно про остров Мьолль?

– Говорят, что нынче летом Олава Стервятника крепко обидели свеи, – прищурился хёвдинг. – И что он задумался о большом походе.

– В Свеаланд? А сколько у него кораблей?

– По слухам, не меньше пяти боевых лодей ходят под началом Олава и его сына Гисли. Кто из них отправится к свеям, известно одним лишь богам. Гисли молод и полон сил, но и сам Олав тот еще волк…

– Не смей так его называть! – сердито оборвал хёвдинга Эйвинд. – Нашему роду волки всегда приносили удачу. А этот вор и предатель ее отобрал.

Хьярти досадливо поморщился – надо же было такое сболтнуть! И живо перевел разговор на другое, стал рассказывать, как на обратном пути корабли угодили в шторм. Эйвинд его почти не слушал. Хмурился и молчал, думая о чем-то своем.

В этот раз Йорунн выглядела такой же взволнованной, как Унн или Гудрун, словно тоже переживала разлуку с любимым и считала дни в ожидании встречи. Подруги все удивлялись, кого она там высматривает на палубе кнарра? Быть может, у молодой ведуньи появился жених? Спрашивали потихоньку у Фрейдис; та разводила руками – мол, знать ничего не знаю, ведать не ведаю…

Наконец, по сходням на берег стал спускаться Хаук, и Йорунн сразу же подбежала к нему:

– Привез? – еле слышно выдохнула она.

– Все как просила, – ответил молодой воин и протянул ей тяжелый сверток. Девушка отогнула край холстины, заглянула внутрь. Улыбнулась:

– Точно такой… А тесьма где? И нитки?

– Не бойся, не забыл, – Хаук полез в кошель, зазвенел монетами. – Торговец попался сговорчивый, и твоего серебра немного осталось. Возьми вот.

Йорунн перехватила его руку, покачала головой:

– Не надо. Оставь себе. Или попроси кузнеца, чтобы сделал для рыжеволосой Гуннхильд красивый браслет.

И поспешила домой, прижимая к груди драгоценный сверток.

Плотно прикрыв за собой дверь, Йорунн положила свою ношу на лавку, зажгла светец, а потом уже бережно развернула холст и вынула отрез дорогого алого шелка. Провела ладонью по прохладной гладкой ткани. Размотала клубок красивой узорной тесьмы, проверила на прочность блестящую золотую нить.

– Красота-то какая! – всплеснула руками старая Смэйни. – Неужто платье себе надумала сшить?

– Нет, Смеяна Глуздовна, – отозвалась девушка. – Это подарок для… одного человека. Буду рукодельничать долгими зимними вечерами, к празднику Сумарблот как раз успею. Только прошу тебя, матушка, никому о том не рассказывай! Ни старшим женам, ни девчонкам на посиделках… ни даже Эйвинду конунгу, если вдруг спросит!

Старушка улыбнулась еле приметно. И пообещала молчать.

Глава 27

Зима подступала все ближе, и лес, прежде густой, зеленый и шумный, сделался бесцветным и тихим. Мало где осталось листьев – облетевшие, потемневшие, они шелестели под ногами, и сквозь поредевшие кроны проглядывало бледно-голубое уставшее небо. А светлое озеро, казалось, уже сковал тонкий прозрачный лед – так тиха и неподвижна была водная гладь. И все вокруг стало таким торжественным, хрупким и спокойным, что можно было услышать, как падает на землю неосторожно задетая паутинка.

Йорунн знала, что до первого снега остались считанные дни. В воздухе уже чувствовался его холодный и чистый запах; еще немного – и северный ветер пригонит набрякшие темно-серые тучи, которые затянут сперва все небо от края до края, а потом начнут потихоньку укутывать землю пушистым снежным платком. Надолго придется забыть о лете, о теплом и ярком солнышке, о зеленой траве – крепким сном будет спать Великая Мать, ожидая, когда разбудят ее по весне лебединые крики.

А молодую ведунью предстоящей зимой ожидало немало забот. Каждый вечер она садилась к светцу, расстилала на коленях алый шелк и принималась вышивать. Ровными стежками приметывала по краям золотистую узорчатую тесьму, а когда уставали глаза и пальцы – просто сидела и смотрела на гладкую ткань, придумывая, как еще лучше можно ее украсить. Трудная работа впервые была не в тягость, а в радость, потому что делалась для единственного, любимого.

Кроме того, Йорунн с начала осени стала подумывать о том, чтобы найти себе помощницу. Не просто малолетнюю девчонку, которую можно посылать с разными поручениями, а толковую да разумную девушку, умеющую чувствовать, способную услышать голос Великой Матери и научиться служить ей. Йорунн рассуждала так: если все задуманное благополучно свершится, следующим летом она уйдет из Рикхейма вслед за Эйвиндом, и Сакси наверняка последует за ними. Кто же тогда останется здесь, в Вийдфиорде, чтобы позаботиться о людях Асбьерна?

Но пока, сколько ни присматривалась она к местным девушкам, ни в одной не почувствовала скрытого дара, ни к одной душа не потянулась. Да и сами красавицы не выказывали желания изучать заговоры и целебные травы – разве что когда речь заходила о приворотных зельях. Йорунн не раз уже просила Великую Мать помочь ей или подать какой-нибудь знак – все напрасно. Пробовала поговорить с Сакси – тот отмахнулся: всему, мол, свое время. Не к вождю же идти за советом, у него и без того дел невпроворот.

Впрочем, переживала она недолго. Очень кстати вспомнились матушкины слова: если больше не можешь ничего сделать – успокойся и просто жди.

Начались заморозки. Утром земля и трава белели от инея, а то и оказывались слегка присыпанными снежной крупой, которая стаивала к полудню. Женщины достали из сундуков шерстяные платки и платья, мужчины перелезли в теплые рубахи и стали надевать подбитые мехом плащи. Огонь в очагах теперь поддерживали и днем, и ночью, несмотря на то, что под одеялами из шкур никто не мерз. К Рикхейму подступала холодная и долгая северная зима, и мало кто радовался ее приходу, хотя первого снега ждали с нетерпением: здесь, как и у словен, по нему гадали о предстоящей зиме. Если выпадет снег густой, пушистый и белый – будет зима спокойной и сытой; налетит мелкий или мокрый, быстро растает, превратившись в грязь – быть зиме голодной, полной бед и лишних хлопот. А еще первым снегом умывались девушки – чтобы стать еще белее и краше, и женщины – чтобы подольше оставаться молодыми. И загадывали желания под первым снегопадом. Говорили, что они непременно сбывались.

И вот пришел день, когда после полудня поднялся ветер и ясное небо сплошь затянуло низкими тучами. Великая Мать, готовясь ко сну, принялась взбивать свою мягкую перину, и полетел на землю белоснежный пух, стал оборачиваться снегом, легким, невесомым. Ветер утих, и снежинки, покружившись в воздухе, ложились на крыши домов, покрывали ровным слоем землю. Все жители Рикхейма от мала до велика высыпали на улицу. Самые нетерпеливые из девчонок подставляли обе ладони под падающий снег, чтобы скорее умыть румяные лица, а многомудрые жены просто поднимали головы навстречу летящим снежинкам. Дети носились по двору наперегонки с собаками, и звонкий песий лай перемешивался с радостными детскими криками. Они-то и отвлекли от работы тех, кто выглаживал доски в корабельном сарае. Эйвинд конунг отложил топор, приоткрыл дверь и выглянул наружу. Внутрь озорной стайкой тут же ворвались легкие белые хлопья.

– Никак снег пошел? – проговорил Лейдольв. – Рано он нынче.

– Ранняя зима к ранней весне, – отозвался вождь. И вышел во двор.

Лейдольв последовал за ним, постоял немного, глядя в небо и ловя ртом снежинки. А потом огляделся и сквозь снежную пелену увидел идущую ему навстречу Ольву. Молодая женщина шла не спеша, кутаясь в теплый плащ, и сегодня как-то по-особому улыбалась, радостно и немного задумчиво. Такой красивой Лейдольв ее еще никогда не видел.

– Чему это ты так радуешься? – спросил он жену. – Уж не снегу ли?

– И снегу тоже, – отозвалась Ольва. – Добрый знак для той вести, которую я тебе несу.

Лейдольв недоуменно посмотрел на жену, и она рассмеялась:

– Ребенок будет у нас. Как раз к середине лета.

– Сын! – широко улыбнулся счастливый Лейдольв. Ольва притворилась обиженной, отступила на шаг:

– Вам бы всё сыновей… Чем дочь хуже?

– Не хуже. Но первым родится сын, – уверенно сказал он, обнимая жену. – И я назову его Оттар.

Асбьерн высмотрел среди женщин свою Фрейдис, подошел к жене, отвел ее в сторонку. Взял ее остывшие на морозе руки в свою ладонь, согрел их дыханием, а потом сказал:

– Вот и зима пришла. В новолуние у нас на родине будут отмечать начало нового года, Самайн. Это большой праздник, такой же, как здешний Йоль. Эйвинд конунг в этот день всегда собирает пир, чтобы соблюсти обычай наших предков.

– А у нас накануне вашего Самайна празднуют день Макоши, – улыбнулась Фрейдис. – Она издревле помогает девушкам выйти замуж, а женщинам посылает здоровых детей. Мы всегда в этот день с подружками ходили на капище, приносили туда клубки и пряжу.

Она опустила глаза, заметив, как смотрит на нее Асбьерн. Ярл наклонился к уху жены и шепнул:

– Говорят, если двое одного и того же хотят, оно скорее сбывается. Жду не дождусь, когда уже радость придет в наш дом.

И увидел, как Фрейдис еле уловимо изменилась в лице. Словно он что-то не то сказал. Или не так.

– Что с тобой, чаечка? – Асбьерн коснулся ее щеки ладонью. – Что случилось? Не мучай, скажи. Если я ненароком обидел…

– Ничем ты меня не обидел, – вздохнула Фрейдис. – О другом печалюсь.

Позже вечером она рассказала ему о том, как матушка ее долгие годы не могла познать материнского счастья, а, познав, вскорости умерла.

– Страшно мне. Сколько мы уже вместе, а я… – Фрейдис не договорила и отвернулась. – Батюшка мой сперва милости богов ждал, а потом одну за другой меньшиц в дом приводить начал.

Асбьерн задумался. Затем сказал:

– Ты вот что, поговори-ка с Йорунн. Она у повитухи здешней теперь частая гостья. Я же к празднику Макоши велю поставить ее деревянного идола в капище, чтобы вы, словенки, могли приносить дары своей богине. А грустить и печалиться брось. Все у нас с тобой сладится.

Йорунн видела, как Эйвинд, закончив пораньше работу, вывел из сарая гнедую кобылу и поехал на ней к берегу. Потому, едва стемнело, схватила меховую накидку и бегом побежала на побережье. Долго искать конунга не пришлось – он вскоре выехал ей навстречу:

– Не меня ли ищешь, красавица?

– Тебя, – улыбнулась девушка. Вождь протянул ей руку , помог сесть на лошадь позади себя и поехал не спеша, шагом, по кромке моря.

– Желание-то загадала? – спросил он ее немного погодя.

– Загадала, – ответила Йорунн, и по голосу Эйвинд почувствовал, что девушка улыбается.

– Скажешь, какое? – лукаво усмехнулся он. – Или угадывать придется?

– А вот когда сбудется – сразу и скажу, – отозвалась она.

– Правда?

Конунг остановил коня, спрыгнул на песок и помог спуститься ведунье, а потом обнял девушку, притянул к себе, укрывая от ветра плащом. Знал он, что не загадывают под первым снегом далеких желаний.

Йорунн смотрела на него снизу вверх, и вдруг смутилась, опустила глаза. Эйвинд наклонился, коснулся поцелуем ее лба:

– Это ли было твое желание?

– Не угадал, – тихонько рассмеялась она, отмахиваясь от летящих снежинок. Тогда он склонился чуть ниже и поцеловал девушку в губы.

– Теперь-то сбылось? – спросил он, немного погодя. Йорунн чуть разомкнула ресницы, прошептала:

– Сам ведь знаешь ответ, желанный мой.

Первый снег еще долго падал на светлые волосы Эйвинда, вплетался узором в длинную косу Йорунн, весело кружил вокруг целующейся пары, а потом опускался на землю, чтобы через день-другой растаять…

В новолуние похолодало так, что море вдоль самого берега покрылось коркой льда. Северный ветер дул уже несколько дней, но не принес ни единой снежной тучи. Небо оставалось ясным, и порой по ночам в нем вспыхивали разноцветные сполохи. Старики говорили, что это к сильным морозам.

Эйвинд конунг не нарушил обычая и велел собрать пир в честь хьяльтландского праздника. Для Самайна не ставили много пива и не приносили в жертву коня, как для Йоль, который отмечали в середине зимы. Но угощение было щедрым, костры во дворе горели ярко, и люди веселились и плясали до глубокой ночи.

И случилось так, что на этом празднике один из молодых воинов Эйвинда, раззадоренный хмельным пивом, при всех попросил у Ивара Словенина себе в жены Хельгу. Сказал, что уже давно заглядывался на нее и все ждал подходящего случая, чтобы поговорить о свадебном выкупе. Ивар, считавшийся приемным отцом младших девчонок, Ингрид и Хельги, обменялся взглядами с женой, усмехнулся в усы, а потом ответил, что неплохо было бы потолковать об этом после праздника. Он был уверен, что вместе с хмелем у незадачливого жениха выветрится и всякое желание предлагать мунд за его слишком юную для замужества приемную дочь. Но Хельга этого не знала и не на шутку перепугалась. Подружки посмеивались, поздравляли ее, называли счастливицей, а она лишь вымученно улыбалась, опускала глаза, а под конец праздника куда-то пропала.

Йорунн это заметила. Еще с той памятной девичьей драки ей не давало покоя то, как ведет себя Хельга, потому она взяла на себя заботу приглядывать за ней. В этот раз ее словно неведомой силой потянуло уйти от горящих костров, прогуляться в стороне от веселья и шума, мимо длинного дома и дальше, к маленькому домику ведуна. Показалось или нет – впереди промелькнула светлая меховая накидка, послышался стук. Дверь скрипнула. Йорунн подошла еще ближе – и услышала дрожащий голосок Хельги:

– …придет говорить с отцом о выкупе. А я не могу за другого идти… Я тебе одному отдала свое сердце… Зачем меня мучаешь?

Глаза Йорунн привыкли к темноте, и она разглядела две фигуры, стоящие на пороге. Хельга всхлипывала, теребя в руках теплые рукавицы. Сакси прислонился к косяку и на нее не глядел.

– Ничего я тебе не обещал, о любви сказок не сказывал. Ты же знаешь, я лгать не могу. И жениться на тебе – тоже.

Хельга расплакалась, бросилась его обнимать:

– Люблю тебя… жизнь моя… Не оставляй!

– Предупреждал я, – терпеливо ответил Сакси, – добром это не кончится. Иди домой, после поговорим.

Он отступил на шаг, отстранил ее от себя, и тогда Хельга торопливо стала скидывать с плеч меховую накидку:

– Тогда хоть дитя подари…

– Опомнись, бесстыжая! – зашипел на нее Сакси и метнул сердитый взгляд в темноту, туда, где пряталась Йорунн. Для всеведущего ее присутствие не было тайной. Хельга попыталась снова его обнять, но он оттолкнул от себя девчонку, повернулся и ушел в дом. Несколько мгновений Хельга стояла перед захлопнутой дверью, а потом бросилась прочь, вниз по тропе в сторону моря. Йорунн бегом побежала за ней.

Ох, Матушка Великая, не допусти беды! Вразуми, удержи недоумную…

Она догнала Хельгу только на берегу. Та уже сбросила теплый платок и накидку и стояла, дрожащая, на тонком трескучем льду, а сама чуть ли не в голос ревела со страху, размазывая по лицу слезы. Заметив Йорунн, Хельга метнулась вперед, провалилась по колено в холодное темное море, охнула, когда вода плеснула выше, но упрямо двинулась в глубину. А потом то ли на камне поскользнулась, то ли в мокром подоле запуталась – упала, окунулась с головой в ледяную купель. Только брызги полетели во все стороны.

Йорунн успела сбросить на землю плащ, и как была – в нарядном платье, в сапожках прыгнула в воду за Хельгой. Холод острыми иглами впился в тело, скрутил судорогой руки. Голова Хельги показалась на поверхности, девчонка хрипела, бестолково махала руками, и Йорунн потребовались все ее силы, чтобы помочь непутевой подняться на ноги. Она не сопротивлялась, когда ведунья ухватила ее за волосы и потащила на берег. Только кашляла и стучала зубами.

Ветер тут же прижал холодную мокрую ткань к телу. Схватит простуда, скрутит жаром, ломотой в костях и – поминай как звали… Йорунн торопливо набросила плащ на плечи, закутала дрожащую Хельгу в меховую накидку и силой поволокла девчонку вверх по тропе. Сперва упрямица пыталась освободиться, спотыкалась, даже несколько раз падала, но Йорунн крепко держала ее за руку. Она все убыстряла шаг, потом побежала, и Хельга была вынуждена бежать за ней следом.

Вдвоем они влетели в домик, где жили Смэйни и Йорунн. Старая нянька, увидев их, обмерла и с перепугу даже не нашла, что спросить.

– Матушка, – Йорунн с трудом разлепила онемевшие губы, – разожги огонь посильнее, вскипяти воды… да сухие рубахи неси… и носки шерстяные!

И принялась срывать мокрую одежду с себя и с Хельги. Пока Смэйни развешивала их платья возле очага, молодая ведунья живо растерла девчонку полотенцем, завернула в платок ее оттаявшие в тепле волосы. После укрыла Хельгу меховым одеялом, а как вода закипела, велела парить ноги да заставила выпить целую кружку горького целебного отвара. И про себя не забыла – болеть совсем не хотелось.

А потом села рядом с девчонкой на лавку и спросила тихо и строго:

– Ты что сотворить с собою удумала? Хочешь, чтобы Великая Мать тебя, неразумную, навсегда в своем Небесном чертоге заперла и назад никогда не выпустила?

Хельга молча глядела куда-то в сторону.

– Разве он тебя обнадеживал? Обещания давал?

– Не давал… – прошептала она.

Йорунн вздохнула, придвинулась ближе, ласково обняла ее за плечи:

– У нас говорят так: насильно мил не будешь. Отпусти его. Если в самом деле любишь, то боль твоя светом обернется, только время дай. Снова начнешь смеяться и радоваться жизни.

Хельга вывернулась из-под ее руки, с отчаянием глянула на ведунью, всхлипнула:

– Много ты в любви понимаешь! Посмотреть бы на тебя, если бы твой единственный от тебя отказался, если бы нелюбимый замуж позвал! Пошла бы?.. Вот и я не хочу. Когда любишь, такая радость несказанная… будто моря расступаются, а ты вниз на самое дно падаешь и все звезды видишь. У него глаза золотые как солнце… я смотрела в них, когда он целовал меня… Лучше умру, чем другому достанусь. Не могу, не хочу жить! И не буду…

– Тебе-то откуда знать, в чем я понимаю, а в чем нет, – горько усмехнулась Йорунн, вспоминая, сколько слез было ею пролито на берегу лесного озера. – Сама этим летом жила, что по огню босиком каждый миг ступала. Думала, потеряла счастье свое. И были мгновения, когда жить не хотелось. Да только боги людей не ради потехи испытывают. Я справилась, и ты эту боль пережить сумеешь, – она погладила Хельгу по голове. – Ты вот что, ложись пока, отдохни. Утро вечера мудренее. Завтра поговорим, подумаем, как нам с тобой дальше быть.

Хельга легла, отвернувшись лицом к стене, натянула на голову пушистое одеяло. Еще долго вздрагивала, хлюпала носом, а потом, наконец, уснула.

Йорунн до глубокой ночи сидела на краю лавки, глядя на уснувшую Хельгу, и все размышляла, что теперь с ней делать, чем ее отвлечь. Нужно приглядывать за глупой девчонкой… но рассказывать обо всем Унн и тем более Ивару молодой ведунье не хотелось. Те долго думать не станут: выпорют нещадно да через седмицу-другую выдадут замуж, чтобы всякая блажь из дурной головы повыветрилась. Замуж за нелюбимого… Врагу не пожелаешь такой судьбы!

И вдруг промелькнула шальная мысль: а что если не зря все так сложилось? Не на эту ли девочку указала ей Великая Мать? Не нарочно ли оттолкнул ее всеведущий Сакси? Хотя Йорунн ни разу не думала о Хельге, как о своей ученице, не знала, согласится ли девчонка перенимать ведовские знания да и получится ли у нее.

Девушка задула светец, забралась под теплое одеяло, тихонько вздохнула. Нелегкий выдался вечер. Хоть бы ясное солнышко поскорее встало, прогнало тьму, да все беды и горести вместе с ней…

Глава 28

Когда Хельга проснулась, Йорунн уже сидела рядом и неторопливо сматывала шерстяные нитки в клубок.

– Легче стало? – тихо спросила она.

Девчонка еле слышно вздохнула. Где уж легче… Боль чуть притупилась, но не ушла. Еще не скоро уйдет. А может, и никогда.

– Все проходит, рано или поздно. Плохое забывается, словно дурной сон, – проговорила Йорунн. – Ночь сменяется днем, зима – теплым летом, хмурое небо снова становится чистым, солнечным. Заживают даже самые глубокие телесные раны, а те, что на сердце, превращаются в воспоминания. Ты только боль в себе не держи, чтоб не точила она тебя изнутри, словно ржа железо. Плакать захочешь – плачь, поговорить захочешь – я тебя выслушаю.

И Хельге помстилось, что возле нее не ведунья сидит, а родная мать, давным давно ушедшая в Нифльхель. Материнские глаза глядели ласково, с легким укором – что же ты с собой делаешь, доченька? – и девчонка, заливаясь горькими слезами, бросилась в раскрытые для нее объятия, туда, где тепло и спокойно, где любая боль утихает, а обиды и беды уже не кажутся такими страшными… Йорунн укачивала ее как ребенка, гладила по волосам, шептала успокаивающие слова. А после напоила мятным отваром и принесла прохладной водицы умыть заплаканное лицо.

– И правда получше стало, – призналась Хельга, когда молодая ведунья поставила перед ней миску с горячей кашей, щедро сдобренной маслом. – Жаль, нет у тебя зелья, которое от печали лечит. Или заговора особого, чтобы все забыть.

– Зелья такого нет, – подумав, сказала Йорунн. – И заговоров особых не припомню. Но зато знаю верное средство от тоски. Простое, но надежное. Еще матушка моя говорила: если тебе плохо – найди того, кому хуже, и помоги ему. И чем больше чужих хворей и недугов исцелишь, тем быстрее уйдет твоя собственная боль. Так и есть, я проверяла.

– Это не для меня, – Хельга бестолково вертела в руках деревянную ложку. – Я недуги и хвори лечить не умею. Ни чужие, ни свои.

– А хочешь, я тебя научу? – предложила Йорунн, внимательно глядя на нее. Девчонка удивленно захлопала ресницами:

– Меня?

– Тебя. Расскажу ведовские секреты: как раны да болезни травами лечить, как целебные снадобья составлять, какую траву когда собирать и для чего. С Великой Матерью научу разговаривать и слушать то, что она говорит. Хоть зима впереди и долгая, слезы лить да печалиться некогда будет. Это я тебе обещаю.

– Я стану ведуньей? – недоверчиво спросила Хельга. И вдруг сжалась вся, глянула с прежним отчаянием: – А если отец меня замуж отдаст?

– О том не переживай, – успокоила ее Йорунн. – Поговорю я с отцом твоим.

С того самого дня каждое утро Хельга стала просыпаться затемно, чтобы вместе с Йорунн идти к морю встречать рассвет. По форме облаков, по цвету неба ведунья учила ее предсказывать, какой будет день, по шуму волн определять, не надвигается ли шторм. После полудня, если позволяла погода, они вместе шли в лес, и Йорунн рассказывала девушке о том, как зимует Великая Мать, показывала места, где под снегом ждали весну многолетные травы. Учила, как нужно в лесу ходить – чутко слушать, зорко смотреть, ласково разговаривать со всем, что ее окружает. А вечером, уже дома, доставала свой ларец с травами да настойками и терпеливо объясняла, какое средство от чего помогает, как их следует смешивать и с чем. И видела: приживается ведовская наука в душе у Хельги, понемногу раскрывается в ней священный дар, и сама девчонка день за днем становится все спокойнее, рассудительнее, а если и начинает болтать без умолку, то только по делу.

О молодом ведуне они ни разу не заговорили. Да и сам Сакси старался как можно реже попадаться им на глаза.

После праздника Самайна пришла настоящая зима с метелями и морозами. Снега выпало столько, что даже по двору многие ходили на лыжах. Ивар Словенин сделал для Хельги и Йорунн по паре удобных широких лыж, чтобы девушки могли спокойно ходить по лесу, не опасаясь провалиться по пояс в сугроб. Иногда вместе с ними отправлялась и Фрейдис. Лыжи для нее сделал Асбьерн, и они были короче и шире, чем у других, но зато лучше держались на снегу. Ярл рассказывал, что у них на родине храбрецы скатывались на таких с самых высоких холмов, держа в руках чаши с водой. И горе тому, кто прольет хоть каплю!

После первых же сильных морозов Снежка перебралась из леса поближе к дому ведуньи и под навесом возле самой стены вырыла себе нору, куда часто приходила на ночлег. Йорунн принесла ей туда соломы и разного тряпья, чтобы серолапой подруге было теплее. И подкармливала волчицу, и гоняла от нее вездесущих собак, и выслушивала недовольное ворчание матушки Смэйни, которая Снежку побаивалась – все же житель лесной, душа звериная, кто знает, чего от нее ожидать. Да еще конунгова пса теперь не отвадишь: каждое утро чуть свет скребется в дверь, окаянный, или лает за стеной – никакого покоя нет!

Зимой что женщины, что мужчины больше сидели по домам. Это было время для ремесел и рукоделия – женщины пряли, ткали и шили одежду, мужчины выделывали шкуры, вырезали из дерева и кости разные вещицы для домашних нужд, некоторые умельцы украшали резьбой стены да столбы длинного дома. Если погода была хорошей – отправлялись на охоту или рыбалку, забавлялись, устраивая кнаттлейк  на утоптанном снегу, бегали на лыжах или метали друг в друга снежки, а вечерами сидели у очага, играли на расчерченной доске, передвигая белые и черные фишки или вырезанные из кости фигурки. Такие игры здесь любили: они не только позволяли скоротать время, но и развивали ум – первое, что нужно хорошему воину.

Когда дни сделались совсем короткими, женщины поставили пиво для Йоль – праздника середины зимы. Сто сорок горшков, не больше, не меньше, как требовал обычай. И выбрали коня, которого следовало принести в жертву богам. Длился Йоль целых двенадцать дней, и по каждому из этих дней судили о грядущих двенадцати месяцах. Потому и старались как можно больше пить, веселиться и плясать, ни с кем не ссорясь, не затевая никакой вражды, чтобы весь будущий год прожить в сытости и спокойствии.

Нынешний Йоль оказался вдвойне радостным для младшего брата конунга: накануне его жена занемогла, и Ботхильд, пришедшая проведать ее, объявила, что у Сванвид ближе к концу лета родится ребенок. Новость мигом облетела весь Рикхейм, и на праздничном пиру Эйвинд и его хёвдинги выпили немало пива за будущего сына Халльдора. А еще конунг отсыпал брату щедрую горсть серебряных монет: чтобы его наследник с рождения был богат и удачлив.

– А ты, побратим, когда же порадуешь меня? – громко обратился Эйвинд к Асбьерну. – Женился один из первых, а серебра вам дарить пока не за что.

И рассмеялся, а вслед за ним рассмеялись и остальные. Посыпались шутки; хмельное веселье уже порядком вскружило всем головы. Сидевшая рядом с мужем Фрейдис опустила глаза. Ей стало не по себе от таких разговоров.

– А я не тороплюсь, – спокойно ответил шутникам Асбьерн. – Говорят, у тех, кто спешит, рождаются одни девчонки.

Теперь уже посмеивались над Халльдором – тот только отмахивался, с досадой поглядывая на Асбьерна. А ярл невозмутимо осушил свой рог и стал слушать недавно сочиненные Лейдольвом висы о строительстве корабля: выходило у него очень складно и многое запоминалось.

Фрейдис его не слушала, думала о своем. Прочим что – посмеялись да позабыли. Батюшке ее, Мстиславу, тоже сперва в шутку предлагали взять вторую жену, когда первая и любимая и через год, и через два после свадьбы оставалась неплодной. И он поначалу так же достойно отвечал шутникам и неустанно молился светлому Даждьбогу, а потом то ли устал ждать, то ли испугался, что умрет бездетным… Что если и Асбьерн однажды потеряет веру в то, что она, дочь своей матери, сможет подарить ему сына?

Фрейдис посмотрела на мужа. Он почувствовал ее взгляд, повернулся, и сказал негромко, чтобы услышала только она:

– Не думай о плохом – оно и не сбудется.

После праздника Йоль колесо года поворачивает на весну, и дни потихоньку начинают прибавляться. Но до тепла еще далеко: зима не одну седмицу будет мести метелями, сковывать землю морозами, пронизывать ледяными ветрами. И всякий, сидя дома возле жарко горящего огня, не раз подумает: скоро ли соберутся в путь белые лебеди, приносящие долгожданную весну?

Новый драккар строился трудно, но с каждым днем надежды на то, что корабль получится крепким и ладным, становилось все больше. Груда бревен и досок со временем превратилась в корабельный корпус с выступающими шпангоутами, на которые крепили обшивку. Была уже вытесана мачта, и почти готов упор для нее; Торгест вместе с кормщиками достраивали боковой руль, Хьярти и Лейдольв с молодыми подмастерьями выглаживали борта и форштевень. Двадцать пар весел вырезали умельцы из сосновых стволов; не хватало только одной части драккара, не менее важной, чем все остальные.

– Корабль моего прадеда украшала огромная голова волка и, глядя на нее, все знали: это идет любимец богов Ульв Раудссон с острова Мьолль, – сказал как-то Эйвинд конунг Асбьерну. – Осенью, пока мы были в лесу, я искал подходящее дерево, которое могло бы подарить нам носового дракона. Но ничего не нашел.

– Зимой искать бесполезно, – отозвался ярл. – Как знать, может, грозное чудище явит себя, когда стает снег?

– Может, и так, – отозвался Эйвинд. – Нужно успеть до того дня, когда корабль будет спущен на воду. Иначе без носового дракона это будет не драккар, а всего лишь огромная лодка.

Этой зимой бывшие соперницы Хельга с Халлой на удивление всем крепко сдружились. Оно и понятно: Йорунн часто бывала в доме у Ботхильд, вызнавала, как та лечит разные женские хворости, делилась тем, что знала сама, и Хельга приходила вместе с ней. Слово за слово – и старые обиды, стоявшие между ней и Халлой, пропали, словно их и не было. Иной раз Йорунн, глядя на то, как они сидят рядышком, голова к голове, и тихонько о чем-то шепчутся, припоминала им давнишнюю драку: мол, быстро же вы забыли, как таскали друг дружку за волосы… Девчонки в ответ лишь фыркали и опускали глаза. Переменившаяся жизнь постепенно меняла и их самих, делала терпимее, мудрее, покладистей. Пройдет немного времени, выберут их славные мужи и будут потом гордиться своими женами. А если еще и наука пойдет впрок – цены им обеим не будет.

Весне-Гудрун оставалось совсем недолго ждать появления на свет их с Лодином сына. Она уже ходила по дому неторопливо, придерживая большущий живот, делала только самую легкую работу и перестала поднимать на руки Асгерд, которая еще только училась ходить. На время заботы о девочке охотно взяла на себя Фрейдис. Не только потому, что жалела малышку и хотела помочь подруге – была у словен такая примета: если бездетная женщина понянчит чужого ребенка, у нее вскоре появится свой.

Она пока еще не чувствовала на себе косых взглядов, но замечала, что старшие жены то и дело как бы невзначай заводят в ее присутствии разговоры о разных хитростях и обрядах, помогающих зачать ребенка. Про «ячменное дитя» Фрейдис знала – в изголовье ее кровати было спрятано целых три запеленутых в лоскутки крошечных фигурки. Наговоренную воду она тоже пробовала: пила сама и тайком давала выпить Асбьерну. И дощечка со священными рунами давным давно лежала у нее под подушкой. Но ни один из этих проверенных способов не помогал.

Йорунн, выслушав ее жалобы, посоветовала подруге не откладывая навестить Ботхильд. Успокоила: мол, если что не так – повитуха и причину найдет, и как лечить подскажет. Фрейдис сложила в корзину угощение и подарки, и, собравшись с духом, отправилась в маленький домик, стоящий у самого леса. А вечером того же дня заглянувший в свои покои Асбьерн застал жену в слезах.

– Что случилось, чаечка? – тревожно спросил он, садясь рядом и обнимая ее за плечи. – Да что с тобой?

– Я детей хочу, – горестно всхлипнула Фрейдис. – Сыновей, на тебя похожих… Матушка моя хоть знала, в чем ее беда: болела она, а я здорова. Ботхильд меня везде ощупала, осмотрела… говорит, рожать можешь хоть семерых. А я не могу… Почему так? Она не знает, и я не пойму… а к Сакси идти стыдно. Он хоть и ведун, но мужчина… мальчишка. Может, ты его спросишь, что с нами не так?

Асбьерн долго молчал, прижимая ее к себе. Потом вздохнул:

– Подождем еще немного. Если и весной не будет удачи, спрошу у Сакси, чем я прогневал богов.

Глава 29

С любой, даже самой трудной работой можно справиться, если есть умелые руки и терпеливый характер. Поздними вечерами Йорунн расстилала на чисто выметенном, выскобленном полу алую ткань, разглядывала готовую вышивку, прикидывала, как сделать, чтобы не только нарядным получился подарок любимому, но чтобы еще и удачу принес да беду отвел. Придумывала затейливые золотые узоры – сплетения рун, приносивших благословение богов, защищавших от всякого зла. А на подкладке, где не увидит ничей любопытный глаз, вышивала словенские обережные знаки – от огня, от меча, от предательства и болезни.

Кроме всех хлопот и забот, молодая ведунья продолжала потихоньку осваивать хитрую науку пребывания в зверином или птичьем теле. Йорунн рассудила, что неспроста таким способом ей удалось тогда подать о себе весточку Инрику. Видимо, Великая Мать наградила любимую дочь еще одним дивным даром, который может в будущем пригодиться ей или послужить кому-то еще.

Раз за разом она делала попытки вновь взглянуть на мир чужими глазами. Но днем не всегда получалось уединиться, а ночью было невозможно приманить к дому шустрых лесных птах. С наступлением холодов птицы стали редко прилетать в Рикхейм, и тогда Йорунн решила, что надо попробовать начать с мелкого домового зверья. К примеру, с обычной мыши.

Выбрав время, когда никого поблизости не было, девушка ложилась на лавку, закрывала глаза и представляла, будто разделяется надвое – одна Йорунн, невидимая и легкая, словно ветер, поднимается с лавки, а другая продолжает спокойно на ней лежать. Она знала, в каком углу находится мышиное гнездо и всеми мыслями устремлялась туда, где еле слышно возились и попискивали крошечные серые зверьки. Их души казались ей теплыми огоньками – одна, вторая, третья… К одному из таких огоньков невидимая Йорунн однажды и потянулась, стала вливаться в пушистое тельце, словно вода в сосуд. И вдруг на мгновение увидела мышиное гнездо изнутри, ощутила беспокойство маленького зверька, услышала чужие суетливые мысли и, что совсем удивительно, поняла их…

От неожиданности девушка вздрогнула и тут же открыла глаза. Голова с непривычки кружилась, сердце колотилось, как от быстрого бега, а все ее тело покрылось испариной, да такой, что хоть снимай да выжимай нижнюю рубашку. Было и страшно, и радостно оттого, что она своего добилась. Ничего, потом будет легче. Йорунн это твердо знала.

Постепенно она выучилась подселяться в мышиное тельце, не беспокоя серенькую хозяйку. А освоившись как гостья, стала пытаться направлять мышку так, как нужно было ей, ведунье. Но делала это осторожно, бережно, чтобы не причинить вред маленькому зверьку, безвинной душе.

А когда зазвенели первые ручьи, Йорунн уже не только мышкой становиться могла, но и воробушком, и проворной синицей. Правда, пока на короткий срок, но девушка не сомневалась: пройдет время – и она сможет оставаться в птичьем или зверином теле столько, сколько ей захочется. Или понадобится – как знать...

Зима всегда неохотно уступает место весне. Не было еще такого, чтобы с вечера сугробы, а с утра уже молодая трава на проталинах и деревья с набухшими почками. Но весна всегда приходит по-разному. Бывает еле-еле, с трудом просыпается богиня весны Леля, а иногда мигом открывает ясные глаза и теснит прочь злую Морану. А еще говорят, что ранняя весна случается тогда, когда на помощь Леле приходит ее мать Лада, богиня любви и плодородия.

В этот раз Мать и Дочь вместе взялись за дело. Еще случались метели, и вечером схватывал землю мороз, но с утра, едва появлялось на небе солнышко, начинало капать с крыш, а к полудню на утоптанных дорожках блестели лужицы талой воды. Птицы, не покидавшие на зиму родные края, принимались весело щебетать, зная, как ненавистна их песня темным богам – почти так же, как раскаты Перунова грома. Высокие сугробы становились плотнее, ниже, а потом убегали в Землю-Мать звенящими водами. Еще немного – и появятся первые проталины, побежит по стволам деревьев сок, неся жизнь будущей листве, а там и море начнет беспокойно ворочаться под ледяным панцирем, и однажды вдохнет полной грудью, взломает ледяные оковы…

В один из теплых погожих дней ощенилась Снежка, и теперь из ее логова доносилось слабое попискивание. Вард никого даже близко не подпускал к укрывищу – ни людей, ни тем более собак. Позволял подойти только Эйвинду и Йорунн, да и то зорко следил, чтобы не вздумали заглядывать под навес. Йорунн каждый день приносила волчице рыбу и хлеб, ставила возле логова большие плошки с водой – чтобы прибывало молоко, Снежке нужно было не только хорошо питаться, но и много пить.

– Я все думаю, на кого щенки похожи будут, – как-то сказал Эйвинд, когда они с Йорунн стояли на берегу, на своем излюбленном месте, и смотрели на почерневший ноздреватый лед.

– А вот выберутся из логова, и увидим, – улыбнулась девушка. – Одно знаю: таких собак ни у вас, ни у нас, словен, еще не бывало.

Асбьерн и его люди стали готовиться к походу в словенские земли. Заранее просмолили обшивку драккара, заменили кое-что из оснастки, чтобы, едва море очистится ото льда, можно было отправиться в путь. А он обещал быть неблизким. От Вийдфиорда до устья реки Воронки, на берегу которой стоял городок Радонец, он же Гледеборг, идти было больше двух седмиц, да и то при хорошей погоде и попутном ветре. Как ни надеялись на удачу ярл и его хирдманны, все прекрасно понимали, что и ветер, и море по весне переменчивы – не угадаешь, как доплывешь, и не придется ли провести несколько дней в тихом заливе, пережидая шторм.

Об одном только уговорились Асбьерн с Эйвиндом: чтобы драккар вернулся не позднее, чем через двадцать дней после праздника Сумарблот. Как раз тогда в Рикхейм должны были прийти корабли побратимов-датчан.

Боги благоволили Эйвинду конунгу: весна выдалась солнечная и теплая. Старожилы в Рикхейме говорили, что море уже много лет не вскрывалось так рано, и это было добрым знаком. Как только установились ясные дни, драккар спустили на воду и стали грузить для дальнего похода. Засидевшиеся в домах хирдманны спорили, кто пойдет с Асбьерном, тянули жребий, всеми правдами и неправдами старались заполучить место на корабле. Один только Лодин, которого ярл собирался взять кормщиком, отказался плыть. Сказал:

– Не сердись, Эйдерссон. Я останусь, потому что у моей жены вот-вот должен родиться сын.

Асбьерн ничего не ответил, только кивнул. Если бы Фрейдис ждала ребенка, он бы тоже остался с ней. Или ушел бы в поход, но ненадолго.

Вещи его жены уже принесли на драккар, а сама Фрейдис стояла на берегу и о чем-то говорила с ведуньей. И ярлу вдруг подумалось: а что если на чужой земле осенит их удача? Что если словенские богини, с рождения хранившие Фрейдис, обрадуются ее возвращению и помогут ей зачать сына или дочь? Есть же у словен такая поговорка, про родной дом и стены.

Перед самым отплытием Лодин пришел к Асбьерну и передал ему небольшой сверток.

– Вот, возьми. Передай это отцу и матери Гудрун. Скажи им, что это свадебный выкуп за дочь, и что теперь она будет считаться моей по закону.

Халльдор, уходивший вместе с Асбьерном, тоже готовил словенской родне подарки и украдкой вздыхал. Боги посмеялись над ним, заставив дважды выплачивать мунд – сперва приемным родителям, потом настоящим. О встрече с ними молодой брат вождя старался не думать: кто знает, понравится ли он отцу и матери Сванвид, не припомнят ли они ему прошлогодний набег. Он бы припомнил, если бы разом потерял двух дочерей. И на порог не пустил бы разбойника, посягнувшего на самое дорогое.

А Йорунн попросила подругу поклониться за нее всем словенским богам и особенно Макоши, да привезти ей в берестяном коробе родной землицы, хотя бы пару горстей. Для чего – не сказала, но Фрейдис и так догадалась: не иначе для какой-нибудь ведовской ворожбы или обряда.

После того, как драккар Асбьерна покинул Вийдфиорд, конунг и молодая ведунья еще долго стояли на берегу, глядя, как ветер гонит по морю плескучие шумные волны. Слово за слово – вспомнился остров Хьяр, и поход, в который Йорунн и Фрейдис отправились не по своей воле. Тогда-то ведунья и рассказала Эйвинду о том, как с помощью Великой Матери обрела крылья и сумела привлечь внимание датчан. Да еще поделилась тем, что теперь сама научилась становиться птицей или мелкой зверушкой. Думала, что любимый удивится или похвалит ее за старания… но Эйвинд конунг лишь улыбнулся:

– Вряд ли такое возможно. Примерещилось тебе.

Она попыталась было спорить, но в ответ получила лишь снисходительную усмешку. Мол, знаем мы Йорунн целительницу и травницу, но не колдунью… Девушка в сердцах топнула ногой: да что же такое сказать или сделать, чтобы ты мне поверил, вождь? Хотела было обидеться, а потом передумала. Решила поступить по-другому, более мудро. Да так, чтобы у конунга все сомнения разом отпали.

В тот же день ближе к вечеру, когда Эйвинд вышел из корабельного сарая и стал подниматься по тропинке к длинному дому, что-то маленькое и шустрое бросилось ему прямо под ноги. От неожиданности вождь застыл на месте. Пригляделся – перед ним на тропе крутилась и прыгала пушистая белка. Серый зимний мех еще не начал сходить с боков зверька, но на голове и спинке уже проглядывала рыжина. Озорно блестели глаза-бусины, и даже тени страха не было в них, словно не лесная она была, а ручная, к людям привыкшая.

– Ишь ты, храбрая какая, – начал было конунг и осекся. Белка вдруг зацокала, подскочила ближе и, вцепившись в голенище сапога, как по стволу дерева, стала карабкаться вверх по его ноге. Добравшись до пояса, переметнулась на спину и мигом забралась Эйвинду на плечо. Вождь замер, не зная, что и думать. А странная белка пощекотала усами его шею и вдруг легонько ткнулась холодным носом прямо в щеку. Эйвинд вздрогнул, удивленно повернул голову:

– Йорунн…

Белка снова зацокала, смешно шевеля усами, а потом уселась и стала намывать мордочку. Вождь осторожно протянул руку, погладил пушистый мех:

– Ах, ты, озорница… Ну прости, что сразу не поверил. И правда, удивительным даром наградили тебя боги.

Белка распушила хвост, потерлась о его пальцы, а потом проворно спустилась вниз на землю и была такова.

С того дня Эйвинд стал часто видеть неподалеку шустрого зверька. Нет-нет, да промелькнет рядом, а когда не видит никто – заберется на плечо, посидит немного да и убежит по своим беличьим делам. И на душе у него сразу делалось тепло и спокойно, словно любимая издалека улыбнулась, ласковое слово прошептала.

До словенского городка Гледеборга драккар добирался шестнадцать дней и ночей. Погода была ровной, несколько раз налетал ветер, но волны поднимались невысоко, даже не перехлестывали через борта. Хотя весна есть весна: вечерами в море холодало так, что не только снасти, но и бороды гребцов покрывались инеем, поэтому Асбьерн на ночь отводил корабль к берегу, где его люди могли погреться возле костров и выспаться в теплом и сухом шатре. Фрейдис терпеливо сносила все тяготы морского похода и только считала дни да поглядывала вперед – скоро ли покажутся знакомые берега?

На семнадцатый день, когда к полудню развеялся густой утренний туман, вдали разглядели широкий мыс и темную полосу леса, которую разделяла надвое протока – река Воронка. А когда подошли еще ближе к устью, увидели над лесом островерхие крыши деревянных башен. Славный город Радонец стоял на холме, а вокруг, словно малые дети к отцу, лепились скопища приземистых изб и землянок.

– Земля родимая, – чуть слышно прошептала Фрейдис. – Здравствуй…

Подходить к берегу сразу не решились. Встали поодаль, подняли на мачту выкрашенный белой краской круглый щит. Стали ждать, когда появятся княжьи люди, или сам князь – уж как повезет.

Всадники появились на берегу довольно скоро. Десятка три, не меньше, конных с оружием и в броне, и с ними еще несколько пеших, одетых легко – видимо, местных. Фрейдис, стоявшая на носу корабля, сразу узнала братьев и показала их Асбьерну:

– Впереди на белом жеребце Мстислав князь. Рядом с ним на соловой кобыле Ратибор, а чуть поодаль, в синем плаще на гнедом коне – Радим. И дружина княжеская, вся как есть: отроков не взяли, только проверенных, опытных воинов. Думаю, те, кто живет в селище, узнали корабль, и беседы с тобой вести князь не намерен. Драться хочет, отомстить за прошлогодний набег.

– Драться, значит, – задумчиво проговорил ярл. И приказал править к берегу. А когда драккар подошел совсем близко, велел своим людям снять прочные кожаные куртки и показать, что под ними нет никакой брони. И завязать ножны ремешками в знак того, что пришли с миром. Хотя сам – что скрывать? – с тревогой поглядывал в сторону берега: не полетели бы стрелы…

– Братья никогда не нападали на безоружных, – словно услышав его мысли, проговорила Фрейдис. – И вряд ли в мое отсутствие здесь что-то переменилось.

Она скинула с плеч теплый плащ и выпростала из-под платка длинную золотистую косу. А потом помахала рукой собравшимся на берегу и звонко крикнула:

– Мстиславушка! Радко!

Княжичи переглянулись меж собой, снова повернули к ней удивленные лица, а потом разом бросили поводья и спешились. Не успели с корабля спустить сходни, как Долгождана очутилась в объятиях старших братьев. Асбьерн выждал немного, подошел, не торопясь, и сказал на словенском:

– Мир тебе и твоему дому, князь Мстислав Мстилейвссон. Я, Асбьерн, прозванный Счастливым, привез сюда твою сестру, ставшую мне женой. Какой выкуп с меня потребуешь, родич?

И посмотрел прямо в глаза князю. Спокойным и открытым был его взгляд.

– Асбьерн Счастливый, – проговорил русобородый крепыш Мстислав. – Не ожидал я… Мы собрались здесь встречать викингов, но ты на них не похож. Хотя корабль приметный.

– Уж не разбил ли ты тех северян, которые прошлой весной разорили селище и взяли в плен нашу Долгождану? – спросил самый младший из братьев, Ратибор.

Ярл вздохнул, собираясь с мыслями, подыскивая верные слова, чтобы объяснить… Но жена опередила его, улыбнулась, проговорила с ласковой укоризной:

– Так ли учил вас батюшка гостей привечать? Путь наш был долгим и трудным, люди по жаркой бане да по пище хорошей соскучились. А прямо с дороги какой разговор?

– И то верно, – отозвался до поры молчавший средний брат, Радим. – Веди свой корабль вниз по реке, Асбьерн Счастливый. Я поеду берегом и покажу тебе, где его можно поставить.

Славный город Радонец принял их хорошо. Для гостей с севера натопили бани, после в княжеском тереме накрыли столы и собрали ужин. Мстиславовы гридни с любопытством разглядывали ярла и его хирдманнов, а те знай налегали на угощение. Только Асбьерн почти ничего не ел и сразу после ужина поклонился хозяевам, попросил его выслушать, не откладывая. Князь сказал – добро, и позвал его в свои хоромы. Долгождана пошла вместе с мужем, и на душе у нее было неспокойно: слишком горячий нрав у старшего брата, сумеет ли он сдержаться, когда услышит от Асбьерна всю правду?

Разговор получился долгим и трудным. Ярл начал издалека – рассказал про Хьяльтланд, откуда был родом, про своего отца и гибель семьи МакГратов. И про то, как однажды встретил молодого Эйвинда Торлейвссона, которому стал побратимом. Мстиславичи слушали его историю молча, пока еще не понимая, к чему ведет речь Асбьерн. Только когда он заговорил о первом походе к словенским землям, братья оживились.

– Было дело, – кивнул Ратибор. – После той памятной ночи многих ваших похоронили. Так и не поняли мы, что же произошло, с кем была битва.

Взгляд Асбьерна стал тяжелым. Пришлось рассказать без утайки о предательстве Ормульва хёвдинга и о том, как его самого, раненного, подобрала на берегу и выходила юная ведунья Любомира. Братья удивленно переглянулись:

– Говоришь, двенадцать седмиц у нее прожил? И никто о том не знал?

– Спросить бы саму Любомиру, – хмуро проговорил Радим, – да прошлой весной разбойники с севера и ее увезли на своем корабле.

Долгождана смотрела на мужа и видела, как тяжело дались ему следующие слова:

– Я знаю. Я был тогда с ними.

Лица троих братьев стали каменными. И тогда она с перепугу встряла в разговор, принялась торопливо объяснять:

– Так ведь о предателе тогда еще не знали, на вас думали! А Эйвинд конунг и Асбьерн девчонок в обиду не давали: Любомира и теперь ведовством занимается, она клятву вождю принесла. И если все сложится как задумано, быть ей невестой конунга, а после женой!

Ярл тихонько сжал ее ладонь, взглядом попросил: помолчи… И заговорил сам.

Глава 30

До глубокой ночи просидели они за беседой и не расходились, не гасили светцы до тех пор, пока обо всем не было рассказано. И о том, как погиб Ормульв Гуннарссон, и о том, как переселялись в Рикхейм, и о том, что собрались в начале лета отправиться на Мьолль, отвоевывать то, что по праву принадлежало Эйвинду конунгу. И еще о том, что в случае победы вся земля в Вийдфиорде останется Асбьерну, и жители Рикхейма назовут его своим вождем. Только о том, что побратиму нелишней была бы помощь, Асбьерн пока ничего говорить не стал. Князю и так было над чем поразмыслить.

– Я мог бы солгать вам и заставить жену утаить от вас правду. И вы бы никогда не узнали, как все было на самом деле, – проговорил ярл напоследок. – Но я решил, что не годится начинать знакомство с обмана, и уж совсем плохо лгать своим родичам. Теперь сами решайте, как с нами поступить.

Он поднялся, поклонился Мстиславу и его братьям и, обняв жену за плечи, вышел вон. Заспанный отрок проводил их в заранее приготовленную спальню-ложницу. И только когда они с Фрейдис остались наедине, Асбьерн устало спросил:

– Ну, что думаешь? Не погонят ли нас прочь твои братья?

– Погнать не погонят, – отозвалась Долгождана, – но и плыть с тобой не поплывут. Мстиславу и в городе забот хватает, а Ратибор с детства таков – куда старший брат, туда и он. Радима не отпустят: он самый разумный у нас, князь без его слова ничего не решает. Да еще здесь привыкли воевать пешими или конными. Нет у нас боевых кораблей, разве что лодьи небольшие, торговые.

Ярл еще больше нахмурился, но промолчал. Все же верилось, что не оставят его благосклонные боги. Кто знает, может все еще переменится утром – оно, как здесь говорили, гораздо мудрее, чем вечер.

Едва рассвело, князь послал за Асбьерном. Ярл пришел в его покои вместе с женой, мысленно готовясь к самому худшему. Мстиславичи, похоже, остаток ночи провели без сна, решая, как поступить с ними, и он только об одном молил богов: чтобы справедливый княжеский гнев не коснулся Фрейдис.

– Коли все было так, как ты давеча рассказывал, мы не вправе держать на тебя зла, – проговорил Мстислав. – Пришел ты в Радонец как честный гость, ел с нами хлеб за одним столом, спал под одной крышей. Сестра тобой не обижена, и вижу я, что ты крепко любишь ее, бережешь. И то, что не побоялся нам правду открыть, когда мог бы и промолчать, говорит о том, что ты благороден и храбр. Думается мне, многие гордились бы таким родичем. Что скажешь, Асбьерн сын Эйдера?

– Скажу, что и мне выпала великая честь породниться с сыновьями славного отца, – ответил ему Асбьерн. А потом по древнему обычаю развязал ремешки на ножнах, вытащил меч и, призвав в свидетели хьяльтландских богов, пообещал ни словом, ни делом не нарушать священные узы родства и, если потребуется, по первому же зову прийти на подмогу.

Мстислав выслушал его и кивнул. Но тут подал голос молчавший до поры Радим:

– Только пусть ваш конунг заплатит виру за каждого увезенного прошлой весной человека, как того требует Правда. И не как за раба, а как за вольного – чистым серебром.

– За конунга, – произнес ярл и выложил на стол туго набитый кошель.

А ближе к вечеру на княжеском пиру Асбьерн при всех вручил князю богатый выкуп за единокровную сестру и подарил новой родне приготовленные заранее подарки. Мстиславу достался большой серебрянный кубок для вина, украшенный замысловатой резьбой и цветной эмалью, а княгине Любаве – нить крупного жемчуга редкой красоты. Среднему брату Радиму поднесли тугой охотничий лук, сделанный Лейдольвом из ясеня, и расписной колчан для стрел, а его жене – нарядные золотые серьги. Младшему, Ратибору, подарили двух крупных толстолапых щенков северной лайки, а его молодую жену порадовали затейливым серебряным браслетом-змейкой. Мстиславичи подарками остались довольны. Особенно рад был Ратибор – щенки оказались его сбывшейся давней мечтою. Он прямо за столом тискал их и целовал обоих в морды, к неудовольствию жены, которая собак терпеть не могла.

А счастливая Долгождана сидела рядом с Надёжей, Радимовой женой, и им было не наговориться, как в прежние времена. Когда-то давно приставил батюшка-князь к малолетней дочери безродную, но толковую девчонку, которая была лет на пять ее старше – чтобы присматривала за княжной да приучала ее к домашней работе, показывала, что да как делается. С тех самых пор сдружились они с Надёжей, а прошло время – красивая и добрая девушка приглянулась среднему княжичу, сыграли свадьбу. Теперь у Радима с Надёжей уже подрастали две маленьких дочери, ждали третьего, по всем приметам сына. Потому долго на пиру Надёжа рассиживаться не стала – чуть пригубила сладкого меда, когда поднимали чаши за здоровье князя Мстислава и чужеземного боярина по имени Асбьерн, отломила кусочек румяного яблочного пирога, да и удалилась к себе в светлицу. Позвала с собой Долгождану – показать маленьких дочерей, расспросить о том, о чем при всех за столом обычно не спрашивают.

– Скучала я без тебя, – призналась Надёжа. – Мы тут не знали, что и думать, где искать. Людей посылали вдоль берега за Ковашу до самой Ижоры – вдруг да видели где разбойников. Ближе к осени всякую надежду потеряли. А тебе, я гляжу, повезло несказанно. Давно ли ты замужем?

– Летом будет год, – неохотно проговорила Долгождана и увидела как изменилось лицо подруги, стало слегка озабоченным. Но мудрая Надёжа ничего больше выпытывать не стала. Молча посадила на колени золовке кудрявую и розовощекую младшую дочку.

– Ты лучше посоветуй, – попросила Долгождана, чтобы отвлечься, – что мне сказать родне других увезенных девчонок? Ведь не все из них получили свободу, многих датчане купили и забрали с собой в Готланд. С тех пор мы ничего не слыхали ни про Яринку с Красой, ни про Загляду... Завтра поутру нужно ехать в селище, а я и не знаю, то ли всю правду людям открыть, то ли утешить какой небылицей.

– Выдумывать не смей. Чай, не баснь для малых детей сказывать будешь, – ответила ей Надёжа. – Но и правду поднести можно по-разному. Главное, чтобы у отцов-матерей осталась надежда на то, что однажды и их кровинушку привезет на большом корабле славный чужеземный воевода. Так легче жить, даже если этого никогда не случится.

У родителей Весны и Зорянки, кроме дочерей, подрастали еще сыновья – мал мала меньше. И хотя отец молча хмурил брови, слушая рассказ Долгожданы, и без особой приязни поглядывал на чужеземцев, а мать плакала, не переставая, было видно, что мальчишкам Халльдор понравился. Они так и крутились возле него, разглядывали воинский пояс и ножны, скрывавшие меч, и все подначивали друг дружку подойти поближе и сесть рядом на лавку. Младший брат конунга даже на них не смел поднять глаз – сидел с горящими от волнения щеками, глядя в пол и позабыв всю словенскую речь, которой терпеливо учили его Зорянка с подружками.

– Свадьба у них с Халльдором была осенью, в канун Радогоща. На севере в это время справляют праздник урожая, – рассказывала Долгождана. – Пир собрали богатый, веселились до глубокой ночи…

– Выходит, пировали лучше, чем на свадьбе старшей сестры? – спохватилась мать. Долгождана помедлила немного, потом ответила:

– Весна, как и полагается, вышла замуж раньше, еще до Купалы. Мы тогда на острове Хьяр жили, каменистом, голодном… не до богатых угощений было, ячменной каше и то радовались. Зато теперь живут они с Лодином хорошо, ни в чем нужды не знают. Девочку-сироту взяли себе, а теперь уже, верно, и сын у Весны родился.

– Лодин хороший человек, и наш конунг ценит его, – проговорил Асбьерн, поднимаясь и с поклоном протягивая хозяину дома увесистый сверток. – Это он просил передать вам как выкуп за невесту, чтобы ему потом не пришлось вводить в род своих сыновей. Чтобы ваша дочь стала ему женой по закону.

Суровый селянин принял сверток, чуть развернул, а потом отодвинул в сторону, не изменившись в лице. Тогда Асбьерн подтолкнул Халльдора, и молодой воин, отчаянно смутившись, стал выкладывать на стол подарки – отцу, матери, младшим ребятишкам… Мать тихо ахнула, увидев серебряные застежки для плаща и подвески – невиданное богатство! А Халльдор низко поклонился родителям и начал что-то быстро говорить. Долгождана пересказала его речь по-словенски:

– Если покажется, что выкуп слишком мал, он обещает потом привезти еще, сколько скажете. И еще он сказал, что никогда не обидит Зорянку, будет ее любить и беречь. А когда у нее родится сын, он позволит ей дать ему второе, словенские имя, какое она пожелает.

Какое-то время хозяин дома молчал, задумчиво поглаживая бороду. Потом вздохнул и, поднявшись со скамьи, повернулся к жене:

– Ну что, мать, накрывай на стол…

А родителям прочих девчонок рассказали, что уплыли их красавицы в Готланд, присматривать себе женихов среди датчан – мол, на острове Хьяр неженатых мужчин почти не осталось. Больше ничего Долгождана рассказывать не стала, но пообещала при случае узнать у датского хёвдинга, какую судьбу выткала Доля для каждой из девушек.

Время здесь летело быстро, словно на ласточкиных крыльях. И порой Долгождане хотелось думать, будто они вернулись сюда насовсем. Снова каждое утро за окнами княжеского терема вставало ясное солнце, снова ветер шелестел молодой березовой листвой, приносил со двора отзвуки знакомых голосов. Снова весело поскрипывали под ногами ступени, когда Долгождана поднималась в свою девичью светлицу. И казалось, что теперь так будет всегда… Но на пятый день их пребывания в Радонце Асбьерн стал собираться в обратный путь. Дольше гостить было некогда – их ждали в Рикхейме. Пусть и без обещанной ярлом подмоги.

Асбьерн так и не заговорил об этом с Мстиславичами, не стал просить их послать своих воинов с ним на север, биться за неведомый, чужой остров Мьолль. Но если спрашивали – охотно рассказывал о предстоящем походе, о строительстве корабля. В ответ князь делился с ним своими заботами: говорил про то, как по осени поедут за данью на север и восток, как будут принимать гостей из соседнего города. Ратибор звал ярла с дружиной поохотиться на медведя, на кабана, или хотя бы проехаться с ловчими соколами за пестрыми утками. Один Радим ничего не говорил, только молча слушал и задумчиво теребил усы.

Накануне отъезда Асбьерн все же отправился на охоту с Мстиславичами. Взял с собой Халльдора и еще нескольких хирдманнов. Долгождана осталась дома перебирать приданое – что оставить за ненадобностью, а что взять с собой. Вновь расставаться с братьями и с родной словенской землей ей не то что не хотелось – даже думать об этом было больно. Но она понимала, что по-другому нельзя. Женская судьба – всюду следовать за мужем, быть ведомой, разделять с любимым все радости и тяготы жизни. А иначе незачем и замуж выходить.

Скрипнула дверь, и в светлицу заглянула Надёжа. Увидев опечаленную Долгождану, невестка подошла, села рядом. Вздохнула:

– Привыкла я, что ты снова дома. Все думала, вдруг останетесь? Хорошо бы жилось здесь твоему ярлу, Мстислав высоко бы его посадил.

– Он Эйвинду конунгу, побратиму своему, клятву дал, – покачала головой Долгождана. – И пока жив, ее не нарушит. Но если нынче вернут они Мьолль, я упрошу его приходить сюда каждое лето.

Надёжа обняла ее, погладила по голове. А потом прервала долгое молчание:

– Попросить тебя хочу…

– О чем? – Долгождана глянула на нее и удивилась, заметив на лице невестки и смущение, и какую-то тревогу. Надёжа снова вздохнула:

– Замолви перед мужем словечко, пусть возьмет с собой на север брата моего, Лешко. Он всю жизнь бродит по свету, ищет свое место, да нигде не находит. Прошлой осенью притек в Радонец еле живой, с трудом оклемался, а теперь и здесь ему невмоготу… Жалко мне его, понимаешь?

– Отчего же жалко? – спросила Долгождана. – И почему я раньше ничего не слыхала о твоем брате? Он у тебя случаем не безумец?

– Нет, что ты! – отмахнулась Надёжа. А потом призналась: – Я сама о нем много лет ничего не слышала, и боялась, что он уже не вернется. Не любят люди Лешко, гонят отовсюду, а то и грозятся жизни лишить. У него еще в юности дар особый открылся… колдуны его сманивали служить самой Моране-Смерти. Но он не поддался на их уговоры и наглухо затворил в себе темный дар. Вот только печать Мораны никуда не делась, и люди ее чувствуют. Сначала просто за спиной шепчутся, стороной обходят, а чуть где корова издохнет, или неурожай случится, или мор пройдет – сразу на Лешко показывают: он, мол, виноват! А с колдунами разговор короткий: утопить, в землю живьем закопать или сжечь…

Долгождана нахмурилась. Не ожидала она такой просьбы, да и не нравилась она ей. Но и отказать невестке и подруге она не смела.

– Я тебе за него ручаюсь, – уговаривала Надёжа. – Лешко зла никому не желает, а если попросить его по-хорошему – может беду отвести. Когда Смерть-Морана нежданно приходит за человеком, только мой брат знает, как удержать ее и прогнать.

– Не мне решать, – наконец, ответила Долгождана, – кого брать с собой, а кого нет. Пусть твой Лешко сам придет к Асбьерну, поговорит с ним. А там видно будет.

Надёжа помолчала немного, а потом сказала:

– Муж мой с дружиной своей говорил намедни. Хочет с вами на север плыть, земли далекие посмотреть, удаль воинскую в бою показать. Вот только князь не позволит, начнет его отговаривать. Да и мне разлука с ним что ножом по сердцу… Но если ты поможешь моему брату лучшую долю найти, я отпущу Радима. А с Любавой пошепчемся – так и Мстислав не особо противиться будет.

Братьям решение Радима не понравилось. Долго спорили они, чуть не рассорились совсем, да к счастью хватило ума отложить разговор на утро. И то ли за ночь поостыли все трое, то ли подсуетились их хитроумные жены, но утром князь выслушал Радима уже спокойно и, в конце концов, махнул рукой:

– Ума у тебя палата, а разума маловато. Поступай как знаешь.

Своего корабля у Радима, конечно же, не было. Но драккар пришел налегке, поэтому смог принять на борт лишнюю дюжину храбрецов и их вождя. А Асбьерн сказал Радиму:

– Обещать большой поживы не буду. Но если возьмем корабль в бою, он будет твой.

Две дружины стали собираться в дальний путь. Перед самым отплытием к ярлу подошел невысокий, слегка прихрамывающий мужчина с обильной сединой в темно-русых волосах. Лицо у него было вроде бы даже красивое, глаза серо-зеленые, да только взгляд неприятный, пронзительный и тяжелый. Долгождане он сразу не понравился.

– Кто такой? – спросил Асбьерн. – И что тебе от меня нужно?

– Зовут меня Лешко, – ответил ему незнакомец. – Пришел я проситься к тебе на службу. Возьми меня с собой, ярл. Может, для чего пригожусь.

Асбьерн оглядел его, усмехнулся:

– Что же князьям здешним служить не хочешь? Уж не скрываешься ли ты от правого суда?

– Нет, ярл, – Лешко покачал головой. – Не совершил я ничего подсудного и скрываться мне незачем. Только… доля моя такова, что люди думают иначе.

– Почему? – спросил Асбьерн, еле приметно нахмурившись. От его внимательного взгляда ничто не ускользало; каким-то внутренним чутьем он распознал в этом потрепанном жизнью человеке сокрытую неведомую силу. И тот, кто хотя бы раз был на волосок от смерти, не мог ошибиться в природе этой силы.

– Врать тебе не стану, – Лешко прищурился. – Дар у меня есть. Особенный дар, не такой, как у прочих ведунов. Предвиденьем я не силен, но возвращать к жизни тех, кому назначено умереть, я умею.

Долгождана стояла неподалеку и слушала их разговор. По лицу Асбьерна уже было видно, что он ответит.

– Твои умения и здесь пригодятся, – махнул рукой ярл. – Есть у нас свой ведун в Вийдфиорде.

Лешко вздохнул, отступил на шаг, смиряясь с отказом. Невесело усмехнулся:

– Слыхал я про вашего ведуна. Оно конечно, мне с ним не тягаться: мой отец – смертный воин, его отец – бессмертный бог…

И тогда Долгождана подошла к мужу и тихо, чтобы не услышал никто, сказала:

– Не гони его. Вот о чем подумай: если Сакси и Йорунн с Эйвиндом на Мьолль уйдут, ты с кем останешься? Нет других ведунов в Рикхейме. Тут и Лешко сгодится.

Когда Асбьерн все же позволил брату Надёжи плыть с ними на север, вместе с облегчением Долгождана почувствовала и тревогу. Кто знает, а вдруг следом за своим избранником явится в Вийдфиорд и безжалостная Морана-Смерть? Но потом отлегло от сердца: ведь встретят их в Рикхейме и всеведущий Сакси, и умница Йорунн, и если окажется, что Лешко приносит беду, они молчать не станут. И тогда отправится колдун искать лучшей доли в другом фиорде.

Глава 31

Тем временем жизнь в Рикхейме шла своим чередом. Лебеди принесли на север теплую сухую весну и пообещали урожайное лето. Люди начали готовить землю к посеву, вывели на нижние луга коров и коз, а когда подросла трава на верхних пастбищах – погнали стадо на сетер. Выходили в море за сельдью и били в лесу дичь, чтобы на столе всегда были рыба и мясо. Воины конунга должны хорошо питаться, чтобы набраться сил перед большим походом.

К середине весны новый драккар был уже почти достроен: заканчивая отделку, подмастерья крепили с внутренней стороны бортов особые рейки, на которых держались щиты, вытесывали скамьи для гребцов и отлаживали снасти для паруса. Пригодилось полотнище, снятое со свейского корабля; только Эйвинд велел перекрасить добротную ткань, из полосатой сделать ее одноцветной, синей, как морские глубины, как старый плащ конунга Торлейва, его отца.

Вот только носового дракона так и не нашли. Снег в лесу как назло держался долго, таял неохотно, и сколько ни отправлял Эйвинд людей на поиски, ничего подходящего они не принесли. Спрашивали Сакси, просили указать место, где растет заветное дерево, но ведун только пожал плечами:

– Оберег силой не добывается. Если не показался сам, значит, не время еще. Или добытчики не те.

Вскоре после весеннего равноденствия Весна-Гудрун подарила Лодину обещанного сына. Роды принимала Ботхильд, юная Халла неотлучно находилась при ней, делая все по слову повитухи: поддерживала огонь в очаге, носила и грела воду, заваривала для роженицы особые травы, помогала при сильных схватках и изредка выбегала за дверь к измучанному ожиданием кормщику, чтобы подбодрить его обещанием – мол, уже скоро…

И вот, наконец, в доме послышался крик младенца. Вскоре Ботхильд вынесла Лодину крохотного, завернутого в пеленки мальчишку с красным сморщенным личиком.

– Я назову его Тордом, в честь Торда-кормщика, так и не увидевшего Вийдфиорд, – дрожащим от волнения голосом проговорил счастливый отец. – И поднимусь с ним на палубу корабля, чтобы приложить его ручонку к правилу. Пусть, когда он вырастет, его место будет у рулевого весла.

Он окропил малыша водой из чаши, как того требовал обычай, а потом спросил:

– Какое имя дала ему моя жена?

Ботхильд сказала:

– Если я верно расслышала, она называла его Светозар.

Тремя днями позже и Арнфрид, младшая дочь Унн, разрешилась от бремени крепкой, здоровой девочкой. И Ботхильд позволила, чтобы Халла сама перетянула новорожденной пуповину и перерезала ее. А потом, насмотревшись, как девушка бережно пеленает и укачивает плачущего младенца, сказала ей:

– Время твое пришло. Вернутся люди Асбьерна из похода на Мьолль – выбирай того, к кому сердце потянется. Этой осенью выдадим тебя замуж.

В Рикхейме праздновали Сумарблот, первый день лета.

Этот праздник не был таким шумным, как Йоль – обычно в этот день готовили побольше еды и всяких разных угощений, пели за столом песни и благодарили богов за еще одну пережитую зиму. Приносили на пир недавно родившихся детей, чтобы показать их конунгу, объявляли о будущих свадьбах и обменивались подарками.

Йорунн вспомнила словенский обычай и с утра напекла оладушек. Круглые, румяные, они напоминали маленькие солнышки – съешь такой и получишь частичку солнечного жара, оберегающего от напастей и болезней, от сглаза и порчи. Еще до начала пира Йорунн отнесла вкусное печево в длинный дом, а когда уже собралась уходить, увидела Эйвинда. Вождь на мгновение задержал ее возле дверей, взял за руку, что-то вложил в ладонь. Йорунн не удержалась, посмотрела: золотое колечко, тонкое, узорное. Застыли в блестящем металле весенние лесные цветы и травы.

– Когда я был мальчиком, я часто помогал кузнецу, – негромко сказал Эйвинд. – Он учил меня делать такие вещи. Одно время я даже думал, что мое место у наковальни.

– Спасибо тебе, – прошептала девушка, надевая колечко на палец. – А у меня для тебя тоже подарок есть. Приходи как стемнеет к моему дому.

Днем Снежка уводила подросших щенков в лес, учила охотиться, а ночевать по-прежнему возвращалась в логово, устроенное возле дома ведуньи. Двухмесячные волчата, крупные и лохматые, в отца, до того, как угомониться, бегали друг за дружкой, с рычанием возились в траве, пугая старую Смэйни, игриво хватали за ноги подходивших к ним людей. Впрочем, Эйвинда они немного побаивались – припадали к земле, поскуливая, а потом перекатывались на спину, подставляя еще не поросший шестью живот. И радовались, когда вожак человечьей стаи протягивал руку, гладил, почесывал их за ушами.

Пока Эйвинд играл с волчатами, Йорунн заглянула в дом, подхватила приготовленный заранее сверток. На краткий миг прижала его к груди, чувствуя, как охватывает ее волнение – понравится ли любимому подарок? Помедлила немного, а потом вышла к вождю. Протянула ему сверток и сказала:

– Скоро вы отправитесь на Мьолль. Я верю, что удача вас не покинет и клятва твоя будет исполнена. И хочу, чтобы ты надел мой подарок, когда Мьолль вновь будет принадлежать тебе. Чтобы все вокруг знали: правнук славного Ульва вернулся.

С этими словами Йорунн убрала холстину и развернула то, что скрывалось под ней. Даже в сумерках засияла золотом вышивка на алом шелке плаща. Гордо и сурово смотрел на Эйвинда хранитель рода, зеленоглазый волк, стоящий над двумя перекрещенными мечами. Бежали по краям священные северные руны. И далеко не сразу конунг обрел дар речи, глядя на такой богатый подарок.

– Я надену его, даже если на помощь Олаву придут великаны из Йотунхейма, – проговорил он. – И выйду в нем встречать корабль, на котором ты приплывешь ко мне уже как невеста.

Через пару седмиц после праздника дозорные стали высматривать в море знакомые драккары. Гадали, кто появится раньше – Асбьерн или датчане, и какие новости привезут они из далеких земель.

Йорунн соскучилась без любимой подруги и несказанно обрадовалась, когда первым в Вийдфиорде показался корабль Асбьерна. Нагруженный, глубоко сидевший в воде драккар шел удивительно быстро, и вскоре все поняли, почему: вдвое больше гребцов сидело на веслах. Рядом с ярлом стоял бородатый чужеземный вождь, которого Йорунн сразу узнала. И подумала, что боги вновь благоволили Асбьерну: среди братьев Долгожданы Радим выделялся не только умом. Лучше воина не было во всем Радонце и в его окрестностях.

Лешко сошел на берег одним из первых. Поначалу держался возле корабля, присматриваясь к людям и все еще привыкая к чужому языку. Подняться наверх к воротам вместе с ярлом и княжичем Радимом он не осмелился, но потом, когда драккар освободили от лишнего груза и потащили в корабельный сарай, ему ничего не оставалось, как пойти с остальными. Возле самых ворот Рикхейма Лешко остановился. На пути у него стоял беловолосый мальчишка с посохом в руках и глядел на него молча, выжидающе. Лешко подошел ближе, поклонился, спокойно выдержал пронзительный взгляд черных глаз:

– Я с миром пришел. И зла никому из живущих здесь не желаю.

– Вижу, – по-словенски ответил ему Сакси. – Что теперь делать станешь?

– С тобой мне делить нечего, – отозвался Лешко. – Я под руку Асбьерна пришел, ему и служить буду.

– Ты никогда не сможешь пройти посвящение, – помолчав, сказал молодой ведун. – Знаешь ведь, кто явится завершить обряд.

– Знаю, – ответил Лешко и вздохнул. Сакси поглядел на него с сочувствием, но чужеземец вдруг вскинул голову и улыбнулся:

– А вот поучиться тому, чего не ведаю и что мне по силам будет, я бы не отказался.

– Я подумаю, брать ли тебя в ученики, – строго, без улыбки ответил Сакси. – Знания кому попало не даются, за серебро не покупаются. И запомни, пришлец: настоящий ведун никому никогда не служит. Мы сами по себе, люди сами по себе. Помогать или нет – на то наша добрая воля. Или недобрая. Уж кто как решит.

– А говорил, подумаешь, брать ли в ученики! – рассмеялся Лешко.

– Значит, подумал уже, – улыбнулся в ответ ведун.

Не передать, как обрадовались Весна и Зорянка добрым вестям и подаркам от словенской родни! Перебирали вышитые платки, вязаные рукавицы, прижимали к себе обновки, которых касались руки их матери, и слезы сами собой катились по щекам. Крепили к одежде вырезанные отцом деревянные обереги – ладинцы, для мира и лада в семье, и молвинцы, защищающие жен от злой молвы, сглаза и наговора. Слушали рассказ Долгожданы о родне, о том, как мать с отцом приняли Халльдора и о том, как меньшие братья играли в викингов, сделав себе мечи из палок... А Долгождана все смотрела на Весну, качавшую на руках крошечного сынишку, на округлившуюся и похорошевшую Зорянку, ласково поглаживающую растущий живот, и ей самой тоже хотелось плакать. Да только не от радости…

Ее печаль не укрылась от Асбьерна. Весь вечер и все следующее утро ходил он молчаливый и задумчивый, а потом все же решился и отправился к Сакси. Правда, замаялся искать его; потом уже люди сказали, что ведун ушел в лес вместе с пришлецом, хотел что-то ему там показать.

Сакси объявился когда стемнело. Уставший и продрогший, пришел прямо в покои ярла, погреться у очага. Пока Долгождана бегала в женский дом за горячим питьем для ведуна, Сакси посмотрел на Асбьерна:

– Зачем ты искал меня? Чего хотел?

– А то ты не ведаешь! – невесело усмехнулся ярл. – Ладно, скажи мне, что не так? Почему боги нам дитя не посылают?

– Если бы детей посылали боги, – отозвался Сакси, – и жениться не надо было бы. Дитя зачинают мужчина и женщина, в них и причину искать надо.

– К словам-то не цепляйся, – нахмурился Асбьерн. – Спрошу иначе: почему Фрейдис не может подарить мне сына? Повитуха говорит, что она здорова.

– Слова-слова, всему голова, – Сакси достал палочку и принялся разгребать угли в очаге. – В мире людей и в мире богов властвуют две поистине всемогущие силы. Знаешь, какие? Любовь и Страх. Одна несет добро, другая – зло. Однажды они заставили тебя просить богов о милости к той, которую ты любишь. И не зная всего, что ей уготовано, ты взвалил эту ношу себе на плечи… Трудно сказать, что больше владело тобою в тот миг – любовь или страх. Но страх никогда не приносит добрых плодов. Ты пожелал забрать себе все плохое, все беды, что боги начертали для Фрейдис – и твое желание было услышано. Теперь она здоровая, цветущая женщина, ну а ты… Ты исполняешь свое обещание, Асбьерн. Одного ты не учел: боги коварны и не любят пылких обетов. Мог ли ты подумать, что беда придет к Фрейдис в твоем обличье? Твоя жена хочет иметь детей, она боится состариться, так и не познав радости материнства. Хватит ли твоей любви, Асбьерн, чтобы сказать ей правду? По закону жена вправе оставить бесплодного мужа, и никто ее не осудит. Хватит ли твоей любви, чтобы отпустить ее?

Оглушенный его словами ярл ничего не ответил.

– Ты можешь утаить от нее истину. Тогда она останется с тобой, и до скончания дней вы будете винить во всем волю богов. Я вижу твой страх. Ты боишься навсегда потерять любимую, с которой надеялся прожить всю жизнь. Боишься, что она бросит тебя. Я не ведаю еще, как ты поступишь, Асбьерн, но помни одно: страх и зло, причиненное им, может победить одна лишь любовь… Это все, что я хотел тебе сказать.

С этими словами молодой ведун поднялся и вышел.

– Куда? – растерянно посмотрела ему вслед Долгождана, как раз вернувшаяся с кувшином ягодного морса. – Озяб же совсем… а я горяченького…

Асбьерн, побледневший, молчал. Таким его она еще никогда не видела.

Еще пару мгновений ярл сидел неподвижно, глядя в пол. Потом поднялся, накинул на плечи плащ, глухо сказал:

– Посиди тут. Я скоро.

И, не говоря более ни слова, вышел прочь.

Он шел в сумерках, не разбирая дороги. Остановился лишь тогда, когда поскользнулся на влажном сосновом корне и налетел на огромный замшелый валун. Ярл прислонился к нему спиной, и какое-то время неподвижно стоял, глядя вверх, на затянутое серой пеленой ночное небо. Фрейдис, Фрейдис, чаечка белокрылая… Кто бы поверил, что не меч, не жалящая стрела, не беспощадный огонь, а любовь к женщине причинит ему такую невыносимую боль! Сбылось предсказание хьяльтландских друидов: ушла удача, отвернулись боги от Асбьерна Счастливого…

Асбьерн стиснул зубы, а потом со всей силы ударил кулаком по заросшему сизым мхом камню. Раз, и еще, и еще. Резкая боль приглушила отчаяние, в голове прояснилось, и ярл почувствовал, что злится на самого себя. Разве не знал он, что за все суровые боги требуют плату? Разве сожалеет о том, что отвел от любимой неминуемую беду? И разве поступил бы он иначе, если бы время вдруг повернулось вспять? Нет, за свою Фрейдис он и жизнь бы отдал. Но потерять ее саму, видеть ее с другим, знать, что кто-то чужой целует ее, обнимает… Может, и в самом деле не говорить ей правду?

И всю оставшуюся жизнь видеть в ее глазах вину и тоску…

Мысли переплетались в какой-то чудовищный клубок, и ярл обхватил голову руками. Нет, он не вправе так мучить Фрейдис. Пусть уходит к тому, кто сделает ее счастливой. А он, Асбьерн сын Эйдера, как-нибудь справится, лишь бы любимая жила и радовалась. Сейчас вот вернется и скажет ей, что она свободна. Пусть, если хочет, выберет себе другого мужа.

В ночном лесу стояла звенящая тишина. И холодный бездушный камень казался Асбьерну воплощением его судьбы.

– Разве я когда-нибудь боялся боли? – спросил он у камня. – Разве я вел себя как предатель и трус? Даже если боги лишили меня удачи, я останусь мужчиной и воином до последнего вздоха!

Ярл повернулся и решительно зашагал к дому.

Фрейдис сидела на скамеечке возле очага, там, где до этого сидел Сакси. Глаза у нее были заплаканные. Наверное, решила уже, что ведун предрек ей самое худшее.

– Вот какое дело, чаечка, – Асбьерн медленно подошел к жене и сел рядом. – В том, что бездетные мы, не тебя винить надо. Вышла бы за другого, давно бы дитя на руках качала. Потому хочу сказать… Знаешь ведь, что нет для меня ничего дороже твоего счастья. Подумай хорошо… Захочешь к другому уйти – не страшно. Куда страшнее для меня твою печаль о несбывшемся видеть, и знать, что я тому виной. Теперь – все…

Фрейдис посмотрела на него широко раскрытыми глазами, а потом спрятала лицо в ладонях и зарыдала в голос. Асбьерн хотел было обнять ее и утешить, но она извернулась, оттолкнула его руку. Ярл ничего не сказал, только вздохнул, поднялся и, взяв с кровати меховое одеяло, бросил его на свободную лавку… Это была первая ночь, которую они провели в разных постелях. И оба не спали, измучанные тяжелыми думами.

А на следующее утро, чуть свет, Асбьерн ушел из дома. Был спокоен, хотя что от себя таить – на душе было пусто и холодно, сердце на части рвалось. Заглянул к побратиму в корабельный сарай, поглядел на почти готовый драккар, похвалил работу. А потом, никому ничего не сказав, взял топор поострее и отправился в лес.

Фрейдис весь день не выходила из дома, ничего не ела и не пила, сказала – мол, нездоровится. Унн, заметив это, обрадовалась: неужели наконец-то боги смилостивились над госпожой? Фрейдис слышала, как она перешептывается за дверью с ее служанками, но выходить и разубеждать добрую женщину не стала. Просто сидела на неприбранной постели с бесполезным клубком пряжи в руках. Думать ни о чем не хотелось – слишком больно… Ах, Асбьерн, Асбьерн! Как мог ты подумать, что я оставлю тебя?

А неумолимый рассудок нашептывал: через год-другой люди начнут поглядывать косо, не таясь, показывать пальцем, шептаться за спиной. Подруги будут растить детей, ты же так и состаришься женой бесплодного мужа. Одни станут тебя жалеть, другие – винить, третьи зайдутся бесстыжим смехом. О такой ли жизни ты мечтала?

Минуло время ужина, но Асбьерн так и не появился. Обида прошла, и Фрейдис затосковала, уткнулась лицом в подушку. Ей вдруг отчаянно захотелось домой… Был бы жив батюшка – прибежала бы как в детстве, бедой поделилась, поплакалась, совета мудрого попросила. Тяжело решать в одиночку, да еще сразу за двоих…

А потом внезапно пришла страшная мысль: что если Асбьерн сам решил оставить ее? Будет теперь ночевать вместе с другими в длинном доме, а потом уйдет с Эйвиндом на Мьолль и больше никогда не вернется к ней, не обнимет, не прижмет к широкой груди… Ох, лучше бы все оставалось как есть! Пусть бы и дальше думал, что это она во всем виновата!

Поздно ночью Фрейдис не выдержала. Схватила легкий платок, накинула на плечи и бегом побежала к дому ведуна. В дверь постучала, а едва Сакси открыл – набросилась на него чуть ли не с кулаками:

– Зачем ты сказал ему? Зачем?!

И заплакала.

И тогда почудилось ей, будто батюшка родимый обнял и по голове погладил, утешая. А потом тихий голос донесся словно издалека:

– Есть на свете две силы всемогущие – Страх и Любовь…

Глава 32

Ближе к лету северные ночи становятся светлыми, и Асбьерн, весь день бродивший в лесной глуши по нехоженым тропам, потерял счет времени. Думал вернуться на закате, но к дому не спешил и опомнился только когда внезапно вокруг стало темно, как в осеннюю полночь, подул сильный ветер, а вдалеке глухо зарокотал гром. Ярл с досадой хлопнул себя по бедру, повернул обратно и прибавил шагу, надеясь, что успеет до дождя. Но память и чутье изменили ему, и вскоре он понял, что заблудился.

Он спускался по склону каменистого холма, пробирался сквозь густой ельник, когда над его головой ярко полыхнула первая молния. Неудачно отпущенная ветка больно хлестнула по лицу, подвернулся под ноги острый камень. Беда за бедой идут чередой... Недолгим было его долгожданное счастье. Потерять свою единственную, стать последней засохшей ветвью на древе могучего рода, лишиться удачи… есть ли на свете что-нибудь хуже?

Вспыхнула еще одна молния, содрогнулась от грохота земля, и обрушился на лес беспощадный ливень. Горе вождю, от которого отвернулись боги! Не будет с таким ни победы в битве, ни хорошего урожая, ни спокойной и сытой жизни…

Темнота казалась непроглядной, и за стеной дождя не было видно даже рядом стоящих деревьев. Асбьерн вдруг понял, что не знает, куда ему дальше идти. Тогда он остановился, бросил топор на землю и, отчаявшись, прокричал летящим над головой тучам:

– Ты, Аса-Тор, сын Одина, Повелитель Молний! Думаю, не зря ты привел меня сюда и занес надо мной славный Мьйолльнир, не ведавший промаха! Что ж, если так, то бери мою жизнь, не жалко! Я не боюсь смерти, все равно мне теперь и жить-то незачем…

Резкий порыв ветра едва не сбил его с ног. Ослепительная белая молния ударила совсем близко, заставила ярла зажмуриться и вздрогнуть. Расколола надвое стоящее рядом огромное ветвистое дерево, и одна половина ствола вместе с кроной тяжело рухнула в трех шагах от Асбьерна, а другая осталась стоять, возвышаясь над ним в темноте словно поднявшийся из бурелома неведомый зверь. В первый миг, увидав его в отблеске молний, Асбьерн невольно отшатнулся – показалось ему, будто смотрит на него уцелевший обломок живыми блестящими глазами, разевает клыкастую пасть, вздыбив белесую гриву. В древних сагах часто говорилось о том, что к дерзнувшему просить у богов бесславной смерти выходил из чащи голодный медведь, выскакивал матерый волк, или являлся кто пострашнее… Но разглядев чудовище получше, Асбьерн понял, что это всего лишь изувеченный ствол с торчащей во все стороны щепой. Тяжело вздохнув, ярл сел на землю, прислонившись к нему спиной, и стал ждать, когда кончится гроза и ветер разгонит тучи.

А когда чуть рассвело, он еще раз пристально оглядел обломок, усмехнулся и, отыскав на земле свой топор, принялся за работу. Очень скоро небо над ним стало ясным, по верхушкам деревьев подкралось солнце, осветило такой знакомый, как оказалось, лес, согрело землю теплом. И постепенно, снимая стружку за стружкой, Асбьерн понял, что боги хотели ему сказать…

На второй день ближе к вечеру он вернулся в Рикхейм. Его, несущего на плечах большую грубо обтесанную деревянную фигуру, в которой хоть и не сразу, но уже угадывался свирепый дракон с оскаленной пастью, тут же заметили вездесущие мальчишки и побежали с новостью к Эйвинду. Вождь бросил все дела и вышел встречать Асбьерна. Сказал, слегка хмурясь:

– Я не знал, что и думать, где тебя искать. Ночью над лесом прошла гроза, в море штормило, ветер срывал камни с утесов.

Ярл молча поставил перед ним будущего носового дракона. А потом ответил:

– Как видишь, удача по-прежнему благоволит мне.

И улыбнулся, увидев радость на лице побратима.

В свои покои он вернулся не сразу, и войдя, остановился на пороге, не зная, чего ожидать. Но Фрейдис, увидев его, как и прежде бросилась навстречу, обняла, припала щекой к груди.

– Где же ты пропадал так долго? – с легким укором проговорила она. – Я без тебя глаз сомкнуть не могла, стосковалась тут в одиночестве. Ты же свет мой ясный, счастье мое, муж мой любимый…

Дрогнувшей ладонью Асбьерн коснулся ее волос. Хотел ласковое слово сказать в ответ, да не смог – отчего-то вдруг перехватило горло.

– А прочее – не беда,– Фрейдис заглянула ему в глаза, улыбнулась. – Мало ли сирот на свете? Соскучимся оба по детскому смеху – возьмем себе ребеночка или двух. Хоть семерых, лишь бы жить вместе и радоваться, лишь бы ты рядом был и чаечкой своей меня звал.

Она потянулась к нему, чтобы поцеловать, и ярл, сбросив плащ, легко подхватил жену на руки, нашел губами ее губы, а потом шагнул к загодя разобранной постели…

И надо ли говорить, что боги в ту ночь сочли испытание их любви пройденным и достойным великой награды?

Драккары из Готланда появились в Вийдфиорде через день после того, как вернулся кнарр, посланный вождем в один из соседних фиордов. Там продавали хорошую, крепкую броню и прочные шлемы. Оружие и щиты люди Эйвинда делали сами, умельцев хватало: сам конунг не единожды стоял у наковальни, расплющивая тяжелым молотом железные заготовки и превращая их в мечи или лезвия для боевых топоров. И потому до прибытия датчан почти все приготовления к походу были закончены. Оставалось только спустить на воду новый драккар.

Эйвинд дал ему имя Хевнульв – Мстящий Волк, и велел выкрасить в сине-черный цвет. Корабль получился длинным и красивым; лишь опытный мастер мог бы найти в нем небольшие изъяны, но такового в Рикхейме не было. А Торгест гордился своей работой, хотя всем говорил, что следующий драккар обязательно выстроит лучше.

– Теперь бы проверить его в море, – сказал недоверчивый Сигурд. – Посмеются датчане, если он затонет у самого берега.

– Если боги на моей стороне, он поплывет как тюлень и выдержит даже штормовую волну, – ответил ему Эйвинд. – А датчане удивятся, что мы смогли сами, без чьей-либо помощи, построить боевой корабль.

Инрик и Харальд в первый же день пришли посмотреть на драккар. Сын Вилфреда, знавший толк в хороших лодьях, похвалил мастера, а потом стал рассказывать, как спускают на воду корабли у них на родине. Чтобы задобрить богов, нужны были щедрые жертвы, и под киль нового корабля клали нескольких пленников. Чем сильнее и крепче они были, тем больше удачи доставалось драккару. Выслушав Инрика, Эйвинд конунг сказал так:

– Это обычай викингов, но мой дед и отец делали по-другому. Они приносили в жертву быка, а если лодья была небольшой, то барана или козла. Рабами мы не разжились, воины лучше послужат мне во время битвы, а если удача потребует человеческой крови, то я подарю богам свою.

Вечером собрали пир. Датчане сидели за столом на почетном месте, напротив Эйвинда и его побратима, и Йорунн сама подсела к ним, стала выспрашивать у Инрика об отце, о том, зажила ли полностью рана у того хирдманна, Хрёрека, и о том, как живется на датском берегу увезенным с острова Хьяр словенским рабыням. Вилфредссон отвечал ей спокойно, и во взгляде его не было ни обиды, ни упрека, словно ничего между ними не произошло. Фрейдис, сидевшая рядом с мужем, прислушивалась к их разговору, а потом не утерпела – спросила про медноволосую Лив. Инрик слегка нахмурился, услышав это имя. А потом нехотя рассказал, что едва не сделал красавицу-рабыню своей женой, да только Лив, оказавшись в доме хёвдинга и увидев, что Вилфред Скала еще не очень стар и полон сил, решила заполучить в мужья отца, а не сына. Только не знала она, насколько ревнивы и мстительны женщины хёвдинга, особенно Аудбьёрг – первая законная жена и мать Инрика. Хитрость и изворотливость не помогли молодой рабыне: в середине зимы, в самые жестокие морозы она вдруг пропала, и отыскали ее только несколько дней спустя, в лесу, раздетую до тонкой рубашки и вмерзшую в сугроб… Виновных в ее смерти так и не нашли: жены все, как одна, пожимали плечами и говорили: мол, сама ушла да заблудилась, а теплую одежду растеряла, пытаясь добраться до дома в метель. Вилфред хёвдинг был тогда очень сердит, но вскоре и он, и все прочие позабыли о медноволосой рабыне, как будто ее и не было.

Йорунн и Фрейдис переглянулись и замолчали, не зная, что и сказать. А Унн, слышавшая рассказ Инрика, только вздохнула:

– Сама виновата. Как у нас говорят: что соткала, то и надела.

Эйрик Тормундссон выбрал из стада лучшего быка-трехлетку, и на рассвете на берегу моря Эйвинд конунг подарил его суровым богам, а молодой ведун Сакси начертал жертвенной кровью на бортах корабля священные руны, напоил ею грозного носового дракона, чтобы тот отгонял всякую нечисть, живущую в морских глубинах, и наводил ужас на врагов. После этого вождь закатал рукав, провел острым лезвием повыше запястья и сказал так:

– Невелика будет моя удача, если вас не будет рядом. Нынче мы все вместе вернемся на Мьолль.

И написал собственной кровью на форштевне имена отца, матери, братьев. А потом Мстящий Волк заскользил по каткам к воде, закачался на волнах и медленно поплыл по фиорду. Соленая морская вода вскоре смыла не успевшие крепко впитаться в дерево имена и обережные знаки, но все знали, что их сила никуда не исчезла и будет еще долгие годы хранить драккар от беды.

Через день конунг приказал грузить корабли.

Четыре драккара стояли на якоре возле берега, и пока их снаряжали в поход, вожди собрались на совет в длинном доме. Кроме датчан, был здесь словенский княжич Радим, пришли многоопытный Сигурд и молодой Халльдор, позвали также Лодина и Эйрика Тормундссона. Эйвинд и Асбьерн заняли самые высокие скамьи; рядом с ними, опираясь на посох, стоял всеведущий Сакси.

Эйвинд принес и бережно расправил на коленях отцовскую карту, на которой какой-то умелец нарисовал остров Мьолль, земли, которые лежали вокруг, и морские пути между шхерами. Карта была старая, потрепанная – Торлейв конунг всюду брал ее с собой, но никогда ею не пользовался: ему не нужны были карты, он и так прекрасно знал, в какой стороне находится Свеаланд, а в какой Данмёрк, и куда следует плыть, чтобы попасть к словенам или датчанам. Кусок тонкой светлой кожи, хранивший очертания родных берегов, был для него чем-то вроде оберега и пригодился только теперь, и не самому конунгу, а его сыну, который спустя много лет задумал вернуться домой.

– Что у вас говорят об Олаве и его походе к свеям? – спросил Эйвинд Инрика. – Есть новости?

– Нет, – покачал головой датчанин. – Мы целый год ничего не слышали о Стервятнике, но, думаю, это не беда. Твой ведун откроет нам то, чего мы не знаем.

Все посмотрели на Сакси, но тот и бровью не повел. А когда подступились с расспросами, лишь пожал плечами:

– Я никогда не был на острове Мьолль и не видел своими глазами Стервятника Олава. Откуда мне знать, где сейчас он и его корабли? Спросите того, кто ходит с ним по одной земле и называет его конунгом.

Датчанам не понравился такой ответ, а Эйвинд и Асбьерн обменялись задумчивыми взглядами. Они-то знали, что Сакси никогда не скажет больше, чем людям нужно услышать.

– Что ж, – Эйвинд поднял руку, и недовольные голоса тотчас смолкли, – будем надеяться на удачу. Но прежде, чем мы отправимся в путь, пусть каждый из вас даст слово, что поможет мне войти в дом моего отца не вором, не убийцей и не разбойником, а защитником и законным наследником Торлейва конунга. Пусть те, кто желают мести, помнят о справедливости. Я лишь хочу, чтобы память о Стервятнике превратилась в пыль, и ветер унес ее подальше от острова. Вот так.

Хёвдинги слушали молча, только Ивар негромко повторял сказанное по-словенски – для Радима. Княжич тут же спросил:

– Что если Олав поднимет против тебя твоих же сородичей? Биться нам с ними или нет?

– Скажи, Мстилейвссон, смог бы какой-нибудь чужеземный вождь заставить тебя сражаться с братьями? – усмехнулся в ответ Эйвинд. – Вот и люди на Мьолль вряд ли забыли, как хорошо им жилось при моем отце, и не пойдут за тем, кто предательски погубил его. А если кто и пойдет, то пусть его ждет та же участь, что и Стервятника – смерть!

Через день на рассвете четыре боевых корабля отправились в море. Накануне прощались все – отцы с сыновьями, мужья с женами, женихи с невестами. Ольва смотрела на драккары, кусая губы: ее мечты о большом походе по-прежнему оставались всего лишь мечтами. Да еще боязно было за мужа – случись с ним беда, что она скажет ребенку, который скоро появится на свет?

– Ты эти глупости брось, – весело сказал ей перед отплытием Лейдольв. – Я вернусь живой и здоровый, чтобы обнять тебя и моего маленького Оттара.

Ольва только вздохнула, но про себя посмеялась от души: Ботхильд еще в начале весны сказала ей, что родится дочь.

А юная Сванвид который день не могла сдержать горьких слез – так не хотела расставаться с мужем. Да и Халльдору тяжело было глядеть на нее, плачущую, сердце разрывалось… Кончилось тем, что пришла Унн и настрого велела приемной дочери умыть лицо холодной водой и улыбаться, что бы ни случилось:

– Ты жена будущего хёвдинга. Думаешь, он всю жизнь просидит у тебя под боком? С весны до поздней осени будешь спать одна – привыкай!

Фрейдис не плакала. Смирившись с предстоящей разлукой, молча помогала мужу собираться в дорогу, подавала нужные ему вещи или просто сидела и смотрела, как он укладывает в походный сундук чистые рубахи, теплый плащ, куртку из прочной кожи. И думалось ей о том, что дом без Асбьерна опустеет. Впереди будет много одиноких дней и бессонных ночей, и не у кого будет спросить совета, если возникнет надобность, и не с кем поделиться тем, что лежит на душе…

– Все хозяйство в Рикхейме на тебе остается, – сказал ей Асбьерн. – Справишься? Если что, Унн поможет тебе. И Эйрик Тормундссон – я его оставляю за старшего.

Фрейдис кивнула, и ярл взял ее за руку, притянул к себе:

– Ничего не бойся, чаечка. Только верь, что я скоро вернусь и расскажу тебе о победе над Олавом Стервятником. Твоя вера щитом мне будет, самым верным оберегом станет. А потом вместе поплывем на Мьолль, чтобы как следует повеселиться на свадьбе Эйвинда и Йорунн.

Фрейдис улыбнулась, а потом попросила:

– Ты себя береги. И присмотри за Радимом. А я всех богов, каких знаю, буду просить, чтобы с вами на том берегу ничего не случилось.

Совсем в сумерках у моря встретились Йорунн с Эйвиндом, и девушка отдала вождю новую рубаху, расшитую воинскими оберегами – надеть под броню. Потом долго смотрела на него, гладила по лицу теплыми ладонями, и вдруг закусила дрогнувшие губы, порывисто прижалась к любимому, всхлипнула. Как ни сдерживалась, не сумела укрыть от него свое волнение и печаль. Конунг обнял ее, погладил слегка вздрагивающие плечи.

– Плакать не надо, – сказал он. – Просто жди от нас добрых вестей. А других и не будет.

Как же пусто стало в Рикхейме, когда одна за другой четыре лодьи покинули Вийдфиорд! И Гудрун, прижимавшей к груди маленького сына, вдруг показалось, что вместо солнца встает над морем тусклая и холодная луна, и что земля под ногами остыла и ощетинилась острыми камнями, и что летний ветер стал студенее и злее. А ведь она в этот раз простилась с мужем легко и спокойно, утешив себя мыслью о том, что скоро Лодин приплывет за ней и увезет ее с детьми на остров Мьолль, который, по слухам, не знал ни одного голодного года. И там у них родятся другие дети, и будет свой дом, в котором они проживут в любви и согласии до глубокой старости, до внуков и правнуков… Молодая женщина улыбнулась. О таком не стыдно мечтать, не то что прежде грезились всякие глупости – о молодых и красивых хёвдингах из чужедальней страны.

И только Хельга смотрела в морскую даль с тоской и отчаянием. Накануне она слышала, как Сакси говорил с чужеземцем по имени Лешко – прощаясь, молодой ведун сказал, что больше он сюда не вернется, и что дом его останется пришлецу. На черно-синем драккаре уплывала прочь ее неразделенная и еще не позабытая любовь, ее несбыточное счастье. К другим берегам, в другую жизнь… навсегда!

В этот раз Йорунн не подошла к ней, не стала утешать. Она надеялась, что сумела научить Хельгу не только распознавать травы и исцелять чужие хвори. Если справится в этот раз со своей болью, доверится полностью Великой Матери – будет ждать ее тайный ведовской обряд посвящения. А может, вскоре и новая любовь постучится в сердце. Кто знает?

Глава 33

Корабли шли морем уже несколько дней: иногда на веслах, иногда, если дул попутный ветер, под парусом. Ночи проводили на берегу; только один раз им пришлось искать укрытия среди скал до заката – внезапно налетевший ветер поднял высокие волны, хлеставшие через палубу, и кормщик Лодин забеспокоился, как бы малоопытный Асгрейв не погубил вверенный ему драккар. Бурю переждали, а потом снова продолжили путь на юго-восток. Вскоре на горизонте стали появляться земли, нарисованные на старой карте Торлейва конунга. Некоторые Эйвинд даже вспомнил – они проплывали мимо них, когда шли с Олавом Стервятником к его несуществующему двору в Халогаланде.

Словене плыли на корабле Асбьерна, и их вождь Радим все расспрашивал ярла о том, кто учил его морскому делу и трудно ли управляться с большим кораблем.

– Я до встречи с Эйвиндом в море лишь купался, – рассмеялся Асбьерн. – А потребовалось – научился всему. Ты не бойся, Мстилейвссон, море своего быстро признает. Да и ты скоро поймешь, твое оно или нет.

– И что же? – спросил княжич. – Тебя море сразу признало?

Асбьерн усмехнулся:

– Если бы так… И дурнотой намучился, и в бурю натерпелся страху, и получил немало затрещин от Вилфреда хёвдинга за то, что путал снасти и вполсилы греб, берег стертые о весло ладони. Вволю посмеялись тогда надо мной датчане. Но во втором походе все было уже по-другому. Не потому, что я полюбил ходить на корабле, а потому, что больше не хотел, чтобы надо мной смеялись.

Радим по своему обыкновению долго молчал. Потом сказал:

– Мне, наверное, стоило родиться викингом. Потому что плыть на лодье мне нравится гораздо больше, чем ездить верхом или сидеть в княжеских палатах.

На восьмой день после памятной бури драккары обогнули скалистые острова, с которых уже можно было разглядеть вдали, у самого горизонта, вытянутое темное пятно, окутанное туманом – остров Мьолль. До него оставалось меньше дня пути на веслах, но Эйвинд конунг велел бросить якоря и укрыться среди скал. Дальше отправился только Мстящий Волк, с которого вождь велел на время снять свирепого носового дракона. Эйвинд не хотел напугать ни духов здешнего моря, ни людей, которых надеялся встретить.

День выдался ясный, море было спокойное, поэтому рыбаки не боялись заплывать далеко от острова в поисках места, где в снасти попадется побольше трески. Обычно на лодках плавали по трое-четверо, а то и пятеро, но никакого оружия с собой не брали, только железные багры, которыми глушили пойманную рыбу. Одну из таких лодок и заметили с драккара; сидевшие в ней рыбаки не успели опомниться, как внезапно появившийся из-за дальних скал сине-черный драккар оказался рядом, и просмоленный форштевень вспенил воду совсем близко от лодки, заставив ее резко качнуться. Хорошо, что успели убрать весла – боевой корабль разнес бы их в щепки… Трое мужчин – похоже, отец с двумя сыновьями – смотрели снизу вверх хмуро и встревоженно, пока с драккара не протянули весла и не крикнули:

– Привяжите лодку к веслу и поднимайтесь на борт!

Высокий светловолосый вождь со шрамом спросил их имена. Старший ответил:

– Я Арне Аудссон с острова Мьолль, а это мои сыновья, Эгиль и Бьерн. Отпусти нас, хёвдинг, мы ведь ничего плохого тебе не сделали.

Его крепкие, рослые сыновья изредка поглядывали вниз, на лодку, в которой остались тяжелые багры. Было бы больше удачи – не дали бы в обиду ни себя, ни отца.

– Я не хёвдинг, Арне Аудссон, – проговорил светловолосый вождь. – Меня зовут Эйвинд, и я сын Торлейва конунга, которого вы называли Щедрым.

Эгиль и Бьерн недоуменно переглянулись. Рыбак Арне оглядел Эйвинда с ног до головы и обидно рассмеялся:

– Стало быть, владычица Хель отпустила тебя из своих чертогов? То-то я вижу, ты успел подрасти!

Эйвинд взял со скамьи отцовский плащ, развернул его. Сверкнула на солнце начищенная до блеска памятная отцовская фибула.

– По-твоему, это тоже дала мне Хель? – спросил он.

Арне нахмурился, но промолчал. И тут он услышал знакомый голос:

– Прошло столько лет, Аудссон. Ты не узнал мальчишку, не узнал плащ своего вождя, но, может, хотя бы меня вспомнишь?

Навстречу ему вышел седобородый Сигурд хёвдинг, и хмурое лицо рыбака мгновенно переменилось. Он удивленно охнул и хлопнул себя по коленям, а потом бросился обнимать хёвдинга как родного брата. Сигурд сказал:

– Ты, верно, забыл, Эйвинд, как его сыновья собирали по всему двору твои стрелы, когда я учил тебя стрелять из лука. Да и они сами уже этого не помнят.

Эйвинд рассмеялся. Арне долго вглядывался в его лицо и потом спросил:

– Но как такое может быть? Олав конунг и его люди сказали, что Торлейв с сыновьями погибли в бою у острова Хьяр. И что перед смертью конунг отдал Олаву меч, прося занять его место и защищать свой одаль .

– Смерть пришла за Торлейвом конунгом не тогда, а четыре зимы назад, – ответил ему Сигурд. – А мы, как видишь, и не думали умирать. Присядь, Арне Аудссон, тебе еще о многом нужно услышать.

Арне и его сыновья рассказали, что сразу после праздника Сумарблот Олав со своими воинами на трех кораблях отправился к свейским берегам. Прошлым летом свеи ограбили принадлежащий ему кнарр и пустили на дно новый, купленный в Бирке боевой корабль, охранявший торговое судно. Олав не забыл причиненной обиды и пообещал, что возьмет со свеев много больше, чем сам потерял.

По привычке они все еще называли его конунгом и смущенно кашляли, заметив свою оплошность. Но Эйвинд не выказывал недовольства, а если и сдвигал брови, то не сердито, а задумчиво.

– Кто же остался на острове? – нетерпеливо спросил он. – Сколько кораблей и много ли воинов?

– Корабль всего один, и это драккар сына Олава. Гисли Олавссон хотел взять своих людей и пойти на свеев с отцом, но тот ему не позволил. Велел сидеть за закрытыми воротами и следить за морем.

– Почему? – опередив своего вождя, влез в разговор беловолосый мальчишка с пытливыми черными глазами. Арне, прищурившись, поглядел на него, потом на Эйвинда – Торлейвссон не осадил любопытного, не влепил ему положенную затрещину – и ответил:

– Потому, что одному из людей Олава перед походом снились дурные сны. Сверре всегда умел толковать сновидения, что свои, что чужие, и Олав слушал его; послушал и теперь. Сверре сказал, будто видел четыре черные тучи, ползущие к острову со стороны моря, и белые молнии, бьющие из этих туч прямо в землю и высекающие огонь. Кто-то говорил, будто этот сон сулит большую беду, а кто-то посмеялся и назвал его пустым. Может, и так, вот только Сверре почему-то в этот раз не пожелал остаться на острове и ушел в поход с Олавом.

– Он правильно сделал, если хотел остаться в живых, – сказал ему Эйвинд. – Потому что вон за теми скалами стоят еще три драккара с верными мне людьми. И молнии наших мечей разожгут такой огонь битвы, что Олав Стервятник увидит его с берегов Свеаланда. И ужаснется, поняв, что дурные сны в этот раз оказались вещими.

После разговора рыбаков отпустили и вернули им лодку, а Мстящий Волк поплыл назад, туда, где его ждали остальные корабли. Эйвинд был доволен и беседой, и новостями, которые удалось узнать. Только Сигурд хёвдинг сидел в стороне от всех и безучастно глядел на плескавшиеся за бортом волны. Перед тем, как распрощаться со старым знакомым, он не выдержал и завел разговор об оставленной на острове семье. Арне ответил честно:

– О жене твоей песню не сложат. Той же осенью вышла она за другого, и ее новый муж ввел в свой род твоих сыновей.

Сигурд молча кивнул и не стал расспрашивать дальше. И теперь то ли от порывистого ветра, то ли от обиды глаза его наполняла предательская влага. Он думал о своих выросших сыновьях, которые называют отцом чужого человека, и о жене, которая теперь принадлежит другому. И о том, как он вернется на Мьолль и что станет со всем этим делать.

И еще о Ботхильд, оставшейся в Рикхейме.

Узнав, что Олава на острове нет, Асбьерн и датчане хотели отправиться на Мьолль с первыми лучами солнца, но Эйвинд конунг не согласился с ними и велел подождать. В ответ на их недоуменные взгляды и упреки, вождь сказал:

– Нужно немного времени, чтобы Арне успел собрать верных людей и предупредить кого следует.

– Надеюсь, он не проболтается Гисли Олавссону, – хмуро проговорил Харальд. – Не хотелось бы, чтобы этот женовидный сбежал или послал за подмогой.

– Олава и его сына не любят на острове Мьолль, да и по соседним землям о них идет недобрая слава, – ответил ему Эйвинд. – Не переживай, сын Гутрума: уже скоро ты увидишь смерть своего врага!

Не только справедливые боги, но и духи морских глубин благоволили нынче Эйвинду. На следующий день море сделалось спокойным и гладким, как тканое полотно, выстеленное до самого острова. Ветер совсем стих, в воздухе появилась сухость и под солнцем Мьолль виднелся так ясно, что казалось, будто до него рукой подать. Но многоопытный Сигурд поглядел на небо и сказал:

– Скоро начнется буря. Ночью или ближе к утру.

Эйвинд вспомнил рассказ рыбака о грозовых тучах и усмехнулся:

– Это хорошо. В бурю корабли труднее заметить.

Они выждали до заката, как и было условлено, а потом, когда ветер стал усиливаться, вывели драккары из укрытия и подняли паруса. Харальд сын Гутрума стоял на носу своего корабля и неотрывно смотрел вперед, туда, где за растущими волнами скрывался остров Мьолль и та самая скала, с которой бросилась в море его возлюбленная. Да и сам Эйвинд конунг с трудом сдерживал нетерпение. Оглядывал скользящую по волнам лодью и торопил – скорее, скорее… Милее свадебной ночи казался ему час, когда, надев броню и взяв в руки меч, он сойдет с корабля на родную землю, поведет своих воинов в бой и отомстит за отца, за погибшего старшего брата Орма – славный из него получился бы вождь! Отплатит сполна за жестоко убитую мать и меньшого братишку, Хельги… Впервые за много лет Эйвинд позволил себе думать о них и почувствовал, как из глубины его сердца вместе с болью поднимается жгучая ненависть к врагам. Он не оставит ни одного в живых, вырежет до единого все это приблудное племя. Только бы скорее летел по волнам драккар, приближая час их победы!

Буря настигла их уже возле самого острова, и только мастерство опытных кормщиков не позволило кораблям разбиться о прибрежные камни. Ветер гнал лодьи прямо к выстроенному над глубокой водой причалу – теперь они не могли повернуть назад, даже если бы захотели. За пеленой мелкого дождя хорошо были видны высокие бревенчатые стены и крепкие ворота жилища, когда-то построенного еще прадедом Ульвом.

К самому причалу подходить не стали, бросили якоря чуть раньше и спустили на воду быстрые лодки. Самые нетерпеливые добирались до острова вплавь.

– А ты куда? – Эйвинд схватил за плечо вынырнувшего откуда-то Сакси – тот уже надел толстую куртку и шлем, в руке поблескивал короткий меч. – Мало тебе свейской стрелы? Останешься на корабле!

– Нет, вождь, – Сакси убрал его руку со своего плеча и пристально глянул в глаза конунгу. – У тебя свой путь, у меня свой. Тебя ведет в бой жажда справедливости и мести, а меня – моя судьба. Я неплохо умею драться, Эйвинд, не хуже твоих парней. И я должен быть там.

– Почему? – нахмурился вождь. – Смерти ищешь?

– Я же говорил тебе, что проживу долгую жизнь, – усмехнулся молодой ведун, крепче затягивая пояс с ножнами. – Но я не хочу прожить ее в одиночестве.

Эйвинд глянул непонимающе.

– Мы, ведуны, никому не служим. Я пришел к тебе, Эйвинд-конунг, потому, что ты всем сердцем стремился на Мьолль, и в этом наши желания совпадали. Ведь на этом острове ждет меня моя суженая.

Некоторое время конунг и ведун молча смотрели друг на друга. Потом Эйвинд негромко сказал:

– Береги себя.

– И ты тоже, вождь, – склонил голову Сакси.

Из-за высоких ворот доносились крики – бдительные сторожа не дремали, успели выставить лучников. Но Эйвинд осмотрелся, прислушался и велел своим людям немного обождать, не лезть под летящие со стены стрелы. Вот крики стали громче, замелькали факелы и внезапно тяжелые ворота стали медленно открываться… По знаку конунга воины, прикрываясь щитами, бросились вперед, распахнули ворота шире и увидели лежащих на земле стрелков, а чуть поодаль – бегущих прямо на них людей Гисли Олавссона. Немалую дружину оставил на острове Стервятник: бегло взглянув, Асбьерн насчитал человек сорок. Блестели в свете молний обшитые железными пластинами куртки, круглые шлемы, топоры и мечи. Эти викинги еще не знали, с кем им придется драться, но были уверены, что сумеют дать врагу достойный отпор. И победа их была бы легкой и скорой, если бы кто-то из своих не открыл чужеземцам ворота…

Оттеснить пришлецов за стены не вышло ни сразу, ни немного погодя. Их было много, и сражались они так яростно, что удивили даже бывалых воинов. Так бьются не ради поживы, не ради богатой добычи. Так бьются за отчий дом, за жен и детей, за друзей, самых верных и близких. Так бьются, когда хотят отомстить, когда требуют искупления за содеянное, и не серебром – кровью…

Харальд давно уже закинул свой щит за спину и наносил удары, держа меч обеими руками. Боги хранили его – до сих пор на нем не было ни одной раны, только небольшие царапины, на которые в бою не обращают внимания. Рядом ним сражался побратим – его топор с лязгом отбивал оружие противников и тяжело обрушивался на окованные щиты, на блестящие шлемы. И Фрейдис не узнала бы теперь своего любимого Асбьерна в воине, который словно был одержим духом смерти: в потемневших глазах его билось яростное пламя, а меч до самой рукояти окрасился чужой кровью. Не уступали ему в храбрости словенские воины и молодой княжич Радим. И люди Олавссона очень скоро поняли, что в этот раз не видать им ни победы, ни пощады.

Те, кому смелости не хватило, бросились искать укрытия в длинном доме и его пристройках. Сквозь шум дождя и ветра послышались отчаянные крики и детский плач – датчане высадили дверь женского дома, в котором засели несколько воинов. Те отбивались из последних сил, а когда поняли, что удача покинула их – попытались устроить в доме пожар, чтобы в суматохе выскользнуть наружу… Асбьерн и Эйвинд видели, как сразу из-под нескольких крыш повалил густой дым, но не остановились, прорубая себе дорогу к покоям конунга, где должен был находиться Гисли. Торлейвссон успел заметить – впереди тенью промелькнул Сакси… выскочил из темноты и снова пропал.

Из глубины длинного дома прямо на них выбежал молодой воин с факелом в руке; заметив вождей, он испуганно попятился, выкатил глаза… Эйвинд ударил почти не глядя, но не острием, рукоятью меча. Всюду следовавший за ним Халльдор наклонился, чтобы связать оглушенного погодка – пригодится, если конунг захочет о чем-нибудь разузнать. А датчанин Харальд быстрее всех оказался у запертой двери, которую защищали двое крепких, рослых воинов. С размаху ударил мечом – и один из стражей с хриплым стоном повалился на бок, выронив оружие. Второй продержался дольше, но тут подоспели Эйвинд и Асбьерн. Против троих вождей не выстоял бы даже могучий Тор.

Покои конунга оказались пустыми, и Эйвинд двинулся дальше, за перегородку, туда, где когда-то было спальное место его старшего брата Орма. Мужчине и будущему вождю не годится спать вместе с младшими братьями, решил отец и выделил для Орма отдельные покои рядом со своими. Видимо, Олав не стал ничего менять: Гисли, его сын, оказался именно там. Растерянный и полусонный, он стоял возле смятой постели и держал в руках дорогую кольчугу, которую не успел надеть. В углу за кроватью тихо всхлипывала молоденькая рабыня в одной лишь нижней рубашке.

Асбьерн накинул ей на плечи свой плащ и вытолкнул девчонку за дверь. Ей совсем не годилось видеть то, что должно было здесь произойти.

– Вы кто и откуда? – чуть дрогнувшим голосом спросил Гисли Олавссон. Он был немного моложе Эйвинда, невысокий, темноволосый, с бесцветными невыразительными глазами, совершенно не похожий на Олава. Прав был мальчишка-вольноотпущенник: сын Стервятника больше напоминал зажиточного бонда, чем воина. Такого мужчину Йонна никогда не смогла бы полюбить.

– Я сын Торлейва конунга, хозяина здешней земли, – ответил ему Эйвинд. – Тот, кого вы считали давно погибшим. И я пришел забрать то, что принадлежит мне по праву.

– А я Харальд, сын Гутрума хёвдинга, – с трудом сдерживая ярость проговорил молодой вождь датчан. – И Йонна, дочь Торкиля Сигдана, была моей невестой!

Упоминание о Торлейве конунге оставило Гисли равнодушным, но услышав имя погибшей девушки и заглянув в лицо Харальду, он побледнел и отступил на шаг.

– Я не виноват в ее смерти, – дрожь в его голосе стала еще заметнее. – Я не хотел, чтобы с ней так вышло. Это отец велел наказать ее, сам бы я ни за что не позволил над ней надругаться.

– Что? – словно ослышавшись, переспросил Харальд. – Что ты сказал?

Должно быть, Гисли растерялся настолько, что не услышал в его словах ни отчаяния, ни мгновенно вспыхнувшей ярости. Он тихо ответил:

– Конунг решил, что она чересчур горда и приказал своим воинам поубавить ей спеси. Я просил пощадить ее, потому что она мне нравилась…

Хрипло и страшно вскрикнув, Харальд взмахнул мечом и ударил. Ни Эйвинд, ни Асбьерн не успели остановить его: Гисли выронил кольчугу, покачнулся и упал на забрызганный кровью дощатый пол. Только губы еле слышно прошептали:

– Вернется отец…

Некоторое время они молча стояли над его телом. Потом Эйвинд сказал:

– Хорошо, что ты отомстил за свою Йонну. Но плохо то, что ты убил безоружного и осквернил его смертью мой дом. Думается мне, не к добру это.

Харальд ответил не сразу. И голос его был глухим и безжизненным:

– Месть моя будет полной, когда Олав Стервятник отправится вслед за сыном. Не сердись на меня, Торлейвссон. Вряд ли ты сделал бы лучше, если бы они погубили твою невесту.

Глава 34

Буря утихла перед самым рассветом. И когда солнце поднялось над землей, все было кончено. Над крышами домов висела пелена дыма, всюду лежали мертвые тела, слышались стоны раненых, плач детей и причитания женщин. Вспыхнувшие пожары удалось потушить, и никто не погиб в огне, хотя многие наглотались дыма и едва не задохнулись. Оставшиеся в живых люди Олава попытались уйти вглубь острова через лес, потаенными тропами, о которых не знал даже Сигурд хёвдинг. Но кто-то из рабов выследил беглецов и помог воинам Эйвинда догнать их. Вернувшись, они принесли хорошие вести: из тех, кто был верен Стервятнику, не уцелел ни один.

Эйвинд конунг стоял посреди широкого двора, который теперь не казался ему таким уж огромным, и, прищурившись, смотрел на солнце. Его плащ и броня были мокрыми от дождя и бурыми от чужой крови, светлые волосы потемнели и слиплись. Но он встречал рассвет нового дня победителем. И радовался тому, что вернулся домой.

– Я сделал это, отец, – почти беззвучно произнес он. Мертвым не нужно громких речей, они лучше слышат те слова, что идут из самого сердца. – Я сдержал данную тебе клятву, и стою на земле, которая снова принадлежит нам. И при всех обещаю, что больше никому и никогда не позволю ее у себя отнять. Клянусь, что дом, который выстроил прадед Ульв, в котором родился ты, я и мои братья, будет домом для твоих внуков и правнуков. Я отстрою здесь все, что было разрушено и верну людям спокойную жизнь, такую, какой она была при тебе…

Он не заметил, что голос его становится громче и громче, и что рядом собираются его хёвдинги, его воины и остальные вожди – одни слушают, опустив головы, другие шепотом дают похожие обеты.

Асбьерн стащил помятую броню и крепко обнял побратима, а потом обернулся к подбежавшему воину, взял из его рук сверток и накинул алый плащ победы на плечи Эйвинда. Ярким золотом вспыхнули узоры, вышитые рукой Йорунн… Асбьерн поднял к небу потемневший от вражеской крови меч, и из груди его вырвался торжествующий крик, который подхватили все воины. Истинный конунг вернулся на Мьолль!

Эйвинд оглядел своих людей и вдруг встревожился:

– Кто из вас видел Сакси? – спросил он. – Найдите ведуна!

Несколько воинов бросились искать по округе. И вскоре нашли, проводили к вождю. Сакси шел, слегка прихрамывая; шлема на нем уже не было, меч тоже исчез, железные пластины доспеха на плече были разбиты и ворот рубахи окрасился алым. Но он, казалось, не замечал этого. Молодой ведун нес на руках белокурую девочку лет пяти, бережно прижимал ее к себе. Сакси подошел к Эйвинду, поставил малышку на землю и сказал с улыбкой:

– Вот и моя Сигрун.

Воины, ничего о нем не знавшие, долго не могли понять, отчего так веселится Эйвинд конунг, самое малое время назад произносивший суровую клятву.

– Ты с женитьбой-то не спеши, – сказал вождь, отсмеявшись. – Позволь своей суженой в куклы наиграться.

А Сакси ничуть не обиделся. Тоже рассмеялся и хлопнул Эйвинда по плечу здоровой рукой. Синеглазая Сигрун пугливо схоронилась за спиной молодого ведуна. Теперь у нее есть заступник, сильный, смелый, сумевший найти ее в кромешном дыму и вынести из горящего дома. Вот он какой, даже грозного вождя не боится!

Люди стали потихоньку выходить из своих укрывищ, и вскоре во дворе уже собралась толпа. Все смотрели на Эйвинда, на седобородого Сигурда, и удивленно перешептывались, не понимая, как получилось, что эти двое восстали из мертвых… Не пришла только одна женщина, и Сигурд хёвдинг знал, почему. Да и ему самому все эти взгляды были в тягость. Он повернулся к Эйвинду и сказал:

– Вернусь на корабль. Нужно приготовить драккар к отплытию в Рикхейм.

Эйвинд не стал его удерживать. Все, что нужно знать людям, он расскажет сегодня сам. И щедро вознаградит Арне Аудссона, который помог им выиграть битву, открыв ворота.

Рыбака Арне принесли на носилках его сыновья. Если бы на нем была крепкая броня, возможно, лезвие топора соскользнуло бы или вошло не так глубоко, и он остался бы жив. Старший из братьев, Эгиль, хмуро сказал:

– Отец приказал нам остаться в доме, и мы его послушали, а зря! Чем мы хуже тех рабов, которых он взял с собой? Они даже не смогли его защитить.

– Он знал, что мы идем на верную смерть, от которой хотел уберечь вас, неразумных, – послышался откуда-то сзади знакомый голос. Асбьерн медленно обернулся, уверенный, что сходство ему померещилось. Эйвинд конунг смотрел на двух идущих к ним рослых темноволосых мужчин и не мог поверить своим глазам…

Когда-то давно они называли своим господином хьяльтландского эрла Рейберта, а потом принесли клятву верности молодому Артэйру, с которым крепко сдружились. Их звали тогда Бирк и Стин Фарланы. Когда же Артэйр стал побратимом северянина Эйвинда Торлейвссона и собрался уйти с ним на остров Хьяр, они, не колеблясь, последовали за ним. На севере их стали звать Бёрк и Стейн; там же они прослыли могучими воинами и отчаянными храбрецами. И не менее храбрым считался третий, самый младший из братьев, которого сейчас не было с ними.

– А где же Рауд? – спросил Асбьерн, едва разжав дружеские объятия. Бёрк и Стейн обменялись взглядами, и старший из братьев ответил:

– Его мы похоронили там, у словен… на берегу, под высоким деревом, когда на рассвете пришли в себя. Кроме нас двоих не выжил никто; и я какое-то время думал, что Стейн тоже умрет от ран. Я нашел лодку, хотел догнать драккар, но заплутал в чужом море и в конце концов попал на торговый корабль, который вез рабов в Бирку. Нас не выбросили за борт только потому, что мы, даже раненые, голодные и ослабевшие, показались купцу хорошим товаром… Дальше рассказ будет скучным, Эйдерссон. Вряд ли ты захочешь его слушать.

– Сейчас мы войдем в длинный дом, очистим его и зажжем новый огонь в очаге, – сказал ему Асбьерн. – Уложим в теплые постели наших раненых и скажем женщинам, чтобы позаботились о них. Соберем тела погибших и похороним их с честью, которую они заслужили. А потом сядем у огня, выпьем пива и будем рассказывать друг другу истории, которые многие назвали бы небылицами. Весь вечер, всю ночь, до самого рассвета, пока не будет сказано последнее слово!

Людей Эйвинда конунга погибло пятеро, словен двое, датчане потеряли семерых человек. Многие были тяжело ранены в бою, и в их числе молодой Хаук, которого нашли истекающим кровью. Но Сакси приложил ладони к его груди, что-то прошептал, коснулся пальцами холодного лба юноши и уверенно сказал, что тот будет жить. Под пристальным взглядом ведуна кровь переставала течь, запекалась в ранах, а боль становилась менее мучительной. Только душевную боль не могли облегчить колдовские слова… Ходил по палубе корабля Сигурд хёвдинг и неотрывно смотрел на родной берег, где все эти годы никто не ждал его возвращения. До самого рассвета сидел в одиночестве на вершине прибрежной скалы, на самом краю обрыва, молодой датский вождь, Харальд сын Гутрума. А внизу, у самого моря, два брата-рыбака прощались со своим отцом, снаряжали для него легкую погребальную лодку и все никак не могли простить ему то, что он не взял их с собой…

Через несколько дней Эйвинд конунг позвал к себе побратима и сказал ему:

– Середина лета не за горами. А ближе к осени корабли Стервятника, с добычей или без, вернутся из Свеаланда. Нынешняя победа была легкой, но настоящее сражение еще впереди, потому хочу попросить тебя… Возвращайся в Рикхейм и привези мне мою Йорунн.

– Ты бы не торопился, – помолчав, сказал ему ярл. – Покончим со Стервятником, тогда и соберем свадебный пир.

– Сам-то ты слушал меня, когда собрался жениться? – припомнил ему Эйвинд и покачал головой: – Нет, брат. Я исполнил обещанное, и теперь буду делать то, что велит мне не долг, а сердце. Слишком долго я этого ждал. Мы оба ждали…

Перед отплытием Сигурд хёвдинг пришел к своему вождю попрощаться.

– Может, другие в мои годы мечтают умереть в бою с оружием в руках, но мне нынче хочется не славы, а покоя, – сказал он. – Там, в Рикхейме, подрастает немало мальчишек, и родятся еще… Кто-то должен обучать их воинскому искусству и рассказывать им о тех, кто давным-давно жил и сражался на этой земле.

– А как же мои сыновья? – спросил Эйвинд конунг, и Сигурд почувствовал горечь в его словах. – Кто будет учить их, если ты, многомудрый, покинешь остров?

Хёвдинг лукаво прищурился, крепко обнял молодого вождя, которого вырастил и воспитал как родного сына, а потом сказал:

– Ты сделаешь это лучше меня, Эйвинд Торлейвссон. Вот увидишь.

Братья-хьяльтландцы, Бёрк и Стейн, не стали ждать, пока их раны полностью заживут и ушли на драккаре вместе с ярлом. После всего случившегося за последние две зимы, они не хотели надолго разлучаться с Асбьерном; к тому же им было любопытно увидеть Вийдфиорд и Рикхейм, где поселился их друг и вождь. Еще с ними отправились те, кому нужно было перевезти жен и детей на Мьолль. Датчанин Харальд вызвался сопровождать их на своем корабле, и Эйвинд конунг отпустил его, потому что знал: оставаться на острове для Харальда было сущим мучением, как для него самого когда-то – спать в покоях умершего отца.

Каждое утро Йорунн просыпалась с одной только мыслью – не случилось ли какой беды с Эйвиндом? Видит ли он, как пробуждается этот день, или на глаза его легла темная пелена смерти?.. Но сны ей каждую ночь снились добрые, и молодая ведунья корила себя за дурные мысли. Не отвернутся боги от конунга, отведут от него и меч, и стрелу, не позволят недругам одолеть его и приведут к долгожданной победе. Светлые думы думались легче и радостней, а руки между тем делали привычную повседневную работу. Придет зима – ей не скажешь: мол, погоди, недосуг было, по милому скучала.

А в свободное от дел время Йорунн продолжала осваивать удивительный дар, открывшийся по воле Великой Матери. Летала возле дома пестрой птичкой, бегала по лесу проворной белкой, иногда, развеселившись, пугала старую Смэйни, выскочив у нее из-под ног серенькой мышкой. Но этого ей казалось мало; молодой ведунье уже давно хотелось оказаться в теле более крупного зверька, и Йорунн выбрала кошку. Очень любопытно ей было, как пушистые охотницы чуют, где прячется мышь, как пробираются в самые укромные уголки и легко запрыгивают на балки под самой крышей. И вообще, каким они видят этот мир и людей?

Йорунн часто угощала одну из местных кошек то рыбкой, то мясом, и черно-белая кошка охотно позволяла девушке взять себя на руки, почесать за ушком. Может, потому ведунье не составило труда представить себе, как ее душа вливается в тело кошки, и разум зверя словно пододвигается, ненадолго уступая место человеческому духу.

Некоторое время Йорунн привыкала к тому, как изменился мир – он вдруг стал плоским, лишенным красок. Зато наполнился огромным количеством звуков и особенно запахов. Некоторые из них казались такими приятными, аппетитными… запах теплого мышиного гнезда, или свежих рыбьих потрохов, или легкий аромат, исходящий от забытого кем-то кувшина с молоком… Но среди них были и те, что вызывали отвращение – вонь от горящего дерева, доносящийся отовсюду запах псины… Молодая ведунья в пушистой шубке фыркнула и тряхнула головой, а потом помчалась через двор к женскому дому, едва не угодив под ноги пришлецу по имени Лешко. С высоты кошачьего роста мужчина показался ей великаном, а звериное чутье вмиг уловило то, что и раньше тревожило Йорунн. Теперь она ясно видела, какая сила оставила на нем свою незримую печать. Эта сила немного пугала ее, а вот сам Лешко – ни капельки. Кошки лучше людей понимают, кто таит в себе зло, а кто нет.

С непривычки неловко отпрыгнув в сторону, Йорунн проскочила в открытую дверь и забралась под лавку. В женском доме готовили ужин, и Сида, жена Эйрика Тормундссона, заводила тесто для хлеба. Она тоже заметила проходящего по двору чужеземца.

– Закрой дверь, Турид, – велела она помощнице. – У этого человека темная душа и недобрый глаз. Боюсь, если заглянет в дом, прокиснет тесто.

Никто не усовестил, не одернул злоязычную. Турид молча поднялась и спешно захлопнула дверь. Кошка под лавкой насторожилась, почуяв витающее в воздухе раздражение.

– Асбьерн ярл позволил ему жить здесь, а ведун Сакси принял его у себя в доме, – негромко сказала одна из женщин. – Значит, они не увидели в нем зла.

– Сакси еще слишком юн, чтобы хорошо знать людей, – отмахнулась Сида. – А что до ярла… он сделал это по слову своей жены. Все знают, что чужеземец ей родня.

Йорунн показалось, что в голосе Сиды стало больше злости, едва она заговорила о Фрейдис.

– Хватит попусту раскрывать рты, – оборвала их болтовню Унн. – Человека судят по делам, а мы до сих пор ничего дурного от Лешко не видели.

Она распахнула дверь и вышла во двор. Сида хмуро посмотрела ей вслед, а потом принялась яростно месить тесто.

– Не видели, так увидите, – проворчала она. – Береги свою внучку, Уинфрид. Как бы колдун не навел на нее порчу.

Кошка незаметно выскользнула прочь из женского дома. Крошечное ее сердечко испуганно колотилось, но тревожилась Йорунн не за жителей Рикхейма, а за пришлеца. Холод и мрак смерти не утаишь, его даже не владеющие Даром чувствуют. И боятся.

А страх всегда плохой советчик.

В этот же вечер молодая ведунья заглянула к подруге. Фрейдис сидела возле светца, перебирая разноцветные нитки, и Йорунн заметила, что она за последние дни сильно осунулась, похудела. Да и улыбалась устало, совсем не так, как прежде.

– С тех пор, как Асбьерна нет, кусок в горло нейдет, – вздохнула она почти виновато. – И спится в одиночестве плохо… до рассвета уснуть не могу, а едва солнце встанет – глаза смыкаются, на ходу засыпаю. Тоскую я по нему, Любомирушка. Все думаю: как он там?

– Да ты не заболела ли? – Йорунн внимательно оглядела подругу, взяла ее за руку. Великая Мать научила ее распознавать едва только зародившиеся недуги и хвори, но сейчас она не почувствовала ничего. Может, и правда тоска Долгождану изводит?

– Нет, что ты! – покачала головой подружка. – Я вот поясок взялась плести к празднику. И узор придумала, да только под вечер одолела слабость, пальцы не слушаются. Завтра доплету.

Молодая ведунья задумалась. Она шла сюда, чтобы рассказать Фрейдис обо всем, что случайно услышала в женском доме, но теперь пожалела ее, не захотела расстраивать на ночь глядя. Только все равно спросила:

– Скажи, для чего твой муж привез сюда Лешко? Он ведь не воин, и не умелец какой-нибудь, проку от него – чуть.

Фрейдис не стала от нее ничего утаивать. Рассказала и про злосчастную судьбу наделенного Даром родича, и про уговор с Надёжей. А потом спохватилась:

– Никак случилось что?

Йорунн посмотрела на нее долгим взглядом, размышляя, стоит ли открыть подруге всю правду, предупредить о том, что злая недоля Лешко вновь напомнила о себе… но вместо этого беспечно улыбнулась и сказала:

– Ничего. Просто мне любопытно стало.

Глава 35

Нынешний праздник Мидсуммар обещал быть не таким веселым, как прошлогодний, хотя угощение готовили богатое, и подраставшие в Рикхейме юные воины собирались устроить настоящие сражения на деревянных мечах, чтобы перед богами показать свою силу и храбрость. Каждый раз проходя по двору, Йорунн с улыбкой смотрела в сторону мальчишек, которые готовились к праздничной потехе и без устали молотили своих противников палками по игрушечным щитам. Улыбалась и вспоминала день летнего солнцестояния на острове Хьяр… Асбьерна с летающими мечами… проворного Хаука… ловкого Халльдора… могучего, не сломленного временем Сигурда. Кто знает, может когда-нибудь и из этих мальчишек вырастут славные воины и вожди, на которых враги будут смотреть со страхом, а женщины – с восхищением.

Для праздничного пира варили свежее пиво и коптили рыбу. Сидеть у коптильни поручали Лешко – работа была не трудная, но довольно скучная и грязная. Впрочем, молчаливый пришлец брался за нее охотно и ничем не показывал недовольства. Спасибо и на том. Ходить в море за рыбой его давно уже не звали – многие рыбаки чувствовали себя неуютно, находясь с ним в одной лодке. Лешко хотел было уйти с пастухами на сетер, но Эйрик Тормундссон велел ему остаться. Сказал: мол, незачем хромоногому прыгать по камням да лазить по скалам. Вот и сидел Лешко почти целый день возле дымной коптильни, чистил и укладывал в нее рыбу, вынимал готовую да подбрасывал в огонь можжевеловые веточки. Тихий, неприметный и почти всегда задумчивый…

Крик разнесся по двору в самый разгар предпраздничной суеты. Отчаянно кричала женщина, почти срываясь на визг. Все в женском доме мигом побросали работу и выбежали наружу. И увидели Лешко.

Он стоял, крепко держа за плечи обмякшего, испуганного мальчишку лет пяти, а в двух шагах от него на земле, уже не крича, а громко охая, сидела мать мальчика, Нанна, растрепанная, с выбившимися из-под платка косами.

– Он ударил меня! – простонала она, когда женщины стали поднимать ее. – Он хотел убить моего сына!

– Нет, – покачал головой Лешко. Язык северян он понимал хорошо, а говорил плохо, с трудом подбирая слова. – Не ударил… я не хотел.

Нанна кошкой бросилась на него, вцепилась в рубаху, потом в волосы. Мальчишка отшатнулся от них обоих, заревел в голос, и по его подбородку потекла слюна, смешанная с кровью.

– Он хотел задушить его! – кричала обезумевшая мать. – Я все видела! Хотел принести его в жертву своему темному богу!

– Я же говорила! – воскликнула Сида. – От этого человека не жди добра.

Растаскивать дерущихся не стали. Лешко не отбивался, просто прикрывал руками лицо, которое Нанна старалась исцарапать.

Людей вокруг становилось все больше.Прибежали Йорунн и Хельга. Молодая ведунья мигом все поняла и тут же что-то шепнула на ухо помощнице. Девчонка живо помчалась к длинному дому.

– А ну, перестань! – Йорунн попыталась встрять между разъяренной женщиной и пришлецом, заслонить собой Лешко. Но собравшиеся возмущенно зашумели и стали плотнее смыкать круг… чья-то рука уже подхватила с земли увесистый камень.

– Остановитесь! – звонко крикнула Йорунн. – Во имя Великой Матери!

Большой крутобокой лодьей проплыла сквозь взволнованную толпу Ботхильд Гудмундсдоттир, и женщины расступались перед ней, мгновенно затихая. Ни говоря ни слова, одной рукой повитуха схватила за ворот и оттащила в сторону Нанну, другой прижала к себе плачущего мальчишку, погладила по спутанным волосам. Потом наклонилась к нему, внимательно осмотрела лицо и шею. И нахмурилась.

Лешко медленно выпрямился. Рубаха на нем была разорвана, на щеке проступал свежий синяк. Он опустил руки, но кулаки не разжал, словно понимал, что пощады ему не будет.

– Жена ярла идет! – крикнул кто-то из девчонок. – Дайте дорогу госпоже!

Не пришла – прибежала запыхавшаяся Фрейдис. Огляделась не столько сурово, сколько растерянно, пытаясь угадать, что же тут произошло. Нанна с плачем кинулась к ней, прося справедливого суда и защиты:

– Госпожа, этот человек хотел убить моего сына! Я шла к женскому дому и увидела, что он схватил его за горло и собирается задушить!

– Мальчишки стащили немного копченой рыбы, – попытался объяснить Лешко, но его голос заглушили сердитые крики и брань.

– Мой сын вырывался из последних сил, – всхлипнула Нанна. – А когда я подбежала и стала его отбивать, чужеземец ударил меня, и я упала…

– Я не ударил, – Лешко впервые за все время посмотрел Фрейдис прямо в глаза, и она ощутила, как по спине у нее пробежал холодок. – Я оттолкнул.

– Он во всем признался, госпожа, – вышла вперед Сида. – Пусть воины, которых оставил тебе ярл Асбьерн, свяжут его и посадят в яму. И если он доживет до возвращения вождя, пусть по его слову убирается прочь, откуда пришел!

Йорунн заметила, что Сида смотрит на Фрейдис, словно на несмышленую девчонку, вырядившуюся в одежды взрослой, и закусила губу. Жене Эйрика Тормундссона совсем не нравилось то, что с приходом Асбьерна в Рикхейм она потеряла положение старшей. И если сейчас она покажет всем, что может заставить жену ярла слушаться, слова Фрейдис уже никогда никому не будут указом.

– Не нужно решать за меня, и тем более за ярла Асбьерна, – спокойно, но твердо ответила ей Фрейдис. И повернулась к Ботхильд:

– Что скажешь, матушка?

– На шее следов нет, но во рту у мальчишки кровь, – отозвалась повитуха. – И он так напуган, бедный, что весь дрожит.

Фрейдис помолчала немного. Потом взглянула на Лешко.

– Ты хотел убить его за то, что он стащил у тебя рыбу? – спросила она.

Лешко опустил голову, и в какой-то миг Фрейдис показалось, что ему уже все равно, посадят ли его в яму или прикажут взять лодку и уплыть подальше от Рикхейма. Этот человек выглядел измученным и усталым, как загнанный зверь. Зверь, который устал от своей судьбы…

– Мне не жалко рыбы, – тихо проговорил он. – Я пожалел ребенка.

Он разжал кулак, и Фрейдис и все остальные увидели на его ладони длинную и острую рыбью кость, перепачканную в крови.

– Вот оно что, – протянула Ботхильд. А Нанна только еле слышно охнула и закрыла лицо руками. Женщины столи молча, и многим из них было стыдно смотреть друг другу в глаза. И тогда в тишине заговорила Йорунн:

– Этот человек несет на своих плечах груз, который сломал бы многих, – голос девушки был не столько строгим, сколько печальным. – Все боги, и светлые, и темные, ищут себе помощников среди людей. Но не каждый осмелится пойти против своей судьбы, против воли избравшего его бога. А Лешко осмелился. И вместо того, чтобы служить богине Смерти, он использует свой дар, чтобы прогонять ее.

Ведунья обвела взглядом собравшихся и замолчала. Ей нечего было больше добавить.

– Твой сын мог умереть, подавившись этой костью, – сказала Фрейдис, обращаясь к Нанне. – Но Лешко спас его, не остался сидеть в стороне, и за это ты перед всеми поклонишься ему до земли и скажешь спасибо. И сошьешь ему две новые рубахи – одну простую, другую праздничную. А вышить ее помогут все, кто повели себя недостойно.

Йорунн улыбнулась, глядя на подругу. Это было мудрое и справедливое решение, и никто не посмел оспорить его. Даже Сида.

Женщины вернулись к своим делам. Хельга увела за собой несчастного мальчика, чтобы напоить его целебным отваром. Во дворе остались только Йорунн, Фрейдис и Лешко.

– Спасибо, – негромко сказал он, не поднимая глаз. – И тебе, госпожа.

Фрейдис кивнула. Напряжение уже отпустило ее, сменилось усталостью.

– Я пойду, – проговорила она. – Что-то душно здесь...

Молодая женщина сделала несколько шагов в сторону длинного дома и вдруг покачнулась, стала падать.

Йорунн и Лешко едва успели ее подхватить.

В доме все переполошились, когда жену ярла привели под руки, беспомощную и бледную. Йорунн помогла подруге раздеться и лечь, послала за своим ларцом с ведовскими зельями, а заодно велела позвать Унн и Ботхильд. Кажется, ей стало ясно, что происходит с Фрейдис. Странно только, что та сама не догадалась об этом.

– Видно, от рыбного духа тебя замутило, – улыбнулась повитуха, положив ладонь на живот Долгожданы. – Радуйся, госпожа: нынче зимой подаришь наследника ярлу Асбьерну.

Девчонки, стоявшие за дверью, услышали ее слова и наперегонки бросились во двор – пересказывать хорошую новость. Унн вознесла хвалу и северным, и хьяльтландским богам за то, что не лишили род МакГратов удачи, а Йорунн обняла любимую подругу, расцеловала в обе щеки. Фрейдис смотрела ни них отрешенно, словно не понимая, чему они все так рады.

– А ты не ошиблась, матушка? – спросила она повитуху. Ботхильд в ответ только рассмеялась:

– Не веришь мне – сама убедишься, когда дитя шевелиться начнет.

На лице молодой женщины ничего не отразилось. Опытные жены наперебой принялись давать ей советы: что можно, чего нельзя; Фрейдис слушала их и, казалось, не слышала.

– Оставьте меня, – наконец, тихо попросила она.

Женщины понимающе переглянулись и одна за другой вышли. А Йорунн словно не заметила просьбы подруги. Притворила двери поплотнее и снова села рядом с ней.

– Никак не пойму, что с тобой такое творится, – проговорила ведунья. – Счастье пришло в твой дом, а ты и не рада. Хоть бы улыбнулась разок!

Фрейдис вздохнула, прикрыла глаза. Сглотнула комок, подступивший к горлу.

– Велико счастье, – горько усмехнулась она. – Чему радоваться, если боги меня погубить решили? Ты ведь не знаешь ничего, потому и понять не можешь.

Пришлось рассказать подруге о том, о чем они с Асбьерном готовы были молчать до скончания дней. Йорунн выслушала ее и всплеснула руками:

– Глупая, тебе не обижаться на богов, благодарить их надо! Они явили великое чудо – за вашу любовь, за верность друг другу…

– Думаешь, Асбьерн поверит в чудо? – всхлипнула Фрейдис. – Он решит, что пока его не было в Рикхейме, я, бесстыжая… с кем-нибудь с другим…

Она отвернулась и зарыдала, уткнувшись лицом в подушку. Йорунн некоторое время сидела в задумчивости, а потом обняла подругу за плечи:

– Те, кто знают тебя и любят, никогда не подумают о тебе плохо. Это страх нашептывает дурные мысли, лишает радости. А чего бояться или стыдиться, если ты перед мужем чиста?

Фрейдис перестала всхлипывать, вытерла мокрое лицо ладонью. И правда, чего она так испугалась? Кто сказал, что Асбьерн рассердится, узнав о ребенке? Кто внушил ей, что он не поверит жене, которая ни разу не позволила ему усомниться в своей любви?

– Никто не вправе решать за тебя, и тем более за ярла Асбьерна, будь то охочая до власти сплетница или пустой, бессмысленный страх, – проговорила Йорунн и улыбнулась: – Это слова не мои, а одной мудрой и сильной женщины, с которой нам всем следует брать пример.

Вскоре после праздника середины лета погожим солнечным утром дозорные сообщили, что в Вийдфиорде появились два драккара. А вскоре с моря донеслось протяжное пение рога – так с кораблей давали знать, что поход был особенно удачным.

– Это идет Асбьерн Эйдерссон, а следом за ним датчанин Харальд! – кричали мальчишки, успевшие подняться на скалы и вернуться обратно. – И песня, которую они поют, рассказывает о славной победе!

В Рикхейме поднялась суматоха: бросились топить баню, собирать угощение, поставили свежее пиво. Жены и девушки доставали наряды из сундуков, прихорашивались, надевали свои лучшие украшения. Йорунн тоже прибежала было в дом, вытащила праздничное платье, яркие ленты… и опустилась на скамью, уронила руки на колени. Старая Смэйни хлопотала вокруг нее, о чем-то расспрашивала – она не слышала ее и отвечала невпопад. А потом поднялась и вышла из дома в чем была, не надев ни бус, ни очелья. Ноги сами понесли ее на берег, к которому уже подходили драккары.

Вот, наконец, причалили, и Асбьерн, как обычно, не стал ждать, пока принесут сходни – пробежал по веслу, спрыгнул на песок и крепко обнял жену, шагнувшую к нему навстречу. А потом взглядом отыскал в толпе Йорунн и громко сказал:

– Отныне земли острова Мьолль принадлежат Эйвинду конунгу, сыну Торлейва!

Люди на берегу восторженно закричали, воины, сошедшие с кораблей принялись громко стучать мечами о щиты. Асбьерн подождал, пока шум утихнет и добавил:

– И теперь Эйвинд конунг послал нас сюда за своей невестой.

Собравшиеся удивленно оглядывались, и только Фрейдис, радостно вскрикнув, бросилась обнимать растерянную и смущенную подругу:

– Вот и ты дождалась своего счастья, Любомирушка!

Новость была неожиданной. Толпа загудела, женщины перешептывались и с любопытством поглядывали на Йорунн, словно видели ее в первый раз. Асбьерн подошел к ней и сказал с лукавой усмешкой:

– Что же ты стоишь как вкопанная? Беги, собирай свои вещи, ведунья!

Йорунн от волнения впервые не нашла, что ответить. Стоявшая рядом Фрейдис рассмеялась:

– Зачем собирать? Вот она вся… а больше вождю ничего и не надо!

Пока все смотрели на невесту Эйвинда, Лейдольв искал в толпе свою Ольву, да так и не нашел. А когда стал спрашивать о ней, услышал от женщин радостную новость – накануне его жена благополучно разрешилась от бремени и теперь ждет его в доме. Лейдольв полетел туда словно на крыльях, желая поскорее взять на руки сына… Ольва как раз кормила ребенка грудью, и младенец показался ему крепким, упитанным. Вырастет славный воин, весь в отца!

– Наш маленький Оттар, – Лейдольв осторожно погладил темноволосую головку малыша. Ольва опустила сияющие глаза, улыбнулась:

– Я дала ей имя Эрис. Так звали мою мать, которую я очень любила.

Потрясенный Лейдольв долго молчал. Ольва увидела, как он огорчился, и ее улыбка тоже померкла. Но неожиданно муж сказал:

– Эрис хорошее имя. Но здесь, на севере, нашу дочь будут звать Сигфрид – в честь победы, которую мы одержали на Мьолль. И она вырастет самой красивой на свете.

Молодая мать прижалась щекой к его плечу, вздохнула:

– Тогда ей понадобится брат по имени Оттар – чтобы прогонять со двора неудачливых женихов.

А Сигурд хёвдинг и Ботхильд ничего не сказали друг другу, когда встретились на берегу. Женщина все поняла, едва заглянув ему в глаза, а Сигурду достаточно было того, что Ботхильд вышла к нему принаряженная и согрела его сердце ласковой улыбкой… С того дня он поселился в маленьком домике повитухи и стал называть ее женой, а юную Халлу дочкой. Не раз уговаривали их остаться в Рикхейме, обещали выделить лучшие покои в семейном доме – не захотели…

Фрейдис едва дождалась, когда они с мужем останутся наедине, без посторонних глаз и ушей. Соскучившийся по жене Асбьерн прижал ее к себе и тут же отпустил, пригляделся:

– Да ты здорова ли, чаечка? Исхудала совсем: каждую косточку прощупать можно…

У Фрейдис от волнения пересохло в горле. Словно наяву чужой настойчивый голос принялся уговаривать: промолчи, глупая! промолчи или солги!

– Не пойму, как так вышло, – глядя на него широко раскрытыми глазами, прошептала она. – До сих пор сама поверить не могу…

С лица Асбьерна мигом слетела улыбка, сменилась тревогой. Наверное, успел перебрать все самое худшее, что могло с ней случиться, не зная, какой еще беды ожидать. Для Фрейдис видеть его таким было невыносимо, как и знать, что причиной всему ее глупый, надуманный страх. И тогда она шагнула ближе, положила руки ему на грудь, доверчиво улыбнулась:

– Радость нежданная растет во мне. В середине зимы белый свет увидит.

В первый миг Асбьерн отшатнулся. Таким растерянным Фрейдис видела мужа только в тот злополучный вечер, после разговора с Сакси. Он смотрел на нее и не мог понять, послышалось ему или нет.

– Это правда? – спросил Асбьерн, и собственный голос показался ему хриплым и чужим. Фрейдис ответила:

– Не слыхала, чтобы Ботхильд хоть раз ошибалась.

Он хотел еще что-то сказать, но вместо этого судорожно вздохнул, обнял жену, уткнулся лицом в ее волосы… Все получилось не так, как себе представляла Фрейдис: не было ни упреков, ни подозрений, ни восторгов, ни вознесений хвалы богам. До глубокой ночи они просто сидели вдвоем, обнявшись, не произнося ни слова, словно боялись спугнуть свое невозможное и такое долгожданное счастье.

– Проси что хочешь за эту новость, – утром сказал ей ярл. – Любой подарок привезу, все моря обойду, из-под земли достану.

Фрейдис улыбнулась и обещала подумать.

Глава 36

Вернувшиеся в Рикхейм корабли надолго не задержались. Уже через день Асбьерн ярл отдал приказ грузить кнарр и готовиться к отплытию на Мьолль. Путь предстоял неблизкий, а времени оставалось не так уж много: никто не знал, в какой именно день корабли Олава повернут назад к острову и как скоро прибудут туда. Но все понимали, что к этому времени Эйвинду конунгу и его людям стоило снова собраться вместе.

Перед тем, как покинуть Рикхейм, Йорунн провела обряд посвящения для юной Хельги, чтобы оставить вместо себя не просто помощницу, а истинную служительницу Великой Матери. Рано утром, еще до рассвета они вдвоем отправились в лес, к заветному озеру, развели на его берегу костер. И едва лучи восходящего солнца позолотили верхушки деревьев, обе распустили косы, сняли с себя всю одежду и медленно зашли в прохладную чистую воду.

– Матушка! – подняв к посветлевшему небу руки, проговорила молодая ведунья. – Ты указала мне на эту девушку и помогла разбудить в ней священный Дар. И сегодня я привела ее сюда, чтобы она получила твое благословление и стала Посвященной.

Йорунн велела Хельге трижды окунуться с головой, а потом спросила:

– Клянешься ли помогать всем, кто нуждается в помощи, от чистого сердца, не причиняя вреда и не ища для себя выгоды?

Хельга, не раздумывая, ответила:

– Клянусь!

Йорунн надела ей на шею ведовской оберег – знак Макоши, вывела на берег и протянула девушке чистую, ни разу не надетую рубашку:

– Пусть отныне свет, тепло и любовь ко всему сущему переполняют твое сердце. Служи людям, неси добро и милосердие в этот мир, и Великая Мать отплатит тебе сторицей.

А потом, словно прочитав мысли Хельги, добавила:

– И не думай, что слишком юна для ведуньи. В день моего Посвящения я была много моложе тебя.

Унн и ее дочери в три голоса отговаривали Фрейдис плыть вместе с мужем на Мьолль, боялись, что в море ей станет хуже. Когда увещевания не помогли, стали пугать ее предстоящей битвой с Олавом: а ну как не выстоит Эйвинд, не удержит за собой остров? Что будет ждать ее и дитя?

Фрейдис упрямо отвечала: не бывать этому, и продолжала собираться. Тогда Унн отправилась вразумлять Асбьерна. Ярл выслушал ее и велел позвать жену.

– Осталась бы ты дома, чаечка, – сказал он. – Поберегла бы себя. Сейчас не лучшее время для дальних походов.

– Я хотела быть с Йорунн в день ее свадьбы, – проговорила Фрейдис. – Хотела повидать брата. Другие мужья забирают на Мьолль своих жен и детей, даже Сванвид, которой пора разродиться.

– Удел жены – следовать за своим мужем, – пожал плечами Асбьерн. – Там, на острове их дом, а наш с тобой здесь, в Рикхейме. Тебе хозяйничать в нем и растить наших детей, а мне – быть вам опорой и защитой. Послушай меня, оставайся дома, а Унн о тебе позаботится. Всем спокойнее будет.

Фрейдис, не привыкшая перечить мужу, молча кивнула и вышла. Сидевший неподалеку от ярла Бёрк посмотрел ей вслед.

– Госпожа очень красива, – похвалил он. – Жаль, что твои слова, Эйдерссон, ее огорчили.

Перед отплытием собирали прощальный пир, и со двора в дом то и дело забегали молодые девушки. Вот промелькнули неразлучные подружки Хельга с Халлой; Бёрк не заметил ни их улыбок, ни нарядных платьев, зато Стейн Фарлан проводил одну из девчонок задумчивым взглядом и надолго запомнил ее серебристый задорный смех.

В день, когда корабли уходили из Рикхейма, Лешко пришел на берег и попросил Асбьерна:

– Возьми меня с собой в поход, ярл. Не в битве, так после нее я тебе пригожусь.

– Нет, – покачал головой Асбьерн. – Живи себе тихо и спокойно, раз уж мои люди тебя терпят. Разве не этого ты хотел?

Лешко не стал его уговаривать. Только перед тем, как уйти, пристально поглядел на стоящего неподалеку датчанина Харальда и негромко сказал ярлу:

– В бою держись подальше от этого человека. Он хороший воин, но судьба его решена, и Морана уже обнимает его за плечи.

Для Йорунн эти дни прошли словно во сне. Никак не верилось, что таиться больше не нужно, и что скоро свидится она со своим возлюбленным, станет ему женой, а он ей мужем.

Старая Смэйни не могла нарадоваться, все повторяла, что с первого дня не желала Эйвинду лучшей жены. Йорунн каждый раз опускала глаза, то смущенно, то растерянно, а однажды вдруг обняла старушку и расплакалась. Смэйни гладила ее по голове, приговаривала:

– А и поплачь, поплачь, дитятко… Если не от горя, а от радости, отчего ж не поплакать?

Говорила, пряча в уголках губ ласковую улыбку. Немного погодя девушка успокоилась, умыла заплаканное лицо, а потом полезла в сундук, достала оттуда самый нарядный платок и с поклоном вручила старушке:

– Ты меня как родную приняла, ничем не обидела, тебе и на свадьбе моей заместо матери быть, невесту к жениху подвести, как у нас принято. Не откажи, будь добра, матушка Смеяна Глуздовна!

В назначенный день многие пришли попрощаться с Йорунн. Приносили подарки, говорили добрые слова, благодарили за доброту и заботу. Девушки обнимали ее и желали счастья, умудренные опытом жены давали советы, дети забирались к ней на колени и просили не уезжать. Ботхильд на прощание подарила ей материнский оберег – защиту для новорожденных, и сказала так, чтобы никто не слышал:

– Детей у тебя будет много, но первым родится сын.

Но больше всего удивилась Йорунн, когда к ней подошел Лешко и протянул на ладони подвеску из черненого серебра – крошечную Перунову секиру.

– Прими в дар, ведовица, – проговорил он с поклоном. – Она сильнее Громового колеса и отгоняет смерть от того, кто ее носит. Я сам ее сделал… давно.

Девушка бережно взяла подвеску. Поклонилась в ответ и сказала:

– Спасибо тебе, Лешко. И пусть благословит тебя Великая Мать.

Кнарр уже принял всех женщин и детей, когда последней по сходням на его палубу поднялась Фрейдис. Двое мальчишек несли за ней сундучок с вещами.

– Это еще что? – сердито спросил с берега Асбьерн. Молодая женщина вскинула голову:

– Ты говорил, что удел жены – всюду следовать за мужем, и я запомнила эти слова, – услыхав это, братья Фарланы переглянулись и рассмеялись. – А еще, – чуть тише добавила Фрейдис, – ты обещал мне подарок. Любой, какой пожелаю.

И пошла устраивать себе место поудобнее. Ярл только вздохнул и велел убирать сходни… Позже, когда корабли уже вышли в пролив, Стейн Фарлан сказал:

– Госпожа Фрейдис не только красива, но и умна. Хорошая жена досталась тебе, Эйдерссон!

В этот раз большую часть пути до Мьолль шли на веслах – середина лета выдалась жаркой и безветренной, легкий ветер надувал паруса только ближе к вечеру. Опасения Унн были напрасны: в море Фрейдис почувствовала себя лучше, ожила и перестала отказываться от еды. А Йорунн напротив – чем ближе они подплывали к острову, тем сильнее охватывало ее волнение и изматывала бессонница. Подруги удивлялись, спрашивали, не разлюбила ли она конунга? Не передумала ли замуж идти?

– Нет, что вы! – устало улыбалась молодая ведунья. – Просто раньше я понять не могла, отчего вы, замужние, перед свадьбой робели, ни есть, ни пить не могли. Теперь понимаю. Лишь о встрече подумаю – сердце заходится. То смеяться хочу от радости, то укрыться от всех и слезы лить…

Фрейдис слушала ее и тихонько поглаживала лежавшую под скамьей Снежку. Волчица тоже казалась взъерошенной и жалкой – ее подросшие щенки остались в Рикхейме, их взяли себе пастухи, уходившие на сетер; Варда держали на другом корабле, а подруга-человечица уже который день была сама не своя. Ничего, улыбалась про себя молодая женщина, потерпите, ждать осталось совсем недолго. День, другой, третий – а там и до счастья рукой подать.

И вот наконец пришел день, когда кормщик Асгрейв, сидевший у рулевого весла на кнарре, приподнялся и, щурясь от солнца, громко сказал:

– Вижу остров Мьолль! Нынче вечером будем пировать в доме конунга!

Самые любопытные перебрались на нос корабля, высматривать землю, которая пока едва виднелась вдали, самые разумные принялись прихорашиваться, и только Йорунн не двинулась с места, неотрывно глядя на плывущие впереди драккары. Смэйни захлопотала вокруг нее, принесла цветные ленты и дорогие зеленые бусы, подарок Унн. Но девушка покачала головой:

– Лучшие украшения уже на мне, – она показала руку с колечком и дотронулась до висевшей на шее бусины. – Других мне не нужно.

Старушка только руками всплеснула. И ведь не поспоришь, так и есть!

Гребцы усерднее налегли на весла, и кнарр понемногу стал догонять остальные лодьи. Йорунн сидела и смотрела на приближающийся остров. Ждала, вдруг покажется на берегу приметный алый с золотом плащ.

Мьолль действительно чем-то напоминал Вийдфиорд – и отличался от него. Здесь не было высоких гор, только округлые зеленые холмы, похожие на пышные женские груди. Это был остров-женщина, прекрасный, плодородный, с мягкими изгибами берега, густыми лесами, голубыми глазами-озерами. Только теперь Йорунн поняла, почему с таким упорством Эйвинд и его люди стремились вернуть эту землю, хотя вокруг было немало красивых, утопающих в зелени островов. Мьолль для каждого был вроде суженой, единственной и желанной, без которой невозможно на свете жить и радоваться.

Первыми к берегу подошли два драккара. Бросили якоря, и люди стали выходить на причал, где их уже ждали. У ворот собралась целая толпа – все знали, что нынче Эйвинд конунг встречает ту, чей расшитый золотом подарок лежит на его плечах.

– Я привез тебе невесту, побратим, – сказал Асбьерн. – Она сейчас будет здесь, твоя Йорунн!

Вождь улыбался. То ли потому, что хорошие вести услышал, то ли оттого, что имя любимое прозвучало.

Вскоре причалил и кнарр. Расторопные хирдманны принесли сходни, и женщины на палубе расступились, давая дорогу ведунье. Эйвинд подошел ближе и протянул руку:

– Здравствуй, нареченная!

Глаза его смеялись. Йорунн улыбнулась в ответ:

– Здравствуй, Эйвинд конунг! – и медленно сошла к нему, такая красивая в своем простом светлом платье, с заплетенной по словенскому обычаю косой, спускавшейся ниже пояса. Вождь не утерпел, подхватил любимую, поднял над землей, осторожно прижал к себе… Так и стояли бы долго, если бы кто-то любопытный не выкрикнул из толпы:

– А свадьба-то когда будет?

– Моя бы воля была, – ответил Эйвинд, – я бы взял ее в жены сегодня. Но люди веселья хотят, праздника, да и невеста устала с дороги. Пусть вновь прибывшие отдохнут, обживутся немного, а уж потом соберем свадебный пир.

Йорунн ответила ему сияющим взглядом и вдруг, засмущавшись, спрятала лицо у него на груди.

Когда закончили разгружать драккар, Асбьерн сразу же отправился к Сакси. Молодой ведун теперь жил в доме конунга, в покоях, где на стенах висели не оружие и щиты, а звериные шкуры и тканые ковры с вышивкой, изображавшей путешествия Одина на Скидбладнире и битву асов с ванами. Ярл долго рассматривал рисунки, не зная, с чего начать разговор, и тогда Сакси заговорил первым:

– Знаю, зачем ты пришел, и хочу развеять твои сомнения. Не наказать тебя боги хотели, лишь вразумить и испытать, а с испытанием вы оба справились. Потому счастливым стал для тебя день, когда прогремела над Вийдфиордом первая гроза.

– Тогда на рассвете я увидел дракона, – проговорил Асбьерн. Молодой ведун лукаво улыбнулся:

– Это был знак того, что удача к тебе вернулась. Она будет с тобой и дальше, если ты останешься храбрым воином, справедливым вождем и преданным другом. И если не будешь давать опрометчивых клятв.

Ярл усмехнулся. Потом потянулся было к висевшему на поясе кошелю:

– Позволь отблагодарить тебя за мудрый совет…

– Погоди, – остановил его Сакси. – Мне твое серебро без надобности. Лучше пообещай, что когда твой сын подрастет, ты отдашь его на воспитание мне, а не Эйвинду. Ведуна из него не выйдет, но хитроумием своим он превзойдет многих. Я стану учить его, если позволишь.

Асбьерн, прищурившись, поглядел на Сакси. На мгновение представил похожего мальчишку, умного, дерзкого… только темноволосого, и с глазами голубыми, как у матери. Не такой судьбы он хотел для наследника рода МакГратов. Но если будут у него еще сыновья…

– Хорошо, – поразмыслив, ответил ярл. – Если такова воля богов, я выполню твою просьбу.

На острове Мьолль жило больше людей, чем в Рикхейме, и домов здесь стояло больше. И работали по хозяйству, пасли скот и возделывали посевы не свободные жители, а рабы, многие из которых еще помнили Торлейва конунга. При Олаве им жилось несладко: Стервятник кормил только тех, кто мог выполнять работу, вынуждая немощных и больных голодать. Ему было проще избавиться от них и привезти на остров молодых и сильных, купленных на торгу, таких, как Бёрк или Стейн. Непокорных быстро усмиряли, нерадивых жестоко наказывали, бесполезных морили голодом, а детей, рождавшихся у рабынь, с которыми забавлялись люди Олава, чаще всего выносили в лес. Потому возвращение сына Торлейва Щедрого стало для трэлей нежданным подарком судьбы.

Переселенцы из Рикхейма потихоньку обживались, привыкали к новым домам, к незнакомым людям, к местным обычаям. А тем, кто начал свой путь сюда с острова Хьяр, было уже не привыкать.

Снежка в первый же день с перепугу убежала в лес, но вскоре вернулась. На Мьолль не держали собак, а к волкам всегда относились с особым почтением, как к хранителям рода вождя. Потому она без всякой боязни могла ходить по двору и лежать где ей вздумается, чаще всего под боком у Варда. Или играть с ним вдали от жилища, у подножия холмов, где шумели высокие сосны, а на полянах цвел вереск.

– Хорошо тут, – сказала как-то Йорунн Эйвинду. – Как ни красив Вийдфиорд, а здесь все же лучше. Эта земля прекрасна, как сама Великая Мать.

– Мьолль и есть наша Великая Мать, – ответил конунг. – Многие поколения моих предков считали себя ее детьми. Ее материнской любви хватит на всех живущих ныне, и на тех, кто будет жить после нас, на наших внуков, и правнуков.

Щеки девушки слегка порозовели. Она улыбнулась:

– Вижу, крылья твои на этой земле широко раскрылись.

Эйвинд привлек ее к себе. Проговорил тихо:

– Это так. Но без тебя мне не взлететь…

Вечером накануне дня свадьбы они с Эйвиндом условились встретиться на берегу и прогуляться по острову. Йорунн немного припозднилась, стараясь закончить до заката узорную вышивку на свадебном платье, но когда пришла, вождя не увидела, зато встретила Сакси. Молодой ведун сидел на земле и любовался морем. Неподалеку у самой воды играли дети. Среди них была и белокурая девочка в длинной рубашонке, она что-то сосредоточенно лепила из мокрого песка.

– Солнце садится, – сказал юноша, заметив Йорунн. – Как твои дела, конунгова невеста?

– Хорошо. А как ты поживаешь? Эйвинд сказал мне, что ты был ранен. И что судьбу свою синеглазую нашел.

– Моя Сигрун, – кивнул Сакси, показывая на перемазанную в песке девочку. – Маленькая еще, долго ждать. Гораздо дольше, чем тебе, – он усмехнулся. – А раны в конце концов заживут. Здесь у земли огромная целебная сила.

– Я это чувствую, Сакси, – отозвалась Йорунн.

– Он ждет тебя вон там, – юноша махнул рукой вдоль побережья. – Хочет побыть вдвоем, без посторонних глаз.

Эйвинд услышал легкие шаги, обернулся. Увидел, как вечернее солнце медовыми искрами играет в распущенных волосах идущей навстречу девушки.

– Давно ждешь? – улыбнулась Йорунн. – А я с Сакси словом перемолвилась да на суженую его поглядела, – и покачала головой: мол, надо же, как бывает…

– Маленькая еще, – повторил Эйвинд слова ведуна. – Долго ждать. Лет десять, не меньше… Пойдем, я хочу показать тебе те места, где я бегал еще мальчишкой. Ничего не изменилось с тех пор. Почти ничего…

Эйвинд повел ее по берегу моря, а потом вдоль ручья в глубь острова. Они шли, слушая птичьи крики и журчание воды, и вскоре увидели среди деревьев каменный бок холма, с которого вниз, в крошечное озерцо, срывался небольшой водопад. Лес вокруг был пронизан лучами вечернего солнца. Эйвинд лег в густую траву, закинул руки за голову, Йорунн опустилась на колени рядом с ним.

– Красиво здесь, – тихо проговорила она, протягивая руку. Крошечные белые и голубые бабочки закружились возле нее. Одна села ведунье на ладонь, две или три опустились на плечи, запутались в волосах.

– С детства меня любят, – улыбнулась девушка, поворачиваясь к жениху. Эйвинд смотрел на нее задумчиво и ласково.

– Тебя невозможно не любить, Йорунн.

Он дотронулся до бусины, висевшей на шее девушки и сказал:

– Знаешь, как мой отец встретил свою суженую? Это было очень давно, когда седобородому Сигурду было меньше зим, чем мне сейчас. Моя мать только что надела одежду взрослой девушки и получила в подарок от своего отца пол-марки серебра – на это можно было купить у приезжих торговцев красивые серьги, платок из заморской ткани или дорогие янтарные бусы. Она долго смотрела и выбирала, но ни одно украшение не тронуло ее сердце, пока один из торговцев не показал ей эту бусину на шнурке и не сказал: «Смотри, это слеза Ледяного Великана, у которого украли возлюбленную». И моя мать отдала за эту бусину все серебро, которое у нее было, и носила ее потом, не снимая… А отцу тогда уже исполнилось семнадцать, и он был наследником, но пока что у него было больше гордости и бесстрашия, чем серебра и шлемов. Мой дед и его хёвдинги часто смеялись над ним, но однажды Торлейв собрал таких же, как он, молодых и отважных воинов, и собрался уйти в долгий поход к неведомым землям. Провожая его на берегу, дед со смехом сказал: далеко не уплывешь, испугаешься первого же шторма и вернешься! Мой отец ответил: это ты испугаешься за меня, когда я не вернусь после первого шторма, а я поплыву туда, куда задумал, и вернусь с богатой добычей. Дед снова рассмеялся и сказал: твою добычу по дороге растащат чайки, рабы околеют с голоду, а все серебро ты потратишь, чтобы заделать дыры в лодье. Отец на это ответил: мои враги околеют от зависти, когда я привезу столько рабов, сколько им и не снилось, а если мой корабль и начерпает воды, то лишь оттого, что просядет под тяжестью сундуков с украшениями, которые я подарю своей невесте. Дед захохотал и сказал: глупый мальчишка, ты вернешься на остров нищим, и ни одна девушка не пойдет за тебя. Тогда из толпы, собравшейся на берегу, вышла моя мать и громко сказала: я пойду за него! Даже если вернется домой без добычи – все равно пойду, потому что он самый храбрый на свете!

Тогда мой отец посмотрел на нее и сказал: вот эта девчонка станет моей женой, когда я вернусь. Дед усмехнулся и спросил: как же ты узнаешь ее, ведь до твоего возвращения может пройти несколько лет? А отец ответил: я узнаю ее вот по этой стеклянной бусине…

И он ушел в море, а мать стала ждать его. И через три года, когда отец со своей дружиной вернулся из похода на корабле, нагруженном рабами и серебром, он нашел мою мать и женился на ней. Они оба очень любили рассказывать эту историю нам, своим сыновьям. Хорошо, если ее запомнят те, кто продолжит наш род.

Йорунн выслушала его и негромко сказала:

– Так и будет. Но чаще всего нам придется рассказывать детям о том, как однажды на далеком, забытом богами острове встретились молодой конунг и словенская ведунья…

Глава 37

Следующий день вроде бы ничем особенным не отличался от предыдущих. На рассвете небо всплакнуло редким и теплым дождиком, а потом в светло-серых облаках появились просветы ясного неба. К полудню солнце уже вовсю сияло над зелеными вершинами холмов. И только Йорунн нынче все вокруг казалось удивительным, только для нее каждый миг отпечатывался в памяти, потому что в этот день сбывалась ее самая заветная мечта. В этот день перед людьми и богами ей предстояло стать женой конунга Эйвинда Торлейвссона, человека, которого она любила всем сердцем.

Свадебный пир на Мьолль собирали охотно и радостно. Пока готовили угощения, подруги помогали невесте причесаться и надеть нарядное платье. Гудрун подарила ей красиво вышитое очелье, Фрейдис – длинный, украшенный кистями пояс с игольничком, старая Смэйни вплела ей в косу новую шелковую ленту. Зорянка-Сванвид тоже хлопотала возле Йорунн, несмотря на то, что с самого утра ее понемногу прихватывало – приближались роды. Старшая сестра просила ее поберечь силы, но Зорянка беспечно улыбалась в ответ:

– Ничего, уж до свадьбы я дотерплю!

Столпившиеся у дверей маленькие девчушки с восхищением глядели на красавицу-невесту, то и дело выглядывали во двор – не появился ли жених. Наконец, снаружи донесся шум множества голосов, громкий стук оружия о деревянные щиты и радостные крики воинов, приветствующих вождя. Побледневшая от волнения Йорунн поднялась со своего места. Хотела что-то сказать подругам – и не смогла… Смеяна Глуздовна поклонилась ей по словенскому обычаю, а потом взяла девушку за руку и вывела во двор.

Там уже собрались все жители Мьолль, от мала до велика, и те, кого здесь считали гостями.А Йорунн видела одного лишь Эйвинда в красивой вышитой рубахе, стоявшего рядом с побратимом и хёвдингами и смотревшего на нее… Нарочно не торопясь, Смэйни подвела невесту к вождю, вложила ее руку в его ладонь и согнулась в низком поклоне.

– Будет тебе, – негромко сказал Эйвинд, обнимая за плечи старую няньку. Он наклонился и поцеловал ее в морщинистую щеку, а потом легко подхватил Йорунн на руки и понес ее к длинному дому. Старушка, улыбаясь сквозь слезы, глядела им вслед.

В доме их уже ждали накрытые столы. Жениха и невесту усадили на почетное место, над которым возвышались потемневшие от времени и копоти фигуры предков, хранителей рода Ульва. Повезло им уцелеть, как и Эйвинду – не поднялась у Стервятника рука на деревянных Богов, побоялся согнать их с места, накликать себе неудачу. И все равно это мало ему помогло…

Когда расселись все, даже рабы, поднялся Сакси, и вмиг в огромном доме повисла тишина. Молодой ведун поглядел с лукавым прищуром на Эйвинда, на Йорунн, и сказал:

– Эти двое так долго ждали дня свадьбы, что не стоит томить их долгими речами. Эйвинд сын Торлейва выполнил клятву, данную отцу, и теперь готов дать новый обет своей невесте. Говори, вождь, и да услышат тебя люди и боги.

Эйвинд повернулся к Йорунн, заглянул ей в глаза и сказал просто:

– Я буду любить и оберегать тебя так же, как предки мои любили и оберегали эту прекрасную землю.

Ведун посмотрел на девушку, и Йорунн ответила:

– А я обещаю, что буду любить тебя, как саму жизнь, и любовь моя никогда не угаснет. Да будет свидетельницей тому Великая Мать и все боги, которых почитают собравшиеся здесь люди.

Более она не добавила ничего. Да и не нужно было – все остальное сказали ее сияющие глаза и дрожащий от волнения голос.

По здешнему обычаю на голову невесте накинули легкое покрывало, а на колени ей и жениху положили символ Тора – молот. Это значило, что их клятвы услышаны и скреплены богами.

– За конунга! – громко сказал Асбьёрн, высоко поднимая наполненный пивом рог.

И начался свадебный пир. В самый разгар веселья пришло время для напутственного слова ведуна. Сакси встал, опираясь на посох, сидящие рядом хёвдинги передали ему кубок, наполненный сладким медом – после посвящения юноша хмельного не пил.

– Что сказать вам, нареченные, чтобы не соврать? – усмехнулся он и коснулся того места на шее, где остался след от стрелы. – Жизнь ваша будет светлой, но не безоблачной. А у вождей и их жен иначе не бывает. Но ваша любовь согреет в разлуке, исцелит и подарит новую жизнь. И помните: смерти нет. Есть бесконечная жизнь в бесконечных мирах, где любящие души встречаются вновь и вновь, чтобы разделить одну судьбу на двоих…

Молодой ведун подмигнул Йорунн и отпил из кубка. Последние его слова мало кто понял, но все одобрительно загудели – предсказание было добрым. Девушка опустила глаза. И снова ей показалось, что сказано было не просто так. Но думать о его словах сегодня не хотелось. Голова слегка кружилась, сердце замирало… Йорунн настолько была не в себе, что и не заметила, как вскоре Халльдор и Гудрун под руки вывели из-за стола Зорянку, судорожно сжимавшую широкий подол платья. Две женщины постарше вышли за ними следом – помочь принять младенца, который вот-вот должен был появиться на свет.

А праздник шел своим чередом. Вставали со своих мест славные хёвдинги, поднимали над священным огнем кубки с вином и пивом, говорили хвалебные речи о вожде. Не забывали и о невесте: Лейдольв сказал красивую вису о том, что люди на острове Хьяр и в Рикхейме любили молодую ведунью не только за красоту и ум, но и за доброе сердце; Инрик Вилфредссон припомнил, как вылечила Йорунн одного из людей его отца. Датчанин пил и веселился вместе со всеми, лишь иногда пристально поглядывая в сторону невесты и жениха. И тогда сквозь хмельное веселье проступала в его взгляде неодолимая тоска… Впрочем, чем чаще поднимали кубки, тем реже он искал глазами Йорунн. А потом усадил к себе на колени хорошенькую рабыню и вообще забыл обо всем.

Его побратим тоже пил много, но не хватал красивых девчонок за руки, не тянулся поцеловать, не просил сесть с ним рядом и попробовать сладкого меда. А когда пришла его очередь пожелать удачи Эйвинду конунгу и его нареченной, Харальд поднялся и сказал:

– Пусть вам никогда не придется терять самое дорогое.

А потом сел и, не глядя ни на кого, осушил свой рог.

Как и полагалось, Йорунн первой проводили в покои вождя. Прислуживавшие ей девушки помогли невесте раздеться и снять украшения, расплели косу и расчесали ее длинные волосы, а потом поклонились и ушли. Йорунн села на край постели, огляделась, прислушалась. Скоро за дверью раздадутся знакомые шаги, и Эйвинд войдет к ней уже не как жених, а как муж… Обо всем остальном трудно было даже подумать без волнения и трепета. Девушка поправила прядь волос и глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Ох, Матушка, скорее бы это случилось… а лучше не сейчас, потом, потом…

Тихо скрипнула дверь, и в покои вошел Эйвинд. Молодая ведунья медленно поднялась, и конунг приблизился к ней, обнял и крепко прижал к себе.

– Моя Йорунн, – негромко сказал он. – С этого дня – и до самой смерти…

Он хотел что-то еще сказать, но передумал, просто наклонился и приник к ее губам нетерпеливым поцелуем. Его ладони заскользили по спине девушки, пальцы запутались в ее волосах. Йорунн обвила его шею руками, и Эйвинд чувствовал, как постепенно девичья застенчивость уступает место страсти.

…Они еще слышали доносящийся издалека шум праздника, но с каждым мгновением им все больше и больше становилось не до него. Но неожиданно шаги и тревожные голоса послышались совсем рядом, и Эйвинд поднял голову, напряженно вглядываясь в полумрак. Мысль пронеслась как удар ледяного ветра: дозорные заметили корабли…

Йорунн увидела, как изменилось его лицо.

– Что там? – еле слышно спросила она.

Эйвинд зашарил рукой по постели, нашел рубаху и стал ее надевать. За дверью робкий женский голос тихонько позвал:

– Йорунн…

Девушка сразу узнала подругу. Тот, кто пришел вместе с Фрейдис, громко кашлянул, и чужим от смущения голосом проговорил:

– Брат… тут такое дело…

Эйвинд поднялся, в одно мгновение превратившись из ласкового мужа в рассерженного вождя, подошел к двери, отодвинул засов. Йорунн поправила рубашку и села, прислушиваясь. Асбьерн рассказывал торопливо, словно он сам был виноват в том, что случилось:

– Жена Халльдора только что родила сына. Роды были трудными: мальчишка оказался слишком большим для своей матери. Да еще пуповина туго обвилась вокруг шеи… Халльдор принес щедрую жертву богам, но они отказались его услышать.

– А я-то чем помогу? – нахмурился вождь.

– Не ты… Сванвид просила позвать Йорунн.

Эйвинд медленно закрыл дверь. Обернулся к жене – та уже соскочила с постели и принялась живо связывать в узел волосы. А потом на мгновение приникла к нему, заглянула в глаза, прошептала:

– Прости, желанный мой. Не своей я волей живу. Потерпи немного, я скоро...

Он сжал ее в объятиях, потом отпустил. Йорунн метнулась было к дверям, но строгий голос мужа заставил ее замереть:

– Стой! Куда?

Девушка растерянно обернулась. Неужели оставит, не позволит помочь?.. Эйвинд смотрел на нее, сдвинув брови, но глаза его улыбались:

– Платье надень.

В доме, где была роженица, царил настоящий переполох. Йорунн бегом прибежала туда и первым делом выставила за порог тех, от кого толку было мало. Остались только Фрейдис и Гудрун, не отходившая от сестры. А та все пыталась подняться с широкой лавки и с плачем тянула руки к неподвижному, обмякшему тельцу, которое тормошила местная повитуха.

– Халльдор! – громко позвала Йорунн, и когда дверь приоткрылась, не попросила – приказала: – Неси скорее холодной воды!

А сама торопливо вытащила из прихваченного в спешке ведовского ларца оберег, подарок Ботхильд, и надела его на шею мальчика. Ребенок не дышал, хотя был еще теплым. Йорунн прижалась ухом к его груди, но ничего не сумела расслышать. Тут как раз распахнулась дверь, и перепуганный Халльдор поставил полное до краев ведро на утоптанный пол.

Йорунн осторожно взяла ребенка на руки…

Матушка, Мать Великая, не своей волею приступаю, с твоего позволения! Услышь меня, помоги мне, родимая! Вода-водица, словом живительным заклинаю – отгони от безвинного погибель, дай ему силу, вдохни в него жизнь!

…и опустила ненадолго в холодную воду.

Так учила ее еще матушка Велена, и Ботхильд рассказывала: если дитя чуть задохнулось – вода поможет. А если нет – значит Морана-Смерть цепко держит его за шею. Тут уже не пугать, воевать с ней надо.

Младенец не шевелился. Не помогла целительница-вода. Значит, все же Морана… Ох, Лешко, вовек не забуду твоей доброты, до самой земли поклонюсь при встрече! Йорунн опустила мальчишку на лавку, взяла заговоренную Перунову секиру и стиснула ее в руке. Почудилось или нет, но в тот же миг словно что-то холодное и чужое отскочило от новорожденного, забилось в темный угол… Тогда девушка вдохнула побольше воздуха и принялась вдувать его в рот ребенка, то надавливая пальцами ему на грудь, то резко отпуская.

Волей Матери, Силой даденной, гневом Перуновым, велю тебе, Морана-Смерть: убирайся на семи ветрах, на черных волках за быстрые реки, под холодные горы! Прочь от Живы беги без желанной добычи, до срока начертанного, до часа назначенного! Прочь! Прочь! Прочь пошла!

Последние слова она не проговорила мысленно – прокричала почти в исступлении. От резкого порыва ветра хлопнула дверь, заставив притихших женщин вздрогнуть. Снаружи, откуда-то из-под крыши, тяжело взлетела устроившаяся было на ночлег птица, и почти сразу же мальчишка зашевелился, судорожно всхлипнул и запищал… сперва тоненько и жалобно, а потом так громко, что, наверное, слышно было даже в длинном доме.

Матушка, милая, родная, спасибо тебе! Батюшка Перун, поклон тебе низкий!

Йорунн передала его в руки матери, и заплаканная, но уже улыбающаяся Сванвид осторожно приложила сына к груди, согрела своим теплом. Счастливый Халльдор все тянулся то потрогать малыша, то подержать в ладони его крошечную ручку.

– Оберег пусть останется с ним, – вытирая взмокший лоб, проговорила молодая ведунья. – И теперь ничего не бойтесь: Великая Мать держит его на своих ладонях, Перун-охранитель рядом на страже встал.

Гудрун бросилась обнимать ее, зашептала на ухо благодарственные слова. Сванвид тоже силилась что-то сказать, но вместо этого снова расплакалась. А Халльдор посмотрел на Йорунн и сказал:

– Сейчас я жалею, что у меня не родилась дочь. Я бы дал ей твое имя.

Девушка опустила крышку ларца и устало ответила:

– Не гневи духов рода, пославших тебе удачу. Лучше назови сына в честь старшего брата – Эйвиндом…

Прежде чем вернуться к мужу, Йорунн зашла в чуть теплую баню и вылила на себя три ведра чистой воды. Потом растопила очаг и наскоро высушила волосы. В маленькое окошко у самой крыши было видно, что солнце давно уже село, и на небе загораются первые звезды. Понемногу затихало и веселье возле длинного дома.

– Ну, что там? – спросил Эйвинд, когда девушка вернулась в покои. Йорунн подошла, опустилась рядом на край постели, прижалась щекой к его плечу. Не такой представлялась ведунье ее свадебная ночь. Да и конунгу, ожидавшему ее в одиночестве – тоже.

– Обошлось, – улыбнулась она, распуская волосы. – Завтра утром Халльдор возьмет чашу и меч и при всех даст наследнику имя. А когда мальчишка вырастет, расскажет ему, что тот, едва появившись на свет, сражался со Смертью и победил.

Эйвинд молча кивнул, и ей показалось, что он все еще сердится. Тогда она взяла его лицо в ладони, развернула к себе, коснулась губ легким поцелуем:

– Ты бы потом себе не простил, если бы сын Халльдора умер, – прошептала она, глядя в любимые глаза. – Да и я бы всю жизнь этот камень на сердце несла.

Вождь усмехнулся. Совсем не сердито, скорее даже весело.

– Я знал, кого в жены беру. И ждать привык за долгие годы… Вот только боюсь, как бы еще кто не захворал, пока мы тут с тобой сидим да беседуем.

Йорунн тихонько рассмеялась. А потом, опустив взгляд, стала неловкими от смущения пальцами распускать завязки на платье…

Едва небо на востоке окрасилось в розовый цвет, молодая ведунья тихо вышла из дома и направилась к морю. Постояв немного у самой воды, она отправилась дальше, по берегу, до знакомого ручья и поляны, возле которой шумел водопад. Там Йорунн отыскала подходящее место, раздвинула мокрую от росы траву и опустила в ямку засохший кусочек дёрна. Крохотную частицу родимой стороны, еще весной привезенную со словенского берега, из леса, где стоял маленький домик, в котором она родилась.

– Живи-приживайся, родная землица, пускай глубоко свои корни, – приговаривала она, – чтобы в сердце моем сплелись воедино прежняя родина, лежащая за морем, и эта земля, хозяин которой Эйвинд Торлейвссон, правнук славного Ульва. Муж мой любимый...

Йорунн подняла голову. Занималось утро, и солнце вовсю золотило верхушки сосен. Начался новый день, и новая жизнь; долгая ли, короткая, счастливая или нет – кто знает…

Глава 38

Последний месяц лета выдался солнечным, но прохладным, и листва на деревьях рано стала желтеть. Поговаривали, что осень будет пасмурной и дождливой, а зима на редкость суровой – слишком уж теплые дни стояли нынче с самой весны. Не бывает здесь, в северных краях так, чтобы холода и непогода не взяли свое: погрелись, порадовались, и будет.

Каждый день после полудня Сакси поднимался на высокий утес и долго смотрел куда-то в морскую даль, слушал шепот волн и пение ветра. Иногда вместе с ним поднимался и Харальд хёвдинг. Стараясь не мешать ведуну, он садился поодаль и ждал. Может, надеялся, что Сакси что-нибудь скажет ему, но Посвященный молчал.

Люди на острове тоже проводили дни и ночи в ожидании. Мало кто говорил об этом, но все знали, что совсем скоро Эйвинд конунг отдаст приказ насаживать на форштевни свирепых носовых драконов. Поэтому заранее приготовили оружие и броню, сложили катки возле корабельных сараев, проверили оснастку. Кормщики осмотрели днища каждого из пяти драккаров, прошлись где надо смолой. Корабль, раньше принадлежавший Гисли Олавссону, был неплохим. Теперь его называли словенским, а еще чаще Радимовым.

– Я думал, ты отдашь его мне, – однажды упрекнул старшего брата молодой Халльдор. На что Эйвинд ответил:

– В одиночку ты не управишься с кораблем. У вождя словен есть свой хирд, а у тебя еще нет.

И как бы ни было обидно Халльдору, он согласился, что решение вождя было справедливым. Ничего, рассудил он, пройдет немного времени, подрастут на острове юные храбрецы, и лучших из них он возьмет под свою руку. А потом отправится с ними в поход и в честном бою добудет себе любой корабль, какой пожелает!

В тот день со стороны моря ощутимо дохнуло холодом, и Сакси увидел в этом недобрый знак. Он не стал ничего высматривать у горизонта, а сразу спустился вниз и отправился к Эйвинду.

– Олав Стервятник плывет сюда, – сказал он, глядя прямо в глаза конунгу. – Его драккары еще далеко, но я слышу, как северный ветер расправляет их паруса, и как люди под ними поют победную песню.

– Как скоро они доберутся до острова? – спросил Эйвинд. Лицо вождя оставалось спокойным, словно речь шла не об Олаве.

Сакси задумался. Потом честно ответил:

– Море переменчиво в эту пору, и даже мне не известно, в какую сторону завтра подует ветер. Но день или два на сборы у тебя есть.

– Мы выйдем раньше, – решительно проговорил Эйвинд. – И встретим корабли Олава задолго до того, как он сможет увидеть Мьолль. Я не желаю, чтобы Стервятник коснулся моей земли даже взглядом.

Сакси пожал плечами – мол, делай как знаешь. А потом попросил:

– Возьми меня с собой, конунг. Тебе может понадобиться мой совет.

– В бою мне советы выслушивать некогда, – отрезал вождь. – Был бы ты воином, я бы еще подумал, а так… Останешься здесь, долечивать раны да за невестой приглядывать.

Он усмехнулся и хлопнул ведуна по плечу. Сакси ничего ему не ответил. Молча проглотил обиду, повернулся и ушел. С вождями не спорят. Особенно если и спорить не о чем.

Корабли уходили на следующий день. Перед тем, как спустить на воду боевые лодьи, Эйвинд конунг подозвал к себе побратима и сказал ему:

– Оставь свой драккар на острове. Пойдешь с Радимом на его корабле. Все равно словене одни с ним не справятся.

Его решение не понравилось Асбьерну. Ярл привык к своему драккару, пусть не такому большому и грозному, как другие, и не хотел отправляться в поход под чужим парусом.

– Если людей не хватает, пусть на острове остается словенский корабль, – ответил он конунгу. – А Радим с дружиной поплывут на моем. Я не ходил на лодье, принадлежавшей Олавссону, я не знаю ее и, по правде сказать, у меня не лежит к ней душа. Я бы согласился испытать ее в море, но только не теперь, когда нас ждет бой.

– Я тоже не знаю, хорош или плох этот корабль, – отозвался Эйвинд. – Но я знаю тебя, Асбьерн. Мне нужен этот драккар, и я верю, что ты сумеешь справиться с ним. Не зря же тебя называют Счастливым.

Корабли приготовили быстро – поставили мачты, убрали под палубу оружие, луки и стрелы, повесили на борта щиты. Те, у кого были семьи, прощались с родными, обнимали жен и детей.

Из воинов только Хаука не брали в поход. Он еще не окреп, раны его полностью не затянулись, и толку от него в бою было бы мало. Так сказал Эйвинд, и Хаук не посмел перечить вождю. Невеста, рыжеволосая Гуннхильд, привела его на берег, и теперь он с завистью поглядывал на друзей, сновавших туда-сюда по сходням. Они будут сражаться за конунга в битве, которую тот ждал четырнадцать зим… а его оставляли на острове с женщинами, стариками да малыми детьми. Вот неудача!

Йорунн приделала к Перуновой секире шнурочек и надела оберег на шею мужу.

– Носи его, не снимая, – попросила она. – Он пригодится тебе в бою. И возвращайся с победой.

– Обещаю, – Эйвинд ласково коснулся ее щеки. – А ты ничего не бойся. У нас четыре драккара, у Стервятника три. Вряд ли нынче ему улыбнется удача.

Йорунн знала, что накануне конунг ходил в святилище и принес щедрые жертвы Одину и Ньёрду, и не сомневалась в том, что боги и теперь будут благоволить Эйвинду. При мысли о разлуке не закипали слезы в глазах, не сжималось от боли вещее сердце. Это был добрый знак.

Датчане первыми подняли якоря и отошли от берега. Потом Асбьерн громко крикнул: «Снимаемся!», дружно плеснули весла, и пестрый драккар медленно поплыл прочь от острова. Фрейдис неотрывно смотрела ему вслед, стоя почти у самой воды. Старая Смэйни накинула ей на плечи шерстяной плащ, чтобы госпожа не простудилась. Ветер нынче и правда был слишком холодным.

Наконец пришла очередь Мстящего Волка. Эйвинд поднялся на его палубу одним из последних. Нашел взглядом стоящую на берегу Йорунн, махнул ей рукой. И только потом, повернувшись, заметил на своем корабле Сакси.

– Я же велел тебе остаться! – рассердился вождь. – Когда ты научишься слушать, что тебе говорят?

– Я пришел только чтобы пожелать вам удачи, – ответил ему молодой ведун. – Хорошие времена настанут, когда Стервятник умрет, и когда меч Торлейва конунга вернется на Мьолль. Пусть он не дрогнет в твоей руке и сделает то, что должно.

– Так и будет, – ответил Эйвинд и дал знак, чтобы ведуна проводили на берег. На сходнях Сакси обернулся:

– Запомни мои слова, вождь. Он должен умереть. Иначе не будет покоя ни живым, ни тем, за кого ты собираешься отомстить.

Эйвинд молча кивнул. Длинные весла ударили по воде, и корабль стал разворачиваться. Сакси провожал его взглядом и кусал губы.

Вскоре четыре драккара скрылись из виду, и люди на берегу разошлись по своим делам. Теперь оставалось самое трудное – ждать…

Ветер с самого утра надувал паруса, словно берег силы людей. Драккар Асбьерна и Радима шел первым, остальные держались чуть позади. Ярл уже успел побороть свою досаду: чужой корабль оказался хорошим. Да и вряд ли Олав Стервятник позволил бы своему сыну ходить в море на никудышной лодье.

Гребцы сидели на скамьях под растянутым парусом, прячась от ветра под кожаными плащами. Сегодня им не удавалось погреться, работая веслами. Кто-то от скуки перебирал в чехлах стрелы, кто-то в сотый раз проводил точильным камнем по острому лезвию меча или секиры.

– Асбьерн! – крикнул стоявший на носу вождь словен. – Я вижу вдалеке корабли!

Все разговоры мгновенно смолкли. Люди вставали и выглядывали вперед, туда, где у самого горизонта показались две темных точки. Нет, не две. Три.

Ярл быстрыми шагами направился на нос, впился взглядом в морскую даль. Потом подозвал к себе бывшего раба, крепкого парня, получившего от Эйвинда свободу и меч, и спросил:

– Это они?

Вольноотпущенник долго всматривался, а потом ответил:

– Впереди идет черный драккар Олава, его не спутаешь с другими. Чуть позади два корабля его хёвдингов… а четвертый мне не знаком. Я его раньше не видел.

– Четвертый? – резко обернулся Асбьерн. Радим тоже внимательно пригляделся и выругался сквозь зубы. Трудно не ошибиться, когда корабли очень далеко и идут не под парусом, а на веслах.

Мстящий Волк плыл совсем рядом, и ярл видел, что от этой новости у Эйвинда тоже поубавилось радости. Силы были равны. Что ж, тем лучше: немного чести победить врага, уступающего по силе! Гораздо почетнее встретиться в бою с равным и вырвать у него победу.

– Боги рассудили справедливо! – крикнул побратиму Асбьерн. – Это сражение надолго запомнится!

Он отдал приказ, и его воины живо надели под плащи крепкую броню, приготовили луки и стрелы. Шлемы и оружие попрятали под скамьи, но так, чтобы их можно было легко достать. На других кораблях делали то же самое.

Темноволосый и самый малорослый из воинов набросил на плечи дорогой светло-синий плащ, который обычно носил Гисли, и встал на носу. Олав догадается, что его обманули, но не раньше, чем исполнится задуманное Асбьерном.

Драккары Стервятника приближались. Они шли тяжеловато – было похоже, что в трюмах полно рабов и добычи. Четвертый корабль, скорее всего свейский, взятый в бою, сидел в воде глубже остальных. Такой не будет особенно проворным в бою, да и от погони вряд ли уйдет.

– Готовьте крючья и багры! – велел своим людям ярл. – И сидите тихо, пока не услышите пение рога!

Черная боевая лодья была уже совсем близко, и викинги Олава все пытались рассмотреть, кто же идет вместе с кораблем его сына. Вряд ли они понимали, что происходит, но хвататься за оружие не спешили. И это было хорошо.

На мгновение ветер переменился, и на пестром драккаре услышали хриплый окрик:

– Эй, Гисли! Кто это с тобой?

Эйвинду голос показался знакомым. Он внимательно пригляделся к стоящему возле форштевня могучему викингу, чьи белые волосы у висков были заплетены в длинные косы. Олав Стервятник почти не изменился за эти годы. Только полностью поседел.

Расстояние между кораблями уже равнялось полету стрелы. Эйвинд стремительно прошел на нос Мстящего Волка, и молодой Халльдор подал ему ясеневое копье.

– Я Эйвинд, сын Торлейва конунга, которого ты предал! – скозь шум ветра и волн донесся яростный голос. – И я пришел отомстить!

Он поднял тяжелое копье и с силой метнул его в сторону черного корабля. Так издревле вожди начинали бой, чтобы прославить Одина и заручиться его поддержкой. Копье вонзилось в изонутую шею носового дракона – совсем рядом с головой Олава.

Один за другим пропели два боевых рога. На лодье Олава воины кинулись к висевшим по борту щитам.

– Ветер попутный и нам, и смерти, – одними губами прошептал Асбьерн и махнул рукой. Целая туча стрел поднялась над морем и обрушилась на черный драккар. Послышались крики раненых и отборная брань – викинги в спешке надевали кожаные брони и шлемы. И полетел в ответ вопль, полный ненависти и злобы:

– Один раз тебе повезло, безродный щенок! Другого раза не будет!

Олав не зря кормил своих воинов: даже когда их застали врасплох, они не струсили и приготовились отразить неожиданную атаку. Многие из них, должно быть, ничего не знали о Торлейве конунге, и о том, что случилось на острове Хьяр. А если и слышали, то только слова самого Олава. Вряд ли Стервяник стал бы рассказывать им правду.

Драккар одного из его хёвдингов ринулся наперерез Мстящему Волку. Гребцы изо всех сил работали веслами – заслонить корабль вождя, не подпустить к нему чужака. Но Лодин по приказу Эйвинда резко повернул руль и увел Мстящего Волка в сторону, пропуская вперед драккар Инрика. Две боевые лодьи столкнулись бортами, накрепко сцепились когтями багров. На обеих палубах закипел бой.

Корабль Эйвинда описал полукруг и снова стал приближаться к черному драккару. С другой стороны к нему уже шел драккар Харальда, но Олав привык сам выбирать, с кем сражаться. Весла в гребных люках заходили быстрее, и корабль Стервятника хищной птицей полетел вперед, целясь укрепленным форштевнем в бок пестрой лодьи, когда-то принадлежавшей Гисли.

Третий его драккар шел рядом, не отставая; четвертый не спешил вступать в бой и держался поодаль, хотя воины на нем вооружились и приготовили луки. Быть может, Стервятник и его хёвдинги решили, что одолеют противника и без его участия. Или боялись потерять добычу, заполнявшую его трюм.

Асбьерн, сам вставший к рулевому веслу, не мог допустить, чтобы окованный медью форштевень черной лодьи врезался в борт его корабля и расколол его. Но и уйти он уже не успевал… Переложив руль, он все же сумел сделать так, что удар пришелся вскользь, и едва успел прикрыться щитом – лучники Олава били в упор. Крючья и багры подтащили драккары вплотную друг к другу, викинги, размахивая секирами, перепрыгивали через борт. Асбьерн видел, что люди Радима, не привычные к морскому бою, растерялись и готовились лишь защищаться. И что корабль Харальда и Мстящий Волк еще только сбросили паруса и разворачиваются в их сторону. И подумал, что Олав не зря нацелился именно на его лодью – матерый, опытный хищник почуял здесь легкую добычу.

Но он ничего не знал ни о самом Асбьерне, ни о верных ему братьях-хьяльтландцах, вновь получивших свободу.

Бёрк и Стейн сражались с яростью берсерков, и измотанные длительной греблей викинги падали под ударами их мечей, чтобы больше уже не подняться. Асбьерн крушил чужие щиты и отбрасывал в стороны копья. Когда разлетелся в щепки его собственный щит, ярл подхватил еще один меч, выпавший из руки умирающего врага. Поглядев на него, словене воспрянули духом и перестали жалеть о том, что под ними шаткая палуба, а не твердая земля. Бились они так, что к ним боялись соваться: один удар – одна жизнь!

И тут пестрый корабль содрогнулся – в другой его борт ударил деревянной скулой еще один драккар Олава, а в того уже вцепился мертвой хваткой Мстящий Волк. С корабля Харальда воины перепрыгивали на Стервятникову лодью, не дожидаясь, пока борт вплотную притянут к борту. Корабельные палубы превратились в сплошное поле боя, на котором Эйвинд конунг и вождь датчан с разных сторон пытались пробиться к Олаву. А тому было все равно, кого убивать. Лишь бы лилась кровь во славу Одина, дарующего победу!

Асбьерн заметил его первым. Увидел, как Стервятник несколькими взмахами меча расчистил себе путь – несмотря на то, что он многим годился в отцы, сил у него было еще много. Вот Олав наклонился и поднял с окровавленной палубы смятый светло-синий плащ. Бесцветные глаза под густыми бровями мигом обшарили все вокруг, и хриплый крик заглушил даже лязг оружия:

– Где мой сын?

– Ждет тебя в сумрачном царстве Хель, в пучине холодной реки Слид, где трусу самое место! – ярл смело шагнул вперед. Олав выпрямился и сжал рукоять меча так, что побелели костяшки пальцев.

– Да кто ты такой? – прорычал он, подбираясь, как зверь перед прыжком. – Другой женовидный наследник Торлейва?

Асбьерн с трудом сдержался, чтобы не броситься на Стервятника и не обрушить на него всю свою ярость. Нет, это был не его бой. Олав не предавал его отца, не отнимал его землю, не мучил его любимую. Потому и убить Олава должен был не он, а Эйвинд. Или Харальд – кому повезет.

Не дождавшись ответа, Стервятник взмахнул мечом, но ярл был готов и отбил удар. Потом еще один. И еще. Несколько раз он мог ранить Олава, но не позволил себе даже такой малости. Это был не его бой. И не его право.

– Оставь его! – услышал он громкий голос Харальда, но так и не понял, к кому обращался датчанин. Олав медленно обернулся и брезгливо поморщился:

– Еще один сосунок!

Харальд хёвдинг сквозь зубы ответил:

– Это лучше, чем быть стариком, крадущим чужих невест для своего слабосильного сына!

Олав расхохотался:

– Стало быть, ты – тот самый Харальд, о котором твердила девчонка из Готланда? Быстро же она забыла тебя в обьятиях моих хирдманнов!

Датчанин метнулся к нему, занося для удара боевой топор. Его противник был выше ростом и крепче, он видел немало битв и из многих выходил победителем. Но на стороне Харальда сейчас сражалась жгучая как огонь ненависть: это она придавала хёвдингу сил, легко отражала и наносила удары. И это она помогла ему на мгновение опередить Олава и полоснуть широким лезвием топора по дорогой кольчуге, защищавшей плечо.

Стервятник охнул от неожиданности и увидел, как разбитые звенья окрасились кровью. Улыбка Харальда напоминала оскал. Рана была не опасна, но бой не закончился. То ли еще будет впереди!

– Харальд! – Эйвинд пробивася к ним сквозь гущу сражавшихся. – Остановись!

Датчанин упрямо мотнул головой и снова набросился на Стервятника. Под его натиском тот отступил на шаг… и пропустил еще один скользящий удар по бедру. Харальд коротко и зло рассмеялся. Боги благоволили ему сегодня!

– Старый падальщик, лишенный удачи! – крикнул он. – Я заберу твою жалкую жизнь, а тело отправлю на корм рыбам!

Кто-то крепко схватил его за плечо. Хёвдинг сердито рявкнул и попытался вырваться, но не смог – хватка у Эйвинда была железная.

– Оставь его мне, – раздельно проговорил конунг. – Это не твоя битва.

– Месть моя будет полной, только когда Стервятник умрет! – стиснув зубы, ответил Харальд. – И он умрет от моей руки!

Олав поглядел на них, опустил меч и ухмыльнулся:

– Поглядите-ка, два недоноска сейчас перережут друг другу глотки за право убить меня. А ведь я могу запросто прикончить обоих!

Эйвинд поглядел на него без всякого выражения. И в последний момент перехватил поднявшийся было топор датчанина:

– Не многовато ли ты берешь на себя, Харальд сын Гутрума? Отправил в Хель Олавссона – и будет с тебя.

Харальд яростно дернулся, вырвал топор из рук Эйвинда, и в глазах его на мгновение вспыхнула злоба. Но в это самое время Олав Стервятник с ревом выхватил из-за пояса тяжелый боевой нож и пустил его в убийцу своего сына. Если бы Харальд смотрел в его сторону, он бы увернулся или закрылся щитом. Или отбил летящее жало широким лезвием топора…

Ни Эйвинд, ни стоявший неподалеку Асбьерн не успели ничего сделать. Нож вошел в шею Харальда по рукоять, кровь брызнула во все стороны и рекой потекла по чешуйчатой броне. Лицо датчанина побелело. Он запрокинул голову, пошатнулся и выронил топор. Одними губами прошептал: Йонна… И упал.

– Один готов! – прохрипел Олав. – Теперь возьмусь за другого!

Эйвинд встретился с ним взглядом… и впервые за долгое время Стервятнику стало не по себе. В глазах молодого Торлейвссона он увидел свою судьбу, и она показалась ему безрадостной. Холодные волны с осколками льда, острия мечей в мутном потоке – или тесные клети, сплетенные из ядовитых змей. Что уготовит ему неподкупная владычица Хель?

– Я не убью тебя в битве, – проговорил конунг. – Ты не умрешь, как подобает воину, и не отправишься пировать в Вальхаллу. Я лишь заберу у тебя отцовский меч. Он должен вернуться домой.

– А не боишься, что этот меч отправит тебя к праотцам? – прорычал Олав. Он все еще надеялся, что его хёвдинги придут к нему на помощь.

Эйвинд ответил:

– Бояться – удел трусов, таких, как ты.

Два меча с лязгом отскочили друг от друга. Теперь Олаву было не до насмешек: светловолосый вождь оказался опасным противником. И ярость не ослепляла его, не превращала в берсерка – она была холодной, как лед, и оттого пугающей до дрожи.

Одному из хёвдингов Олава все же удалось пробиться к своему вождю. Но на пути рыжебородого великана встал Асбьерн, и его мечи приняли на себя удар секиры. Теперь ярлу уже не нужно было себя сдерживать, и вскоре хёвдинг, захлебываясь криком, тяжело упал между скамьями и затих.

Под натиском Торлейвссона Олав вынужден был отступать. Шаг, другой – и вот он оказался прижатым к борту корабля. Долгая схватка измотала его, помощи ждать было неоткуда. Всюду лежали тела погибших, и больше половины из них были его людьми... Кажется, боги отвернулись от него, но Олав упрямо не хотел в это верить.

– Один! – взревел он и, собрав последние силы, нанес удар. Меч, выбитый из руки Эйвинда, перевернулся в воздухе и с тихим плеском упал в воду.

– Передай отцу, что он вырастил никчемного сына! – прохрипел Олав и замахнулся снова. Но Торлейвссон чудом ушел от свистящего лезвия и при этом успел подхватить с палубы брошенный кем-то топор. А потом не острием – обухом, крепко ударил Стервятника в висок.

…Мир рухнул, и темные воды реки Слид накрыли Олава с головой. Скользкие холодные змеи обвили и сжали его шею…

Эйвинд конунг бережно поднял отцовский меч, выпавший из рук поверженного врага, вложил его в ножны. И, подозвав своих воинов, указал на бесчувственное тело:

– Свяжите его и отнесите на мой корабль.

Глава 39

Сражение понемногу затихало. Кое-где на Стервятниковых лодьях добивали тех, кто упорно сопротивлялся, но большинство кораблей уже были очищены. Хуже всех пришлось, как ни странно, Инрику – пока датчане рубились с людьми Олава на первом втянувшемся в бой драккаре, их начали обстреливать лучники с четвертого, стоявшего в стороне корабля. Многие были ранены и убиты; но неожиданно поток стрел прекратился. Уже потом Инрик узнал, что драккар этот был немецким, недавно захваченным, и в трюме его сидело десятка три пленных саксов. Они-то и выбрались потихоньку во время боя, похватали оружие и живо расправились с викингами, которых оказалось вдвое меньше числом.

– Они поступили храбро, и я вернул им свободу и их корабль, – рассказал Вилфредссон. – Пусть уплывают. Нам хватит другой добычи.

– Мудрое решение, – согласился с ним Эйвинд. – Иначе тебя ждал бы еще один бой.

Весть о гибели побратима опечалила Инрика. Но когда он увидел, как связанного и еще живого Стервятника волокут и бросают в трюм, скорбь уступила место гневу.

– Почему ты не убил его? – набросился он на Эйвинда. – Для чего оставил трусу его никчемную жизнь?

Конунг ответил:

– Потому, что я хотел для него бесславной смерти. А не такой, что ведет по небесной дороге прямо в обитель богов.

И более ничего добавлять не стал. Сейчас его больше заботил не Олав, не пленники и не добыча, а воины, храбрость которых принесла ему победу.

Редкая битва обходится без потерь. Так бывает, если викингам попадается торговый кнарр, на котором идут не воины, а купцы, не умеющие сражаться. Но когда встречаются несколько боевых кораблей, полных отчаянных бойцов, многие хирдманны гибнут во время схватки или чуть погодя умирают от полученных ран. В этот раз неудача постигла воинов Олава – со всех четырех драккаров собрали чуть больше двадцати пленных, способных перенести дорогу. Но и на кораблях, шедших с острова Мьолль, опустели скамьи…

Радим потерял одного из дружины; другой из последних сил боролся за жизнь. Сам вождь словен передвигался с трудом, волоча искалеченную в бою ногу… Люди Асбьерна были ранены все до единого, даже могучий Бёрк и проворный Стейн, а души шестерых его воинов уже направлялись к воротам Вальхаллы. Сам ярл не нашел у себя ни одной царапины, которую можно было назвать настоящей раной. По крайней мере, он так сказал.

На палубе Мстящего Волка в ряд лежали двенадцать погибших, и Эйвинд, проходя мимо, застыл на месте, узнав в одном из них Лодина. В груди кормщика торчал обломок копья. Молодой Халльдор сидел на палубе возле него, чуть покачиваясь и низко склонив перепачканную в крови голову.

– Что случилось? – спросил конунг у Лейдольва, прижимавшего к груди перебитую руку. Тот ответил:

– Мы никого не подпускали к Лодину, но так вышло, что два воина оттеснили Халльдора на корму и рассекли ему лоб ударом меча. Кровь полилась и помешала ему  увидеть, что сбоку в него готовятся метнуть копье. У Лодина не было в руках щита, и он прыгнул вперед, закрыв собой Халльдора… Какое-то время он еще жил, и даже успел на прощание что-то сказать твоему брату.

– Он сказал, что я обязательно должен вернуться к сыну, – с невыразимой мукой в голосе проговорил Халльдор. – Как будто у меня одного есть сын!

Эйвинд промолчал. Потом еще раз оглядел тела погибших, пересчитал раненых, сидевших вдоль борта. И приказал:

– Лодьи Стервятника освободить от груза. Перетащите на них мертвецов, служивших предателю – в отличие от него, они не были трусами и хорошо сражались. И отправьте их всех на дно; пусть Эгир сам решает, что с ними делать.

Убитых в бою датчан – и людей Инрика, и его побратима – ждал последний поход. Им предстояло отправиться морем в обитель богов и проводить туда славного хёвдинга, Харальда сына Гутрума.

Вечером, когда немного стемнело, тело Харальда, завернутое в красивый плащ, перенесли на принадлежавший ему драккар и усадили на носу. В руки хёвдингу вложили меч, рядом оставили боевой топор и лук со стрелами, чтобы он мог прийти в Вальхаллу во всеоружии и достойно предстать перед Отцом Богов. Умертвили шестерых рослых и сильных пленников, чтобы они после смерти служили ему, как своему хозяину. Оставили на корабле часть добычи, а потом отпустили лодью в море и подожгли. Инрик долго смотрел, как над палубой поднимается огненный парус, и в треске горящего дерева слышал голос своего побратима, отдающий приказы. И хмурился, потому что ему уже рассказали, как погиб Харальд.

– Я не хочу с тобой ссориться, Торлейвссон, – сказал он Эйвинду. – Но думается мне, если бы ты не помешал тогда Харальду, мой побратим был бы жив.

– Харальд сам виноват в том, что случилось. И мне жаль, что ты считаешь иначе, – ответил ему Эйвинд. – Я тоже не хочу с тобой ссориться, Инрик. Забери себе людей Харальда и часть добычи, доставшуюся ему по праву. Хочешь – возьми всех оставшихся пленников, мне они не нужны.

– Отдай мне Стервятника, – вскинул голову хёвдинг. – И мой побратим уйдет в Вальхаллу отмщенным!

Эйвинд ответил коротко:

– Нет.

Инрик помрачнел еще больше. Он долго молчал, а потом проговорил, глядя в сторону:

– Отсюда мой драккар пойдет прямо в Готланд, к отцу Харальда. Я поставлю памятный камень в честь побратима, а потом отправлюсь домой. Вилфред Скала не одобрит, если я проболтаюсь до поздней осени невесть где.

Эйвинд конунг ничего ему не сказал, и Инрик вернулся на свой корабль. Переночевав вместе со всеми в шхерах, датчане ушли, едва рассвело. И не особенно долго прощались.

Утро выдалось пасмурным, безветренным, над морем стелился туман. В воздухе висела холодная морось, и раненых приходилось укутывать в несколько одеял, чтобы не коченели. Эйвинд конунг сидел у рулевого весла и правил в узком проливе между шхерами. Проплывали мимо большие серые скалы, на которых порой не росла даже трава.

– Куда теперь? – спросил его Асбьерн. Ярл оставил пестрый корабль Радиму и велел тому идти точно по следу Мстящего Волка. Не помешает словенскому вождю поучиться вести свой драккар, прежде чем отправиться в дальний путь к родным берегам.

Эйвинд поглядел по сторонам и указал на самую дальнюю шхеру, похожую на голову страшного великана, торчащую из воды вдалеке от других:

– Плывем туда.

Корабли не стали подходить близко, встали на якорях. С Мстящего Волка спустили легкую лодку, и Олава Стервятника бросили на ее дно. Шестеро гребцов сели на весла, и лодка направилась к шхере. Асбьерн присматривал за пленником, Эйвинд стоял на носу, высматривая место, где можно пристать.

Здесь, как и на острове Хьяр, властвовал мертвый камень. Не было видно даже птичьих гнезд.

– Хорошее место для поединка! – откашлявшись, прохрипел Олав. – Полно обломков, которыми я завалю твое тело, Торлейвссон!

Эйвинд не ответил. Лодка остановилась, и по приказу конунга пленника вытащили на берег, но развязывать не стали. Один из хирдманнов поднял тяжелый топор, и Олав встревоженно завертел головой:

– Неужели ты посмеешь убить безоружного, Торлейвссон?

Конунг смерил его ледяным взглядом:

– Я тебя не убью.

По знаку вождя двое воинов навалились на пленника, а третий обухом топора раздробил ему кости на обеих ногах. Когда вопли Стервятника затихли, Эйвинд сказал:

– Это за двух моих братьев, которые были опорой нашему роду.

Он велел развязать Олава, а потом вынул из ножен отцовский меч и одним взмахом отсек ему правую руку.

– А это – за отца.

Больше он не стал ничего говорить. Повернулся и ушел со своими людьми, оставив Стервятника с воем корчиться на камнях и истекать кровью. Лодка быстро побежала по волнам, и Асбьерн негромко спросил побратима:

– Может, стоило дождаться, когда он умрет?

– Старуха Хель встретит его еще до заката, – отозвался Эйвинд. – И я не хочу больше ни видеть его, ни слышать, как он вопит.

Асбьерн не стал спорить, хотя думал и сделал бы иначе. Вскоре корабли обогнули шхеру и двинулись в обратный путь, к острову Мьолль.

Ранним утром со стороны моря послышалось протяжное пение рога. Драккары возвращались домой. На берег высыпали все жители, и Йорунн прибежала одной из первых. Увидев на носу Мстящего Волка знакомую фигуру в алом плаще, она облегченно вздохнула. Одно лишь тревожило – почему кораблей было только два? Куда подевались лодьи датских хёвдингов?

Люди радостно закричали, замахали руками, приветствуя своего конунга. На втором корабле разглядели Радима и Асбьерна, и у Фрейдис отлегло от сердца – слава богам, все самые близкие живы. Рядом с ней горько плакала Сванвид, уткнувшись в плечо сестры – Халльдора нигде не было видно. Гудрун гладила ее по голове, утешала: мол, погоди немного, сейчас драккары пристанут, и он невредимый сойдет на берег, обнимет тебя и сына…

Сакси стоял в стороне, опираясь на посох, и выражение его лица было совсем не радостным. Многие недоуменно косились в его сторону и все гадали: отчего невесел ведун? Что рассказали Посвященному боги о встрече заклятых врагов?

Наконец, корабли причалили, и воины потихоньку стали сходить на берег. Вот спустился по сходням Лейдольв, и счастливая Ольва бросилась в его объятия, а потом принялась ощупывать туго перевязанную руку – проверять, хорошо ли наложили лубки… Вот Асбьерн поднял над землей свою Фрейдис, расцеловал и крепко прижал к себе… Вот показался Халльдор, и Сванвид бегом побежала ему навстречу. Не старая еще рабыня с маленьким Эйвиндом на руках едва поспевала за ней.

Мертвых выносили на самодельных носилках и кожаных плащах, и складывали во дворе в ряд, чтобы жены и матери могли с ними проститься. Горестный плач поднялся над островом – так бывает всегда, когда в бою не обходится без потерь.

Сакси не стал дожидаться, пока вождь сойдет на берег. Он вдруг развернулся и ушел. Но конунг этого не заметил – он и еще трое воинов выносили на плаще с корабля тело Лодина. «О, Великая Мать!» – взмолилась про себя Йорунн, узнав погибшего. «Дай Гудрун сил пережить эту потерю!»

– Готовьте погребальные костры. Нужно с честью проводить героев в Последний чертог, – негромко приказал Эйвинд. – А как сядет солнце, устроим богатый пир и будем до утра петь песни о доблести храбрых и о нашей победе.

Он поискал глазами в толпе Сакси и, не найдя, отчего-то нахмурился.

А Гудрун уже шла к своему Лодину, и лицо ее было белым, а губы дрожали. Когда тело мужа опустили на землю, она вскрикнула и упала ему на грудь, сотрясаясь в рыданиях. А потом поднялась, обезумевшая от горя, и бросилась в ноги вождю:

– Положите меня вместе с ним! – молила она, захлебываясь слезами. – Положите меня с ним на костер, потому что мне нет без него жизни!

Воля законной жены священна. Но Эйвинд конунг встретился глазами с Йорунн и медленно покачал головой. А стоявший неподалеку Бёрк вдруг шагнул к ним, бережно поднял с земли плачущую женщину и спокойно сказал:

– Глупая ты. Дети твои остались без отца. Хочешь, чтобы не стало у них и матери?

Гудрун всхлипывала, уткнувшись лицом в его куртку. А Бёрк смотрел на ее косы, выпавшие из-под платка, но так и не решился прикоснуться к ним ладонью.

Когда стемнело, погибших воинов положили в лодки и с почестями проводили в чертоги Одина. На самой большой из них, сидя у руля, как и полагается кормщику, отправился к Отцу Богов Лодин… Потом в длинном доме собрали пир. Эйвинд конунг сидел на почетном месте – нарядный, в алом плаще, но на душе у него лежали сумерки, и это было видно сразу. Прочие же веселились и пили, не зная меры – так велика была их радость. Умевшие складывать висы возносили хвалу богам и вождям, рассказывали о битве, и о том, как падали враги, сраженные их мечами. Поначалу Эйвинд пил немного, но потом, слегка захмелев, тоже развеселился, и глаза его заблестели.

И тут появился Сакси. Он вошел и остановился возле дверей, оглядывая пирующих.

– Я вижу, вы тут празднуете, – проговорил он, и звук его голоса заставил всех повернуться в его сторону. – Видимо, есть достойный повод для пира.

– Разве ты не знаешь? – удивился кто-то из старших. – Мы в честном бою победили людей Стервятника, а его самого отправили в Хель! Вот, погляди, на стене висит кольчуга Олава, которую Харальд хёвдинг разрубил топором. И его воинский пояс с ножнами, в которых он прятал украденный у Торлейва конунга меч.

Сакси подошел ближе, посмотрел, потрогал кольчугу. И сказал:

– Хороший доспех. Красивый пояс. Но я не вижу здесь самой ценной добычи.

– Какой? – нахмурился Эйвинд конунг.

– Где же голова Олава Стервятника? – громко спросил Сакси, и глаза его блеснули золотом. – Почему я должен поверить в то, что ты, конунг, говоришь правду о его смерти?

Хирдманны возмущенно загудели. Один из воинов подал голос – мол, все видели, как Стервятника вытаскивали на шхеру, все были свидетелями расправы и запомнили, как Олав извивался на камнях, окровавленный, беспомощный, жалкий… Асбьерн молчал. Эйвинд сузил глаза, отставил в сторону кубок с вином и поднялся во весь рост – молодой ведун был ему как раз по плечо:

– Хочешь сказать, что я лгу? Да за такую дерзость тебе следует всыпать как следует!

Сакси бесстрашно глянул ему в глаза и очень нехорошо усмехнулся:

– Уговор, Эйвинд конунг. Пошли свою лодью на шхеру, пусть привезут мертвое тело Стервятника. И тогда делай со мной, что пожелаешь.

– Уговор, – сквозь зубы сказал Эйвинд. Хмельное веселье слетело с него, как будто его и не было.

– Быть тебе битым, ведун! – рассмеялся кто-то из воинов. – Через три дня корабль вернется и привезет смердящий труп, который мы зароем там, где встречается море с землей!

Сакси повернулся и ушел, не сказав больше ни слова. Пир продолжался, но довольно скоро Эйвинд под благовидным предлогом тоже вышел наружу. Йорунн, не долго думая, тайком последовала за ним. Молодая ведунья не понимала, что происходит, но чувствовала, что все это не к добру.

Она услышала их приглушенные голоса за длинным домом и подобралась как можно ближе. Вождь и ведун рычали друг на друга, словно охрипшие псы – почти беззвучно, боясь, что кто-то может услышать.

– …выжить невозможно! Я оставил его одного, на голой холодной скале, истекающего кровью, со сломанными ногами! Я отомстил за свой род, сделав так, чтобы вор и предатель умер позорной смертью! Чем ты недоволен?

– Отомстил? Эйвинд Великодушный! Твой отец сожалеет о том, что у него вырос такой сын! Твоему брату стыдно признаться, что он был твоим братом!

– Замолчи, или я…

– Лучше послушай, что я расскажу тебе, Эйвинд конунг. Может, ты и забыл, но среди людей Олава был человек по имени Сверре. Когда он понял, чем закончится битва, то спрятался под свернутым парусом на хорошо знакомом ему драккаре, принадлежавшем Гисли. Я был там сегодня и чувствовал его след. И пока все смотрели, как ты расправляешься с Олавом, он выбрался из укрытия, спустился с корабля в воду и поплыл в сторону шхеры, бесшумно, как рыба. Вы ушли, а Сверре остался со своим вождем, унял бегущую кровь, вправил кости и разорвал на повязки единственную рубаху. Очень скоро они вдвоем уплывут с этой шхеры, и я не особенно удивлюсь, если им помогут нерпы или тюлени…

– Не может такого быть! – вырвалось у Эйвинда. – С чего ты взял, что это ему под силу?

В голосе Сакси послышалась горечь:

– С того, вождь, что я не единственный сын у Локи.

Они оба замолчали, и Йорунн почувствовала, как у нее задрожали колени, и стало труднее дышать… Конунг проговорил совсем тихо:

– Я не мог убить беззащитного, Сакси. Даже если он – Стервятник.

– Ты слишком добр к людям, Эйвинд, – прошептал в ответ молодой ведун. – Приказал бы своим воинам убить Олава… почему ты этого не сделал? А я ведь предупреждал тебя! Теперь вместо покоя в твоей душе поселится страх; пройдет много лет, и страх будет только расти. Ведь кому как не тебе знать, на что способны ненависть и жажда мести. Еще много лет ты не будешь спать, Эйвинд-конунг, терзаясь мыслями о своей оплошности!

– Я пошлю самую быструю лодью… они не успеют уплыть далеко, – решительно проговорил вождь. – Я должен привезти людям тело Стервятника, понимаешь?

– Понимаю, – ответил Сакси. – Но боюсь, что ты опоздал.

Эйвинд его уже не слышал. Судя по звуку шагов, он направился в длинный дом.

– Они не найдут его, – тихо вздохнула Йорунн, выходя из тени. Все равно Сакси чувствовал, что она рядом. – Ты ведь знаешь это, правда?

– Твой муж – хороший человек, Йорунн, – в темноте глаза ведуна светились мягким золотистым светом. – Но этого мало, чтобы быть хорошим вождем. Кажется, боги перестали благоволить Эйвинду. Его ошибка погубит многих и многих людей… а потом убьет и его самого.

– Как знать, Сакси. Может, ему зачтется то, что он не стал таким, как Стервятник, – проговорила Йорунн. – Я не верю, что боги отвернулись от Эйвинда. Но даже если так… я буду рядом с ним. Всегда. Здесь или за чертой – не важно.

Она вернулась в дом и села у светца, ожидая мужа. Слишком поздно вспомнились позабытые вещие слова: то, что казалось благом, оборачивается бедой… Йорунн хотелось плакать, но молодая женщина хорошо знала, что слезы ничего не изменят, никого не утешат и от беды не спасут.

Глава 40

На пороге длинного дома Эйвинд столкнулся с Асбьерном – ярл спешил, на ходу затягивая воинский пояс. Следом за ним из-за столов нехотя поднимались его хирдманны. Ни словом, ни взглядом не упрекнул он вождя. Только сказал:

– Я возьму свой драккар, потому что старый морской конь слушается меня гораздо лучше, и с ним мы быстрее доберемся до шхеры.

– Олав там не один. С ним тот, кто способен спасти его, – проговорил Эйвинд и нашел в себе силы признать: – Зря я тебя не послушал.

Он хотел еще что-то сказать, но ярл остановил его:

– Отчаиваться рано. Посмотрим, у кого из нас с Олавом больше удачи.

Он повернулся к сидящей за столом жене – та смотрела на них непонимающе и немного испуганно – и махнул ей на прощание рукой. Фрейдис, конечно же, огорчится, когда поймет, что муж ее, не успев вернуться, снова ушел в море. И, может быть, даже обидится. И будет переживать, зная, сколько повязок скрыто у него под одеждой… Но потом она поймет, что он сделал это не только ради побратима, а еще ради нее, ради спокойствия их будущих детей.

Эйвинд пришел в свои покои очень поздно – видимо, провожал драккар, посланный за Стервятником. Посмотрел на жену и сказал:

– Ложись спать. Не до утех мне сегодня.

Йорунн отложила рукоделье, подошла к нему и коснулась ладонью его щеки. Проговорила тихо:

– Не казни себя за единственный промах. Все могут ошибаться, даже боги. А ты не бог, ты человек…

– Я вождь, – глухо ответил Эйвинд. – А неудачливых вождей, навлекших беду, люди испокон веков приносили в жертву. Я думал, боги благоволят мне, и позволял им судить своих врагов. Вспомни, как было с Ормульвом… Почему же теперь они пощадили Стервятника?

– Я слышала, – помолчав, сказала Йорунн, – что Олав чтил Тора и Одина, и всегда приносил щедрые жертвы Ньёрду. Видно, богов тоже можно подкупить. Но гадать бессмысленно… Лучше приляг, отдохни. Не терзай себя мрачными думами.

Эйвинд упрямо мотнул головой, отвел в сторону обнимавшие его руки любимой и вышел за дверь… Когда он вернулся, ему показалось, что Йорунн спит, и он облегченно вздохнул. Но ведунья лишь притворялась спящей. Всю ночь до рассвета она просила Великую Мать о помощи и умоляла совершить еще одно, последнее и самое главное чудо…

Чуда не произошло.

Через три дня вернулся драккар, посланный за телом Стервятника, и привез нерадостные вести: Асбьерн и его воины обыскали всю шхеру, а потом обошли все проливы, осмотрели соседние скалы, но Олава ни живого, ни мертвого не нашли. Сакси только усмехнулся – не быть ему прилюдно поротым! А Эйвинд собрал своих хирдманнов и, ничего не скрывая и не оправдываясь, рассказал им о том, что Стервятнику удалось не только выжить, но и бежать. И это означало, что спокойной жизни у них не будет еще очень, очень долго.

– Прав был Сигурд: никудышный из меня вождь, – проговорил он. – Может, было бы лучше, если бы я стал кузнецом.

– Каждый становится тем, кем ему предначертано стать, – заметил кто-то из старших. – Наверное, есть на свете вожди, которые не совершают ошибок, но мы поклялись следовать до огня и костра за тобой, Эйвинд Торлейвссон, и другого вождя нам не нужно.

– Как бы то ни было, Олав не скоро задумается о мести, – сказал Асбьерн. – Если вообще когда-нибудь посмеет выйти в море на боевом корабле.

– Не удивлюсь, если этот трус все оставшиеся ему годы просидит, поджав хвост, при дворе какого-нибудь богатого хёвдинга! – рассмеялся Лейдольв, и прочие воины согласно закивали. Эйвинду тоже хотелось в это верить, но он понимал, что правда сейчас важнее, какой бы горькой она ни была. Поэтому он повернулся к Сакси и прямо спросил:

– Скажи, какую судьбу приготовили Олаву вещие Норны?

Сакси взял в руки воинский пояс, принадлежавший Стервятнику, и долго задумчиво смотрел в огонь. А потом ответил так:

– О прошлом рассказывать легче, потому что оно застыло как камень. Будущее же клубится словно туман и способно меняться… Одно я вижу точно: этот человек не успокоится, он переполнен ненавистью и злобой. Пройдет год, может быть, два, и он начнет собирать людей для большого похода, склонять на свою сторону лестью, подкупом, ложью… Найдется немало хёвдингов, жаждущих славы и новых земель; он расскажет им, как красив и богат остров Мьолль, и они сами захотят в этом убедиться. Однажды ты проснешься, вождь, и увидишь вдалеке корабли… а что будет потом – даже вещие Норны не знают.

Некоторое время все сидели молча, обдумывая услышанное. Наконец, молодой Халльдор сказал:

– Я слышал, что Олав успел поссориться кое с кем из соседей. Многие его не любили, а некоторые боялись. И если он будет заключать военные союзы, то почему нам не сделать то же самое? Но даже если соседи откажутся, придут по первому зову Асбьерн, Инрик…

– Инрик не придет, – хмуро отозвался Эйвинд. – Да и звать его я не стану.

Более он ничего не сказал о датчанах. И не вспоминал о них еще очень долго.

Вскоре пришла пора расставаться. Осень уже убирала с деревьев листву, солнце проглядывало все реже и реже и, как было предсказано, зарядили дожди. Начиналась пора зимних штормов, когда в море поднимались волны величиной с утес, а ветер срывал с кораблей паруса вместе с мачтами. Едва люди Асбьерна немного оправились от ран, ярл велел готовить драккары к отплытию в Рикхейм. Он спешил не только потому, что беспокоился за жену – ему еще предстояло проводить княжича Радима домой, в Радонец, и вернуться.

Йорунн и Фрейдис понимали, что теперь расстаются надолго. Уже не прибежишь поутру к любимой подружке, не поделишься новостями, не позовешь с собой в лес за травами. Холодное море и долгие дни пути пролягут между ними, привыкшими жить бок о бок, теми, кого даже невзгоды и плен не смогли разлучить. А вот жизнь в конце концов развела.

Но зато теперь рядом будут любимые мужья, чуть позже появятся дети. Хорошим хозяйкам тосковать да печалиться некогда, они обе знали это, и все равно долго стояли на берегу, обнявшись, и плакали, не считая это зазорным.

Вождь и его побратим тоже прощались невесело. Эйвинд вздохнул:

– Вряд ли я когда-нибудь привыкну к тому, что тебя, Эйдерссон, больше нет рядом.

Асбьерн положил ему руку на плечо:

– Мы с тобой так долго жили под одной крышей, на двоих делили беды и радости. Ты для меня был и старшим братом, и лучшим другом. И, сколько бы зим ни прошло, для меня ничего не изменится, брат.

Он вынул из-за пояса и протянул Эйвинду свой боевой нож с рукоятью, украшенной хъяльтландскими рунами, приносящими удачу. Конунг молча отдал ему свой, выкованный еще в Рикхейме – с бегущим по лезвию волком. С тем и расстались.

Так началась у них новая жизнь – вдали друг от друга…

…Соленый ветер гнал по небу низкие свинцовые тучи, взбивал белую пену, швыряя волны о прибрежные камни. Продувал насквозь теплый плащ, трепал полы платья и грозился выпростать волосы из-под платка. Йорунн зябко повела плечами и прикрыла слегка покрасневшие глаза. Шесть долгих лет – не шесть дней; сколько всего случилось за это время – не перескажешь… И все же теперь ей казалось, что годы лебединой стаей пролетели над ее головой, промелькнули и исчезли, как летние зарницы. В памяти всплывало то одно, то другое: пережитое – и знакомое только по рассказам, недавнее, но припоминаемое смутно – и далекое, но запомнившееся навсегда…

…как одним холодным и дождливым осенним вечером она подошла к мужу, который не улыбался с той памятной ночи, когда Сакси открыл ему правду о Стервятнике, взяла его за руку и, смущаясь, шепнула на ухо несколько слов. Эйвинд медленно поднял голову и посмотрел на нее… она до конца своих дней будет помнить этот взгляд, полный нежности и надежды.

– И когда же? – тихо спросил он. Йорунн стала загибать пальцы, считая месяцы.

– В начале будущего лета, – наконец, сказала она. И, чуть погодя, добавила: – Может, как раз в тот самый день, когда мы с тобой повстречались на острове Хьяр… помнишь?

Эйвинд улыбнулся, глаза его потеплели. Суровая складка между бровями разгладилась, и Йорунн сердцем почувствовала, что это надолго. Муж обнял ее за плечи, прижал к себе, легко коснулся губами выбившейся у виска прядки:

– Помню.

…как жители Рикхейма встречали лодьи, вернувшиеся с острова Мьолль – кто-то радовался очередной победе, не зная еще о неудаче Эйвинда, кто-то горевал по погибшим в бою родным, кто-то обнимал немного уставшую Фрейдис и расспрашивал ее о свадьбе вождя и Йорунн. Ботхильд стояла в стороне, вместе с приемной дочерью, которая высматривала кого-то среди прибывших. Вот спустились на берег братья-хьяльтландцы, Бёрк и Стейн, и щеки Халлы мгновенно раскраснелись, а руки потянулись поправить на шее нарядные бусы. Мудрая Ботхильд спросила с улыбкой:

– Это он?

Халла смущенно кивнула, а потом одернула платье и пригладила волосы. Ботхильд потрепала ее по щеке:

– Ты у меня красавица… Ну, иди к нему. Иди, не бойся.

Хьяльтландец сразу узнал смешливую девчонку, лицо которой он часто видел во сне. И прервал на середине разговор с Сигурдом, чтобы спросить, как ее зовут. Седобородый хёвдинг сердито поглядел на него и покачал головой:

– Много удачи понадобится тебе, Стейн Фарлан, если надумаешь заговорить с ее отцом о свадьбе!

Молодой воин беспечно махнул рукой:

– Я скажу ему, что у себя на родине, в Хьяльтланд, я был героем. И что у меня там осталось много земли и рабов. И что Асбьёрн ярл скоро сделает меня своим хёвдингом и подарит корабль…

Сигурд молча слушал его. Только глаза лукаво щурились под густыми бровями.

…как ближе к ночи, в конце зимы, во время затянувшейся метели, когда несколько дней подряд в воздухе клубилась снежная мгла, и все дома в Рикхейме стали похожи на большие сугробы, у Фрейдис неожиданно начались схватки.

Все случилось гораздо раньше намеченных сроков, поэтому Ботхильд в доме ярла не было. Асбьёрн отправил за повитухой кого-то из младших; быстрые мальчишки унеслись к лесу на лыжах и не вернулись – видимо, заплутали в поисках маленького занесенного снегом домика… Ярл послал следом троих опытных воинов, а потом, не выдержав ожидания, схватился за лыжи сам, оставив страдающую жену с Унн и Халлой, которая после свадьбы осталась жить в Рикхейме. И пока Асбьерн пробивался сквозь метель к дому повитухи, пока помогал ей собираться в дорогу, пока на обратном пути вытаскивал из оврага одного из потерявшихся мальчишек, именно Халла приняла одного за другим двух крикливых темноволосых малышей, решивших появиться на свет этой ночью. Когда ярл, наконец, возвратился в свои покои, Фрейдис, совсем обессилевшая, с трудом приподняла голову и улыбнулась ему. Неподалеку умница Халла ворковала над новорожденными, и Асбьерн впервые увидел своих сыновей – похожих на него и друг на друга. Только один был покрупнее, потолще, а второй поменьше. Больший недовольно морщился и собирался с силами, чтобы закричать. Меньший дремал и задумчиво сосал пальчик.

– Кажется, знаю, кто к ведуну в науку пойдет, – негромко сказал Асбьерн. Он осторожно взял сыновей на руки и посмотрел на жену:

– Не думал я, что вдвойне удачлив. Кому же из них повезло родиться первым?

– Кто из них первым родился, знаем только я и Халла, – ответила Фрейдис. – И будем об этом молчать до поры, чтобы никому из мальчишек власть заранее не сулили. Пусть себе растут, а там посмотрим, кто из них лучше себя покажет.

– Мудро, – согласился ярл и, подумав немного, сказал: – Одному я дам имя Торлейв, в честь славного конунга Торлейва Щедрого, отца моего побратима.

– А другого через много-много зим люди станут называть Эйнар Счастливый, – улыбнулась Фрейдис. – Сакси сказал…

…как после вьюг и морозов пришла на Мьолль теплая, солнечная весна, принесла с собой ясное синее небо да звонкую капель. Йорунн шила крошечные рубашонки, расшивала их цветными узорами и с нетерпением ждала того дня, когда сможет взять на руки своего сына. Она помнила слова Ботхильд и не сомневалась в том, что родится мальчик. Эйвинд выбрал для первенца красивое имя – Рагнар, и все говорили, что оно достойно будущего вождя.

Маленький Рагнар появился на свет ровно через месяц после праздника Сумарблот. Уже стемнело, когда в доме раздался крик младенца, и старая Смэйни тут же выбежала к ожидавшему во дворе Эйвинду, чтобы сообщить радостную весть.

– Я помню день, когда впервые взяла тебя на руки, – сказала она вождю. – И помню, какой ты был. Он похож на тебя, только волосы чуть темнее.

Эйвинд обнял старую няньку, поцеловал ее в лоб. Потом спросил:

– А как Йорунн?

Смэйни ответила, что все благополучно. А потом поглядела вокруг и тихо ахнула:

– Луна-то сегодня так и сияет! И звездами небо точно в праздник усыпано!

– Праздник и есть, – ответил конунг. – Сын у меня родился. Наследник…

…как каждое лето на Мьолль приходили драккары ярла Асбьерна и его хёвдингов – Бёрка, Стейна и Хьярти. Мастер Торгест со временем научился строить боевые лодьи не хуже, чем это делали его отец и братья. Его звали к себе хёвдинги из соседних фиордов, обещали за работу немало серебра, но Торгест соглашался только если Асбьерну не было надобности в его мастерстве. В Рикхейме жилось ему хорошо, все его уважали, а Ивар Словенин даже надумал отдать за него свою дочь, травницу Хельгу. Сперва Йорунн, услышав об этом, перепугалась – а ну как глупая девчонка снова кинется в море? Кто будет ее спасать?.. Но потом узнала, что Хельга не стала противиться воле отца. То ли повзрослела да поумнела, то ли разглядела в Торгесте своего суженого, способного подарить ей не меньше радости, чем когда-то дарил Сакси. А может, насмотрелась на лучшую подругу Халлу, которая каждый год радовала мужа то сыном, то дочерью.

Старший из братьев Фарланов выбирать жену не спешил. Дома, в Рикхейме, ни с одной из девушек не ходил на берег любоваться закатом или смотреть, как восходит луна. Но всякий раз, оказываясь в гостях у Эйвинда конунга, он просил Сванвид передать подарки ее сестре, которая все еще тосковала по погибшему мужу. И всякий раз Гудрун порывалась сказать ему, что он напрасно старается, что душа ее умерла в тот день, когда Лодина вынесли с корабля на плаще, и что ни ей, ни детям ее от него ничего не нужно… Но едва она встречалась с ним взглядом, как язык отнимался и ноги начинали дрожать. Бёрк тоже молчал и стоял как каменный. Только дети его не боялись – лезли на руки с писком и визгом, выпрашивали угощение, прятались друг от друга в его плаще.

– Взял бы ее, – сказал как-то хёвдингу Асбьерн. – У вдовы судьба незавидная, да и детям нужна отцовская рука.

Бёрк ответил:

– Ее муж был героем, и она до сих пор любит его. О таких верных женах слагают песни. Зачем я ей?

Йорунн тоже бывало заводила при Гудрун разговоры о Бёрке, уговаривала подругу быть с ним поласковей. Пеняла ей, что из светлой Весны превратилась она в студеную Зиму… Гудрун еле слышно вздыхала:

– Он красив, удачлив и смел, у него есть дружина и свой корабль. Такие женятся на дочерях вождей. Зачем я ему?

А время шло, дети подрастали. Отца они знали только по рассказам матери и порой с завистью поглядывали на сверстников, которые с радостными криками бежали на берег встречать корабли...

… как поздней осенью Эйвинд конунг и его брат Халльдор возвращались из долгих походов не только с хорошей добычей, но и с вестями из соседних и дальних земель. Про Олава Стервятника и колдуна Сверре пока ничего не было слышно, но многие из живших неподалеку вождей помнили их и обещали Эйвинду в случае надобности прислать своих воинов и корабли. Некоторые приходили на Мьолль погостить, были среди них и те, кто помнил Торлейва Щедрого и считал его своим другом. И здесь им оказывали достойный прием. Уезжая, они хвалили и двор конунга, который со временем стал богаче, чем был при Торлейве, и жену Эйвинда, относившуюся справедливо и с добротой ко всем, даже к рабам. А один из седобородых хёвдингов как-то сказал:

– Такой была твоя мать, Эйвинд.

Йорунн, услышав это, мысленно поблагодарила за все Великую Макошь. Для нее не существовало лучшей похвалы...

…как однажды к празднику середины лета Асбьерн привез на Мьолль жену и детей. Фрейдис и Йорунн, не видевшие друг друга несколько лет, сначала обнимались и плакали от радости, а потом болтали без умолку до самого вечера – столько всего хотелось вспомнить, стольким поделиться… Ярл показал побратиму своих сыновей-трехлеток. Более рослый и крепкий Торлейв отличался спокойным нравом, а Эйнар, уступавший брату в сложении и силе, напротив, рос отчаянным задирой, и потому Торлейв слушался его и даже порой признавал над собой старшим.

Эйвинд велел привести своего сына. Маленький Рагнар действительно был очень похож на отца – такой же светловолосый, только глаза как у матери, серые. Йорунн смотрела на него и улыбалась. Дочь Альвдис, которую она в начале зимы подарила мужу, была темноволосая и зеленоглазая.

– Ну, идите, поиграйте вместе во дворе, – ярл подтолкнул мальчишек друг к другу. А потом повернулся к Эйвинду: – Ты слышал новости о Вилфредссоне? Говорят, прошлой осенью Инрик женился на одной из дочерей датского конунга. На свадьбу съехались гости со всей Готланд. Были и халейги, и даже кто-то из Вестфольда. Я думал, сын Вилфреда пригласит и тебя.

– Я уже давно не видел ни Вилфреда, ни его сына, – сдержанно ответил конунг. –Думаю, и они не очень-то хотят меня видеть.

На этот раз Асбьерн не промолчал:

– А я думаю, что ваша размолвка не приведет к добру. У Стервятника память цепкая. И если вместе нас всех он победить не смог, то порознь раздавит одного за другим.

– За Инриком теперь стоит сам готландский конунг, – усмехнулся Эйвинд. – Вряд ли Олав осмелится его тронуть.

Но от слов, сказанных побратимом, на душе у него стало тревожно…

…как в самом начале следующей весны Сакси стал собираться в дальний путь. Целых семь лет он не видел мать, и пришла пора вспомнить о первом гейсе. Покидать Мьолль ему не хотелось, да и Эйвинд не обрадовался, узнав, что ведуна все лето не будет на острове. Но уговаривать его остаться конунг не смел. Слишком хорошо помнил, что бывает с теми, кто нарушает данные когда-то обеты.

Он хотел, чтобы Сакси отправился домой на боевом корабле, но ведун отказался.

– Тебе самому воины пригодятся, – хмуро сказал он. – А мне хватит и крепкой лодки. Возьму с собой только двоих рабов помоложе, чтобы было кому грести и с кем поболтать в дороге. И постараюсь вернуться скорее.

Провожать его пришли юная невеста Сигрун и Йорунн. Жене конунга Сакси на прощание сказал так:

– Из всех жителей Мьолль ты одна владеешь божественным Даром. Теперь вся надежда только на тебя.

Далеко не сразу Йорунн поняла, о каким именно даре он говорил...

Глава 41

…как удивительно меняется мир, когда находишься в теле птицы! Давным давно, в самый первый раз, измученная жаждой Йорунн думала только о том, как бы поскорее скинуть оберег к ногам датчанина, и ничего более не заметила. Но когда спустя несколько лет ей снова удалось поместить свою душу в тело чайки и поглядеть на мир ее глазами, она увидела удивительную картину, непривычно яркую и четкую. Какие восхитительные переливы и оттенки красок открылись ее взору! Не было и, наверное, никогда не будет в человеческом языке слов, чтобы описать их. Чего стоило одно только солнце голубого цвета!

С огромной высоты молодая ведунья наблюдала за рыбами, скользящими под водой. А на земле могла разглядеть не то что людей – каждый камушек, каждую травинку. Каким хрупким и маленьким виделось все оттуда, где царили солнце, ветер и свобода!

Как захватывало дух от быстрого полета, когда чайка камнем падала вниз, чтобы поймать серебристую рыбку! А как изумительно было скользить по воздушным потокам, время от времени взмахивая крыльями!

Но Йорунн использовала свой дар не ради забавы и удовольствия. Постепенно она училась направлять птицу туда, куда ей было нужно, и перестала быть просто молчаливой гостьей в ее теле. Она уже могла различать крики чаек и крупных бакланов, знала, когда они тревожатся и предупреждают своих сородичей об опасности, а когда радостно сообщают им о большом косяке рыбы. И старалась использовать эти знания, чтобы научиться разговаривать с ними.

Люди на острове знали, что жена конунга любит морских птиц и были уверены, что она понимает их язык – крылатые духи моря слетались к Йорунн по первому зову и не боялись брать угощение из ее рук. И все говорили, что молодая ведунья принесла удачу этому острову, и хвалили Эйвинда за разумный выбор...

…как однажды, справившись с делами, Йорунн решила немного развеяться и чайкой взлетела со скалы в синюю высь неба. Помчалась над морем на быстрых крыльях, чтобы проверить, как далеко от острова сможет унести ее птица.

Смэйни, сидевшая с маленькой Альвдис, всполошилась, когда Йорунн вдруг резко поднялась с постели и, еще толком не придя в себя, бросилась вон из дома. Эйвинд с кем-то из старших был во дворе, когда подбежавшая к нему молодая женщина схватила его за руку и прошептала, задыхаясь от подступавших рыданий:

– Я видела плывущие к острову корабли!

Пальцы ее были холодны, как лед. Эйвинд посмотрел в заплаканные глаза жены и спросил:

– Сколько их, и далеко ли они от Мьолль?

Чужеземных лодей было девять. Дозорные заметили бы их на рассвете следующего дня.

В этот раз желающих сразиться с Олавом было больше, чем мест на драккарах. Все понимали: если он победит и вернет себе остров, выжившие позавидуют мертвым.

– Морские кони не смогут нести слишком много людей, – покачал головой Эйвинд конунг. – А если вдруг случится так, что все мы погибнем, и корабли Стервятника подойдут к Мьолль, кто-то должен будет встать на защиту жилища. Чтобы женщины и дети успели хотя бы убежать в лес.

Мстящий Волк и драккар молодого Халльдора, названный Ястребом, уже были готовы к отплытию, когда вернулись гонцы от ближних соседей. Вести были хорошими: хевдинги пообещали прислать лодьи и людей. Но Эйвинд все равно хмурился, глядя на горизонт. Даже если у них будет пять боевых кораблей, выстоять против Олава и его союзников им вряд ли удастся… Он сожалел лишь об одном – о том, что не успеет позвать на помощь Асбьерна. Славная была бы битва – много песен сложили бы скальды о силе и отваге двух побратимов! И славная смерть – с оружием в руках, почетнее которой нет для вождя и воина.

– Эйвинд, – Йорунн надела на шею мужу заветный оберег, взглянула в его глаза. – Ты жизнь моя, любовь бесконечная… Я буду молить богов, посылающих удачу, чтобы они не оставили тебя. И сама буду рядом – всеми мыслями, всей душой!

– Я вернусь, – конунг поцеловал жену, подержал на руках сына, потом прижал к себе свою любимицу, Альвдис, зарылся лицом в ее теплые, пушистые волосы. После отдал дочку Йорунн и направился к своему кораблю. Как всегда, не оборачиваясь…

Ненависть всегда жила в сердце изгнанника по имени Олав. Сперва он ненавидел более удачливых братьев, забравших себе все отцовские владения и оставивших его ни с чем. В те времена его называли Олав Безродный... Потом удача принесла ему крепкий корабль и хороший хирд, с которым он добывал столько серебра, сколько мог пожелать – тогда его прозвали Беспощадным за свирепый и безжалостный нрав. Но серебра ему было мало. Ненависть к тем, кому судьба уготовила больше, не давала покоя, и однажды, обманув доверие человека, который считал его другом, Олав стал конунгом и хозяином острова Мьолль. Но люди стали называть его Олав Стервятник. Не слишком хорошее прозвище для вождя… Тогда Олав стал ненавидеть тех, кто думал и говорил о нем плохо, кто вольно или невольно становился у него на пути. И расправлялся с обидчиками без всякой жалости, будь то живший по соседству бонд, или свейский хёвдинг, или готландская девчонка…

До тех пор, пока на его пути не появился молодой вождь по имени Эйвинд.

Теперь Олава звали Одноруким, и ни своего хирда, ни серебра, ни земель у него больше не было. Оставалась только всепоглощающая, жгучая ненависть к тем, кто осмелился бросить ему вызов, тем, кто победил его, унизил и искалечил. Он и жил все эти годы только ради того, чтобы отомстить – уничтожить злополучного потомка Торлейва конунга, а потом расправиться с его родными и близкими. Ради этого он искал жаждущих поживы сэконунгов, уговаривал их заключать выгодные ему военные союзы, клеветал, изворачивался, лгал… Хитроумный Сверре был по-прежнему рядом и помогал когда дельным советом, когда каплей яда или ударом ножа. Он не искал ни богатства, ни славы, не жаждал мести – ему просто нравилось одурачивать, плести заговоры и убивать. Пожалуй, он был единственным человеком, которого Олав Однорукий немного побаивался. И которого все никак не решался убить…

Наконец, пришло время большого похода на Мьолль. Олав знал, что на этот раз ни датчане, ни словене не встанут на сторону Эйвинда. И верил, что победа его будет быстрой и легкой.

Но, видно, всемогущие боги решили иначе.

Однажды рыбаки из Рикхейма вернулись домой раньше обычного. Они привезли с собой человека, в груди которого глубоко засела стрела. Раненый был еще жив, несмотря на то, что пробыл в воде всю ночь, и травнице Хельге удалось привести его в чувство своими отварами. Когда стрелу вытащили и раны закрыли повязками, раненый заговорил. Речь его была путанной и бессвязной; разобрали лишь отдельные слова на языке данов и тогда решили позвать Асбьерна.

– А ведь я где-то видел этого человека, – задумчиво проговорил ярл. – Его лицо мне знакомо. Не приходил ли он когда-то с Вилфредом хёвдингом к нам на Хьяр?

К утру сознание датчанина прояснилось, и он рассказал, что его корабль погиб недалеко от Вийдфиорда. Несколько чужеземных лодей разорили и пустили на дно драккар, принадлежавший Вилфреду Скале.

– А что стало с хёвдингом? – тревожно спросил седобородый Сигурд.

Раненый ответил:

– Вилфред всю зиму страдал от застарелой болезни, и летом ему не стало легче. С нами пошел его молодой племянник, и теперь его тело на дне, там же, где и драккар.

– Чьи люди напали на вас? – нахмурился Асбьерн. Недобрые вести поселили в сердце ярла предчувствие гораздо большей беды. И он понял, что не ошибся, когда услышал в ответ:

– Эти викинги шли на юго-восток за богатой добычей. И вел их человек, у которого не было правой руки.

Стоявшая неподалеку Фрейдис увидела, как изменилось лицо ее мужа. Асберн ничего не сказал, только резко поднялся и вышел, хлопнув дверью. Вскоре во дворе послышался шум и топот множества ног – ярл приказал своим хёвдингам грузить боевые лодьи.

Когда на драккарах подняли мачты и люди сели на весла, ожидая команды к отплытию, к Асбьерну подошел Лешко.

– Возьми меня с собой, ярл, – попросил он. – Я тебе пригожусь.

Асбьерн, как и в прошлый раз, ответил:

– Мне пригодился бы воин, а не хромой ведун. И без твоих предсказаний ясно, что нынче Смерть не уйдет без хорошей поживы.

Взгляд у Лешко стал тяжелым, на скулах заходили желваки, и он тихо, но внятно проговорил:

– Пусть я не умею сражаться, но грести могу не хуже других. И если бы ты не считал меня бесполезным, многие судьбы сложились бы иначе. Но на этот раз я не отступлю. Если ты не позволишь мне подняться на борт, я возьму лодку и поплыву следом за кораблями.

– Посмотрел бы я, далеко ли ты уплывешь, да не до того сейчас, – проворчал Асбьерн, удивленный его решимостью. – Поднимайся, сгодишься вычерпывать воду из трюма, если случится шторм.

Едва впереди показались чужеземные лодьи, Эйвинд конунг оставил Асгрейва у рулевого весла и перешел на нос своего корабля, где следовало находиться вождю. Ветер хлестнул его по лицу, отбросил назад густые светлые волосы. Вдалеке словно хищные птицы на крыльях парусов летели к Мьолль девять драккаров, и на каждом готовились к битве не меньше тридцати воинов. Эйвинд выглядел спокойным, хотя за ним шло вдвое меньше людей, и помощи ждать было неоткуда. И мало кто мог представить, что творилось у вождя на душе.

Где-то в вышине пронзительно вскрикнула белокрылая чайка.

Эйвинд поднял голову, проследил за ее полетом… и заметил у горизонта едва различимые силуэты трех кораблей. И долго еще смотрел на них, не смея поверить в увиденное.

– Это драккары Асбьерна! – крикнул с Ястреба молодой Халльдор. – Асбьерн ярл идет сюда!

В этот раз Йорунн не смогла просто сидеть и ждать, гадая, чем закончится битва. Она сердцем чувствовала, что должна быть там, что должна увидеть все своими, или почти своими глазами. Ей было страшно, как еще никогда не бывало в жизни – до дрожи в руках, до холодного пота. Но молодая ведунья сумела заставить себя позабыть о страхе. Она попросила Смеяну Глуздовну посидеть с детьми и заперлась у себя в покоях. Стараясь успокоиться, рассуждала так: если Олаву улыбнется удача, она первая узнает об этом и предупредит тех, кто остался на Мьолль. В корабельном сарае остался кнарр… они успеют вывезти с острова хотя бы детей.

Вскоре Йорунн чайкой взлетела в синюю высь неба и, догнав корабли Эйвинда, стала кружить над ними, зорко глядя по сторонам. И радостно закричала, когда увидела знакомые паруса – три драккара из Рикхейма спешили на помощь! Это был добрый знак: боги по-прежнему благоволили конунгу и его побратиму. Только бы удача не покинула их в бою!

Она видела, как началась битва. Как корабли стремительно сошлись, сцепились когтями багров и крючьев, как с криками воины перелетали через борта, занося для удара мечи, топоры и копья, как в воздухе потемнело от смертоносных жалящих стрел… Йорунн смотрела вниз и чувствовала, как от ужаса у нее разрывается сердце. Тела погибших устилали палубы, звон оружия перекрывал громкие крики и стоны раненых. Смерть и боль царили повсюду… Не в силах остановить происходящее и не имея возможности помочь, белокрылая чайка горько плакала, кружа над драккарами.

Матушка, милая, да что же это? Для чего боги научили людей быть жестокими и позволили им убивать друг друга из ненависти, злобы и алчности? На земле места много, отчего не жить всем в ладу и мире, храня самое священное из дарованного богами – жизнь…

Сил у нее уже почти не осталось. Йорунн знала, что и тело ее, неподвижно лежащее в доме далеко отсюда, постепенно немеет и остывает, и возвращение в него будет мучительным, возможно, даже опасным. Но уйти она не могла, словно что-то держало ее здесь, рядом с Эйвиндом…

Крепкий щит и обшитая железом куртка уберегли конунга от глубоких ран в самом начале боя. Но потом случайная стрела впилась ему в предплечье, а топор одного из противников оставил кровоточащий след на бедре. Эйвинд успел увернуться от летящего прямо в него тяжелого копья, но не заметил брошенный кем-то дротик – тот лишь по счастливой случайности ударил вскользь, распоров ему кожу на виске. Кровь заструилась по щеке, потекла за ворот куртки, но вождь не обращал внимания на раны. Он видел, как смерть настигает тех, кто поклялся идти за ним до огня и костра, и это причиняло ему гораздо больше боли. Впрочем, об этом Эйвинд тоже старался не думать. Он поил отцовский меч кровью чужеземцев и искал среди них Олава и Сверре…

Зоркие глаза Йорунн нашли конунга в толпе сражавшихся, и на мгновение на душе у ведуньи стало легче – ее муж был жив. И тут же боковым зрением она заметила человека, незаметно для всех спрыгнувшего за борт одного из чужеземных драккаров. Вначале ей показалось, что он попросту струсил и пытается бегством спасти свою жалкую жизнь… но нет. Человек этот вынырнул, огляделся и бесшумно поплыл к Мстящему Волку.

Чайка сделала круг, спустившись чуть ниже. Этот человек не был воином, на нем не было ни шлема, ни брони, но он плыл, держа в зубах длинный боевой нож – похожий когда-то был у Ормульва хёвдинга. Вот он нашел свисающий с кормы обрывок веревки, уцепился за него и кое-как влез на палубу. Странное дело: никто не заметил его появления – воины пробегали мимо него, словно мимо пустого места. И тогда Йорунн, заставив послушную птицу подлететь еще ближе, вгляделась в его лицо…

Наверное, его можно было назвать красивым. Но Йорунн увидела то, что скрывалось за правильными чертами и таилось в глубине черных, как ночь, глаз. Все дети Локи были чем-то похожи друг на друга, но если Сакси казался ей милым и славным, то лицо его сводного брата вызвало у нее отвращение. Этот человек не знал, что такое любовь и долг, не считал священной чужую жизнь и никогда не раскаивался в содеянном. И сейчас, пользуясь своим колдовским даром и отводя всем встречным глаза, он пробирался в самую гущу сражения. Туда, где был Эйвинд конунг…

Разгадав его замысел, белокрылая чайка с пронзительным криком бросилась вниз, ударила клювом, захлопала крыльями над головой колдуна. Сверре, оскалившись по-волчьи, отмахнулся – но Великая Мать хранила свое дитя, и острый нож лишь срезал несколько перьев. Птица метнулась в сторону, а потом снова кинулась на врага, не переставая кричать, и крики ее привлекли внимание воинов. Морок спал, и Лейдольву, заметившему Сверре одним из первых, хватило мгновения, чтобы послать ему в спину одну за другой две стрелы. Охрипшая от криков чайка медленно кружила над кораблем, наблюдая, как умирающий колдун бьется в агонии, захлебываясь собственной кровью. Когда у богов кончается терпение, не спасает ни происхождение, ни сила, ни дар…

Однако праздновать победу было еще слишком рано. Чужеземные воины оказались храбрыми и могучими бойцами, и потому им сопутствовала удача. И их было больше, много больше, чем тех, кто сражался за Эйвинда конунга. В этот раз пленных не брали и не щадили раненых: бились не ради рабов и добычи – насмерть!

Но Йорунн больше ничего не успела увидеть. Время ее истекло, и обессиленная душа сама по себе выскользнула из птичьего тела, отпустив на свободу перепуганную и уставшую чайку. А через самое малое время вернулась в холодное, застывшее тело ведуньи и с огромным трудом заставила его сделать вдох, потом другой… Йорунн в кровь искусала губы, чтобы не закричать от боли, беспощадно терзавшей ее. А после забылась глубоким сном, и проснулась только тогда, когда старая Смэйни тронула ее за плечо и тихо сказала:

– Корабли возвращаются, госпожа…

Глава 42

Позже ей рассказали, как люди Асбьерна полностью очистили и отправили на дно два чужеземных драккара, и как викинги с уцелевших лодей стали забрасывать Мстящего Волка и корабль Халльдора горящими стрелами. Как вспыхнул парус на Ястребе, а потом загорелись снасти и мачта, и как воины прыгали за борт, чтобы спастись от огня. Рассказали, что молодой Халльдор остался лежать на палубе – он был тяжело ранен, и сил у него хватило только на то, чтобы приподнять голову и крикнуть:

– Скажите моему брату, что мы славно сражались сегодня! И если у Сванвид родится сын, пусть назовет его Ульвом…

Рассказали, что Эйвинд конунг услышал его слова и, разметав налетевших на него воинов, бросился в воду, чтобы добраться до гибнущего корабля и вытащить Халльдора. И это ему удалось. Вот только он не заметил, как в воде с его шеи сорвался оберег, который дала ему Йорунн. Должно быть, развязался намокший узел, и Перунова секира, соскользнув со шнурка, исчезла в морской глубине…

Когда Эйвинд, крепко держа Халльдора, уже плыл назад к Мстящему Волку, путь ему преградила чужая лодья, и знакомый хриплый голос окликнул его:

– Эй, Торлейвссон! Помнишь меня? А ведь я не умер, хоть ты на это надеялся!

Эйвинд поднял голову. На носу лодьи, обнимая уцелевшей рукой резного дракона, стоял Олав Стервятник. А возле него – трое лучников, уже готовых стрелять.

– Вижу, ты не удивлен, – нахмурился Олав. Он почти не изменился за прошедшие годы, ничуть не одряхлел и казался таким же крепким и сильным, как и прежде. – Я мог бы вытащить тебя, как щенка, из воды, вызвать на поединок и убить в честном бою. Но ты сделал все, чтобы лишить меня этой удачи, – он приподнял обрубок правой руки и криво усмехнулся: – Теперь поглядим, хватит ли везения тебе самому!

Эйвинд ответил:

– Будь у тебя десять рук, ты бы все равно струсил. А так хоть похвалишься тем, что убил безоружного.

Олав дал знак, и стрелы вошли в воду совсем рядом с Эйвиндом. Халльдор увидел это и прошептал:

– Оставь меня… Один ты сможешь спастись, если нырнешь поглубже…

Эйвинд ничего не сказал. Он увидел, что лучники целятся снова и едва успел закрыть собой Халльдора. Стрелы ударили в упор, пробили куртку, смертоносным жалом вонзились в тело.

Олав Стервятник хрипло рассмеялся…

Йорунн плохо помнила, как вышла из дома и отправилась на берег. Все вокруг казалось ей продолжением сна – и радостные женские голоса, и суетившиеся у причала люди, и силуэты пяти кораблей, медленно, слишком медленно подходивших к острову. Она сперва не заметила, что среди них нет Ястреба, и не сразу узнала драккары Асбьерна и его хёвдингов – все ее мысли и чувства словно оцепенели. Ольва тормошила ее, что-то взволнованно говорила... Йорунн почти ничего не слышала. Только смотрела, как устало поднимаются и опускаются весла на Мстящем Волке, и как кто-то очень знакомый машет рукой, стоя на носу. Там, где обычно всегда стоял Эйвинд...

Корабли причалили, к ним поднесли сходни, и вскоре по ним стали спускаться уцелевшие воины и те из раненых, кто мог идти сам. Йорунн ждала… Вот стали выносить тяжело раненых и убитых; мимо проплыли носилки, на которых лежал Халльдор – он был жив и все пытался что-то сказать жене, державшей его за руку. Гудрун, стоявшая рядом с ведуньей, вдруг отчаянно вскрикнула и закрыла лицо руками – четверо хирдманнов вынесли на плаще Бёрка. Его темноволосая голова запрокинулась, глаза были закрыты. И когда его положили на землю, она подошла и, опустившись рядом, дрожащими пальцами коснулась его щеки. И испуганно отдернула руку, потому что лицо Бёрка было теплым, а на шее размеренно билась жилка.

Почувствовав прикосновение, хёвдинг открыл глаза. Увидев Гудрун, еле слышно спросил:

– Если выживу, пойдешь за меня?

Весна ничего не ответила, просто обняла его и заплакала…

А Йорунн не отрывала взгляда от четверых, осторожно сходивших на берег и крепко державших края алого с золотом плаща. Асбьерн ярл шел, слегка пошатываясь, но никому другому не доверил нести побратима. С ним были еще Стейн, Хаук и Лешко. И увидев мертвенно-белое лицо своего мужа, Йорунн почувствовала, как вся кровь отливает у нее от сердца и земля уходит из-под ног... Словно сквозь пелену до нее долетел голос Сакси:

– Я сделал для конунга все, что мог. Теперь его судьбой распоряжаются боги…

Было так.

Асбьерн тоже искал среди сражавшихся Олава Стервятника, но удача послала ему одного за другим двух чужеземных вождей. Они были искусными бойцами, и ярлу пришлось постараться, чтобы убить одного и оглушить второго. Не успев отдышаться и вытереть меч о край плаща, он заметил, что на соседнем драккаре раненого Бёрка теснят сразу трое викингов, и хотел уже поспешить к нему на подмогу, как вдруг услышал где-то неподалеку очень знакомый хриплый смех.

Стянутые баграми корабли почти соприкасаясь бортами. Ярл легко перепрыгнул с одного чужого драккара на другой, а потом и на палубу Мстящего Волка. Увидел, как погибает охваченный пламенем Ястреб, и как на носу стоящей напротив лодьи веселится однорукий Олав. Трое его лучников, почти не целясь, пускали куда-то вниз стрелу за стрелой…

Хаук схватил Асбьерна за рукав:

– Там Эйвинд и Халльдор! Но те из наших, кто пытался спасти их, уже на дне.

Ярл поднял голову и посмотрел вверх. Потом бросил еще один взгляд на Олава.

– Мачта горит, – негромко сказал он. И тут же отдал приказ: – Рубите форштаг и ванты!

А сам отодвинул запор, удерживавший мачту в креплении. Щелкнули перерубленные канаты, и тяжелая мачта заходила ходуном, а потом, разворотив деревянный упор, повалилась туда, куда ее направляли.

Если удача благоволит человеку, все получается лучше, чем им было задумано. Пылающий верх мачты ударил по Стервятниковой лодье, снес носового дракона и задел не успевшего увернуться Олава. Раздался страшный хруст – то ли дерева, то ли костей, и предатель с отчаянным воплем свалился за борт. Двое лучников, не удержавшись, последовали за ним, третий барахтался на носу, прижатый горящими обломками.

Асбьерн и Хаук прыгнули в воду и поплыли туда, где то появлялась над поверхностью, то исчезала мокрая голова Халльдора – Эйвинда уже давно не было видно. Хаук подхватил молодого хёвдинга, в плече которого торчала стрела, ярл набрал в грудь побольше воздуха и нырнул… Через какое-то время он вынырнул, чтобы сделать короткий вдох, и снова ушел в глубину. Его не было очень долго, и многие из тех, кто следил за ним с корабля, потеряли надежду. Но вот темно-зеленые волны расступились, нехотя выпустив Асбьерна из своих холодных объятий. Ярл задыхался и жадно хватал ртом воздух, из ноздрей у него текла кровь… но руки крепко держали отбитого у безжалостной глубины побратима. Только бы этот бой не оказался напрасным!

На выручку к искалеченному, обезумевшему от боли Олаву не пришел никто. Беспомощно трепыхаясь и захлебываясь соленой водой, он успел увидеть, как молодого Халльдора, а затем Асбьерна с Эйвиндом поднимают на борт Мстящего Волка. И еще ему показалось, что раненый конунг пришел в себя, повернул голову и бросил на него прощальный взгляд.

Это было последнее, что видел Олав в своей жалкой жизни.

С гибелью Стервятника бой не закончился. Пришлые викинги не думали отступать, раненых и убитых на стороне Эйвинда становилось все больше… Но именно тогда, когда надежды на победу почти не осталось, вдалеке показался небольшой, быстро летящий по волнам корабль. Сначала Асбьерн подумал, что кто-то спешит на помощь к чужеземцам, но оказалось наоборот. Со стремительно подлетевшей лодьи на недругов обрушился ливень острых звенящих стрел. Лучники в одинаковых зеленых плащах, прикрываясь длинными щитами, били почти без промаха, а командовал ими молодой темноволосый воин, не из здешних. И еще больше удивился ярл, увидев на том корабле Сакси, стоявшего у рулевого весла.

Уже потом оказалось, что Сакси привел с собой воинов своего младшего брата, пожелавшего служить Эйвинду. И эта помощь пришлась весьма кстати: появление лучников с острова Нюд решило исход битвы.

Еще до захода солнца все было кончено. Чужеземным лодьям прорубили днища и подарили их всемогущему Вана-Ньёрду вместе с телами погибших викингов и теми, кто уцелел. А потом повернули домой. Ветра не было, море было спокойным, и корабли шли на веслах – медленно, потому что лишь немногие из выживших могли грести.

Лешко не отходил от Эйвинда. Он не убрал руку с его плеча даже когда Сакси пришел, чтобы вынуть стрелы и позаботиться о ранах вождя.

– Вот и все, – проговорил молодой ведун, склонившись над конунгом. – Ты исполнил свой долг, Торлейвссон.

Эйвинд закрыл глаза. Спать… Сил у него не осталось, каждый вдох он делал с огромным трудом. Жизнь его уходила в море вместе с кровью. Жизнь моя… любовь бесконечная… Йорунн…

…Йорунн смотрела на небо сквозь набежавшие слезы. Как страшно терять свое счастье, как коротко оно на земле! Что будет с нею, если любимый, единственный покинет ее? Молодая женщина прикрыла глаза… И тут сами собой в памяти всплыли слова, сказанные ведуном на ее свадьбе: «Смерти нет… есть бесконечная жизнь в бесконечных мирах, где любящие души встречаются вновь и вновь, чтобы разделить одну судьбу на двоих…». Из невообразимого далеко эхом отозвались строки песни, которой суждено появиться на свет много-много сотен лет спустя: «Весь мир стал лугом… А мы – цветами… А мы – друг другом…». И внезапно Йорунн осознала: смерти действительно нет. Есть порог, за которым ждет новая жизнь, новые встречи – на земле или где-то еще.

Страх исчез. И в этот самый миг она почувствовала, что вокруг становится светлее…

Лешко не боялся Смерти. Но он точно знал, что она есть, и что она сейчас рядом.

День и ночь он сидел возле Эйвинда конунга, лишь изредка убирая ладонь с его стянутой повязками груди, в которой с трудом угадывалось дыхание. Жена вождя приносила ему поесть, уговаривала отдохнуть, подремать хоть немного, но Лешко упрямо качал головой. За все время он только попросил принести ему маленький ножик да свежую дубовую ветку – мол, чтобы было чем занять руки, если сон вдруг начнет одолевать.

Все это время Смерть сидела неподалеку и ждала.

Он видел ее во многих обличьях; сейчас она была похожа на женщину с белым и неподвижным лицом. В бездонных провалах ее глаз клубилась холодная мгла, длинные косы стелились по полу, тонкие, но такие цепкие руки замерли на коленях.

– Уходи, – снова и снова говорил он ей. – Я тебе его не отдам.

– Рано или поздно ты уснешь или упадешь замертво, выбившись из сил, – отвечала Смерть. – И тогда я заберу его. Не надейся, что я уйду без добычи.

Лешко хмурился, вырезая какие-то знаки на податливом дереве. Черные провалы глаз внимательно следили за ним.

– Простой оберег не поможет, – улыбался бесцветный рот. – Только чистое железо или серебро, выкованное твоими руками, примет силу заветных слов.

Лешко молча выглаживал острым лезвием подсыхающие края. Дуб – древо вождей. Кому как ни ему придавать силу, защищать от напастей и сражаться с судьбой?

– Отчего вы боитесь меня? – спрашивала его Смерть. – Оттого ли, что не ведаете, что творится там, за чертой? Боитесь, и все равно хотите узнать… а ведь я открываю вам дверь в неизведанное.

Глаза предательски слипались. Лешко подержал ладонь над горящей лучиной и тихо охнул от боли. Помогло.

– Ты мог бы служить мне, а не бороться со мной, – упрекнула его Смерть. – Из тебя получился бы колдун, равных которому не сыскать… но ты, глупец, выбрал бесславный и бессмысленный путь! Как бы ты ни старался прогнать меня, однажды в назначенный час я снова приду и возьму то, что мне причитается.

Лешко усмехнулся, стряхивая с рубахи кусочки дубовой коры. А потом положил на грудь конунга готовый оберег – Перунову секиру, украшенную звездой о восьми лучах. Хранитель Живого огня, податель Живой воды, священный знак Алатырь!

– Я знаю, что ты задумал! – Смерть потянулась к нему, оскалила зубы. – Только посмей это сделать, и клянусь, я заберу тебя вместо него!

Лешко ее не слушал. Он вдруг с необыкновенной ясностью осознал, как сильно устал от жизни и от своей доли… Люди всегда будут сторониться его, пугать его именем малых детей. И никогда не отыщется та, что станет в слезах молить за него всесильных богов, стоя на холодном ветру возле моря.

И еще он помнил, как однажды в Рикхейме жена вождя Йорунн не побоялась пойти против всех и встать на его защиту…

Лешко завернул рукав, провел острием ножа по запястью и принялся щедро поить оберег свежей кровью, словами древнего заговора возводя нерушимую стену между вождем и Смертью.

Он успел закончить прежде, чем костлявые, цепкие пальцы схватили его за плечо…

Йорунн открыла глаза и увидела, как над ее головой медленно расходятся облака, и в просветах виднеется ясное синее небо.

– Спасибо, Матушка, – прошептала молодая женщина и бросилась к дому. И пока она бежала, вся будущая жизнь с удивительной ясностью промелькнула перед ее внутренним взором. Йорунн знала, что однажды придет день, когда она вдруг поднимет склоненную над шитьем поседевшую голову и тихо скажет встревожившейся старшей невестке:

– Скоро я покину вас, доченька…

А через несколько дней к берегу причалят боевые лодьи с вестью об очередной славной победе, только на этот раз слова будут пропитаны скорбью. И сыновья вынесут на руках тело Эйвинда, встретившего смерть в бою, как и полагается воину, с оружием в руках. И Йорунн подойдет к нему, зная, что сейчас в Рикхейме так же выносят тело Асбьерна, сражавшегося плечом к плечу с побратимом, и так же молча, без слез, идет к своему любимому Фрейдис. И в глазах ее сыновей и дочерей печаль смешана с гордостью.

Последний раз в этом мире Йорунн погладит серебристые волосы мужа, поблагодарит за прощальный дар Великую Мать, прижмется лбом к холодным рукам Эйвинда и закроет глаза с тем, чтобы открыть их там, куда ушел ее возлюбленный. А Фрейдис попросит ведунью о последней услуге, и та не посмеет ей отказать…

Для них снарядят погребальные лодьи и выведут их в море. И скоро на крыльях золотого огня, дарующего свободу, но не забвение, они покинут мир живых, чтобы однады вновь вернуться на землю и снова найти друг друга.

Но это все будет много, много позже…

А пока молодая женщина подошла к постели своего мужа, взглянула в его глаза и, улыбнувшись сквозь слезы, тихо проговорила:

– Здравствуй…

Послесловие

…Туристический даблдекер направлялся в Осло.

Гид на время прервал свой увлекательный рассказ о Норвегии, по дорогам которой ехал автобус. Пассажиры любовались пейзажами – справа и слева мелькали заливы, которые сменялись скалами, а те, в свою очередь, лесами... В салоне тихо играла музыка, женский голос зачаровывал напевом на чужом языке. Некоторое время две подруги, впервые приехавшие в эту страну, тоже смотрели в окно, но вот одну из них разморило, и девушка, откинувшись на спинку кресла, прикрыла глаза и задремала. Солнечные лучи скользнули по ее лицу… Вот они отразились сотнями бликов от поверхности моря… Послышались крики чаек… Волны мягко плеснули в бок драккара… Молодая пленница-ведунья замешкалась на сходнях, оглядывая незнакомый скалистый берег. Послышались голоса, замелькали лица, из ниоткуда сами собой всплыли имена. Такие знакомые – и позабытые, занесенные песком времени и вышедшие вновь на свет из мрака памяти, из глубины веков…

Девушка открыла глаза и долго еще терялась в догадках, что именно это было – воспоминание? Игра воображения? Романтическая мечта, навеянная рассказом экскурсовода, или что-то еще?

Наверное, только древние боги удивительной северной страны знали правду. Но вряд ли даже они догадывались, что однажды это видение превратится в историю, история обретет своих героев, а те оживут на страницах книги, которую вы только что закончили читать…

Content

Лисовская Элина и др Дети Великой Матери. Берегини

Элина Лисовская, Мария Роше Дети Великой Матери. Книга 1. Берегини