Мария Метлицкая

Стоянка поезда всего минута

Стоянка поезда всего минута

Пройдя обязательный досмотр, Лиза глянула на часы и замедлила шаг: «Уф, успеваю!» Все-таки правильный выбор – метро. Подземка, и только подземка, иначе ничего не рассчитать. Модное слово «трафик» прочно и навсегда вошло в жизнь москвичей.

До отправки поезда оставалось почти пятнадцать минут. Точнее, тринадцать. Серо-красный красавец «Сапсан» уже стоял на положенном месте. Задержек с ним не бывает. Лиза шла по перрону, поглядывая на себя в отражении чистейших, сверкающих окон. «А еще ничего, – усмехнулась она, – для моих «баба ягодка опять» вполне себе вполне, как говорила мама». Это выражение давно стало семейным. Да, вполне себе вполне! Прямая спина, гордая посадка головы, особенно если выпрямить спину и чуть откинуть голову назад. Мама, бывшая балерина, дочке спуску не давала: «Спина, Лизка, спина! И шея! Держи спину и будешь царицей!»

Животик к спине не прилипает, только если втянуть. Но совсем чуть-чуть, без напряга. Подумаешь! Она не девочка, а рожавшая женщина. В каком-то журнале Лиза прочла, что идеальный женский живот выглядит как перевернутая суповая тарелка. Выходит, у нее все отлично. Да, все отлично – и волосы, покрашенные в рыжину, и кожа. И ноги – балетные, мамины, длинные и сильные. Повезло. А вот все остальное от папы: широкая кость, крупная кисть, не узкие плечи.

– Шурик, тебе не скрыть деревенского происхождения! – шутила мама.

– А я и не пытаюсь, – обижался отец.

Из-за этой широкой кости Лизу не взяли в балет. Как ни упрашивала мама знакомых на приемной комиссии, ей твердо ответили «нет». Слишком высокая, слишком крупная, слишком широкая.

А Лиза и отец были счастливы – ура! Ура, что не взяли! Видели мамины муки и пахоту – нет уж, извините! И вечные страдания по поводу недоставшейся партии, и интриги, и зависть – все темное закулисье. В общем, Лизе повезло – в балет она не стремилась.

Дорожная сумка оттягивала руку. И мама, и дочь уговаривали ехать с чемоданом. Но даже самый маленький чемодан был бы полупустым – ее поездки в Питер, как правило, были двухдневными.

Лиза подошла к восьмому вагону и окончательно успокоилась. Проводница, похожая на стюардессу, проверив электронный билет, улыбнувшись, пожелала хорошей поездки.

Лиза зашла в вагон и стала пристраивать дорожную сумку. «Да, мои правы, надо было брать чемодан! Вещей, как всегда, набралось. Это в молодости можно было сорваться в чем была, что на тебе надето! Но не сейчас».

Сколько же всего женщине надо! Кремы, дневной, ночной и под глаза. Крем для рук. Лосьон для снятия макияжа. Духи, дезодорант. Салфетки влажные и сухие. Лак и смывка для лака – вдруг ноготь облезет или того хуже сломается. Брашинг для укладки. Слава богу, отпала потребность возить с собой фен – в гостиницах он был всегда. Две пары трусиков, два лифчика. Ночнушка – Лиза усмехнулась, – хотя навряд ли она понадобится. Но на всякий случай: Питер город промозглый, а она большая мерзлячка. Ну и таблетки – от головной боли, от живота, от женских проблем. Теперь она ездила с полным набором.

А еще одежда. Две смены уж точно – легкое, теплое, туфли на каблуке, балетки, любимые джинсы, нарядное платье. Плюхнувшись в удобное кресло и сбросив туфли, Лиза вытянула уставшие ноги – она всегда брала место у окна. Эти четыре часа в «Сапсане» она обожала. Отдых, передых, пауза – как вам угодно! Но за эти четыре часа можно расслабиться и постараться ни о чем не думать. Правда, мысли всегда лезли в голову. Но подремать, почитать журнал, покопаться в телефоне, попить кофе – все это можно! А главное – не бежать, не торопиться. В общем, счастье.

Да, конечно, у нее бывают выходные. Но в эти дни ее ждут обычные хозяйственные дела: уборка, стирка и глажка, магазины, обед для Маруськи, хотя бы дня на три. У плиты Лиза старалась не задерживаться, считая, что тратить время на готовку – занятие пустое и непродуктивное. По-быстрому сделать что-нибудь легкое, например, запечь лосось или курицу, сварганить супчик, овощной или куриный. В общем, суббота проходила в домашних хлопотах. А вечером поездка к маме, иначе не сносить головы.

В воскресенье наконец можно отоспаться, отваляться до ломоты в спине, долго и бестолково бродить по квартире, застывать у окна и снова мечтать об одном – рухнуть в родную кровать. Но вряд ли – как правило, объявлялись Сонька или Дашка, и начинались уговоры. Сонька вопила, что надо пойти в кабак, чтобы почувствовать себя женщиной. Да, да, нарядиться, накраситься, встать на каблуки и – вперед, под обстрел мужских взглядов!

– Какой там «обстрел»! – пыталась остановить ее Лиза. – Ты спятила? Мы ж почти бабушки! И уж точно тетки! Ты оглянись, сколько вокруг молодых! Обстрел! Рассмешила.

Но засидевшаяся дома с детьми подруга продолжала настаивать.

Сонька не работала, у нее имелся небедный и успешный муж. Дом ей надоел до чертиков, несмотря на домработниц и нянь, ну и вообще Сонька давила. Всегда. Сопротивляться ей было сложно.

Лизе, ежедневно наряжавшейся, ежедневно встающей на каблуки и ежедневно накладывающей макияж, хотелось побыть дома. В халате и тапках, с умытым лицом.

Дашка, разумеется, предлагала культурную программу – концерт или выставку, театр или на крайний случай кино. Она злилась:

– Твоей Соньке только б пожрать! Нет, Лиз! Мы же приличные женщины – сначала пир духа, а уж потом все остальное. Вот после культурной программы можно зайти в кондитерскую и выпить кофе с пирожными.

Дашка была одинокой, ни мужа, ни детей. Деньги, конечно, считала – сколько зарабатывает врач в поликлинике? Жизнь Лизиных задушевных подруг – Дашка – со школы, а Сонька и того раньше, с самого детства, с детского сада, – была такой разной. Какое там понимание!

Впрочем, Дашка всегда злилась на Соньку, презрительно называя ее нуворишкой. Лучшие подруги, они ревновали друг друга всю жизнь. И вечно делили бедную Лизу.

Сонька была громкой, напористой, даже нахальной. Дашка настаивала, что все это деньги. Именно деньги сделали Соньку такой. Лиза считала, что деньги ни при чем. Уже в четыре года Сонька, коренастая, плотная, была заводилой и командиром, самой напористой, громкой и непослушной в детсадовской группе. От отца-армянина ей достались черные, как южная ночь, глаза, смоляные густые волосы и выдающийся нос. Впрочем, нос она исправила как только закончила школу.

Сонька росла в достатке – папа дантист, мама бухгалтер. И где – в самом ГУМе. У Соньки всегда были лучшие тряпки, лучшие курорты и лучшая еда в холодильнике. Она не знала, что такое жить на зарплату.

Дашка – полная противоположность. Тихая, скромная, молчаливая. Пепельная блондинка с серыми глазами, худенькая, как веточка.

Дашка жила с мамой, тихой и скромной женщиной, корректором в журнале «Работница». Жили они более чем скромно – что там зарплата корректорши?

Дашка с гордостью говорила: «Мы не из тех, кто умеет жить!» Лиза понимала, что это камень в Сонькин огород.

Сонька рано вышла замуж – сосватали армянские родственники. Сосватали очень удачно – муж, не без помощи обеспеченной родни, большого и дружного клана, быстро разбогател, и через два года Сонька стала владелицей хором на Сретенке и коттеджа на Новой Риге. Двухкомнатный кооператив в районе Калужской, построенный папой-дантистом, продавать не пришлось – зачем, денег хватало. Его оставили «на потом», «для девочек», Сонькиных дочек – Анаит, которую все звали Анькой, и Дианки. Обе получились красотками. Сонька ныла, что дети забрали ее молодость и лучшие годы, жила в вечной войне с прислугой и нянями, дни проводила в салонах красоты и магазинах, а вечером падала с ног: «Как я устала!»

Сонька воплотила в себе все черты новых русских жен, но яростно от этого отбивалась: «Я? Да вы что? Идиотки!»

В Соньке многое раздражало – и фанфаронство, и нахальство, и нежелание знать, что бывает не так, по-другому. Но Сонька была частью жизни, счастливым детством, закопанными секретиками с разноцветной фольгой, с коллекцией картинок от жвачки и жаркими вральными перешептываниями во время тихого часа – Сонька всегда была фантазеркой. И еще она была доброй, отзывчивой, готовой в ту же минуту прийти на помощь. И не была болтливой – прекрасное качество!

Дашка жила в Сокольниках, в квартире, завещанной бабушкой. У нее время от времени случались небольшие романы, но чтобы серьезно, до ЗАГСа, увы, не случилось.

После тридцати Лиза и Сонька уговаривали Дашку родить. Но та отвечала жестко:

– Без отца? Никогда. Я сама росла без отца и помню все свои комплексы.

Глупость, конечно.

Вот Лизин отец, здоровый и крепкий спортивный мужчина с отличными, как все считали, деревенскими генами, скоропостижно скончался, когда ей было пятнадцать.

На похороны съехалась вся подмосковная родня, и кто-то сказал – Москва его ваша сломала, переломила хребет.

Глупости. Отец обожал город и быстро в нем прижился. Да и деревенским простачком он не выглядел – высокий, благообразный, фактурный мужчина.

Кажется, мама его всегда ревновала.

После его ухода и Лиза и мама были раздавлены – как же так? Отец был всегда силой, защитой, кормильцем.

Спустя четыре года Лизина мать неожиданно вышла замуж за старого поклонника, скрипача из театрального оркестра, вдовца. Обиду свою Лиза скрыла, понимая, что она скоро уйдет в свою жизнь, оторвется, и мама останется совершенно одна.

Скрипач был человеком тихим и Лизу не беспокоил, но его присутствие в квартире, где раньше жил папа, было невыносимым. В девятнадцать Лиза выскочила замуж, но не для того, чтобы сбежать из дома, а по огромной любви.

После свадьбы, дурацкой и пышной, сытой и пьяной, купеческой, молодые, на радость скрипачу, сразу уехали в квартиру молодого мужа – на выселках, у самой Кольцевой, зато в свою. Спасибо свекрам.

Лиза глянула на часы – до отправления поезда осталось всего три минуты. Через три минуты поезд отправится, а через четыре часа с небольшим она выйдет на Московском вокзале.

Лиза прикрыла глаза, но тут же открыла – на соседнее сиденье кто-то плюхнулся. Не сел, а именно плюхнулся, с громким вздохом и ворчливым бурчанием.

Лиза глянула на ворчунью – это была ярко-рыжая, очень худая, даже костлявая, женщина с бледным, острым лицом, усыпанным редкими, крупными и темными веснушками. Рыжие волосы были закручены в небрежную гульку, на лице ни грамма косметики, руки некрасивые, натруженные, рабочие. В общем, тетенька не из офисных. Старые, провисшие на заднице джинсы и простая, «бесхитростная», как сказала бы мама, майка, выгоревшая, блеклого сиреневатого цвета, промокшая под мышками.

Незнакомка еще долго ерзала, суетливо перекладывая сумку с места на место, пару раз бегло глянула в телефон и наконец угомонилась, достала из сумки салфетку и вытерла влажное от пота лицо.

– Еле успела! – доверчиво поделилась она. – Прям задрали!

Кто «задрал» Рыжую – так Лиза окрестила соседку, – уточнять не хотелось. Вежливо кивнув, она отвернулась к окну.

Уже тронулся поезд, а два места напротив по-прежнему оставались незанятыми.

Завибрировал выключенный телефон – Маруська.

– Мам, ты уже в поезде?

– Уже тронулись.

– Кто тронулся? – сострила Маруська.

– Да все, – в тон ей ответила Лиза. – Я, кажется, точно.

– Ты – нет, – уверенно ответила дочь. – Ты, мам, в порядке! И вообще, расслабляйся и отдыхай! Ни о чем не думай, слышишь? Короче, на все забей!

– Слышу. Но думать буду – прости. Да, Марусь! Бабушке позвони, сегодня и завтра, не забудь, ты меня слышишь?

– Слышу, – недовольно буркнула дочь. – Как же, забудешь! Бабушка тут же напомнит!

Последнюю фразу Лиза оставила без комментариев – бесполезно. Бабушка и внучка расходились по многим вопросам. «Теряется связь поколений», как говорила умная Дашка.

– И еще, – взмолилась Лиза, – Мань, чтоб без погромов. Чтоб все культурненько, слышишь?

– Мам, хватит, а? – Маруська почти обиделась. – Когда это, интересно, были погромы?

– Всегда, – грустно ответила Лиза.

Хмыкнув, Маруська припечатала:

– Ага! Мам, ну ты в старости стала как бабушка, просто один в один. – И тут же разъединилась.

«В старости! Вот же засранка! Не дождетесь! Я вам еще покажу! И я, между прочим… невеста!»

В эту минуту к ним подошла еще одна попутчица. Женщина неопределенного возраста, Лиза назвала бы ее так. Есть такие – не поймешь, тридцать, тридцать пять или сорок. А может, и сорок пять.

Ухоженная, модная, одета скромно, но дорого, в этом уж Лиза разбиралась прекрасно. Новая соседка была немного полновата – совсем чуть-чуть, пара лишних кило, – слегка и умело подкрашена, на красивых, ухоженных руках неброский маникюр. На ней были легкие серые льняные брюки и черный шелковый топик. Скромные серьги в ушах, пара невзрачных, на первый и неопытный взгляд, колец. Но колечки были от Картье, а серьги от «Шопард». Лизу, рекламщика в глянцевом журнале, на мякине не проведешь. И часики тоже не отставали – в переносном, конечно же, смысле. Скромные часики тысяч за десять, не меньше, зеленых. Образ завершали черная сумка «Фурла» и черные замшевые туфли. В общем, тонко, со вкусом и явно недешево. Лицо неброское, довольно блеклое, очень бледное, но миловидное. Накрась посильнее – будет красавица. На таких лицах можно нарисовать все что угодно.

Не суетясь, дама уселась и принялась смотреть в окно. «Само спокойствие, сама уверенность, само достоинство, – подумала Лиза. – Чувствуется, что у нее все хорошо. Приятная. С ней точно не будет хлопот, в отличие от Рыжей». И Лиза назвала новую попутчицу Бледной.

А Рыжая ни на минуту не успокаивалась – по-прежнему ерзала тощим задом, яростно тыча короткими пальцами в телефон, строчила бесконечные эсэмэс, что-то бурчала, вздыхала, закатывала глаза и нервно поглядывала на Лизу – видимо, хотела общения. «Ну и бог с ней, – подумала Лиза и закрыла глаза. – Вот что-что, а общаться мне точно не хочется».

Мысли тут же полезли, как из рога изобилия. Конечно же, милая дочь, как всегда, соберет большую компанию. Нет, Лиза все понимает – когда мама уезжала на гастроли, она тут же приглашала народ. Молодость, бьющие фонтаном силы, жажда общения. Только бы убрали за собой и не валялись на моей кровати. Но понимала, что все будет ровно наоборот.

А как мечталось отключиться и ни о чем не думать – ни о компании Марусиных друзей, ни о Дашке, кажется, впавшей в депрессию, ни о маме, постоянно жалующейся на скрипача и болячки, ни о работе и проваленных переговорах – с французами всегда тяжело. Лиза вспомнила и усмехнулась: «А правильно сказала Рыжая: как все задрали!» Вот бы отключить голову, выключить тумблер на пару часов. Но голову, как телефон или плиту, не отключишь. И мысли лезли, толкались, опережая друг друга, наскакивали и отскакивали, как резиновые мячики, и снова набегали, словно прибрежная волна.

«Подремать бы, – с тоской подумала Лиза. – Но вряд ли получится».

Денис. Да, Денис. Несомненная, по словам Соньки и мамы, удача. Самая большая удача в Лизиной жизни. Удача, с этим не поспоришь – в сорок пять встретить молодого, симпатичного, успешного да и к тому же разведенного, свободного мужчину. Любая женщина мечтала бы оказаться на ее месте. И она это понимает. Только вот…

«Все, все, хватит. Хватит привередничать, вредничать и ворчать. Сонька права, ты счастливица. Нам остались или старики, чтоб судно через лет пять, или молодые альфонсы – так, для здоровья. Ну и последний вариант – женатые. Трусоватые женатики, осторожные до тошноты – все по часам, по строгому расписанию. В отпуск только с семьей, деньги считаны-пересчитаны – в общем, одно унижение и вечное ожидание телефонных звонков и скупых сообщений в мессенджерах».

С Денисом было все по-другому: из питерской интеллигенции, хорош собой, не богач, но зарабатывает. Машинка, конечно, скромная, костюмы не от Ральфа Лорена, пятизвездных отелей не жди, бриллиантов тоже. Но это не главное, верно?

«Тебя любят и тебе сделали предложение, Лизон, почти в сорок пять! Ты вообще это осознаешь?» – восклицала темпераментная Сонька. Дашка, осторожно поглядывая на Лизу, ничего не комментировала. Скажи слово против – Сонька сожрет! Да и мама была от Дениса в восторге: «Какой мужчина! Красавец! А вежливый, обходительный! Не то что твой Лукьянов – уж извини». Леньку, бывшего Лизиного мужа и Маруськиного отца, мама не любила. А Лиза любила. Да как – столбенела, замирала, когда он к ней прикасался. Слышала его голос, и сердце начинало биться как бешеное. Целовала его и дрожала. Как они были счастливы первые годы! Молодые, неопытные дурни. Все промотали, все растранжирили, все разбазарили, все. И любовь свою неземную, и нежность, и страсть. Через семь лет ничего не осталось – как не было! Ни-че-го! Зато в избытке было претензий, недовольств, взаимных обид и скандалов. Как они орали друг на друга! Кошмар. Сколько наговорили друг другу гадостей, как оскорбляли друг друга! Лиза не узнавала себя – как я могла? Как мог он, ее Ленька? Как они могли разменять, растерять, уничтожить? Истоптать и зарыть – как?

«Мы рано встретились, – спустя много лет говорила Лиза. – Если бы были чуть опытнее, чуть старше, смогли бы ценить то, что имеем».

Но было как было, и, устав от бесконечных скандалов, Лиза твердо решила развестись. Казалось, что впереди еще столько всего – ого-го! Она еще молода и наверняка устроит свою жизнь, еще полюбит и будет счастлива. А эти изжеванные отношения – к чему их беречь? Выкинуть, как сухую корку от выжатого лимона, от которой на пальцах остается одна горечь.

Ленька не возражал – согласился так быстро, что она удивилась. В общем, развелись.

Ленькино благородство не знало границ. Как бы ни убивалась свекровь – и ее можно было понять, – квартиру он оставил жене и дочери. Маруська, дочка и внучка, – вот главный Ленькин аргумент. И свекровь, обожавшая Маруську, смирилась. Смирилась, но не уставала повторять и напоминать бывшей невестке о Ленькином благородстве.

Четыре года он приходил к Маруське, и, уложив дочку, они шли пить чай и принимались говорить обо всем и ни о чем, как будто по-прежнему вместе.

Неужели еще друг друга любили? Да нет, вряд ли. Ленька давно жил в гражданском браке, а Лиза наслаждалась свободой, покоем и тишиной.

На выходные Маруську разбирали бабушки, и Лиза балдела одна. Приезжали девчонки, Сонька и Дашка, готовили салатики, пили винцо и болтали о жизни. Молодые, здоровые, полные сил и надежд.

После тридцати пяти Лиза поняла, что не все так радужно – кавалеры-то были, а вот серьезные отношения почему-то не складывались.

Да и она не хотела.

А уж после десяти лет свободы о замужестве и вовсе думать перестала – сколько сейчас таких, как она: стройных, красивых, ухоженных, модных, хорошо зарабатывающих и плотно стоящих на стройных ногах? Миллионы. И все одиноки. Точнее – не замужем.

Маруська дружила с отцом, у которого в новом браке было два сына. Бывший муж никогда от Лизы и Маруськи не отказывался, всегда помогал, с его новой женой у дочки отношения сложились, и она часто гостила в новой семье.

Мама по-прежнему жаловалась на мужа, скрипач старел, дряхлел и день ото дня становился все капризнее и занудливее.

Лиза, устав от маминых жалоб, предлагала ей развестись:

– Зачем он тебе, какая от него радость? Бегаешь кругами, подаешь, убираешь, а он с кривой мордой. Да гони его в шею!

Мама плакала и отвечала одно и то же:

– Ой, да ладно тебе! Все мужики одинаковые, особенно в старости – спроси кого хочешь! Все ноют, все жалуются и все треплют нервы – не я, Лиза, первая и не я последняя! С кем ни поговорю – у всех одно и то же! – И мама принималась перечислять подруг и знакомых.

– Тебя это утешает? – возмущалась дочь. – Тогда терпи. Терпи и не жалуйся.

– Как ты не понимаешь, Лиза, – обижалась мать. – Женское одиночество – страшное дело. Особенно в старости. У вас, у детей, своя жизнь, и это нормально. А нам? Что остается нам? Морочить вам голову, отвлекать вас от дел? Одной, Лиза, невыносимо! Женщина должна о ком-то заботиться.

– Заведи собаку, – не соглашалась Лиза. – С ней будет меньше хлопот и больше радости, точно тебе говорю.

Почти неделю не разговаривали, мама крепко обиделась. Потом, конечно, простила.

Одиночество страшное дело? Вот этого Лиза не замечала, ей-богу! Какое там «страшное дело»? Вот ей – нет, правда, – ей просто отлично. Дочка, работа, подруги. Гордость, что может сама себя содержать. Себя и дочь. Путешествия, посиделки в кафе, театры, прогулки – чем плохо? Как она может жаловаться на жизнь? У нее все сложилось. Но главное – у нее есть свобода. А что называется «для здоровья» – так это только стоит захотеть. Она еще ого-го!

Опоздавшая соседка дремала.

По вагону поплыл запах кофе. Сглотнув слюну, Лиза открыла глаза – так и есть, проводницы медленно катили тележку с едой. Впрочем, разве это еда – так, перекус.

Плотно, как в корсет, затянутые в прозрачную пленку сэндвичи – многослойные треугольнички ватного хлеба, проложенные соленой семгой, бледной ветчиной или сыром, лист салата, пару кружков помидоров, маринованный огурец и майонез. Шоколадки, панкейки, вафли, орешки. Напитки и кофе – это самое главное. Лиза была кофеманкой.

«Перекушу, а уж вечером посидим в нормальном месте. Сама виновата, взяла бы пирожки из столовой, они там отличные. И уж точно лучше этих дорогих и безвкусных сэндвичей».

И Лиза стала искать кошелек.

Сумка, огромный, бездонный баул, была черной дырой. Как смеялся Денис, найти в ней можно все, от шляпной булавки до осколка метеорита. Кошелек, как всегда, успешно прятался. Тем временем Рыжая закряхтела, зашевелилась. Потянуло запахом пота – она стягивала с верхней полки огромную сумку. Долго копалась, и в конце концов на столике выстроились пакеты и контейнеры, восхитительно пахнувшие домашней едой.

Ловко и быстро распотрошив их, соседка посмотрела на Лизу. Та, забыв про кошелек, с удивлением уставилась на яства. В плоской одноразовой миске лежал распластанный, словно распятый, цыпленок табака, дразня золотистой прожаренной корочкой и восхитительным запахом чеснока. Салат из редиски, огурца и яиц, заправленный сметаной, Лизин любимый. Маленькие, загорелые, размером с крупный пельмень, пирожки. «Ничего себе, а? Как серьезно человек относится к еде, не то что я», – подумала Лиза.

Ловко, привычно, со знанием дела, Рыжая сервировала стол. Проснулась вторая соседка и так же, как Лиза, уставилась на еду. Они с Лизой переглянулись.

Тележка остановилась возле их кресел.

– С лососем? – переспросила проводница. – И кофе? Черный или со сливками? Что-нибудь еще? Бутылку воды? С газом, без?

Пока Лиза думала, какую брать воду, Рыжая толкнула ее в бок:

– Эй, ты чего! Это говно, – кивок в сторону передвижного буфета, – будешь жрать? Да за такие деньги? Ты что, офигела?

Остолбенев, Лиза буквально лишилась дара речи.

– Брось! – продолжала Рыжая. – Смотри, сколько еды. Как раз на троих. Зря я, как думаешь?

– Спасибо, – выдавила смущенная Лиза. – Но с какой стати? Да и вообще…

– Кончай выпендриваться, – энергично сказала Рыжая. – Одна не потяну, а вот вместе! Глянь, какая цыпа – загляденье! С утра поджарила! А пирожки? С картошкой и с мясом! Вкуснота! Нет, я себя не нахваливаю, но пирожки у меня получаются! Давай, присовокупляйся! – видя Лизино смущение, повторила она и, бросив взгляд на Бледную, кивнула: – И вы, женщина! Хорош, бабы, смущаться!

Фыркнув и порозовев от смущения, Бледная отказалась:

– Большое спасибо, я сыта. Поела перед поездом.

Рыжая пожала плечом:

– Дело хозяйское!

Растерянная Лиза мяла в руках тысячную купюру, пытаясь отдать проводнице деньги и получить свой заказ.

– Проезжайте, девушка, – обратилась Рыжая к проводнице. – Люди-то ждут!

Лиза откинулась на сиденье. «Бесцеремонность. Простота, которая хуже воровства. Нет, я понимаю, она от чистого сердца! Но нельзя же так, танком, на взрослых людей. Куда там маме – той еще учиться! Неужели я в свои сорок пять не имею права решать, что мне нужно?»

Но есть очень хотелось. Броситься за передвижным буфетом и взять себе сэндвич? Неловко. Остаться голодной – начнет болеть голова. Вспомнились обычные мамины слова: «Ты, Лиза, только с виду такая шустрая, а на деле…»

Мама права. На деле она была полной тряпкой.

Сонька с недоумением восклицала:

– Как ты, Лизон, вообще работаешь, как тебя до сих пор не сожрали! Ты же не можешь за себя постоять!

Лиза смеялась:

– Просто я хороший работник!

– Лизка – человек интеллигентный, тебе, Соня, этого не понять, – вредничала Дашка.

Да, это было, было – всегда боялась кого-то обидеть, задеть, ненавидела сплетни, интриги и никогда не принимала в них участие. Знала, понимала – надо быть жестче. Такой нынче мир – не ты, так тебя.

Да, красивая, современная и успешная женщина – подумаешь, прежде чем подойти. Но в душе – а Лиза все про себя понимала, – в душе она по-прежнему оставалась робкой и вечно сомневающейся маленькой девочкой.

– Ну что застыла? – подала голос Рыжая. – Давай налетай!

И Лиза, проговорив «спасибо», принялась за еду.

Цыпленок был так хорош, что она не удержалась и вслед за хрустящим крылышком взяла кусок грудки. И любимый салат был превосходным – со свежей, густой, наверняка рыночной сметаной. А пирожки! Лиза не помнила, ела ли она когда-нибудь что-то подобное!

– Это вы сами? Ну все это… – с набитым ртом спросила она.

Рыжая довольно кивнула:

– Понравилось? Я же тебе говорила! Конечно, сама. Прислуги у меня нет, не по рангу.

Лиза восхищенно проговорила:

– Это что-то, честно! У меня бабушка прекрасно пекла, но чтобы так! Вы талант, не иначе.

– Да брось, – усмехнулась Рыжая. – Какой там талант? Что тут делать вообще? Куренка утюгом придавить, огурцы с редиской нарезать? А вот про пирожки ты права. Мама научила. Она у меня поваром в ресторане работала. Давно, в советские времена. И мамы уж нет, как нет и советских времен. Эх, жизнь…

– По советским временам тоскуете? – с поддевкой спросила Бледная и усмехнулась: – Ну-ну!

– Ага, тоскую. А что тут такого? И ничего в этом не вижу плохого. Ведь как было: езжай куда хочешь – страна огромная. Ни виз тебе, ничего. Медицина бесплатная. Образование тоже. И самое лучшее, надо сказать, образование. Но главное – все друг друга любили… – вздохнула она. – В гости ходили, к себе приглашали. И детский сад стоил копейки. А там и завтрак, и обед, и полдник, и музыкальные занятия, и физкультура. А пионерлагеря? Что в этом-то плохого?

В лес ходили, на костер. Танцы, кино, кружки всякие. И родители были спокойны – дети присмотрены и накормлены. И билет в кино стоил десять копеек, а пирожное с газировкой еще двадцать. И во дворах все гуляли и никого не боялись!

Усмехаясь уголками рта, Бледная в дискуссию не вступала. Уже хорошо. Лиза боялась конфликтов и споров. Она поспешила закрыть тему:

– Да ладно, что спорить. И тогда было много хорошего, и сейчас. Ну и вообще, девочки, о чем мы? Три молодые красивые женщины – и про политику. Как бабки, ей-богу!

– А никто и не спорит, – усмехнулась Бледная, – вот еще!

– И правильно, не спорь! – кивнула Рыжая. – Бесполезно. Все равно я права.

Ничего не ответив, Бледная заерзала на сиденье. На ее гладком, ухоженном лице были написаны презрение и раздражение.

«Молодец, что тему не развила, – подумала Лиза. – С этой Рыжей спорить точно не надо!»

Тем временем та снова полезла в сумку и вытащила термос.

– А теперь, девки, по кофейку! С утра сварила, еще горячий. Настоящий, из Италии привезла. Не то что ихняя бурда. – Отвинтив крышку термоса, она блаженно прикрыла глаза. Из термоса, вместе с парком, вырвался восхитительный аромат хорошего кофе. «Ого, из Италии! – удивилась Лиза. – А не подумаешь! Посмотришь и скажешь, что, кроме Тамбова, она нигде не была».

Налив себе и Лизе, Рыжая кивнула Бледной:

– Давай, подтягивайся! Есть не хочешь, хотя бы попей!

Лиза видела, что Бледной хотелось и цыпленка, и пирожков – пару раз она кидала взгляды на накрытый стол, но тут же отворачивалась. «Гордая, не то что я, – подумала Лиза. – Гордая и стойкая. А мне всегда неудобно отказать».

А вот от кофе, настоящего, терпкого, отказаться сил не нашлось.

– Большое спасибо, – с достоинством кивнула Бледная, протянув пластиковый стакан.

Тем временем, хитро подмигнув и оглядываясь, Рыжая вытащила из своей необъятной сумки бутылку коньяка.

– Ну чё, девки? Под кофеек?

Лиза и Бледная растерянно переглянулись. Выпить, чтобы расслабиться? А что, дело. Только как-то неудобно, снова халява. Встрепенувшись, Лиза вспомнила про шоколадку и полезла в баул – хотя бы так. Рыжая разлила по стаканам коньяк.

– За наше бабское счастье, – проговорила она.

Выпили молча. Коньяк быстро растекся по внутренностям, и Лиза почувствовала, как вечная тревога и беспокойство слегка отпускают.

Не выдержав, Бледная смущенно потянулась за пирожком:

– Можно? Простите.

Рыжая, женщина хлебосольная и простодушная, с готовностью пододвинула ей пакет:

– Давно пора. Чего выпендриваться!

Надкусив, Бледная закатила глаза:

– Боже, как вкусно!

Рыжая довольно усмехнулась:

– А ты что думала?

– Нет, правда! Я такого не ела. Рецептом поделитесь?

– Запросто! – Было видно, что Рыжая довольна. – Да чем тут делиться? Обычное дрожжевое тесто, все как всегда! Только раскатываешь тоненько-тоненько и начинки кладешь много. Не жалей, не скупись, как говорила моя мама, тогда и результат налицо.

– Невероятно! – Бледная все никак не могла успокоиться. – И все-таки можно подробнее? Я запишу.

– Валяй! Только я повторяю – все, как обычно! Дрожжи разведи в молоке, лучше, конечно, живые, а не сухие. Масло хорошее, не маргарин. Ну и по списку. Ты что, пирогов не пекла?

– Нет, не пекла – не пришлось, – призналась Бледная.

Рыжая не смогла скрыть удивления:

– А рецепт тебе на что? Если не пришлось, так уже не придется. А вообще как это «не пришлось»? А чего пришлось-то? Ты семейная?

– Семейная, – улыбнулась Бледная. – А не пришлось, потому что сначала мама готовила, а потом, – она смутилась, – кафе, рестораны. А дальше – помощница. Нет, что-то я, конечно, умею. Суп там, котлеты. Но, если честно, без изысков.

– А-а, помощница, – протянула Рыжая. – Прислуга, в смысле? Ну тогда все понятно.

Порозовев и, кажется, смутившись. Бледная подтвердила:

– Ну да. – И повторила: – Помощница.

– Ясно, – не скрывая осуждения, вздохнула Рыжая, разливая коньяк. – За детей, а, девки? Пусть они будут здоровы!

Все дружно чокнулись.

Звякнула эсэмэска – Лиза полезла в сумку. Денис.

«Любимая, как ты? Что проезжаете? Ровно в четыре уйду с работы, и в половине пятого я на вокзале. Соскучился страшно. Но через три часа заключу тебя в объятия. Надеюсь дожить!»

И три смайлика – один грустный, со слезой, второй со слезой, но веселый и третий с сердечком. Все, как обычно. Лиза ответила смайликом с поцелуем.

Как все предсказуемо! Все его сообщения как близнецы-братья: слово в слово, буква в букву, смайлик в смайлик.

Тоскливо заныло сердце. Положительный герой. Да, все правы: и мама, и Сонька, и даже Дашка, которая тоже считала, что Денис – отличная партия. Да и как с этим очевидным фактом не согласиться? Любовь, конечно, главное, но отрицать очевидное? И при этом, Лиза, не надо забывать – возраст, чтоб его.

Дашка не Сонька. У той были твердые убеждения: мужик должен крепко стоять на земле. Мужик обязан обеспечивать семью. Мужику полагается брать на себя ответственность. Мужик должен, мужик обязан, мужику полагается. А любовь? Ну если еще и это, то хорошо. Любовь стояла у Соньки на последнем месте как бонус, как неожиданный презент.

Дашка считала, что тем самым Сонька утешает и оправдывает себя, и упрямо ждала любви, не идя даже на малые компромиссы. А Сонька смеялась:

– Какая любовь, идиотки? Тем более в наши почтенные годы! Жизнь надо устраивать! Жизнь! Чтобы поддержка была, уверенность в завтрашнем дне! Чтобы мужик отвечал – за тебя, за детей, за бюджет. Поэтому и сидите в жопе, идеалистки! Ну-ну, сидите, сидите! Все уже просидели. Дырку в стуле просидели. – И Сонька, как мельница, махала руками: дескать, о чем говорить с этими дурами?

Тут вступала Лиза – осторожно вступала, зная Сонькин характер:

– А спать с нелюбимым? А обнимать его, целовать? А духовная близость и общность взглядов?

Бросив на Лизу короткий, но говорящий взгляд – ну с кем ты вступаешь в дискуссию? – Дашка уходила курить. А страстный Сонькин монолог продолжался:

– Тебе сколько? – задавала она Лизе вопрос. На который отлично знала ответ. – Почти сорок пять, я не ошиблась? Какая духовность и общность взглядов? Думаешь, ты вообще будешь с ним говорить? Ага, как же! Нет, будешь, конечно – о предстоящем отпуске, о детях, родителях. О покупках, например, о новом диване. В общем, о всякой херне. Ты мне поверь, я всю жизнь замужем, детка! А про духовность… Ой, Лиз! Ты что думаешь, мы с Гагиком говорим о прочитанном? – И Сонька звонко рассмеялась. – А он вообще читает, мой муж? Он детективы дурацкие смотрит и с Анькой в приставку режется! Так что про общность взглядов – я тебя умоляю! Знаешь… – Вдруг Сонька стала серьезной. – Я вообще не понимаю, что у него в голове. Замуж вышла совсем дурочкой. Сразу родила, потом опять. Мы особо не ругаемся и не спорим. Ты знаешь, что Гагик заботливый, все для семьи. И мне ничего не жалеет – покупай, что хочешь! Квартира, дом, прислуга – все у меня есть, и всего вдоволь. А мне, Лизка, – грустно усмехнулась она, – уже ничего и не хочется. Нет у меня ни желаний, ни мечтаний. Понимаешь? Так вот что я думаю, – продолжала Сонька. – Это, наверное, и есть правильная семья – когда без страстей и без драм, когда я могу на него положиться и точно знаю, что он нас не предаст. Я не про баб – ради бога, не жалко. Есть они у него или нет, я не парюсь, потому что точно знаю – детей и семью он не бросит. А все остальное – фигня.

Лиза не стала возражать:

– Ты права, Сонька. Но у всех же по-разному. Леньку я очень любила, а мы разошлись. А ты… В общем, от страсти ты не сгорала, но живете вы прекрасно.

Денис появился в Лизиной жизни три года назад. Познакомились они в Риге, в гостинице. Лиза была в командировке, на переговорах со знаменитой Рижской парфюмерной фабрикой, Денис тоже приехал в Латвию по делам. Видела, как на завтраке он поглядывает в ее сторону. Хмыкнула: «Подумаешь! Нет, мужик вполне симпатичный, но что с того?» А вообще-то было приятно.

Вечером решила пройтись по Старому городу. Надела кроссовки, джинсы, ветровку – как же осточертели все эти офисные костюмы, деловые блузки и каблуки!

Выпорхнув на улицу, почувствовала себя молодой и свободной. Закрапал дождик, и Лиза раскрыла зонт. Шаталась по улочкам Старой Риги и разглядывала витрины. Маленькие магазинчики торговали сувенирами и янтарем. Красиво. Янтарь как мед – теплый, живой. Но купить себе Лиза не решилась – не ее стиль, совсем не ее. Ей шли маленькие золотые сережки, узкие, тоненькие колечки и легкие, изящные, невесомые браслеты. Разве что маме? У мамы тоже тонкое, изящное запястье. Массивный браслет точно ей не пойдет. Кольцо – тоже вряд ли. И бусы мама не носит.

Все же Лиза зашла посмотреть. Толкнула дверь, звякнул колокольчик, и она увидела давешнего соседа по столику – тот стоял у прилавка. И ей почему-то стало безумно интересно, что покупает этот высокий, светлоглазый, симпатичный мужик.

Умело раскладывая товар: браслеты, серьги, колечки и бусы, – мило улыбаясь, старательно хлопотала молодая хорошенькая продавщица.

Мужчина был явно растерян. Он обернулся на звон колокольчика и увидел Лизу. Широко улыбнувшись, поздоровался и немного смутился:

– Вот… выбираю подарок сестре. На юбилей. Но… совсем растерялся… Вы мне не поможете?

От неожиданности и Лиза растерялась и глупо переспросила:

– Кто? Я?

Вопрос был детским, дурацким, и она тут же взяла себя в руки.

– Ну конечно. Чем, как говорится, могу. Хотя вкусы у всех разные, да и вам виднее. Ну и потом, – растерянно протянула она, перебирая браслеты и бусы, – надо понимать, что человеку идет и что ему нравится. Вот мне, например, – чуть запнувшись, она глянула на него, – мне нравится янтарь. Но носить его я не буду. Это камень не мой.

Увидев, что ей нашли замену, продавщица фыркнула и отошла в сторону.

А Лиза все еще сомневалась: как советовать, когда не знаешь человека и его вкус? Встрепенувшись, новый знакомец достал телефон.

– Вот она, моя дорогая сестрица. Женщина крупная, почти с меня ростом. Ну и вообще… большая. И носит все крупное, броское. И правильно – мелкое на ней незаметно.

Лиза мельком взглянула на фотографию: действительно сестра, они были очень похожи.

– Теперь вы упростили задачу, – улыбнулась Лиза. – Стало куда проще.

Минут через двадцать они наконец выбрали крупный браслет и такие же бусы. Выйдя на улицу, с наслаждением вдохнули свежий воздух – после дождя неожиданно потеплело, и показалось, что повеяло морем.

Но море и Юрмала были на следующий день, а в тот вечер они долго сидели в кафе, пили кофе со знаменитым рижским бальзамом, снова бродили по Старому городу. Проголодались, присели в кафе, съели горячую пиццу и только потом побрели в свою гостиницу. Лиза поймала себя на мысли, что говорить можно с ним обо всем – о работе и о политике, о дочке и маме, о погоде и сувенирах – словом, темы они не искали. С Денисом было приятно разговаривать и не тягостно молчать.

Оказалось, что он коренной петербуржец, из очень интеллигентной семьи: папа – профессор-онколог, мама – преподаватель в Репинке. Сестра, которой и выбирали подарок, пошла по стопам отца. А Денис ни по чьим стопам не пошел и, окончив экономический, работал в большой иностранной рекламной компании.

Он рассказал, что был женат и что в разводе давно, почти пять лет, но отношения с бывшей женой сохранил хорошие, есть дочка, и они берегут ее нервы.

Лиза рассказала, что у нее тоже есть дочь, с мужем развелись сто лет назад – брак был незрелым, студенческим, с весьма предсказуемым концом. Но это все давно пережито, и отношения с бывшим тоже хорошие.

Через день она уезжала.

И накануне отъезда любимая Юрмала – пепельный влажный песок, жемчужно-серое море и низкие кривые раскидистые сосны. И оглушительная тишина – туристический сезон давно кончился.

К обеду пошел дождь, нахрапистый и нахальный, и они пережидали его в уютном кафе. Она поймала себя на мысли, что он совершенно не раздражает ее, а такое бывало нечасто. Он корректен и не задает лишних вопросов, к тому же прекрасно воспитан, ну и вообще, как поется в известной песне, «он тот, кто надо!».

Назавтра Денис проводил Лизу на вокзал и не ушел, пока поезд не тронулся.

Она смотрела на него сквозь мокрое, в подтеках от дождя, стекло и думала, что ей не хочется с ним расставаться. «Хорошо бы влюбиться, – подумала Лиза. – Ах как красиво: роман Москва – Петербург!» Это означало поездки друг к другу на выходные, встречи в гостиницах – никаких квартир, никаких борщей и котлет, никаких грязных носков и рубашек, – только ужины в уютных кафе, прогулки, театры. Никакой рутины, повседневности и обыденности – вот этого ей точно не надо! Она заслужила маленькие, уютные, тихие праздники. В общем, сплошная романтика!

Денис покажет ей Питер, и она в долгу не останется – покажет ему родную Москву. Оба свободны, их совесть чиста, они никому не делают больно. Ну и вообще, они из одной песочницы, а это самое главное – у нее было время в этом убедиться.

Так начался их роман.

Постановили: одну неделю приезжает он, в следующие выходные она.

Пару раз Денис останавливался в гостиницах, но Лизе отчего-то становилось неловко, и в один из приездов она пригласила к себе. Так и повелось – счастливая Маруська съезжала к подружкам, а Денис приезжал к Лизе.

Как часто бывает с питерцами, столицу он не любил и слегка презирал – деревня, купечество, дешевый размах, показная широта. В общем, все на понтах.

Она смеялась:

– Ну поехали! Запели свои песни! Ария питерского гостя!

Арбат Денис называл искусственным, показным, «интуристским», как грубо намалеванная матрешка. И Лизино любимое Замоскворечье впечатления не произвело.

– А что в нем такого? Ну домики, ну палисадники. Ничего особенного, все скромно и, кстати, довольно провинциально.

Она обижалась:

– Это у вас снобство и презрение. Вы всегда москвичей считали ниже себя! Как же, вы выросли в культурной столице! Где уж нам, потомкам купцов и мещан!

Он смеялся и обещал Москву полюбить:

– Лиза, ради тебя!

Лиза хмурилась и говорила, что Москва не нуждается в его любви и ее отсутствие точно переживет!

В общем, вели себя как малые дети. Вернее, она вела себя как ребенок. Кокетничала? Наверное. Ей хотелось побыть капризной маленькой девочкой.

А в целом все было прекрасно.

Денис не раздражал ее, не утомлял, не капризничал и не занудствовал.

Все это она очень ценила и все-таки чувствовала облегчение, когда он уезжал.

– Ты просто привыкла к одиночеству и к жизни в бабьем царстве! – кричала Сонька. – Тебя будет раздражать любой, самый святой и щедрый мужик! Ты вообще отвыкла от них.

– Он меня не раздражает, – вяло отбивалась Лиза. – Но мне, наверное, все-таки лучше одной.

Питер, как хорошо воспитанный человек, всегда оставался для нее спокойным, выдержанным, вежливым. Она чувствовала себя гостем, а гость, как известно, расслабляется и отдыхает.

Кстати, она всегда просила гостиницу – нет, разумеется, Денис приглашал ее к себе и даже настаивал, чтобы она останавливалась у него. Но ей не хотелось. Она мечтала остаться свободной и подольше сохранить романтику.

Так и повелось. Денис встречал ее на Московском, и они ехали в гостиницу, маленькую и уютную, к которой Лиза очень скоро прикипела всей душой и даже почувствовала себя почти как дома. Через полгода, получив хорошую скидку, она попросила оставлять за ней один и тот же номер. Ей, конечно же, не отказали.

В гостинице она принимала душ, переодевалась – Денис ждал ее в крохотном лобби, – и они выходили в город. В Питере можно бывать бесконечно. Жизни не хватит, чтобы все увидеть.

У них уже были любимые ресторанчики и кафешки, любимые места в городе, любимые места за городом.

Денис был нежен и обходителен, услужлив и предупредителен – словом, в общем, претензий к нему у Лизы не было.

Правда, пару раз он забывал оплатить гостиницу, но она не стала напоминать. Забыл или проблемы с деньгами – какая разница, он не олигарх, и он ее не обманывал.

Да и букеты его были более чем скромными. Но и это сущая ерунда – она понимала, что поезда и кафе, такси и гостиницы, музеи и театры не всем по карману, и старалась не обращать на мелочи внимания. К тому же она знала, что квартиру Денис оставил бывшей семье и теперь у него ипотека. Так что ждать зафрахтованной яхты, гавайской гитары, номера, усыпанного лепестками роз, и бриллиантового колье не приходилось. Да и на черта ей это колье! Ну и вообще не все способны на жесты. Есть люди с широким размахом, а есть и другие.

А если прикинуть, то положительного в нем было намного больше, чем отрицательного. Так что смешно говорить про гостиницу.

Что же касается совместного отпуска, то Лиза сама настояла, что свою путевку она оплачивает сама, а кафешки и экскурсии он.

И Денис, недолго раздумывая, согласился.

Перед поездкой он долго копался в интернете, тщательно выбирая рестораны и экскурсионные туры. Почему-то Лизу это раздражало, но она брала себя в руки. Он не ворует и не сидит на нефтяной трубе, он не банкир и не чиновник.

Как-то Лиза поделилась с Сонькой.

Все выслушав, та успокоила Лизу.

– Ну да, жлобоват. Нет размаха. Ну и черт с ним! В конце концов, это не главное. Да и потом, – продолжила она, – ты и сама прекрасно зарабатываешь. К тому же ты у нас гордая и самостоятельная, верно? Вот и успокойся. Должны же быть у человека недостатки.

Однажды Дашка спросила:

– Лизка, а ты его любишь?

Лиза скривилась:

– Дашка, не начинай, умоляю. Тебе надо к Соньке на курсы – она тебе все объяснит, все разложит. И про неземную любовь, и про устройство жизни!

– Мне к Соньке не надо, – отрезала Дашка. – А про любовь… Я все поняла. Но он же хороший, да? Может, полюбишь?

– Может, – задумчиво проговорила Лиза. – Я Леньку очень любила, ты знаешь. Нас как под током трясло. Страсти кипели – и что? Где Ленька, семья и наша любовь? Правда, и возраст тогда был другой, это да. А сейчас, Даш, Сонька права – лотерейный билет, последний вагон. Успею – на старости лет не буду одна. А не успею… В общем, ты поняла. Короче, Даш! Надо успеть. К тому же он и вправду хороший.

И Сонька, и Дашка, и мама, и даже Маруська – все были счастливы за нее и мечтали о скорой свадьбе.

Через полтора года Денис сделал предложение.

Растерявшись, она попробовала отшутиться. Но он был серьезен как никогда.

– Лиза, – в его словах слышался упрек, – это не повод для шуток. Это жизнь, моя и твоя. И знаешь, я больше не хочу разочарований и боли. И поверь, я долго думал! Взвешивал, прикидывал, сравнивал – уж прости! Ну и решил. Мне с тобой хорошо. Очень хорошо и очень комфортно. Тебе, кажется, тоже. Я тебя люблю, хочу и уважаю – три в одном, Лиз. И мне это нравится. – Помолчав, он вымученно улыбнулся: – В общем, жду приговора!

– Спасибо за доверие, – улыбнулась Лиза. – Ты прав по всем пунктам. Нам хорошо вместе. Но, – она помолчала – какое, прости, дурацкое слово «комфортно». Комфортными бывают новые туфли. Или там… платье. Стул, кресло, кровать! А в этом случае ключевое слово другое.

– Да, извини! – Денис окончательно смутился. – Ты права! Довольно дурацкое слово. Дурацкое, но вошедшее в наш обиход. Ты ждешь от меня признания в любви?

Лиза молчала.

– Так вот, Лиза. Я тебя очень люблю.

– Очень? – рассмеялась она. – Прости за тавтологию, но «очень» здесь как-то не очень!

И тут же отругала себя: «Ну что я к нему привязалась? Что вытягиваю из него то, что хочу услышать? Я же всегда говорила, что форма не главное. Он смущен, ему тоже непросто, что ты хочешь? А привязалась ты, матушка, потому что боишься дать ответ. Вот и все объяснение».

– Я люблю тебя именно очень! – Он улыбнулся. – И меня это, в отличие от тебя, совсем не смущает.

Лиза подошла и положила голову ему на грудь.

– Прости, я от смущения, – прошептала она.

– Я тоже, – сказал он примирительно.

А через пару минут разговор перешел в деловую плоскость – оставим эмоции, они взрослые люди и у них куча проблем. Все не так просто. Первое – работа.

– Ты не можешь оставить свою, я не оставлю свою, – перечисляла Лиза. – А поступиться кто-то должен! Второе – Маруська. Она студентка, ей учиться еще два года. Переехать в Питер и перевестись в другой институт? Это вряд ли. Она ни за что не согласится: подружки, кавалеры, Москва. Она взрослая, и не считаться с ней я не имею права. Потом мама. Мама уже пожилая и не очень здоровая. Да, у нее есть муж, но толку от него… Ты ж понимаешь. Как я ее оставлю? У тебя то же самое – родители, работа, дочка. Мы не юнцы, броситься в омут уже не для нас. К тому же мы отвечаем за близких. – Лиза взглянула на Дениса. – Молчишь… И правильно делаешь. Как говорил мой отец, здесь с кондачка не получится. И ты не знаешь, что делать.

В общем, на этом застряли. Никто не хотел, да и, казалось, не мог обрубить прежнюю жизнь и переехать в другой город.

«В конце концов, я замуж не тороплюсь, – думала Лиза. – Хочет – пусть переезжает. А мне и так хорошо».

К этим разговорам они без конца возвращались. А после них были раздражение и даже обиды.

– Из-за любви люди переезжают в другую страну, – повторял Денис.

«Из-за любви, – про себя усмехалась Лиза – Вот именно: из-за любви». События она не торопила. Ждала, что жизнь сама все разрулит – кстати, так было сто раз! А внутри все равно точило. Решение принимать надо, необходимо. Что за детские игры? Она взрослая женщина, и нечего прятать голову в песок. Пришла пора.

Накануне ее приезда Денис сказал:

– Лиза, милая. Жизнь утекает. Мы не молодеем. В общем, хватит тянуть. Надо устраивать жизнь. Хватить оттягивать и что-то придумывать.

В ответ она опять что-то заканючила, заныла, в сотый раз повторяя, что дело в Маруське и в маме да и в работе – такими заработками не бросаются.

Но он ее перебил:

– Лиза, не надо! Хватит, ей-богу.

Он прав. Объяснить ему, что замуж она не стремится? Что ей и так хорошо? Что ее вполне устраивают их отношения? Что ей неохота гладить рубашки и тушить мясо, без которого они с Маруськой прекрасно обходятся? Что ей, наконец, страшновато?

Что делать? Да, и еще! Если она не готова, то зачем ехать в Питер? Можно все сказать по телефону, так даже проще. Может, что-то придумать, оттянуть, опять оттянуть? Например, сказать, что она заболела. Хотя, конечно, смешно.

После долгих раздумий все же решила ехать. Побудут два дня вместе, поговорят еще раз, а решение она примет по ходу пьесы – сердце подскажет.

Но на сердце были тоска и тревога.

Никто ей здесь не советчик. Ни мама, ни Сонька, ни даже Дашка.

«Это твое решение, Лиза, – сказала она себе. – Ты давно взрослая девочка».

Звякнула эсэмэс.

«Осталось чуть меньше трех часов. Время тягуче, как засохший столярный клей. Но совсем скоро я тебя обниму! Чем ты ближе, тем я больше хочу тебя поцеловать. Через два часа выезжаю с работы. Да, и еще! Люблю тебя, ты это знаешь».

«Знаю, – вздохнула Лиза и выключила телефон. – И эсэмэс твои знаю наизусть. И ты – увы – повторяешься, мой дорогой. Мой очень приличный, очень порядочный и очень завидный жених».

– Ой, девки! Пьем, жрем, а даже не познакомились!

Вздрогнув, Лиза вынырнула из своих мыслей.

А правда! И надо сказать, и пьем, и жрем угощение Рыжей!

– Мила, – представилась Бледная.

– Лиза, очень приятно.

– А я Тома, Тамара! – обрадованная Рыжая разливала коньяк по бумажным стаканам. – Ой, девки… – мечтательно протянула она. – Смотришь в окно – и жизнь хороша!

Лиза и Мила переглянулись.

– А на самом деле? – спросила Мила.

– На самом? – нахмурилась Тома. – А на самом деле – говно! У меня точно говно! А у тебя – я не знаю.

Ничего не ответив, Мила отвернулась к окну.

– Разная, – миролюбиво вступила Лиза, – жизнь разная. И хорошая, и плохая – всего вперемешку.

– Рада за тебя, – недобро усмехнулась Тамара и повторила: – А у меня сплошное говно!

– Так не бывает, – попыталась возразить Лиза. – Всегда есть что-то хорошее, радостное. Иначе никак! Не бывает, чтобы совсем без просветов.

– Еще как бывает, – отрезала Тамара. – Говорю из личного опыта!

Мила дернулась и, словно отгораживаясь, подвинулась ближе к окну. В диспут она не вступала. Но Лиза заметила, что она сникла, потухла, расстроилась.

– Да! – с некоторой гордостью продолжила Тома. – У меня без просветов! Ну вот сами смотрите.

«Все предсказуемо, – с тоской подумала Лиза. – Сейчас начнутся пьяные сопли, жалобы на жизнь, проклятия в сторону мужа и детей. Непременно пойдет речь о главной из злодеек – свекрови. Дальше подруга-изменница, ну и так далее! Ох, зря мы подписались на скорую дружбу, зря променяли свободу на пирожки! Только этого мне не хватает. – Мельком глянула на часы. – До Питера около трех часов. А это немало… В общем, пришла расплата за вкусного цыпленка и обалденные пирожки».

– Нет, девки, – настаивала Тамара. – Вот вы послушайте! У меня, девки, свой бизнес – не верите?

Вот вам крест! Шубами торгую в Конькове. Начинала все в долг, в девяностые, в самом конце. Думала, если не вытяну – все, мне кранты, порежут на стельки. Время-то было, а? В Грецию эту долбаную моталась, как бобик. Там наторгуешься – до тошноты, до отрыжки. Греков этих возненавидишь. Отберешь, упакуешь, сдашь в багаж. Начинала с пяти, а сейчас все серьезно. Отбираю по каталогам, переговоры по телефону, оплата после доставки – репутация у меня ого-го! Это сейчас у меня павильон большой, в двадцать метров! А раньше? В «Луже» торчали в зной и в холод, убивались из-за пяти долларов. Все себе отморозила, девки, весь первый этаж. Хорошо, что дочка уже была! Потом бы не родила. Бандюков пережила, рэкет. Ох, и трясли нас эти твари. Последнее отбирали. Помню, сидим, ревем с девками. Да что там девки – мужики здоровенные плакали. Всем семьи кормить, все в долгах! Это пока я в Коньково выбралась, на новый, можно сказать, уровень… Короче, все здоровье там, в «Луже», оставила. Вечные долги, вечный страх. За все: за бабки, за товар, за семью. – Она помолчала. – Да ладно, девки, что я разнюнилась?

Лиза молчала. Нет, никаких открытий. Все знали и помнили девяностые. Только ей, слава богу, этого пережить не пришлось – еще был жив папа, мама работала, и ее театр ездил на редкие гастроли.

Да, с продуктами было туго, это она помнит прекрасно. Одно время в Москве не было хлеба, и соседка Ирина Ивановна научилась сама его печь и научила маму. Теплый хлеб был мягким и вкусным, а когда остывал, становился каменным.

Лиза помнила, как мама варила «суп из топора» – картошка, пшено, лук с морковкой. Лиза называла его «грустным супом».

Но ничего, пережили. Отец говорил, что человек такое животное, которое ко всему приспосабливается.

Лиза спокойно окончила школу, поступила в институт, вышла замуж, и все эти ужасы обошли ее стороной. Дефицит? Да к этому все давно привыкли, подумаешь!

Нахмурившаяся Тамара смотрела в окно.

– Ну все же в прошлом, – поддержала ее Лиза. – Сейчас у вас все хорошо?

– Ага, зашибись, – грустно ответила та. И неуверенно добавила: – Да нет, так все неплохо, наверное. Бизнес идет. Не то чтобы жирую, но в общем справляюсь. Квартира есть, машина тоже. Мир посмотрели – уже хорошо! Разве я, простая девчонка из Королева, могла себе представить, что своими глазами увижу Париж и Мадрид? Что буду плескаться в Средиземном море, есть запеченные мидии и королевские креветки? Да и кто из простых смертных мог это представить? Детство у нас было обычное: сандалии на босу ногу, один сарафан на три сезона, на мороженое еле наскребали! Папка рано погиб, мамка одна тащила меня и двух братьев… Хорошо, что поварихой была, могла что-то вынести, тиснуть… А так бы точно загнулись. Я, когда на ноги встала, маму в Карловы Вары свезла. В самый хороший санаторий – в «Империал», слышали? – Не дожидаясь ответа, продолжила: – Отдыхай, мамка, заслужила! Ванны принимай, прогуливайся по променаду, водичку целебную пей! Наряды себе покупай – бери, что душа пожелает! А она, бедная, стесняется: «Мне, дочуська, ничего не надо, у меня все есть! А чего нет – значит, не нужно!» Жалела меня, знала, как мне достается. Кто пожалеет, кроме мамки, правильно? А все просто – не привыкла она к хорошему. Не было времени привыкать. Жизнь прожила – мама дорогая! Ничего не видела – одна пахота, что дома, что на работе. На работе тягала котлы неподъемные, а дома снова к плите.

Да и потом все меня жалела – дочка все время болела, ясли, сад. Это в шесть лет мама ее к себе забрала, в Королев. И из-за муженька моего меня жалела – знала, какой он козлище! Жалела и все говорила: «Брось его, Тома, это ж такая ноша! А ты у меня хрупкая, в чем душа держится!» Ага, хрупкая! – Она рассмеялась. – С виду да, доходяга! А так – попробуй согни!

Женщины удрученно молчали.

Осторожно вступила Мила:

– А может, мама права? Ну, если ваш муж…

– Мама, конечно, права! – перебила ее Тамара. – Только при чем тут мама?

Мила, кажется, пожалела, что неосторожно вступила.

– Мой Серега… – Тома задумалась. – Я же в него в восьмом классе влюбилась. Увидела и обмерла. Все, думаю, пропала ты, Томка! И ничего хорошего из этого не выйдет – это же видно и сразу понятно!

– Сразу? – удивилась Лиза. – Прямо так сразу все было понятно?

Тамара кивнула:

– Ага. Ну смотри: первый хулиган в школе. Двоечник и второгодник. Курит и выпивает с шестого класса. Папашка с мамашкой дурные, дерутся – на весь квартал ор стоит. Сестра шалава, с пятнадцати лет под кустами валялась. Но главное, девки! – Глаза у нее заблестели. – Серега – красавчик! Такой, блин, красавчик, что обхохочешься! Роста нет, ноги кривые – чистый кавалерист! У него даже кличка была – Буденный. Морда темная, смуглая, прямо цыган. А глаза желтые, рысьи. Как глянет – сердце в пятки! И смоляной чуб один глаз закрывает. Да, и еще – нет половины зубов – потерял на полях, так сказать, сражений! В общем, Ален Делон королёвского разлива. Но что самое интересное, – оживилась она, – девки от него штабелями! Ей-богу, первые красотки – и туда же, за мной, доходягой: Серенький, Серенький! А он, этот гад, выбрал меня. Все удивлялись: «Ты, Степушкина, никакая, ни рожи, ни кожи. И ни фигуры – костями гремишь». А он как на танцах меня пригласил, то все, девки, я поняла: мне кирдык! Табачищем от него прет, пивом. По́том подванивает. А я, дура, балдею: глаза закрываю и плыву! В золотой лодочке по волшебному озеру. Вот такие мы, бабы, дуры, – грустно заключила она. – И что? Ну добилась я своего, залетела в семнадцать и в загс его потащила. Конечно, он, гад, упирался: «Куда мне жениться, я что, идиот?» Но женился, уговорила. Слезами пол залила. Потом в армию его забрали – и слава богу, иначе бы сел! А я его жду. Танюшку родила одна, без него, маме подброшу – и к нему, в Пермскую область. Напеку пирожков пять кило, чтобы всех угостить. Курей нажарю – и начальникам, и друзьям. Конфет, пряников, печенья всякого. Курева. И прусь, как тягловая кобыла. А путь неблизкий. Доберусь кое-как, с ног валюсь, а смотрю и млею: «Серенький! Мой Серенький, мой законный!» Идиотка… Фотки Танюшки ему подсовываю, вижу – ему по барабану! Но снова оправдываю – молодой. Сама его женила, никто не просил. Вернулся из армии и загулял. Пил месяца три, шлялся и колобродил. По девкам мотался, мне все докладывали. А я одно, как заведенная: «Пусть нагуляется, что он в жизни видел? Пусть отдохнет от казармы». Короче, три года он отдыхал. Я смотрю – морда синяя, глаза безумные, руки трясутся. Ну все, думаю, еще немного – и окочурится, сердце не выдержит. Короче, упаковала его в больничку, подлечила. На работу устроила – я тогда поваром в кафе работала, по маминым стопам. Устроила его к себе, грузчиком, чтоб под глазом. Отмок, в себя пришел, постригла его, одела во все новое – живи, Сережа, и наслаждайся! Только работай, пожалуйста, ну хоть так, для порядка! А то перед соседями неудобно. И перед мамой. А проработал он, кажется, месяцев пять. А потом перестройка эта, все кувырком, весь мир перевернулся. Не одна я растерялась – все! Кинулись кто куда. Но в основном все торговали. Подружка одна, официантка, меня в Турцию и прихватила. А я его с собой – пусть поможет. Какое! – Тамара махнула рукой. – Искала его по всему Стамбулу. А он, сука, деньги, что я заняла, спер и шлялся по барам, бухал. Друзей себе быстро нашел – и вперед! В общем, девки, везла я его на себе. Сумки клетчатые с барахлом и Серенький мой. – Тамара зашлась от хохота. – Ага, на моем хрупком плече! Выходит, что не такое оно и хрупкое, это плечо. Ой, а сколько потом еще было! Слава богу, что половина забылась!

– Ну а сейчас? – резковато спросила Мила. – Сейчас-то вы разошлись?

Покраснев, Тамара дернула плечом:

– С чего это вдруг? Живем. Как можем, так и живем. Но вообще, девки, – она наклонилась вперед, – короче, я поняла! Я мазохистка! Знаете, что это? Ну типа заболевания, что ли! Так меня дочь называет, Танюшка!

Лиза и Мила переглянулись: кажется, у этой хлебосольной Тамары не очень все дома.

А та продолжала:

– Сейчас-то он выглядит совсем по-другому – зубы мы вставили, причесочку делаем, нарядиками не брезгуем – любит хорошие шмотки! Машины хорошие любит, а кто их не любит? – Тамара откинулась на спинку кресла. – Да ладно бы это – не жалко. Он сейчас ничего, прям красавец, ага. Хотя на него и тогда бабы падали, когда еще был без зубов. Есть в нем что-то такое, девки… – Тамара задумалась. – Трудно объяснить… Он мужик. С виду, конечно! А так – пустота. Но с виду – да, не поспоришь… – Вспомнив, она рассмеялась. – Товарка мне одна в Конькове, Лариска, одинокая, на мужиков смотрит, как волк на ягнят, однажды говорит: «Ты, Томка, его поливаешь и поливаешь! Не нужен – отдай!» А я: «Да пожалуйста, забирай! Если, конечно, пойдет!» И эта дура на полном серьезе вцепилась мне в руку: «Правда отдашь? Прям так возьмешь и отдашь?» – «Ага, – говорю. – Забирай! Надоел мне хуже поноса. Бери!» И надо же, эта дура… Все знали, что она дура, но чтобы настолько? Девки вокруг ржут, переглядываются, а эта как заведенная: «Правда отдашь? Нет, ты поклянись!» А я повторяю: «Да бери, блин! Вещи я соберу, не боись! Скажу ему прямо сегодня, что он переезжает к тебе! И все, дело в шляпе». Глаза у Лариски загорелись, подбородок дрожит. Мне даже жалко ее стало. Вот, думаю, до чего одиночество баб доводит! Прямо из рук рвут, без стыда и зазрения совести. А у нее на лице написано счастье – неужели дождалась? Шепчет: «Ты, Том, не бойся. Я буду за ним как за сыном родным! Я чистоплотная и готовить умею! И все подам, все уберу!» Смотрю я на нее и мне страшно. Такая дура или от одиночества? А понять не могу. Тут она мне, как клещ, в плечо вцепилась: «Когда вещи соберешь? Точно сегодня? Ты поклянись! А вдруг передумаешь? Короче, в девять я у тебя, у подъезда, в машине! Успеешь?» И за руку меня, за руку. Так трясет, вот-вот оторвет. Даже подружки мои приутихли. Видят, что дело-то плохо. А девки у нас… На ходу подметки отрежут! Рынок, всего навидались. А здесь поутихли. Глазами то на меня, то на нее. Наташка Кулакова, подружка моя, показывает: типа ты, Томка, поосторожней! Эта, кажется, совсем…

А Лариска все трясет меня, трясет за плечо. И повторяет: «Тамарка, ты поклянись!» И тут я не выдержала – рука разболелась – и ка-а-ак взорвалась: «Ты что, с дуба рухнула? Ты, подруга, совсем ку-ку? Придурошная! В Кащенко тебе прямая дорога! Отдать, говоришь? Поклясться? Ага, счас! Подождешь! Я его, гада, с нуля, с котлована! Все с ним прошла – армию, гулянки, пьянки, баб его чертовых! Одела, обула, зубы вставила! «Мерседес» купила – новый, между прочим! Внук у нас уже! Внук! Дело к старости, а тут – тебе? Ага, разбежалась. Нет, милая! Так не пойдет! К старости он, может, утихнет, и наконец заживем как нормальные люди! Отцепись от меня!» И с силой сбросила ее руку. Не руку – клешню! Девки стоят кругом, молчат, как в морге. Тишина воцарилась. Я руку потираю, а Лариска ревет. Плечи трясутся, руки ходуном, и слезы, слезы… Бормочет что-то, слов не разобрать, точно умалишенная. Потом поняла: «Ты, Тома, жестокая! Стерва ты, Тома. Разве можно так шутить, так насмехаться?» Господи, думаю! А она и вправду ку-ку! Зря я так. Зря. И так мне жалко стало эту дуреху. А у нее чисто истерика – икает и зубы стучат. Наташка моя ее увела, водой напоила, смотрю – уже дымят на улице. Ну значит, успокаивается. А Наташка умная, все объяснит. Моя ведь подружка!

А на душе у меня сплошное, девки, дерьмо! Сил нет, как муторно! Зря я так, зря! И так еще стало за нас, баб, обидно! Прямо до слез! Чтобы так нас довести, а? Одна дура все терпит, а вторая… Вторая готова терпеть! Вторсырье подобрать готова, секонд-хенд! А Лариска вполне симпатичная, стройная такая, длинноногая, ухоженная. Все морду колет, филлеры-шмиллеры. А мужика нет. Ни хорошего, ни плохого… Вот такие, девки, дела.

Помолчали. Что-то вспомнив, Тамара продолжила: – Мало того, мой гад играть стал. Начал с ипподрома, картишки по-мелкому. А потом подсел на казино. Ох, сколько же там он оставил! Как вспомню… Мурашки по телу. Думала тогда – рехнусь, не выдержу. Я пашу, а он несет в казино. Однажды приехала, посмотреть захотела. А зря. Правильно говорят: меньше знаешь – крепче спишь. Нет ведь, поперлась, дура безмозглая. Это в районе «Мосфильма» было.

Захожу: полутемно, девки с подносами шныряют, шнапс раздают. А вот и он сидит, мой красавчик! Сидит, мой любимый! Важный такой. Ты чего! Рубашка белая, галстук от Армани, ботиночки итальянские – все как положено. Сигарой попыхивает. Ни дать ни взять буржуин. Таких раньше в журнале «Крокодил» рисовали. Из стакана высокого отхлебывает – наверняка любимый джин-тоник. В руках карты. Вид умный, задумчивый. Брови нахмурил, словно роман сочиняет. Ну, думаю, сука! Сейчас я тебя за волосья! По всему залу протащу, не постесняюсь. И в морду плюну. Я, блин, колбашусь, как рабыня, а ты тут время проводишь! Это его, девки, слова: «Мне же надо где-то проводить время, пока ты на работе. У меня же должны быть увлечения. Скажи спасибо, что не по бабам!» Спасибо ему сказать! Как вам, а? Что не по бабам! Сволочь.

Тут Лиза не выдержала:

– Тамара, простите! Но ведь Мила права: вы женщина состоявшаяся, самостоятельная. Разведитесь – и дело с концом! Зачем же так мучиться? В конце концов, есть еще шанс устроить свою судьбу, – неуверенно добавила она. – А что, все возможно! Или вы его, простите, так любите?

– Я? – выкатив глаза, Тамара задохнулась от возмущения. – Бли-и-ин! Да я его ненавижу! Всю кровь, сволочь, высосал, как малярийный комар. Да, ненавижу, – повторила она и замолчала. – А жить без него… не могу.

Мила сурово нахмурилась.

«Не одобряет – и правильно, – подумала Лиза. – И я промолчу. В конце концов, это ее личный выбор.

Терпит – значит, нравится! Но дочь права – мазохистка. И все-таки странно: так ненавидеть и «жить без него не могу». Выходит, бывает и так…»

Смущенная своей откровенностью, Тамара отерла слезу и улыбнулась:

– Да ладно, девки! Все у меня хорошо. Вон к дочке еду, к Танюшке, к внучку! Прям руки чешутся взять его. Аж съесть охота – такой сладкий! А смешной! Восемь месяцев, а всех узнает! Увидит меня: «Ба, ба!» И сразу идет, прям сразу! Молодец, бабку не забывает! А что, приятно. Жалко, что вырываюсь редко, раз в три месяца, больше не получается. Бизнес, что б его! Ой, но какой он смешной! – улыбнувшись, повторила она. – Прям кукленок! А знаете, девки, кто у моей Таньки муж?

«Девки» молчали.

– Китаец. Ки-та-ец! – по слогам произнесла Тамара. – Вы такое видали? Во идиотка! Китайца нашла! Мало ей русских! Наших, русских, нормальных парней! Так нет ведь – китаец!

– И что? – фыркнула Мила. – А чем этот китаец, ваш зять, отличается от ваших русских? Разрезом глаз и кулинарными пристрастиями? Китайцы непьющая и работящая нация, и их есть за что уважать! А ваши русские… извините! Ваш муж, например…

– Да ладно, чего ты наехала? – поспешила оправдаться Тамара. – Чё я такого сказала? Да он ничего, наш Ван Чонг! Ко мне со всем уважением: «Мама, – говорит, – вы мне пельмени, пожалуйста, сделайте, тесто у вас замечательное. Только не с коровой, а с креветками и с ростками бамбука», – рассмеялась Тамара. «Ага, счас, – говорю. – Прямо с креветками и с травой. Не с коровой, как вам? Ха-ха. С мясом пожрешь, не развалишься!» Борщ наш не ест, морду корчит. Пирожки мои так, с голодухи. Я Таньке везу, она их обожает. Суп из белых тоже не ест. Варит сам, из каких-то своих, черных, с виду чисто поганки. И все лапшу, лапшу наяривает. Прям как мы нашу картошку!

– Китайская кухня одна из лучших, – авторитетно заметила Мила. – Лично я ее очень люблю. А мой сын живет с индианкой. Чудесная девочка, я вам скажу. Милая, тихая и уважительная! А наши девицы – хабалки. Им интересны только деньги, и все.

– Ну всех под одну гребенку не надо, – мягко возразила Лиза, подумав о своей Маруське. – Все люди разные.

И подумала: «Какое счастье, что моя не живет с китайцем, индийцем и нашим замечательным русским. Какое счастье, что она еще со мной и, кажется, замуж не собирается. Какое счастье, что у нас такие отношения и мы так любим друг друга».

И тут же поняла, что по дочке успела соскучиться.

– Да ладно вам! – смутилась Тамара. – Что я сказала плохого? И мало́й у нас замечательный – раскосенький, а глазки светлые! И волосики светлые! Но потемнеют, наверное… А так ты, Мила, права: наш Чонг ого-го! За пять лет на трехкомнатную заработал. У Таньки машина, у него. Няня хорошая, дом хотят строить. Короче, пашет как бобик. Да, и не пьет, – повторила она. – Да, Чонг хороший и Таньку мою обожает. А вышла бы за нашего – пил бы или на шее сидел. Как мой. – Тамара грустно улыбнулась. – У меня только здесь, в «Сапсане», и передых. Четыре часа настоящего счастья – никто не дергает, никто нервы не треплет, природа за окном, тишина. Кресло удобное. Как в отпуске побывала, ей-богу!

Лиза подхватила:

– И у меня! Четыре часа передышки. Крохотный, такой малипусенький отпуск! Вот жизнь наступила!

Мила смотрела в окно. У Лизы звякнула эсэмэс:

«Любимая, уже совсем скоро! Немного задержался на работе, боюсь опоздать минут на пятнадцать. Простииииии!»

И снова знакомые смайлики: улыбчивый с сердечком, грустный со слезой, веселый со слезой. Как все ожидаемо! А может, и хорошо, что ожидаемо? Может, уже не надо сюрпризов?

Одернув майку и брюки, Мила выбралась из кресла и пошла по направлению к туалету.

«Следующая станция Бологое», – объявили в динамик.

Тамара улыбнулась и затянула:

– Бологое, Бологое, Бологое! Это где-то между Ленинградом и Москвой. Помнишь, Лиз?

Лиза улыбнулась:

– Конечно! Из далекого детства.

Вернулась посвежевшая, умытая, чуть разрумянившаяся Мила. Интересно, к кому едет эта грустная и молчаливая женщина?

Может, к любовнику?

Мила уткнулась в телефон. Сосредоточенно писала сообщения, а получив ответное, улыбнулась.

– А ты, Мил? В командировку? – уверенно, считая, что ей должны ответить откровенностью за откровенность, не выдержала любопытная Тамара. – Или так, погулять?

– Я к маме, – сухо ответила Мила. – Я ленинградка, в столицу уехала замуж, сопротивлялась ужасно, но так уж получилось. Привыкала к столице долго, но так, увы, и не привыкла. По Питеру скучаю, как по родному ребенку. К тому же там мама, ей восемьдесят три, почти слепая, но голова светлейшая. И память. Лучше, чем у меня, честное слово. – Вспомнив маму, она улыбнулась. – Вообще, она у меня умница. Слушает аудиокниги, в курсе всех новинок. Музыку любит, поэзию обожает. С ней живет женщина, сиделка. Но это не то, как вы понимаете. Вот и езжу два раза в месяц на два дня, на три. Как получится. – И погрустневшая Мила отвернулась к окну.

– А чего к себе не забираешь, в Москву? Ты же у нас… небедная. Раз есть прислуга. У тебя дом наверняка, нашла бы место для мамы. Или площадь не позволяет?

Побледнев, Мила в упор посмотрела на Тому.

Лиза сжалась: «Ох, сейчас будет конфликт! И Мила будет права – Тома эта ну во все щели, ей-богу! Думает, если она все вывалила, то и все остальные обязаны».

– Видите ли, Тамара, – с плохо скрываемым раздражением ответила Мила. – Я звала и зову маму к себе, не сомневайтесь. Но мама отказывается. Она, как и я, обожает свой город и недолюбливает Москву.

Лиза усмехнулась: «Ну как же! Еще одни. Как же вы, питерцы, высокомерны, спесивы и тщеславны. Это у вас в крови, мои дорогие!»

– А потом, Тамара, – продолжила Мила, – просторного дома у меня нет. Был да сплыл. Квартира обычная, трехкомнатная. Но, безусловно, если бы мама хотела, место бы ей точно нашлось! К тому же мама жалеет меня, не хочет быть лишней обузой. Говорит, тебе и без меня хватает. И это правда… – тихо добавила Мила. – С двумя мне не справиться.

Растерявшись, Тома молчала. Смущенная Лиза делала вид, что ищет что-то в сумке. Мила смотрела в окно.

– Девки, – первой не выдержала Тамара. – Давайте еще по одной! – И, не дожидаясь ответа, разлила коньяк.

Мила схватила стаканчик и мгновенно его осушила.

– Ох, какие же сволочи, а? – выдала Тома. – Ну как курящему человеку выдержать четыре часа без сигарет, а? Нет, вы мне скажите! У меня прям все гудит внутри, прям колбасит! И главное, в сортире не курнешь – засвистит!

– А вы пробовали? – усмехнулась Мила.

– Я нет, но мне говорили! – отозвалась Тома.

Мила усмехнулась:

– А мне говорили, что ничего не гудит, все вранье. Купите электронную, хоть как-то спасетесь. Кстати, у меня одна есть, новенькая, нетронутая. Хотите?

– Ага.

Из туалета вернулась довольная и Милу поблагодарила от всего сердца:

– А я, дура, не догадалась!

После чего, успокоенная и умиротворенная, плюхнулась в кресло. И тут же, с налету:

– А что у тебя, Мил? Ну, в смысле, дома? Чё, все так плохо?

Пару минут, размышляя, Мила рассматривала соседку.

– У меня, Тамар, муж – инвалид-спинальник. Знаешь, что это такое?

Тома не ответила. Лиза сжалась в комок. «О господи… Кому нужны эти дурацкие вагонные знакомства, эти идиотские откровения, это вываливание грязного белья, своих бед и проблем? Что мы за народ такой – слить на другого? Разве от этого становится легче? Кажется, нет. А вот послевкусие остается. И чувство неловкости, даже стыда. И правильно, будет наука. Встретишь такую Тамару – беги со всех ног! Повелись на пирожки и вкусный кофе, идиотки! А она все правильно рассчитала: пили-ели – платите! Слушайте мои бредни и выкладывайте свои, в общем, развлекайтесь и развлекайте». Правда, на расчетливую и корыстную Тома похожа не была, но все равно выходило не очень.

Мила усмехнулась:

– Что, не похоже? Не произвожу впечатления жены инвалида? В общем, в кресле он, – не дождавшись ответа, бросила Мила. – Все время в кресле, после тяжелой травмы позвоночника.

– Ох ты, боже мой, Мил! Ну как же так, а? – воскликнула Тамара.

– Разбился он на горе, в Австрии. Семь лет назад мы были заядлыми горнолыжниками. И семь лет назад наша жизнь перевернулась. Вся наша жизнь. А жили мы хорошо – свой бизнес, все получилось, хоть и не без проблем. Но так у всех. Нет, богачами мы не были. Хотя с кем и с чем сравнивать… А в целом у нас была непростая, трудовая, нервная, но достойная жизнь. Мы поженились студентами, обычными студентами, из обычных семей. У него семья инженеров, у меня учителей. Мы не бедствовали, но и не шиковали. В общем, жили как все.

А тут все сложилось! И началась новая жизнь: поездки по миру, красивые вещи, хорошие машины. Сын окончил хорошую гимназию, поступил в Висконсинский университет. Начали строить дом по своему собственному проекту. Все рассчитали, где, что и как: комната для мамы, комната для помощницы, конечно, для сына и даже для внуков. Сами сажали цветы и деревья, сами стригли газон. Мы очень любили свой дом, очень холили каждый уголок, каждую веточку, каждый цветочек. Радовались первому яблочку, мелкому, кислому. – Вспоминая, она улыбнулась. – Ну а потом эта беда. В госпитале я молила бога об одном – только бы он остался на этом свете. В любом виде, в любом состоянии, только бы жил! Мне сразу сказали – ходить он не будет. Но с головой и с руками все хорошо. Боже, как я была счастлива! Он будет жить, будет работать, читать, смотреть фильмы, слушать музыку! Он будет рядом, со мной! В те минуты мне казалось, что счастливей меня нет на всем белом свете. Да, собственно, так все и есть: он жив, и он со мной. – Мила помолчала, потом через силу продолжила: – А после начались наши мытарства. Пять операций: Германия, Америка, Израиль. Все без толку, муж так и не встал. Конечно, мы продали дом. Деньги, деньги, везде и повсюду. А бизнес… – Нахмурившись, Мила посмотрела в окно. – А бизнес, как часто бывает, у нас отобрали. Все по классическому сериальному сценарию – отобрал партнер и, самое главное, близкий приятель. Воспользовался моментом и, как говорят, отжал. Большого труда это не стоило. Дом продали, а денег все равно не хватало – операции, реабилитации, доктора, переезды, гостиницы. Все стоило колоссальных, неподъемных денег! Тогда мне снились кошмарные сны – я граблю банк, представляете? Я, законопослушный гражданин, не нарушающий правил дорожного движения, граблю банк! Это из подсознания. Верите, я была к этому почти готова! Только чтобы спасти мужа. А как не хотелось продавать дом! Мы оба чуть не плакали. Это же наше детище, наше гордость! К тому же за городом мужу было легче – нам всем было легче! Почти в любую погоду он спал на террасе, на улице. А наш партнер и близкий приятель… Он все время врал. Врал, что деньги вот-вот будут, что он получил хороший заказ. Да не о чем говорить, сплошное вранье. И он оказался подонком, конченой сволочью.

После продажи дома мы переехали в старую московскую квартиру. Нет, она нормальная, слава богу, еще до всего мы успели там сделать ремонт. Но после дома, простора, леса на участке… Вы понимаете.

– Ничего не понимаю, – растерянно сказала Тамара. – Ты такая… ухоженная, гладкая, ни единой морщинки. Прическа, стрижечка – волосок к волоску! Тряпки – я ж вижу, какие и почем, я же торгашка, разбираюсь! Прислуга, говоришь, помощница – та, для кого рецепт пирожков!

Мила улыбнулась.

– Сейчас оправдаюсь по пунктам. На стрижку я деньги нахожу, да это и недорого – стрижет меня соседка, моя подружка. Лицо гладкое? Это генетика – у моей мамы кожа такая, что молодые завидуют. Одежда? Остатки прежней роскоши. Я люблю классику, а она из моды не выйдет. К тому же вещи брендовые, дорогие, им сносу нет. А про прислугу – как вы ее называете… Так здесь да, удивительно. Нам повезло несказанно – Верочка наша чудесная. Не человек – ангел. Она из Приднестровья, одинокая и бездетная. Работала у нас еще тогда, когда все было прекрасно. А случилась беда, и она нас не бросила. Хотя я ее упрашивала уйти и найти нормальную, хорошо оплачиваемую работу. Я бы дала ей лучшие рекомендации, мои знакомые ее на части рвали – и умница, и не сплетница, и чистюля, и повариха отменная. Словом, находка!

Но она не ушла, вы представляете? «Людмила Александровна, вас не брошу!» Да какая там прислуга – сестра! Член семьи, дорогой человек, без нее бы мы пропали, не справились. Да что там – если бы не Верочка, меня бы уже просто не было! Ни меня, ни моего мужа.

Все удрученно молчали. «Вот тебе и гладкая, модная, благополучная женщина, – подумала Лиза. – Сколько на свете горя! И Томины проблемы не проблемы, а так, ерунда, – кажется, она и сама об этом задумалась А уж мои!»

– Все, девки! По последней! – Тамара разлила по стаканчикам остатки коньяка. – А ты, Мил, героиня! А с виду не скажешь.

Мила махнула рукой.

– Какая там героиня. Вот Боречка мой настоящий герой! Нет, всякое было – и жить не хотел, и умолял отдать его в пансионат. Уговаривал, чтобы я не губила свою жизнь, просто гнал меня из дома, да и нашу Верочку уговаривал уйти. Дурачок! – улыбнулась Мила и утерла слезу. – Глупый ужасно! Не понимает, что жизнь без него… Да какая там жизнь без него? Я по маме скучаю, а уже через день думаю – скорее бы домой, к своему Борьке, обнять его. В общем, девчонки, я очень счастливая, потому что я жить без него не могу.

Резко встав с места, Мила вышла в проход и пошла к туалету.

Лиза и Тамара молчали.

– Вот такие дела, – тихо сказала Тамара. – А я-то думала, важная такая, неприступная, высокомерная. С гонором, короче. А она? Обалдеть, да? А разу не скажешь.

Лиза кивнула.

Мила вернулась умытая, бледная и очень смущенная своими откровениями. Все чувствовали неловкость. Кажется, даже простоватая Тома была смущена.

– Ну а ты, Лизон? – вдруг встрепенулась Тома. – Чё молчишь, а? Все про нас выведала, все разузнала, а сама в кусты?

От возмущения Лиза почти задохнулась:

– Это я выведала? Это я разузнала? Да я хоть один вопрос задала?

Мила расхохоталась:

– Ох, Тома, Тамара! Ну ты, честное словно, даешь!

– А что, не так? – обиделась Тома. – Я чё, не права? Нечестно! Про нас все узнала, а про себя молчок. Прям сплошные секреты!

И, обиженно фыркнув, она отвернулась.

– Да какие там секреты, – примирительно улыбнулась Лиза. – У меня вообще все прозрачно! Заурядная, обыкновенная судьба, таких сотни тысяч! Был студенческий брак, очень друг друга любили, но не срослось. Виноваты сами – молодыми были, неопытными. Родили дочку, Маруську. Дочка удачная, живем с ней вдвоем. Папа умер, когда мне было пятнадцать. Мама живет одна, вернее, со своим мужем. Маруська студентка. Ну что, отчиталась? А то во враги меня записали! А мне и вправду рассказывать нечего… Серая у меня судьба, серая, как мышиная шкурка.

– А в Питер чего? По делам? – не успокаивалась Тамара.

«Вот и ешь чужие пирожки! – усмехнулась Лиза. – Получай!»

– По делам. Наверное, можно и так сказать. Жених там у меня. В смысле, возлюбленный. Замуж зовет. А я все не решаюсь переезжать, жизнь свою резко менять. У меня хорошая работа, мама и дочь. И подруги. Как я без них?

– О себе думай! – хмуро сказала Тамара. – О себе, а не о дочке и о подружках! Замуж зовет. Ни фига себе, а? Тебе сколько? За сорок? Да нет, выглядишь ты хорошо! Но все же за сорок! А тут свободный мужик да еще в загс не против пойти. И ты думаешь? Пьет? Или так, выпивает?

Лиза удивилась:

– Пьет? Да нет, не замечен. – Она улыбнулась. – Он вообще положительный, и даже очень! А насчет думаю… Думаю, да. А как мне не думать? Я же не девочка. И мне есть что терять. – Погрустнев, она отвернулась к окну.

Мила дремала, прислонившись к стеклу.

Задремала и Тома, откинувшись на подголовник и приоткрыв рот. Раздался короткий, но громкий всхрап, и Лиза улыбнулась.

«Следующая станция Бологое. Поезд прибывает через десять минут. Стоянка поезда одна минута», – объявили по радио.

Лиза еще раз оглядела новых приятельниц, и одну и вторую.

Готовясь к остановке, поезд замедлил ход. Словно стоя на краю обрыва, словно готовясь к смертельному прыжку, Лиза выпрямила спину и на секунду прикрыла глаза. А потом решительно вскочила. Резким движением стянув свою сумку, она заторопилась к выходу. У двери оглянулась – Мила и Тома по-прежнему спали.

«Ну и отлично! – подумала Лиза. – Так куда проще».

Дверь открылась автоматически, и она вышла в тамбур.

– Выходите? – не скрывая удивления, спросила симпатичная проводница в кокетливой пилотке. – Вы же до Питера?

– А я вот решила… сойти! Точнее – решилась.

Проводница не ответила – мало ли на свете чудны́х!

Поездишь – такого насмотришься! А эта вроде с виду нормальная, обычная симпатичная тетка. Ехала в Питер – и на тебе, решила сойти! Придурошная, наверное. Ну да бог с ней.

Поезд плавно и мягко остановился, двери открылись.

Лиза легко сошла на перрон, огляделась. На полукруглом бежевом здании вокзала горели белые буквы – «Бологое».

«Бологое, Бологое, Бологое, это где-то между Ленинградом и Москвой», – улыбнулась она и уверенно направилась к зданию вокзала.

Во-первых, очень хотелось кофе, а во-вторых…

Во-вторых, ей показалось, что жизнь только начинается и все еще впереди. И что-то еще непременно должно случиться…

Очень хотелось в это верить.

Гуся

Вошла, как всегда, на цыпочках, тут же одернула себя: идиотка. Подавила вздох, но не смогла подавить тяжелое презрение к себе. Аккуратно сняла плащ и туфли. Туфли поправила, чтобы рядышком, в линеечку. Глянула в зеркало, поправила и без того гладкую голову – строгий, ровный пробор, волосок к волоску, низкий пучок. Высокий лоб. Челка – занавеска глупости. О господи, какая же чушь! Надела тапки и осторожно пошла по бесконечно длинному, темному коридору.

Дверь в комнату свекрови была приоткрыта – ну как же, не дай бог пропустить что-то, не поучаствовать, не отпустить едкие комментарии, не сделать замечания. Ксения Андреевна сидела в любимом кресле и пила чай. Кресло, огромное, глубокое, с высокой и неудобной спинкой, обитое давно потускневшим и потертым шелком, когда-то было малиновым, а теперь бледно-розовым, было громоздким и занимало полкомнаты. Но завести разговор о том, чтобы его поменять, и в голову не приходило. То есть в голову приходило, но решиться завести разговор было немыслимо.

Гуся вообще никогда не заводила разговор первой – хорошо помнила первый, навсегда запомнившийся урок. Сразу после свадьбы, кажется, дня через три, она, совсем юная – только исполнилось восемнадцать, – к тому же безумно влюбленная, и оттого сверкающая и счастливая улыбка не сходила с лица, – влетела в комнату свекрови без стука.

– Ксения Андреевна! Мы хотим поменять диван! Этот совсем неудобный. Утром не разогнешься – так болит спина! Думаю, надо купить легкий, типа книжки!

Увидев застывшее, холодное лицо свекрови, тут же замолкла.

– Думаешь? – усмехнулась та. – А ты, детка, не думай! В этом доме думаю я. Ты меня поняла? К тому же диван этот, по твоим словам, неудобный, покупал еще Константин Михайлович. И кстати, мой сын на нем спал и не жаловался.

Гуся застыла, как приклеили. Послушно кивнула и еле слышно пробормотала:

– Да, я все поняла, Ксения Андреевна. – И совсем тихо, как школьница, потупив глаза, прошептала: – Я… больше не буду. Простите.

Свекровь усмехнулась:

– И правильно. Больше не надо.

Гуся на дрожащих ногах выползла из ее комнаты – бочком, бочком, по стеночке, как застигнутая на воровстве прислуга. В комнате зарыдала. Ах как упоенно она рыдала, размазывая слезы по бледному, несчастному лицу!

Молодой муж гладил ее по голове и шептал:

– Ну что поделаешь, Ирочка? Человек она сложный, авторитарный. Диктатор! Все по ее, и не дай бог возразить – сразу запишут в смертельные враги. И папа с ней… мучился. И мне непросто. Но она моя мать, Ира, ты понимаешь?

– Я ей не возражала, – всхлипнула Гуся. – Я сразу со всем согласилась, попросила прощения и тут же исчезла.

– Ну и умница, – обрадовался муж. – С ней только так! Я очень тебе сочувствую, милая! Но хозяйка здесь она, извини! Жить с ней сложно, порою невыносимо. Но и оставить ее я не могу. И изменить мы ничего не можем, понимаешь? Мы не можем уйти! Не можем, – с напором повторил он, – по многим причинам. Так что выход один – приспособиться. Приноровиться, не обращать внимания, прощать и не обижаться. Она пожилой и больной человек. Самое главное – не вступать в дискуссии! Это главное, Ира! И если ты это запомнишь, все будет прекрасно.

Но уверенности в голосе мужа Гуся не услышала.

Ничего прекрасного не произошло. Нет, мужа она любила преданно и горячо, хотя и характер у него был не сахар, и человеком он был непростым, но приспособились, прижились. Как все говорили, характер у Гуси был золотой: невредная, покладистая, жалостливая, сочувствующая, доброжелательная, готовая тут же прийти на помощь, поделиться последним рублем, ненавидящая сплетни и скандалы, не вступающая в спор, скромная до смешного. Ей ничего было не надо, она уверенно считала, что у нее все есть. Робкая и деликатная. Тихая книжная девочка, не умеющая за себя постоять. Не научили, мама и папа были такими же.

Гусю любили везде – в школе, где она, круглая отличница, всегда давала списать даже самым отпетым лентяям и двоечникам. В институте, где была старостой, которая никого не заложит, а даже прикроет. На картошке, где она, как начальник бригады (кому, кроме Гусельниковой, можно доверить сложную бухгалтерию?), приписывала часы, понимая, что работать по колено в размытой глине под проливным дождем, к тому же в девять градусов по Цельсию, невыносимо. Она же, Ирка Гусельникова, не дождавшись фельдшера из района (дороги размыты, машины, как всегда, нет), лечила всех заболевших – дочка врачей, она привезла целую сумку лекарств, тщательно собранную любимым папой.

Маленькая, хилая, тоненькая, как веточка, с глазами в пол-лица, остреньким подбородком сердечком, с короткими бровками домиком, тонкой и длинной шейкой, похожая на восьмиклассницу, она никогда не жаловалась и не капризничала. И уж точно не ныла.

Как ни странно, подружились они с Ясей Волковой, самой яркой, самой красивой и самой бойкой в их классе. Яся, дочь известной портнихи, была большой модницей. Яся жила вдвоем с мамой, и их уклад отличался от уклада Гусиной семьи, как небо отличается от земли, а лед от огня.

Впервые попав в этот красивый, хлебосольный и безалаберный дом, Ира Гусельникова обалдела. Ясина мама, красавица и хохмачка, покачивая широкими бедрами, рассказывала такие истории, что Гуся краснела и терялась. Про анекдоты и говорить нечего – Ядвига Стефановна позволяла себе такое! В отдельной квартире было три комнаты – Яськина, Яди (да, да, именно так подруга обращалась к матери!) и швейка – комната, где Ядвига принимала клиентов. Беспорядок царил и властвовал – казалось, этот дом никогда не знал уборки. На кухне все время перекипал кофе, и горький запах подгорелой черной жижи витал по квартире. На столе стояли коробки с конфетами и пирожными – бери не хочу. Холодильник ломился от банок с икрой, деликатесных рыб, колбас, ветчины и сыров. На столе вечные крошки, которые небрежно стряхивались на пол – стол не вытирался. Зачем? Повсюду стояли вазы с цветами, подсохшими или засохшими, и с новыми, свежими, – цветы от клиентов и поклонников Яди.

Поклонников у Яди было море. Веселая, яркая, остроумная, уверенная в себе, ничего ни от кого не ждущая и не требующая, не думающая о замужестве – не дай бог, девочки! Я обожаю свободу! К тому же красавица – синеглазая, темноволосая, чернобровая, с большой, пышной, явно выставленной напоказ грудью, тонкой талией и широкими бедрами, длинноногая, статная – просто Софи Лорен, ей-богу, не хуже!

Смеясь, Яся рассказывала про любовников матери. Звучали фамилии, назывались должности – генерал, актер, космонавт, архитектор, режиссер.

Гуся удивлялась и не очень верила – неужели все это правда? А с чего бы не верить, когда горы цветов, подарков и прочих знаков внимания?

Ее потрясали отношение матери и дочери – те общались как подружки. И Яся, и Ядя могли говорить обо всем, секретов друг от друга не было. Гуся слушала их разговоры и замирала от восторга – так разве бывает?

Нет, подружке она не завидовала, потому что обожала родителей и считала себя очень счастливой. Гусина мама работала рентгенологом в ведомственной военной поликлинике. Папа в больнице, в отделении неврологии. Оба были тихими, скромными до неприличия и зажатыми людьми, старались обходиться малым. Попросить, одолжиться, обратиться за чем-либо было для них настоящей драмой. При этом они были похожи, как брат с сестрой, – думали одинаково, поступали одинаково и даже страдали тоже одинаково. Еще они были похожи на перепуганных и встревоженных птиц под прицелом птицелова – мелкие, худощавые, с испуганным и напряженным выражением лиц.

Чего они опасались? Позже поняла – и мамины, и папины отцы были репрессированы по пятьдесят восьмой. Обоих дедов расстреляли. Страх и испуг навсегда поселились в крови, как бацилла, как вирус – неизлечимый и страшный.

Розенберги, вся мамина большая семья, все девять человек, пропали в Бабьем Яру. Гусельниковы, папины родственники, два брата и дядя, не вернулись с войны. С матерью и младшей сестрой девятилетний папа добрался до Урала. Сестра, заболевшая тифом, там и умерла. Все, что осталось от трехлетней Ирочки Гусельниковой, – низкий холмик мерзлой земли, украшенный еловой веткой, на станции Вязовая. Гусю и назвали в память об умершей маленькой Ирочке.

Репрессии, война и эвакуация были не забыты – о них не говорили, но помнили всегда.

Друзей у Гусельниковых было немного, две пары. Мамина одногруппница Маля Смирнова с мужем Сережей и папин школьный друг Боря Незванов с женой Машенькой. Такие же скромные, негромкие, славные люди, тоже врачи.

Даже с соседями по коммуналке Гусельниковы почти не общались – «доброе утро, спокойной ночи, извините, можно я займу одну конфорку, вам не нужна в данный момент раковина, я могу вымыть посуду?» Не из высокомерия, нет – Гусельниковы и высокомерие! Из скромности и смущения, страха помешать, лишний раз потревожить.

Конечно, соседи считали их чудаками, посмеивались над ними, но втихаря: врачи в квартире большая удача. К тому же Гусельниковы никому не отказывали, не те они люди.

Квартира на Большой Бронной была большой и темноватой, всеми окнами в круглый и гулкий двор. Огромная, в три окна, кухня, длиннющий коридор, увешанный санками, велосипедами, древними, давно прохудившимися корытами и тазами и прочей, давно никому не нужной чепухой. Но почему-то ничего не выбрасывалось. Маленькая Гуся каталась по коридору на трехколесном велосипедике. Жили дружно, несмотря на то что все были разными – по происхождению, образованию, отношению к жизни. Да и в материальном плане жили все одинаково, завидовать нечему. В квартире разместились скромные интеллигенты врачи Гусельниковы, бухгалтер Нина Васильевна, женщина одинокая, очень ухоженная, с гордым нравом и сильным характером, которая пользовалась у жильцов безусловным авторитетом. Художница Нара, Наришка, черноглазая и красивая девушка, скучающая по родине и теплу. Баба Катя, старожил и ворчунья, плаксивая и добрая, страдающая за пьющего и непутевого сына Генку. Парикмахер Галочка, мечтавшая выйти за военного, по словам Нины Васильевны, невеста без места. «Почему без места, – не понимала маленькая Ира. – У Галочки же есть комната». Тихая, молчаливая пенсионерка Вера Павловна, бывший учитель истории, почти незаметная, но никогда не отказывавшая, если надо прийти на помощь. Вредные Прянишниковы: муж мясник и жена продавщица, жадные, вредные сплетники, их не любили. Безнадежно влюбленный в Нину Васильевну тихо пьющий отставник Семенов. Если надо было что-то прибить или повесить – это к нему. И старушка Фадеева, всегда в черном платке и темном платье, похожая на запечную, по словам все той же Нины Васильевны, мышь. Старушка ни с кем не общалась, но и вреда от нее не было. Ходили слухи, что в войну она потеряла троих сыновей.

За год до Гусиного замужества в квартире освободилась крошечная девятиметровая комнатка с маленьким, полуслепым окошком во двор – скончалась тихая старушка Фадеева. Конечно, пошли разговоры, шушуканья и сплетни – кому? Кому достанется это сокровище? И странное дело – довольно быстро и почти без споров все согласились, что комнатушка должна достаться Гусельниковым, в обсуждениях не участвовавших – как можно рассчитывать и претендовать на чужое? Соседи, неожиданно проявив благородство, настаивали: «Комната у вас двенадцать метров, Ирочка взрослая, спит на раскладушке, в ближайшее время наверняка выйдет замуж, и что? Тоже к вам? Ну уж нет, по справедливости вам, и только вам!» Перепуганные и растерянные, Гусельниковы в ужасе переглядывались: «Нет, что вы, что вы! А Прянишниковы? У них же двое детей!» Прянишниковым? Еще чего! – Галька Прянишникова сплетница и скандалистка, а ее Васька грубиян и алкаш, перебьются! В общем, собрали подписи, написали петицию и отправились в ЖЭК.

Через три месяца – как же, рассмотрение вопроса! – старушкина комнатка досталась Гусельниковым. Конечно, все были счастливы, но особенно Гуся: своя собственная комната, кто ожидал?

Раскладушку убрали на антресоли, купили диван, шаткий, тонконогий журнальный столик и три чешские книжные полки – не по блату, а совершенно случайно, просто сказочно повезло. Занималась она на подоконнике, мраморном, широченном, занимавшем полкомнаты.

Соседка Нина Васильевна, рукодельница, женщина с отменным вкусом, пошила на новоселье роскошный шелковый абажур нежно-салатного цвета, а из остатков ткани вышли и занавесочки, короткие, по подоконник, но длиннее не надо. Наришка, чудная, милая, черноглазая, привезла из Еревана прикроватный коврик, яркий и пестрый, украсивший комнату. «Как у меня уютно! – думала счастливая Гуся, засыпая на новом диване. – Как же мне повезло!»

Кстати, через год, когда замужняя Гуся покинула родную квартиру, родители заволновались и принялись убеждать соседей, что по справедливости комнату лучше отдать – как смотреть людям в глаза? Иришка ушла к мужу, да к тому же в отдельную, собственную квартиру! Несправедливо. Пусть уж Прянишниковым, бог с ними… Нина Васильевна и Наринэ устроили тихий, чтобы никто не слышал, скандал:

– Вы сумасшедшие! Кто ж отдает свое? Да и вообще – мало ли что? А вдруг… – Нина Васильевна запнулась. – Вдруг Иришка… вернется? Ну бывает же, что не складывается?

Перепуганные родители переглянулись: как такое возможно, какое вернется? Да и зачем? Она же вышла замуж!

Соседки переглянулись.

Но вскоре дебаты закончились, Гусельниковы смирились и замолчали – только неловкость никуда не делась, особенно когда в коридоре или на кухне встречались с Прянишниковыми. Но потихоньку справились и успокоились.

Идти в медицину Иру не уговаривали – профессия сложная, здесь точно нужно призвание. Врач и учитель – те профессии, в которых без призвания никак! А призвания у Иры не было. Совсем. И потому родители без всяких возражений, спокойно восприняли ее выбор – иняз. К тому же у девочки были явные способности к языкам.

Яся о высшем не думала – еще чего, корпеть пять лет. Она мечтала о работе в Интуристе, с иностранцами. «Найду себе кого-нибудь посимпатичнее и свалю в старушку-Европу! А что, английский я знаю!» Устроиться в Интурист было непросто, но не для Волковых.

Словом, у Яськи были планы на будущее. А когда есть план, то знаешь, как действовать. Будущее Иры Гусельниковой было туманным – переводы, школа, преподавание в вузе? Как выйдет. Бороться за место под солнцем она, дочь своих родителей, не умела и не хотела.

Яся купалась в романах. Влюблялась и разлюбляла так быстро, что Гуся не успевала переживать. Вскоре Яся влюбилась в женатого. Знала об этом только Ира Гусельникова – это был первый случай, когда Яся не поделилась любовной историей с матерью. Еще бы – возлюбленный Яси был мужем очень важной Ядвигиной клиентки.

– Если все вскроется, будет страшный, дикий скандал! – делая огромные глаза, шептала влюбленная Яся.

Но больше пугалась и переживала бедная Гуся. Яся делилась такими подробностями, от которых Гуся покрывалась холодным потом. Ей очень хотелось крикнуть: «Яська! Я тебя умоляю, не надо! Я не могу это вынести!» Но, как всегда, постеснялась. Решила: «Буду терпеть. Раз Яська делится – значит, так надо».

На втором курсе она познакомилась с Юрой. Юрой, Юрочкой, Юрасиком – и тут же безоглядно влюбилась. Юрий Репнин был студентом последнего курса сценарного факультета театрального института. Гений – в этом Гуся не сомневалась, других туда не берут.

– Юноша бледный со взором горящим, – хмыкнула Яся. – Ой, Гусь, мне кажется, он неврастеник.

Гуся так и не поняла почему. Но переспросить, как всегда, не решилась.

Юра и вправду был истонченным и утонченным – словом, истинный аристократ. Бледное лицо, горящие глаза, тонкие, изящные пальцы – дворянские корни чувствовались, читались. Больше ни о чем Гуся не задумывалась – ей было недосуг. Ее полностью захватила любовь.

В том, что ее Юрочка гений, она не сомневалась – весь его вид говорил об этом: отстраненный от всего мирского, с застывшей мукой на красивом тонком лице, он был не похож на всех остальных – другой, недосягаемый и космический. Он поделился с ней, что пишет сценарий – такого в драматургии еще никогда не было. На резонный вопрос о чем он обиделся. Гуся не поняла почему, но больше подобных вопросов решила не задавать – Юре виднее. Наверное, творческим людям нельзя задавать такие вопросы. Этих людей надо просто любить и поддерживать, лелеять и холить, принимать такими, какие они есть – странными, отдаленными, не интересующимися мелким, пустяшным и бытовым. Эти вопросы за них решают другие. И роли быстро распределились: Юра творит, а Ира ему служит и потакает. Во всем.

И все было бы ничего, со всем можно бы было справиться, если бы не одно обстоятельство. Обстоятельство звалось Ксенией Андреевной и проживало в одной с ними квартире. Свекровь, надменная, холодная, с брезгливым выражением все еще красивого, породистого лица, была дамой дворянских кровей – об этом говорила сама фамилия.

Яська, умница Яська, увидев старуху, горько вздохнула:

– Ну ты, Гуся, влипла. Мало тебе Юрика, а тут еще эта! Вали, пока не поздно, – схарчат и не подавятся!

Гуся страшно обиделась. Страшно. Полгода Яське не звонила. И та не звонила – наверняка очередная любовная история. Кстати, окончив курсы при МИДе, Яська работала, как и планировалось, в Интуристе. Говорила, что устает страшно – работать с людьми, да еще с иностранцами! Целый день трещишь на чужом языке, все время что-то молотишь и все с непременной улыбкой, от которой к концу дня сводит скулы, мотаешься на автобусе, размещаешь, устраиваешь, распределяешь – ни одной свободной минуты. Не то что поесть – перекурить некогда. Пару затяжек – и все, на галеры. Но Гуся видела: кокетничает, явно кокетничает. Все ей нравится, и даже очень.

– А что женихи? – осторожно спросила Гуся.

Подруга досадливо хмыкнула:

– Да все при своих самоварах! В одиночестве никто, Гусь, не путешествует. Кажется, я прокололась. Но будем надеяться! – тут же рассмеялась она. – Надеяться, верить и ждать! Ждать свою птицу завтрашнего дня! Может, выберет меня, – погрустнела подруга.

После диплома Гуся оказалась в патентном бюро на должности переводчика. Работы было немного, но приходилось корпеть со словарями – технические переводы дело нелегкое, к тому же малоинтересное. Платили копейки. Радовалась, когда приплывала халтура, – деньги, ура!

Денег всегда не хватало. Юра ничего не зарабатывал. Ни-че-го. «Все еще впереди», – уговаривала себя Гуся, берясь за очередную халтуру. Вскоре повезло – ушла в декрет коллега, и она выпросила еще полставки. Как же она была счастлива! С работы притаскивалась поздно, страшно усталая – дорога неблизкая, по пути магазины, а вечером дом и хозяйство. Но самое страшное – магазины. В очередях перед давкой, напором и наглостью – а без этого никак – бедная Гуся терялась, застывая в полнейшем столбняке. Влезть без очереди, хватануть из рук она не умела.

Смиренно вставала в очередь и, чтобы отвлечься, читала стихи.

Помогало – время бежало быстрее.

Если, не дай бог, Гуся задерживалась, Ксения Андреевна недовольно ей выговаривала:

– Где тебя мотало? Юра голодный, а у меня сахар наверняка взлетел до небес! Ужинать полагается в семь, а не в девять!

– Я стояла за карпом, – оправдывалась Гуся. – Юрочка любит рыбу.

Не передохнув, натягивала фартук и принималась чистить еще шевелящуюся склизкую рыбину. Тошнило. Рыбу она ненавидела, а полуживую просто боялась. Свекровь хлопала дверью: запах жареной рыбы она не переносила, а вот саму рыбу любила – такой парадокс. Муж выползал из кабинета хмурый, усталый и раздраженный. Ужин проходил в полнейшем молчании.

Едва сказав спасибо, Юра быстро уходил к себе. Свекровь напоминала, что тарелки надо протереть лимоном – иначе останется запах.

Чтобы не связываться, Гуся кивала. Как же, с лимоном! Сейчас! Позавчера отстояла за заморскими цитрусами сорок минут, еле дошла до дома – на дворе слякоть, ноги промокли насквозь. Сапоги текли второй год, сколько ни латай, бесполезно.

Нет, с мужем все было прекрасно. Если бы не свекровь… Хотя про «прекрасно» это небольшое – как бы сказать – преувеличение.

Юрина раздражительность в первую очередь распространялась на Гусю. Матери он побаивался, прикрываясь тем, что больную матушку – он называл ее именно так – надо жалеть и оберегать от неприятностей.

Как только заплаканная Гуся пыталась начать разговор, чтобы получить хотя бы крошечную дозу сочувствия, лицо мужа перекашивалось от гримасы страдания:

– Ира, я тебя умоляю! Мне и так сложно! А тут еще ты!

Не «вы», не «она», а именно «ты» – это было самым обидным.

– Ты же знаешь, я не то что не начну – никогда не отвечу. Никогда! – плакала Гуся. – Прости, но твоя мать – натуральный провокатор!

Муж махал руками и умолял замолчать. Сакраментальная фраза «Она моя мать» захлопывала, как дверь сквозняком, любые разговоры на эту тему.

«Твоя, но не моя! – думала Гуся. – И вообще, в чем я провинилась?»

Юрик после таких разговоров убегал и закрывался в своей комнате. Ксения Андреевна громко и демонстративно стонала. По дому витал густой запах капель Вотчала. «Через полчаса начнется приступ, – отмечала про себя Гуся. – Как пить дать начнется. Разве она пропустит повод сделать меня виноватой? Ну и черт с ней, даже не выйду, пусть разбираются сами».

Но все же выходила после того, как вбегал Юрик и, глядя на нее полубезумными глазами, упрекал:

– Как же ты можешь! У матушки «Скорая», а ты тут лежишь!

Вставала и шла в комнату свекрови. А куда денешься?

Лежа на высоко взбитых подушках, с привычным скорбным выражением на лице, Ксения Андреевна изображала страдания.

– Уважаемая, что у вас болит? – настаивал врач «Скорой помощи». – На что жалуетесь?

Мадам надевала презрительную гримасу и тут же выдавала, как из пулемета:

– Вы врач, вот и ставьте диагноз! На что жалуюсь? На сердце! И на все остальное! Я умираю, вы что, не видите?

Со вздохом бедолага принимался делать укол или кардиограмму – с такими лучше не связываться. Манипулятор и старая стерва, здесь все понятно, накатает такую петицию, что вмиг с работы попрут.

Очень быстро все врачи на подстанции стали завсегдатаями в доме Репниных и принялись Гусе сочувствовать.

– Сделал снотворное, спать будет до вечера! – шептал в коридоре знакомый доктор. – А вы, милая… Вам бы тоже поспать. Всю ночь, говорите, устраивала концерты? Бедная вы, бедная! Старуха – вампир. На вас лица нет, девушка! Может, и вам успокоительное?

Старуха и вправду спала до вечера: из-за неплотно закрытой двери – а вдруг матушке что-то понадобится? – разносился богатырский храп бедной старушки.

Сценарии мужа по-прежнему отклоняли. Мерзавцами были объявлены все – и худсовет киностудий, и коллеги. Кругом были завистники и враги. Гуся думала: «Ей-богу, ну разве могут все быть подлецами, мерзавцами и завистниками?»

И, кстати, довольно скоро в творениях дорогого супруга и вовсе разочаровалась. Нет там никакого прорыва и нового слова! Да и вообще, если честно, все довольно банально. Такое она читала и видела сто раз – любовь, измена, производственные конфликты, предательство.

Все правильно, вечные темы, и именно вокруг них вертится мир. Но все же талант – это что-то другое. Гуся задумалась над формулировкой: талант – это то, что отличает банальность от настоящего. Талант цепляет за душу, заставляет сопереживать, гневаться, радоваться, восторгаться.

А здесь было пусто. Гуся жалела мужа. Неудачник, верящий в свою гениальность, – что может быть хуже? Это и есть самое страшное – невозможность себя оценить. В институт его взяли по паре публикаций в журналах – они действительно были неплохи. К тому же пригодились старые старухины связи – их у нее было немало. Но боже мой, пока ты еще молод, можно же что-то поменять, в конце концов найти другую профессию и перестать ненавидеть весь мир. Но разве такое мыслимо произнести вслух? Поняв это, Гуся еще больше стала жалеть мужа.

По вечерам Юрий собирал мать и жену в гостиной, и начиналась читка. Ксения Андреевна, со счастливой, блаженной улыбкой, чуть покачивая головой, слушала сына. Минут через двадцать она начинала дремать. Увлеченный, Юрий этого не замечал. Уставшая, мечтающая только о том, как бы рухнуть в постель, Гуся, скрывая зевки, слушала, слушала.

Наконец читка заканчивалась, автор ждал реакции благодарных слушателей. Требовалось льстить и восхищаться, другого не ждали.

Но вот странное дело – как только Юрик заканчивал, буквально в ту же секунду, матушка просыпалась, свежая, бодрая, готовая восторгаться. И, когда Юрий откладывал в сторону листы и поднимал глаза на мать, та начинала.

Ах, сколько же было восторженных эпитетов, сколько лестных, красивых слов! «Это прорыв в современной драматургии, это новое звонкое слово, это свежее дуновение ветра»! Проспавшая читку, Ксения Андреевна, как, впрочем, всегда, была на высоте. Сынок, смущенно потупив глаза, тихо млел. Уставшая от однообразия этих спектаклей, Гуся с облегчением поднималась с кресла:

– Спасибо, Юрочка. Ты молодец.

Из коридора слышала:

– Я тебе говорила! Брать надо было из своего круга, человека, близкого по духу, чувствующего и понимающего. А не эту… ремесленницу!

И снова все по давно известному, заезженному сценарию: матушка человек тонкий и образованный, все понимает и восхищается, а жена не понимает и оттого не восхищается. Все очень просто.

Свекровь по-прежнему считала Гусю врагом, хотя семья держалась именно на ней. Пенсию Ксения Андреевна откладывала. Это называлось «на черный день». Господи, ждать… Что может быть хуже? Куда уж хуже – считали копейки.

Себе Гуся отказывала во всем – в десятый раз ставила набойки на протекающие сапоги, закрашивала ободранные обшлага на рукавах пальто, перекрашивала анилиновыми красителями юбки и кофточки, ходила по комиссионкам в надежде купить что-нибудь не слишком поношенное и по дешевке. Покупала и с рук у коллег. Кто-то, жалея ее, отдавал вещи даром. Сначала она смущалась, краснела и не брала, а потом махнула рукой. Возьмет, одними губами скажет «спасибо» и в туалет – пореветь.

Хотелось остричь волосы, сделать короткую, модную стрижку – например, сэссон или гаврош. Но снова деньги, деньги, проклятые деньги! Ведь обновлять такую прическу надо хотя бы раз в полтора месяца. Нет, оставила длинные. В конце концов, низкий пучок и прямой пробор – ее образ, фирменный, по словам Яськи, стиль.

С подругой они почти не виделись. Влюбившись в известного эстонского телеведущего и смело бросив работу, Яська умотала в далекий Таллин.

– Почти Европа, совсем близко, – смеялась она. – До Парижа я не доехала, но расстояние сократила!

Телеведущий был бородат, белокур, синеглаз – настоящий викинг. Волевой подбородок разрезала продольная ямка.

Разумеется, Гуся с Яськой перезванивались – та восхищалась европейскими привычками выдержанных, холодноватых эстонцев.

– После Яди и ее вечных страстей, ты ж понимаешь! Я здесь просто в отпуске.

Присылала фотографии Старого города, маленьких кофеен с замысловатыми, невиданными пирожными и звала, звала в гости.

Откладывая фотографии, Гуся тихо вздыхала. «Какие там гости, о чем говорить?» Как оставишь мужа и свекровь? Оба хуже грудных младенцев.

– Не сдохнут, ты не волнуйся, – орала Яська. – И не отощают. В конце концов, они жили без тебя и не пропали!

Но Гуся сказала твердое «нет»:

– Не могу, буду переживать и что это будет за отпуск?

Первая Гусина беременность случилась, когда ей исполнилось двадцать семь. Солидный возраст для первых родов, что говорить. Когда все подтвердилось, застыла от восторга и счастья – у нас будет ребенок!

Бросилась к мужу:

– Юрочка, милый! Я к тебе с такой новостью!

Муж оторвался от пишущей машинки. Во взгляде читались испуг и раздражение:

– Что еще? Ира, я занят! И потом, ты знаешь, сюрпризы я не люблю! – Но, услышав новость, заплакал: – Ах, Ирочка, девочка! Моя любимая девочка!

И снова слезы, слезы… Юрочка сам как ребенок. Трепетный, нежный, чувствительный. Полночи лежали без сна и говорили, говорили. Мечтали. Если мальчик – точно Костенька, Константин, в честь Юриного отца. А если девочка? Гуся настаивала на Анастасии – чудное имя, и полное, и короткое!

Юра кривился:

– Прости, но есть в этом что-то простонародное, плебейское, даже холопское! Нет, точно нет!

– Причем тут «плебейское»? – расстраивалась Гуся. – А принцесса Анастасия, дочь императора? Между прочим, как и Ксения, если ты забыл! – Тонкий намек на любимую матушку.

Муж небрежно отмахивался:

– Где мы и где император? Да и потом – куда ни плюнь, везде эти Насти, Даши, Арины и Маши.

Гуся спорить не стала: она и спор – вещи несовместимые. С улыбкой согласилась, что времени «на подумать» полно, разберемся! Да и разве это главное – имя? Она гладила свой тощий, впалый живот и разговаривала с ребенком. И ей казалось, что он ее слышит.

На следующий день свекровь слегла с сердечным приступом. Сюжет развивался по знакомой, отлаженной схеме – охи и вздохи.

– Юрочка, детка! Дай мне, пожалуйста, руку, и мы попрощаемся! Какое счастье умереть на руках любимого сына! Это то, о чем я мечтала!

У сына началась истерика. Гуся предложила вызвать врача.

– «Скорая»? – усмехалась старуха. – Зачем? У меня все прекрасно. Просто время пришло. Мой дорогой, – она обратилась к сыну. – Спасибо за то, что так долго мы были вместе!

Юра тоже настаивал на враче.

– Мама, мама! Я тебя умоляю! Хотя бы ради меня! Как я буду жить без тебя? Не оставляй меня, умоляю!

Гуся вздрогнула. Получилось, что она – призрак, мираж. «Как я буду жить без тебя?» Будто он ребенок и у него нет жены.

– Нет, нет, ни в коем случае, никакого врача! – верещала старуха. – Пришло мое время, сынок!

В глазах ее плескалась радость и даже счастье: «Слышала? Вот и запомни – ты здесь никто! Пустое место. Все здесь – я. Я и мой сын».

Через час рыданий и уговоров сынули «Скорую» все же вызвали. Приехал новый врач, не знакомый с капризной больной. Долго делал кардиограмму, потом внимательно изучал ее, несколько раз мерил давление, и на лице его было написано недоумение.

– На мой взгляд, – наконец сказал он, – вы совершенно здоровы. Ну разумеется, согласно почтенному возрасту. Сердечного приступа нет, давление в норме, живот мягкий, безболезненный.

Про себя Гуся охнула – что сейчас будет! Испепелит бедного доктора шквальным огнем! Надо было шепнуть в коридоре, предупредить, объяснить! Сделал бы успокоительное, и все бы закончилось.

Вытянув дрожащую руку, Ксения Андреевна побагровела и громко крикнула:

– Вон! Вон из моего дома! Пошел прочь, коновал!

Милый, немолодой, интеллигентный доктор не знал, что сказать. Перепуганная Гуся вытащила его в коридор.

Выслушав ее, он пробормотал:

– Сочувствую.

– Я привыкла.

– Да? – удивился доктор. – А разве к такому можно привыкнуть?

– Ко всему можно привыкнуть, – грустно улыбнувшись, ответила Гуся.

– Это так. Вот только, простите, а нужно ли? Гуся ничего не ответила.

Последующие три дня старуха писала жалобы – на подстанцию «Скорой помощи», в Минздрав, райком партии. Даже в СЭС. Писала лежа, отказываясь от еды. Вошедшей с подносом Гусе приказала:

– Выйди вон.

Юра молчал и страдал.

– Надо сказать матушке! – вдруг оживился он. – Обрадовать ее. Скоро у нее будет внук.

Гуся предчувствовала, что добром это не кончится, но разговор состоялся.

– Какой ребенок, Ирина? – Ксения Андреевна задохнулась от возмущения. – О чем ты? Когда твой муж еще не встал на ноги? Когда его мать, – она тяжело задышала, – тяжело больной человек! А деньги? На что мы будем жить, если ты будешь в декрете? Как такое вообще могло прийти тебе в голову? Твой эгоизм просто безмерен. Мы и так еле сводим концы с концами. А тут еще… Какой-то ребенок! Ты знаешь, сколько нужно младенцу? Молчишь? И правильно делаешь! Мы все погибнем, все, понимаешь? Я не о себе. – Затяжной, прерывистый вздох. – Моя жизнь и так кончена, это понятно. Я этого просто не выдержу. Да и кто я, в конце концов? Так, списанный материал. Я о Юре, о твоем муже. Ты же брала на себя ответственность, когда настаивала на замужестве. Ты же понимаешь, что Юрочка – большой ребенок, большой ранимый ребенок! А за ребенком нужен уход! Ты вышла замуж за творческого человека! И ты должна, ты просто обязана с этим считаться.

Не поднимая глаз, Гуся молча рассматривала свои руки. Тонкие, бледные, с прозрачными синими жилками и белесыми, ломкими ногтями.

«А ведь старая ведьма права, – равнодушно думала она. – На что жить, если не будет моей зарплаты? Надеяться на то, что Юра пойдет работать? Смешно и глупо. На то, что старуха отдаст свою пенсию? Вряд ли. Мама и папа помочь нам не могут, я у них и не возьму. А ребенку и вправду многое надо! Да и мне, пока я ношу. Фрукты и овощи, печенку, гранаты – у меня низкий гемоглобин. Кого я рожу? Инвалида? И как я справлюсь с тремя?»

– Я, Ксения Андреевна, на замужестве не настаивала. Это раз. И ответственность, как мне кажется, обычно берет на себя мужчина. А вообще-то, – она истерически рассмеялась, – вы правы. Правы во всем! Боливар не выдержит троих, он просто сдохнет! А быть дохлым Боливаром мне неохота.

Старуха удивленно вскинула брови: бунт на корабле? От этой тихони и такое хамство?

У двери Гуся обернулась:

– А вы поднимайтесь, Ксения Андреевна! Хватит уже болеть. И кстати, поешьте! А то не ровен час… – Громко шарахнув дверью, она вышла из комнаты.

Позвонить Яське, чтобы та поставила ей на место мозги? Утешила, уговорила, приняла за нее решение? Это выход. Яська сильная, смелая.

Но Яська трубку не брала, наверное, снова они с Викингом куда-нибудь укатили, у них это запросто. Сказать маме? Нет, нельзя. Мама будет плакать и вообще не поймет: как это? Первый аборт от законного мужа? Как такое возможно?

От родителей Гуся вообще все скрывала – зачем их волновать? Мама с ее слабой психикой, папа с его бурной и нервной реакцией на происходящее, с его слабым здоровьем, с его диабетом, гипертонией, стенокардией. Нет.

«Дура, половая тряпка, – ругала она себя. – Отчихвостить, поставить эту старую ведьму на место, чтобы та не посмела сказать ни слова! Это наша с Юрой жизнь, наше решение!» Впервые в тот день она поняла, что такое ненависть. Но, как всегда, быстро остыла – старость не радость, старость надо уважать, в конце концов, она мать ее мужа. «Бедный, бедный мой Юрочка! Всю жизнь под таким невыносимым давлением! И тут еще я… Я буду предательницей. И потом это вечное: «Она моя мать, и все разговоры исключены». Такую позицию можно только уважать.

А старуха… Постараться не обращать внимания, не тратить нервы. Что поделаешь – паршивый характер! Да, пожалеть себя и не тратить нервы, если это возможно.

Тут появилась надежда, что Юрочкину пьесу возьмет пензенский театр. Как же они были счастливы! Возбужденный, встревоженный, муж бегал по комнате и тер лицо:

– Ирочка! Неужели мы дождались, неужели наконец они поняли?

Гуся тихо радовалась за мужа.

В комнату свекрови она заходила лишь для того, чтобы поставить еду или принести чаю. На старуху не смотрела. Увидев невестку, та и сама, громко и горько вздыхая, отворачивалась к стене. О самочувствии Гуся ее не спрашивала – перебьется.

Надежды сбылись – пьесу купили. Деньги пусть небольшие, но все же! Блаженно улыбаясь, Гуся прикидывала в уме: это на коляску, это на кроватку, а это на приданое.

А вот Юрочка почему-то грустнел день ото дня. Понять, в чем причина, она, как ни старалась, не могла. Гладила его по руке, заглядывала в глаза:

– Юрочка, милый! Ну что с тобой, а? Ведь все хорошо и даже прекрасно! Я сто лет не была так счастлива, милый!

Он выдергивал руку. Молчал. Перестал есть, только пил чай с куском хлеба. Гуся извелась – в чем дело? Уговаривала пойти к врачу, сдать анализы. Он отказывался:

– Ира, пожалуйста! Оставь меня в покое!

Причина в ее конфликте со старухой? Хорошо, она готова идти на уступки, только чтобы в доме были мир и покой. Папа так и называл ее – миротворец. Главное, чтобы без молчания и скандалов, для нее это невыносимо.

Пару дней собиралась с духом и наконец решилась поговорить со свекровью. Но не успела, вечером того же дня разговор начал муж. Мялся, кряхтел и пыхтел, что было верными признаками сильнейшего душевного волнения.

Гуся пыталась его успокоить:

– Юрочка, я готова мириться!

Наверняка он обрадуется, его тоже можно понять, Ксения Андреевна – его мать.

Наконец Юрий заговорил:

– Ира, пойми, во всем должны присутствовать разум и логика. Ну не время сейчас, понимаешь? Умоляю тебя, дай мне встать на ноги. Дай наконец, – он снова запнулся, – почувствовать себя мужчиной, кормильцем! Ты же моя жена и должна понимать, как для меня это важно! После стольких лет ожиданий и издевательств мы с тобой дождались, это наш шанс. Она смотрела, не понимая, о чем он говорит. Слушала сквозь пелену. Пару раз растерянно переспросила:

– Что-что? Прости, не поняла.

Но стало доходить, и она, замерев от удивления и ужаса, не могла вымолвить ни слова.

– Поверь, мне было сложно сказать тебе это, – продолжал муж. – Гораздо сложнее, чем тебе слушать!

Гуся молчала.

Окончательно растерявшись, он закричал:

– Ира, мне тридцать три! Возраст Христа! Вспомни Пушкина, Лермонтова, Маяковского! А я? Где я, Ира? Нет, это невозможно! Тогда у меня ничего не получится! Я буду должен, обязан думать о куске хлеба, а не о творчестве. Да и вся эта суета с ребенком! Крики, болезни, пеленки, бессонные ночи! Подумай, Ириша! Как это вообще совмещается? И мама… Ты видишь, она сдает на глазах! А тут еще…

– Тут еще… – мертвым голосом повторила Гуся. – А тут еще наш ребенок, да, Юра? Такая мелочь, такой пустяк, правда? Такая гадость – крики, пеленки, сопли, бессонные ночи. Ты ведь это хотел сказать? Впрочем, ты и сказал… – Она помолчала. И вдруг, усмехнувшись, добавила, словно вспомнила: – Тебе тридцать три! Ты в возрасте Иисуса! А я? Сколько мне, ты забыл? Я тоже не девочка, мне почти двадцать восемь! Да и потом, сколько мне ждать? Три года, пять? А может, десять или двенадцать? Пока ты станешь богат и известен. А твоя мать. – Гуся недобро усмехнулась. – Она что, помолодеет? Ну там молодильные яблочки достанет или средство Макропулоса, да? Думаю, она за это многое бы отдала! Муж молчал.

– Ты, – выдохнула Гуся, – предатель. Ты меня предал. Не меня – нас. На меня наплевать. Ты предал нашего ребенка. Хочешь вот так, сам, вынести ему приговор?

Закрыв лицо руками, она наконец зарыдала. Рыдала, как никогда в жизни – до икоты, рвоты, спазмов в желудке.

Муж испуганно тряс ее за плечо, дрожавшими руками крутя диск телефона, чтобы вызвать врача. Через полчаса Гуся наконец замолчала. Как отрезало – без всхлипов, икоты, размазанных по лицу слез и соплей. Вытерев лицо руками, она встала с кровати.

– Не надо врача, Юра. Я в полном порядке. И вообще ничего не надо. Совсем.

«Уйти? – лихорадочно думала она. – Уйти к маме с папой, они помогут, чем смогут. В конце концов, с голоду не умрем. В год маленького в ясли, а я на работу. Справимся. Но имеет ли она право перекидывать все это на родителей? Они еще и не жили. Так, существовали, тянули всю жизнь свою горькую лямку, мечтая о пенсии. Мечтали поехать на море, в Прибалтику. «У нас кое-что отложено, – загадочно шептала мама. – В Паланге остатки родни, троюродная сестра и племянник. Пошью новое пальто, – продолжала она мечтать, – с каракулевым воротником! Его, Ирочка, хватит до конца жизни». – Мама словно оправдывалась.

Что они видели в жизни, ее родители? Дешевые билеты в театр на галерку, отпуск на сырых, дешевых, снятых на лето дачках? А, да! Два раза папе дали путевку в санатории в Подмосковье. Но там было не очень здорово – облезлый номер, плохая еда, у папы открылся гастрит. Не повезло и с погодой – казалось бы, лето, июль, а шли проливные дожди. Гусе пришлось отвезти им теплые вещи. А их гардероб? У папы два костюма, зимний и летний, и им лет по двадцать. У мамы – три кофточки и пара юбок. И две пары туфель, им тоже сто лет.

А! Было одно счастье – поездка на теплоходе по Волге! Еще лет двадцать они вспоминали эту поездку. И вот сейчас, когда они так ждут пенсию и строят планы, отнять у них все: деньги, мечты, планы, спокойные ночи? Повесить на них свои проблемы? Конечно, это будет еще и огромная радость, сплошной восторг – родители мечтают о внуках. Может, это придаст им силы и в жизни появится смысл? Да, именно так! Ребенок, внук – это новые силы, новые положительные эмоции, счастье!

Все решено, она возвращается домой и рассказывает маме с папой всю правду. Но самое главное – она уходит от мужа! Родители, безусловно, ее поймут и не осудят, они мудрые, добрые, светлые люди!

А Юра, как ни прискорбно, предатель и эгоист, весь в свою мать. И еще… кажется, она его разлюбила или, по крайней мере, стала меньше любить.

Но назавтра отца увезли в больницу – гангрена. Как он, врач, мог так запустить ногу? Нет, как-то лечил, чем-то мазал, сушил, мучился, надеялся. От мамы скрывал – боялся ее расстроить. Увы, все закончилось ампутацией по бедро.

Бедный, бедный папочка, бедная мама! Мама от него не отходила. После работы Гуся бежала, чтобы сменить ее. В больнице тошнило от запахов хлорки, йода, сладковатого запаха гноя, кислого – мочи. Забегала в туалет, где ее выворачивало. Мыла лицо, полоскала рот и шла к папе.

Папа страдал не от боли – от чувства вины перед мамой.

– Я все испортил, все ей сломал! Все мечты, все планы, понимаешь, Ирка? Все рухнуло. Вся жизнь, дочь, в тартарары! Что теперь? Я инвалид, немощь, обуза. А у нее так мало сил, доченька! Она и сама еле живая!

Гуся его успокаивала, гладила, обнимала и еле сдерживалась, чтобы снова не вырвало – запахи рвали ее на части.

Ночевать ехала к маме. Муж звонил и предлагал помощь. Она отвечала вежливое «спасибо» и клала трубку.

Аборт Гуся сделала через две недели. Без осложнений, и то слава богу.

Врачиха, выписывая направление, поглядывала на эту странную, худенькую, бледную, большеглазую и славную женщину с удивлением: замужем, почти двадцать восемь, своя жилплощадь. И – аборт? Странно.

– Вы хорошенько подумали, Ирина Григорьевна? Уверены, что принимаете верное решение?

Отведя глаза, Гуся кивнула.

Врачиха вздохнула: да кто там знает, что у нее в семье? Может, муж алкоголик. А может, еще что-нибудь. Сколько она всего повидала – на целую книгу. Женская доля дело такое…

– Ложитесь на кресло, Ирина Григорьевна! – пригласила она. – Все будет… нормально.

Гуся тихо расплакалась.

Натянув перчатки, доктор проговорила:

– Ну, мать твою, поехали!

Так она всегда говорила перед тем, как начать.

После больницы Гуся поселилась у своих. Помогала с папой, ходила по магазинам, стирала, гладила – словом, пыталась отгородить маму от хозяйственных дел. Но через месяц та сказала:

– Все, хватит, доченька, возвращайся домой! Посмотри на себя – мы и так тебя совсем измучили! Ты не волнуйся, мы справимся, мы же привыкшие к трудностям! Да и вообще, у тебя своя жизнь, ты так молода, а нам надо привыкать справляться самим. Да и как-то все наладится, девочка, возвращайся домой!

Измученная бессонницей, Гуся не сдержалась и разрыдалась: какое счастье, что она ничего не успела рассказать родителям. Возвращаться домой? А где ее дом? Опять туда, к Юре и его матери? Ох, как не хочется! Но родители… Они начнут переживать: как же так, Ира ушла от мужа, такого в их роду еще не было. Проплакала всю ночь.

А на следующий день позвонил Юра. Не говорил – кричал: он сломал ногу, даже за хлебом сходить некому. Маму увезли в больницу с сердечным приступом, а Гуся предательница. А еще говорила, что своих не бросают!

– Я приеду, – тихо сказала Гуся. – Через час я приеду.

Он, кажется, удивился и замолчал.

Гуся повесила трубку. «Ну вот, все решилось само собой, – усмехнулась она. – Жизнь сама расставила точки над i. А может, и хорошо?»

И Гуся поехала на Ленинский. «Приготовлю обед, приберусь, а там пусть разбираются сами. Зато моя совесть будет чиста».

Обрадованный муж суетился – снял с нее сапоги, надел тапки, предлагал чаю. В холодильнике было пусто, а раковина до краев заполнена грязной посудой. Гуся сходила в магазин, приготовила обед, прибралась в квартире. Боже, какая разруха! На полу в ванной лежала огромная куча грязного белья – пришлось запустить стирку.

К вечеру устала так, что не было сил сдвинуться с места.

– Останешься? – тихо спросил Юрик, смотря на нее преданными, собачьими глазами. – Я так соскучился по тебе, Ирка!

«В конце концов, ничего страшного не случится, – уговаривала себя Гуся. – Всего-то переночую. На дворе ночь, ехать к своим нет сил. Так устала, что просто не доплетусь до автобуса. А утром уеду, все решено».

Заглядывая ей в глаза, муж светился от счастья.

Она усмехнулась – какая забота! Странные чувства овладевали ею: и злость, и гнев, и раздражение, и даже презрение. Но тут же подступали другие – жалость, сострадание и даже раскаяние: как она могла оставить его, такого беспомощного, никчемного, уязвимого и безвольного? Эти чувства боролись в ней: мне его жалко? Я его жалею после всего, что он сделал со мной? Со мной и с ребенком? Никчемный и бесполезный неудачник, нытик и слабак! Но сердце ныло, и больше всего она чувствовала опустошенность.

Как же она устала, господи, какой был кошмарный и страшный месяц, как она смогла через все это пройти? Сколько может пережить человек, откуда черпает силы? Из каких глубин?

Однако переживает. Падает и встает заново. Кряхтит, стонет, проклинает судьбу и идет дальше. Если не умирает.

Ночью Гуся проснулась от осторожных прикосновений мужа.

Дернулась, как от укуса змеи.

– Не надо. Не смей, – твердо сказала она.

Он затих.

А утром – вот чудеса – Гусю разбудил запах кофе. На столе стояли тарелки, приборы, нарезанные сыр, колбаса, хлеб – все то, что она притащила вчера.

На сковородке подгорала яичница.

– У тебя горит, – усмехнулась Гуся. – Не прозевай.

Муж закивал, засуетился, дрожащими руками подхватил сковородку, обжегшись, швырнул ее на пол, и яичница разлетелась по кухне. Сев на табуретку, Юрий закрыл лицо ладонями. Гуся сидела как каменная – ни подойти, ни обнять, ни утешить не было сил.

– Хватит, Юра, – сказала она. – Ей-богу, хватит! Мне и так… хватает, поверь. И вообще я ухожу.

Дальнейшую сцену хотелось поскорее забыть. Юра валялся у нее в ногах, умолял, обнимал ее колени, пытался целовать руки, громко рыдал и обещал покончить с собой – без нее жизнь пуста и бессмысленна.

Вконец обессилев, Гуся молила мужа остановиться. Смотреть на унижающегося человека ей было невыносимо. Она попыталась встать – он обхватил ее за ноги, заглядывал в лицо глазами побитой собаки.

Наконец Гуся не выдержала и кивнула:

– Хорошо, я останусь. Только запомни – это абсолютно ничего не значит, ты понял?

Мелко закивав, Юрик поднялся с пола. «Какой же он жалкий», – мелькнуло у нее в голове. И снова заныло сердце.

Весь день, испытывая страшную неловкость, они не смотрели друг другу в глаза.

Старуху выписали через неделю – с обычным гипертоническим кризом в больнице долго не держат. Персонал ждал ее выписки, как манны небесной. Ксения Андреевна гоняла врачей и сестер, скандалила дни напролет – уколы делают плохо, врачи невнимательны, питание мерзкое, будят рано, и по ночам в палате горит свет. Соседки мерзейшие сплетницы, простонародье. В палате воняет. Ну и так далее.

Дома, надо сказать, она немного примолкла и даже улыбнулась невестке, горячо нахваливая готовку:

– Бульон, Ириша, прекрасный. Такой ароматный. Ты, детка, положила корень петрушки?

– Ничего я не положила. Морковь и лук – все, как обычно, – буркнула Гуся.

С мужем все было неясно. «Люблю ли я его, – думала Гуся, – или просто жалею? Жалкий, жалкий, потерянный неудачник, неловкий и неумелый, как малый ребенок, все валится из рук, весь в ожогах и порезах. Нет, – тут же возражала сама себе Гуся, – я полная дура. Юра законченный эгоист, даже эгоцентрик, не думающий ни о ком! А я слабохарактерная тряпка, вот и имею все это!» И снова откладывала возвращение к родителям – как оставить лежачую свекровь и мужа на костыле?

«Добились своего, – злилась Гуся. – Не мытьем, так катаньем». Надавили и добились – муж слезами и уговорами, старуха своим жалким видом и нежданными благодарностями. Но, кажется, никогда ей не были так рады – муж был нежен и предупредителен, старуха выдавливала из себя улыбку.

«Уеду, все равно уеду, – убеждала себя Гуся. – Как только ему снимут гипс, как только придет в себя старая ведьма. Уеду!»

Но постепенно все прошло – Гуся не могла, не умела злиться, ей не дано было копить обиды и припоминать прошлое.

И случилась ночь, когда они с Юрой снова стали близки, и самое стыдное, что она сама к нему потянулась. Выходит, простила. Наутро удивилась – отпустило! Обида испарилась, как не было! Какая она беспринципная, слабая и безвольная дура! Но стало же легче, значит, все правда – обиды нас разрушают?

Яська права – она существо без костей и стержня. Тряпка. Ее можно обижать, ломать через колено, унижать. Она отходчива до неприличия, не помнит обид. Ненадолго ее хватило. Стыдно, но факт, что тут поделать…

В конце концов, все совершают ошибки. И Юра, и она.

«Уйти смогу в любую секунду, – уговаривала себя Гуся. – Но как же хорошо на душе, как посветлело на сердце! Значит, хорошо, что я его простила? Значит, люблю?»

Постепенно все вошло в свою колею. Гуся ходила на работу, радуясь любой халтуре, Ксения Андреевна была по-прежнему мила и понапрасну не придиралась. Юра работал, днями не вылезая из-за письменного стола. Говорил, что возвращение жены его вдохновило. Но снова пошли отказы, и он постепенно падал духом.

Но спустя два года Киностудия детских и юношеских фильмов купила его сценарий. Снова радость, счастье и – деньги! И – удача! На работе Гусе предложили горящие путевки в санаторий на юг. Сто лет они нигде не были, а тут! Но встал вопрос, с кем оставить свекровь. Обзванивали знакомых и знакомых знакомых. Но найти сиделку оказалось делом не просто сложным – почти невозможным. Поездка была под угрозой, и Гуся впала в отчаяние. Прощай море и белый песок. Прощай надежда. С каждым днем она все больше сникала – подходила пора сдавать билеты.

И вот, буквально за пару дней до отъезда, когда они уже и не ждали, сиделка нашлась. Только тогда и решились сказать Ксении Андреевне, что уезжают. Оба – и Гуся, и Юра – тряслись, как на экзамене. Свекровь сидела как мумия, и на ее оскорбленном лице читалась страшная, смертельная обида. Но промолчала. Чудеса!

Сиделка пришла накануне отъезда. Гуся тряслась от страха – а вдруг не получится? Вдруг откажется Ксения или та женщина? Вдруг они не понравятся друг другу, не договорятся? Тогда конец, тогда все полетит к черту.

Стоявшая на пороге женщина напоминала учительницу: строгая темная юбка, блузка на пуговичках, темные лодочки и чулки. Чулки среди лета, в довольно теплом августе! Короткая, волосок к волоску, стрижка, ни грамма косметики, поджатые бледные губы, круглые очки и очень строгое выражение лица. Растерянная и испуганная, Гуся немного отпрянула.

– Елена Владимировна, – сухо представилась сиделка, без приглашения войдя в прихожую.

В руках у строгой дамы был саквояж – не чемодан и не сумка, а именно саквояж!

Елена Владимировна осведомилась, где можно вымыть руки. Указав на дверь ванной, Гуся бросилась за полотенцем. «Ого! – усмехнулась она про себя. – А с другой стороны, очень правильно! Молодец училка, аплодисменты, старухе она точно понравится».

Свекровь возвышалась на троне – гордо вскинутая голова, надменный взгляд, поджатые губы. Императрица, ни больше ни меньше! Гуся вздохнула.

Представившись и тепло улыбнувшись, Елена Владимировна бодро обратилась к старухе:

– Ну вот, дорогая! К вам прибыла компаньонка! «Вот как оно называется! – удивилась Гуся. – Не домработница, не прислуга, не сиделка, а именно компаньонка! А что, остроумно! И Ксении точно понравится!»

Растерявшись, Ксения Андреевна выдавила подобие улыбки.

– Ирина, дружочек, – сладко улыбнулась она, – будь добра, сделай нам чаю!

Гуся кивнула. Хотелось поскорее уйти к себе и наконец дособирать чемодан – времени до отъезда с вершок! Надежды на мужа, конечно же, никакой: Юра в быту абсолютно беспомощен.

Но делать нечего: подала на подносе в мейсеновских чашках свежезаваренный чай, не забыла витые серебряные ложечки, печенье в вазочке, розетки, вишневое варенье. В общем, этикет был соблюден – старуха это обожает.

Та, уже увлеченная беседой, кивнула невестке, как домработнице. Гуся осторожно вышла из комнаты – кажется, все срастается.

Да нет, Ксения не дура, училку не выгонит. Понимает, что остаться одной тоже не сахар. Правда, может выгнать из вредности, чтобы сорвать долгожданный отпуск.

Испуганная Гуся замерла у неплотно прикрытой двери – подслушивать, конечно, неловко и даже стыдно, но соблазн убедиться, что все идет по плану, был слишком велик. Слов было не разобрать, одни интонации: короткие, как кудахтанье, смешки старухи, сдержанный смешок компаньонки. Выходит, спелись. Ох, только бы не сглазить!

Через сорок минут Гусю вызвали на ковер.

Расслабленная и довольная, старуха блаженно улыбалась. Компаньонка, откинувшись на спинку кресла и наполовину сняв туфлю, мерно покачивала ногой.

– Ирина! – строго сказала старуха. – Мы с Еленой Владимировной договорились!

Боясь обнаружить бесконечную радость, Гуся кивнула.

– Прошу тебя, – продолжала та, – размести дорогую Еленочку и введи ее в курс дела: рацион, гигиенические процедуры, все мое расписание, ну и так далее.

Гуся снова кивнула.

«Дорогая Еленочка – ха-ха! Да эта Еленочка просто волшебница – так быстро и запросто найти путь к сердцу старухи! Ей-богу, я в восхищении!» И счастливая Гуся повела сиделку в комнату, где той предстояло жить.

Сурово нахмурив тонкие брови, с серьезным и сосредоточенным лицом «дорогая Еленочка» все, что говорила Гуся, аккуратным и очень красивым почерком записывала в блокнот. Гуся еле сдерживалась от смеха.

– Ужин на нас с Юрой не готовьте, мы не будем, нам некогда! – предупредила Гуся сиделку. – Чаю попьем с бутербродами и сразу ложимся. Нам рано вставать!

Зайдя вечером на кухню, чтобы нарезать бутерброды и вскипятить чай, Гуся обомлела – ого! На подносе, покрытом белой льняной салфеткой, лежали прозрачно нарезанные кусочки сыра, свежий огурец со сметаной, стакан ряженки и плошка с горячей овсянкой, над которой клубился парок. «Да, за старуху можно не беспокоиться», – решила она. Впрочем, беспокоиться Гуся не собиралась – еще чего! А вот компаньонка, кажется, высший класс. Как нам повезло! Спокойное сердце на отдыхе – это самое главное, правильно?

Порыдав на плече у любимого сына и небрежно кивнув невестке, старуха простилась.

Уже в поезде Гуся почувствовала запах свободы. Да нет, даже раньше – как только зашли на перрон! Ах, как давно она не ощущала этот восхитительный запах – запах вокзала и дальних дорог, перемен и ожидания, запах уголька и машинного масла, запах шпал и пережаренных пирожков, запах волнения, суеты, беспокойства и даже немного тревоги.

Впереди был почти целый месяц уединения, тишины, покоя. Синее море, белый песок и – свобода! Это ли не счастье!

Усевшись у окна, она жадно смотрела на пролетающие пролески, темные леса, поля и домики, стоящие вдоль полотна, на палисадники в пестрых астрах и георгинах, и ее сердце пело.

Как и ожидалось, санаторий не обрадовал – типичная советская постройка пятидесятых: обветшалые здания трехэтажных корпусов в стиле соцампир, потертые, пахнущие пылью красные дорожки на лестницах и в коридорах, пыльные фикусы в деревянных кадках, дешевые эстампы вперемежку с пафосными пейзажами. Муж усмехался, а Гусе нравилось все!

Номер оказался просторным и к тому же с балконом, откуда было видно море. Гуся смотрела на него и задыхалась от восторга – неужели это происходит с ней? И еще они вдвоем, и за стеной нет Ксении Андреевны, не слышно ее скрипучего и недовольного голоса, ее шаркающих шагов, ее тяжелых и громких вздохов, стука ее палки, вечного ворчания и недовольства.

За два дня Гуся освоилась – пока муж спал, она успевала сбегать на море, поплавать в полнейшем одиночестве, насладиться еще не проснувшимся днем и не разбушевавшимся солнцем. Песок в это время был еще прохладным, а вода, не успевшая остыть за ночь, – восхитительно теплой, ласкающей, нежной.

Публика была в основном пожилой, как и положено в санатории. Приветствовались разговоры о болезнях, обсуждение процедур, хороших и плохих врачей и медицинских сестер, массажистов и инструкторов по лечебной гимнастике.

Юру эти разговоры невероятно утомляли – от чего уехали, к тому и приехали. Но Гуся смеялась:

– Ну что ты, зачем реагировать? Это же совсем другая история, здесь даже смешно!

Даже ворчливые, вечно всем недовольные старики не могли испортить Гусе праздник.

От назначенных процедур она отказалась сразу, проявив несвойственную ей твердость:

– Только массаж и душ Шарко, и даже не уговаривайте! Я, доктор, приехала на море, и у меня ничего не болит! В общем, от своего общества я вас, простите, избавляю! Ну все, я пошла?

Усмехнувшись, доктор кивнул, подумав: «Какая славная женщина. Милая, непритязательная, с юмором. – И, вспомнив свою капризную и вечно больную жену, посетовал: – Бывает же! А вот муженек ее, кажется, большая зануда. Все пытается найти хвори и расстраивается, если их не находят!»

Заглядывая в блокнотик и что-то там черкая, Юрий исправно посещал процедуры – все, что были положены.

Гуся посмеивалась:

– Не теряй времени, наплюй! Ну побаливает спина – у тебя же сидячая работа! Лучше поплавать подольше, чем торчать в душном помещении.

Вечерами ходили в кино, гуляли по городку, ели мороженое и пили шампанское – не жизнь, а сплошной праздник!

И еще им снова друг с другом стало тепло и нежно, страстно и горячо, и Гуся нетерпеливо ждала каждой ночи – как раньше.

Она разглядывала себя в зеркало и удивлялась: свежая, загорелая гладкая кожа, пышные, чуть выгоревшие рыжеватые волосы – и это ей очень шло. Но главное – глаза! Глаза сияли, в них появилась загадочность, что ли. Но, обнаружив это, Гуся тут же смущалась, хотя видела, видела, что мужчины обращают на нее внимание, и это, признаться, было приятно.

А как ей шел открытый цветной сарафан! И розовые коралловые бусы, и обычные пластмассовые клипсы, крупные, розовые, под цвет бус.

По ночам, обнимая мужа, она шептала:

– Юрочка, миленький! Скажи мне, ты счастлив? – И, не дожидаясь ответа, жарко дыша ему в ухо, шептала: – Я очень! Очень, понимаешь? Даже не помню, когда мне было так хорошо!

Муж, широко зевая, соглашался:

– Хорошо. В отпуске всегда хорошо, Ира! Но все хорошее, как известно, быстро заканчивается. – И, громко зевнув, отворачивался к стене и моментально засыпал.

А Гусе хотелось еще поцелуев в плечо и в шею, и чтобы он, уткнувшись в ее влажные волосы, шептал ей нежности. Но муж крепко спал.

А ведь он прав, увы, прав, думала Гуся. Они вернутся в Москву, и все начнется по новой. И эта сказочная, невозможно счастливая жизнь скоро закончится.

До конца отпуска осталось всего пять дней. Всего пять! Как ничтожно мало! Как быстро, почти моментально все пролетело! И снова Москва, снова работа, полупустые, дурно пахнущие магазины. Как это все надоело! Чертова готовка, стирка и глажка – муж каждый день меняет рубашки.

И снова Юрина меланхолия – он, кажется, уже к ней готов, – снова и переживания и муки творчества, и ночные бдения, и его истерики. Но главное – Ксения. Ксения Андреевна, дорогая свекровь. Ах как стыдно, но видеть ее совсем не хочется – до слез, до тошноты…

Гуся пыталась найти утешение у мужа. Утыкалась в родное плечо и уговаривала себя: «И все равно я счастливая. Зачем о плохом, когда вокруг столько хорошего? И хватить нытья – у нас впереди целых пять дней. Целых пять! А это, знаете ли, не так уж и мало!»

Накануне отъезда побежали на рынок. Тратить драгоценное время было ужасно жаль, но что поделать. Как не привезти с юга вкусные фрукты и необыкновенно сладкие южные помидоры? Ящик винограда дамские пальчики для дорогой свекрови! Ведерко груш – матушка их обожает! Конечно же, помидоры! Выбирали розоватые, твердые, иначе не довезти. Персики для Гусиных родителей. В Москве таких не бывает. Четыре палки чурчхелы, две бутылочки домашнего соуса ткемали, зеленый и бордовый. Бутылка моментально бьющего в голову домашнего вина с непередаваемым ароматом и терпким вкусом. Круг настоящего домашнего сыра – хорошо бы доехал!

В поезде стало грустно. Очень скоро в окне исчезли радостные южные пейзажи: выжженные солнцем поля, огромные тяжелые склоненные головы подсолнухов, беленые домики с веселыми разноцветными заборами, бахчи, расстилающиеся на многие километры. Гуся смотрела и чуть не плакала – утром они проснутся, и все останется позади, и бахчи, и подсолнухи, и беленые хатки, и виноградники, еле удерживающие свои тяжелые сладкие плоды, и яркое, беспощадное южное солнце, и море… Море, где она так была счастлива.

И снова вокзал, и бесконечная, непрекращающаяся суета, и запахи, запахи, запахи… Теперь ей казалось, что пахнет здесь отвратительно – какая романтика, какое ожидание нового? Пахло застаревшим табаком, немытым телом, прогорклым маслом и скисшим мусором. Пахло тревогой и суетой.

«Я возвращаюсь домой, как на каторгу, как на Голгофу», – подумала она и чуть не заплакала. Муж раздраженно покрикивал на носильщика, ворчал и проклинал «южные дары»:

– Зачем я тебя послушал?

Гуся молчала. Это было несправедливо – она ничего не просила. Обидно. Но поссориться из-за таких мелочей, испортить все впечатления? Глупость.

В такси молчали.

Конечно, Юра все понимает про свою мать. Но, как ни крути, он ее любит. Ксения Андреевна и вправду посвятила ему жизнь. Овдовела она рано, ей было всего-то под сорок, и замуж так и не вышла, хотя предложения были, Гуся не сомневалась. В молодости Ксения Андреевна была ого-го! Но привести в дом чужого мужчину, травмировать Юрочку? «А вот и зря, – думала Гуся. – Устроила бы свою женскую судьбу и отпустила бы сына! А так ни себе, ни людям. И при этом чувствует себя героиней».

Дверь открыла компаньонка.

Гуся прошлась по квартире. Чистота идеальная – такой, пожалуй, здесь никогда не было. Все сверкает, вкусно пахнет борщом и чем-то печеным. Кажется, сиделка и вправду большая удача, это стоит признать.

Ксения Андреевна пребывала в прекрасном настроении: «дорогая Еленочка» и чистюля, и хозяюшка! А как печет! А какая умница – начитанная, образованная. А характер? Ну чистое золото! И выдержанная, и спокойная, и серьезная. «Повезет же кому-то!» – восклицала старуха.

Обед, накрытый в гостиной, был и вправду хорош: борщ, запеченное мясо, яблочный пирог. А какая подача: парадная, накрахмаленная до жесткости скатерть, правильно разложенные приборы, накрахмаленные, сложенные конусом салфетки. Словом, ни дать ни взять ресторан.

За обедом Ксения Андреевна продолжала нахваливать свою компаньонку.

– По вечерам мы читали, а после обсуждали прочитанное. Смотрели фильмы и делились впечатлениями. Слушали органную музыку – я ее обожаю! Пожилым людям нужно внимание. – Короткий, укоряющий взгляд на невестку. – Юрочка, мальчик, как тебе пирог?

Юра, думая о своем, растерянно кивал. Гуся исподволь поглядывала на Елену Владимировну. Ты была сдержанна, но от бурной похвалы, кажется, смущалась. А может, розовела от радости?

«Безукоризненная, – подумала Гуся. – И все у нее безукоризненно: прическа, косметика, ногти, одежда. И как ей все удается? Как ей удается быть такой положительной?»

Когда Ксения Андреевна отправилась спать, Елена Владимировна вышла на кухню.

– Ирина, – обратилась она к Гусе, – нам надо поговорить.

Елена Владимировна поинтересовалась, нуждаются ли они в дальнейшем в ее услугах.

Гуся, не готовая к такому разговору, совсем растерялась:

– Я не знаю. Было бы замечательно, вы так со всем управляетесь, и Ксения Андреевна вами очень довольна. А заслужить ее доверие очень непросто.

Компаньонка молчала.

– Но, вы же понимаете, – продолжала Гуся, – как всегда, дело в деньгах. Я зарабатываю немного, у мужа заработки нерегулярные – творческий человек. – Смущенная Гуся посмотрела в глаза по-прежнему молчавшей компаньонке. – Я, конечно, не вы. Но как-то справлялась. Правда, свекрови не нравилось, но что поделать… – И неожиданно для самой себя закончила: – Знаете, Елена, я была бы счастлива, ей-богу, даже взяла бы еще подработку. Но последнее слово за Ксенией Андреевной.

– Ирина, дорогая, – нарушила молчание Елена Владимировна. – Неужели вы могли подумать, что я завела бы подобный разговор, не обсудив все с милейшей Ксенией Андреевной? Ваша свекровь упрашивает меня остаться. Я думаю, что и Юрий Константинович будет не против. В общем, теперь слово за вами!

Ошарашенная, Гуся растерянно протянула:

– А, даже так… Ну я поняла. Хорошо, я поговорю с мужем и со свекровью. Завтра, не возражаете?

– Спокойной ночи, – с достоинством ответила компаньонка.

В спальне, уютно устроившись, блаженно посапывал муж. А Гуся уснуть не могла – как им быть? С Ксенией все понятно, компаньонка ей пришлась по душе, а это огромное дело! И если оставить «дорогую Еленочку», то и уход за старухой, и все ненавистные хозяйственные хлопоты лягут на плечи компаньонки. В доме будут чистота и порядок, вкусный обед, вовремя поглаженное белье. Словом, все будет так, как положено, а не так, как у Гуси. Хозяйка из нее так себе, это надо признать. Для нее это не просто выход – это огромное счастье! Выходит, им на голову свалилась огромная удача?

Гуся вздохнула. Подумала, что скажут родители: «У тебя появилась прислуга?» Но самое главное – как эту удачу оплачивать? Ворочаясь до рассвета, она прикидывала, как и что. Старухина пенсия – вот единственный выход. Но разве Гуся это может предложить?

Утром, почему-то страшно смущаясь, она торопливо рассказала мужу о своих надеждах и опасениях.

Тот недовольно скривился:

– Ну знаешь ли… Чужой человек в доме? Нет, извини, я не согласен, увольте! Все матушкины капризы, но нельзя же ей во всем потакать! Ты и так прекрасно справлялась! И еще, – оглянувшись на закрытую дверь, Юрий перешел на шепот, – она меня раздражает. Знаешь, я как будто под микроскопом – такое чувство, что она меня рассматривает, как насекомое!

– И у меня такое же чувство, – обреченно вздохнула Гуся. – Только Ксения Андреевна, понимаешь, не хочет больше без нее обходиться.

– Ну дело ваше – решайте, – буркнул муж. – И вообще, Ира, мне надо работать. А это, прости, ваши бабские дела. Уж как-нибудь без меня.

Как всегда, устранился, не хочет конфликта с матерью. «Ваши бабские дела». Лишь бы не принимать решения, лишь бы не ругаться с матушкой. Снова свалил все на Гусю. Однако на фразе «ты отлично справляешься» Гуся застряла: «Неужели ему не понятно, как мне тяжело? Хорошо, буду ждать, когда старуха сама заведет разговор. В конце концов, это она страстно мечтает оставить сиделку. А насчет чужого человека в доме… Юра, конечно, прав… Тем более такого человека, как эта Елена Владимировна. Ощущение, что в доме поселился агент КГБ или резидент чьей-то разведки. Мне неуютно под ее взглядом, мне не нравится эта идеальная женщина, и, честно говоря, я ее немного побаиваюсь! Но хозяйка здесь свекровь».

Никакой пенсии Ксения отдавать не собиралась – еще чего! Монолог ее был бурным и возмущенным:

– Ирина! О чем ты? Да как ты можешь даже думать об этом! С тебя же снимаются все обязанности. Все! В первую очередь мы подумали о тебе! Вот ты и заработай, моя дорогая!

Гуся молча вышла из комнаты. «А что ты еще ожидала, – усмехнулась она. И если по правде… в чем-то старуха права! Ну что я за человек? Всегда всех оправдываю. Всех, кроме себя».

Компаньонка, надо отдать ей должное, цену не подняла. Привела разумные доводы – бесплатное жилье и питание, меня все устраивает, я понимаю ваши проблемы. Благородно. Но дело, конечно, не в ее благородстве.

По местам все расставила Яська:

– Ты дура? При чем тут деньги? Отдельная комната, бесплатные харчи. Да и потом, она видит, что ты в случае чего слова не скажешь! Да и старуха ее обожает. И будет обожать, даже если что-то будет не так, – назло тебе и Юрику твоему. Хотя творцу твоему все по барабану. Лишь бы его не трогали и вовремя, как собаку, кормили. Его дело страдать, всех винить в своих несчастьях, беспрерывно ныть и жаловаться. Но тебе с этой Еленой и вправду станет полегче. Хотя мое мнение – тебе надо из этой семейки валить, и валить поскорее! И так жизни не было, а уж теперь… Ты же понимаешь, в чьих руках будет власть?

Гуся молчала – что тут ответить? Яська права, но как объяснить ей, что мужа она любит и жалеет? Что он неудачник и горячо любит мать, что слабохарактерный и старухе никогда не перечит? А сама Гуся – манная каша. Яська другая, они люди с разных планет. Яська сильная, смелая, ей все по плечу. Разве она бы позволила решать за себя, унижать, разве стала бы молчать? А Гуся будет терпеть и жалеть, подставлять плечо и вытирать сопли и слезы.

Но решение было принято. Гуся решила – посмотрим! В конце концов, выгнать Елену Владимировну – дело пяти минут!

И в доме засверкали отмытые стекла и зеркала, пахли свежестью занавески, блестели полы. Старую посуду компаньонка убрала и заменила сервизом, сто лет пылившимся в серванте. Прежде Ксения Андреевна не давала до него дотронуться – это память о муже! Постельное белье было накрахмалено до жесткости, полотенца пахли цветами.

На Гусин вопрос, чем она стирает, ответ был прост, как все гениальное.

– У меня есть секрет, – скупо улыбнулась Елена Владимировна. – Немного шампуня! Да, да, именно так, – увидев удивленные Гусины глаза, повторила она. – Немного шампуня для запаха.

Да и еда, приготовленная компаньонкой, была, надо признать, замечательной. Все удавалось «дорогой Еленочке»: и прозрачные бульоны, пахнувшие корнем петрушки, и малиновые борщи, и котлеты, пышные, сочные, из которых брызгал жирок. И жареная картошечка, любимое блюдо хозяина, была замечательной – с аппетитной хрустящей корочкой и мягкая внутри. А пироги и торты? И это она умела! А кружевные, дырчатые блины? А пышные оладушки с натертыми яблоками? Все это, казалось, ей было совсем несложно и даже легко и просто: двадцать минут – и готово! Надо быть справедливой – хозяйкой эта Еленушка была замечательной. И Гуся, надо признаться, свободно выдохнула.

Елена Владимировна взяла на себя и покупку продуктов. Она прекрасно разбиралась и в этом. Знала, какое мясо идет на первое, а какое на котлеты и гуляш. Какие брать яблоки на компот, а какие на яблочный пирог. Какая рыбка хороша в кляре, а какая для запекания. Из какой картошечки получается легкое, воздушное пюре, а какая годится на жарку.

Гусе все это казалось наукой непостижимой.

Казалось, что все прекрасно.

Ксения Андреевна поглядывала на невестку с легким презрением и превосходством: «А ты думала? Бывает и так, моя дорогая!»

Вечера компаньонка проводила с хозяйкой: они вместе смотрели телевизор или читали вслух.

«Ловкая она, – думала Гуся. – Все у нее легко и просто. Не то что у меня – все проблема».

Только возвращаться домой совсем не хотелось, и она хваталась за любую халтуру, лишь бы подольше побыть на работе.

А муж упоенно работал – теперь он писал роман.

– Сценарии дело прошлое, – объявил он. – Ни денег, ни славы, ни почета. А вот роман… Если получится, наша жизнь кардинально изменится. А у меня получится, Ирка, я в этом уверен!

«Дай-то бог», – думала Гуся. Не то чтобы она в это не верила – тем более что верить очень хотелось, – но сомнения оставались.

А через два месяца умер папа. Папа, папочка мой дорогой!

Мой терпеливый папочка, всю жизнь только бы никого не потревожить, только бы не быть в тягость! «Святой мученик, – сказала Нина Васильевна. – таких сейчас нет». Все так. В последнее время папа очень страдал. Но как теперь жить? Как жить, зная, что больше никогда она не услышит его тихий голос, негромкий смех, не увидит его печальные голубые глаза, в которых навсегда застыл вопрос: почему? Почему на свете так мало счастья и радости и так много потерь и горя? И почему страдают хорошие, честные люди? Это то, что мучило его и с чем он не мог смириться.

Похороны Гуся почти не помнила. Ниночка сунула ей успокоительное, и она была как в тумане. Мама с испугом поглядывала на дочь.

Юра был рядом, держал ее за руку. Похороны организовала больница, в которой папа проработал всю жизнь. И сколько было теплых и искренних слов! Жаль, что папа их не услышал при жизни.

В тот день она вернулась с работы почти вовремя, задержавшись совсем ненадолго, и, снимая в коридоре пальто и сапоги, услышала оживленный разговор и смех из гостиной. Переодевшись в домашнее и вымыв руки, заглянула в комнату. Семья сидела за столом и ужинала. «Странно, – подумала Гуся. – Меня всегда дожидались. Если я намного задерживалась, всегда предупреждала. Сегодня я пришла почти вовремя, раньше без меня за стол не садились».

Все были оживлены, и, казалось, ее отсутствия никто не заметил. На цыпочках она прошла в свою комнату и прилегла на кровать. Присоединяться к теплой компании ей не хотелось. Так и уснула голодная. Наутро ни муж, ни компаньонка не спросили ее, почему она легла спать голодной. Елена Владимировна хлопотала на кухне, готовя завтрак старухе и хозяину.

Кивнув ей, Гуся молча налила себе кофе и сделала бутерброд. Елена Владимировна тоже налила себе кофе. Никаких вопросов женщины друг другу не задали.

Молча одевшись, Гуся ушла на работу, и почему на сердце было так муторно и противно, сама не поняла.

Назавтра была суббота, и Гуся с мужем собрались погулять за городом. «Архангельское, – осенило ее. – Сто лет мы там не были».

– Юрочка, поедем в усадьбу!

Муж молча пожал плечами.

В комнату зашла Ксения Андреевна.

– Куда собрались? За город? Ну что ж, дело хорошее, да и погода способствует! – У двери обернулась, словно что-то вспомнила: – Да, Юрик! Возьмите с собой Еленочку! Она, бедная, совсем без выходных! Да и подышать ей не мешает. – И, не дождавшись ответа, вышла из комнаты.

Гуся и Юрик переглянулись. Муж скорчил мину:

– Еще чего! Я хочу провести выходной со своей женой. Мать совсем спятила: «без воздуха». А, как тебе?

Уставившись в окно, Гуся молчала.

Разнервничавшись, муж мерил комнату шагами.

– Еще чего! – повторил он. – Нет, ты подумай!

– Юра, – тихо проговорила Гуся, – а ведь Ксения Андреевна права. Елена и вправду никуда, кроме магазина и прачечной, не выходит. В конце концов, что нам, жалко? Пусть подышит, побудет на воздухе. Пусть развлечется.

Муж смотрел на Гусю во все глаза, словно увидел впервые.

– Ты, Ир, чокнутая, прости. Сколько с тобой живу, не перестаю удивляться.

В Архангельское поехали втроем. Время провели неплохо, но муж был не в духе. Было видно, что они его раздражают – и компаньонка, и собственная жена.

Спустя пару недель, вернувшись с работы, Гуся застала такую картину: в их комнате – да, да, в их с мужем комнате – за пишущей машинкой сидела Елена Владимировна. Муж, ходя из угла в угол, наговаривал ей текст.

Застыв на пороге от неожиданности и удивления, Гуся молчала. Увидев ее, компаньонка смутилась.

– Вот, помогаю Юрию Константиновичу, – пробормотала она.

Муж рассеянно глянул на Гусю, кивнул и продолжил свой монолог.

Аккуратно прикрыв дверь, Гуся пошла на кухню. Рассеянно налила стакан чаю, сделала бутерброд, но есть не стала. Немного придя в себя, отправилась в гостиную.

Старуха подремывала в любимом кресле.

– Ксения Андреевна, – срывающимся голосом спросила Гуся, – это что, вы мне не скажете?

Вздрогнув, старуха открыла глаза и недовольно нахмурилась.

– Ты о чем?

Гуся кивнула в сторону своей комнаты:

– Там, у нас! Там ваша прекрасная Елена Владимировна и мой муж! И она печатает на машинке!

– И что? – усмехнулась старуха. – Что тебя, собственно, так удивило?

– Удивило? – Гуся задохнулась от возмущения и обиды. – Вы спрашиваете, что меня так удивило? Кажется, раньше это делала я.

– Именно это я и спросила, – кивнула старуха. – Еленочка помогает твоему мужу – что в этом такого? Она прекрасно печатает, быстро и профессионально, когда-то работала машинисткой. Она безупречно грамотна – в прошлом служила корректором. И посему предложила свою помощь! Ты, Ирина, должна быть благодарна Елене Владимировне. И эту обязанность она с тебя сняла! А ты, как я вижу, опять недовольна! На тебя, моя милая, не угодишь! И вообще, Ирина, немедленно прекрати истерику! Ты добровольно сдала свои обязанности и теперь пытаешься оправдать собственную, – старуха запнулась, – никчемность.

– Чем я недовольна? – рассмеялась Гуся. – Что вы, я просто счастлива. Сняла, говорите, с меня обязанности? О да, я оценила! Кажется, обязанностей у меня не осталось! Ах нет, осталась! Одна! Пока осталась…

– Ирина! – Старуха перебила ее скрипучим голосом. – Я повторяю – неблагодарность ужасное качество! Елена наше спасение, а ты и это не ценишь. Как тебя воспитали родители?

– А вот моих родителей оставьте в покое! – твердо ответила Гуся. – Да, и еще: машинисткой, говорите? Корректором? И когда она все успела, ваша бесценная Елена Владимировна? Кажется, она домработница, или я что-то путаю?

Гуся оделась и, хлопнув дверью, вышла на улицу. На дворе стоял ноябрь, серый, промозглый, холодный и влажный. Еще не выпал снег, а холодно было по-зимнему, по-настоящему. Гуся куталась в воротник пальто и ревела. Из автомата позвонила Яське – та, по счастью, оказалась в Москве.

– Конечно приезжай, – закричала подруга. – Бери такси и приезжай. Я оплачу, не волнуйся.

В тот вечер Гуся впервые в жизни напилась. Первые три рюмки водки чтобы согреться – промерзла до самых костей. А все последующие от тоски и обиды.

Возмущенная Яська орала как резаная:

– Они же выдавливают тебя, ты что, не видишь? С высочайшего старухиного повеления, она тебя ненавидит!

– За что? – жалобно всхлипывала пьяненькая Гуся. – За что она меня ненавидит? Что я ей сделала плохого? Нет, ты ответь! – пьяно требовала она.

Ответить Яська не удосужилась, припечатав подругу:

– Ты росомаха и всегда ею была! Тебя унижают, а ты терпишь и при этом страдаешь! До тебя не дошло, что эти две суки в сговоре?

– А Юрик? – размазывая по лицу пьяные слезы, рыдала Гуся. – Он тоже в сговоре?

– Юрик, – презрительно хмыкнула Яська. – Твой Юрик дерьмо, а не мужик! Да и кто его слушает? А эта, – Яськины глаза сверкали от гнева, – эта гадина нацелилась, ты что, не видишь? На квартирку нацелилась и на этого твоего бесполезного дурака! Сколько ей? Тридцать восемь? Вот-вот! Ни жилья, ни прописки, ни нормальной работы! Суперженщина, а моет чужие горшки. К тому же, – Яська усмехнулась, – она видит, кто ты. И прекрасно осознает, что выдавить тебя дело несложное. В общем, подруга, уходи оттуда, пока не сожрали. А то убьют, расчленят и по кускам вынесут!

– Я его люблю, – рыдала Гуся. – Я без него не смогу, понимаешь?

Яська возмущалась, пугала, уговаривала, увещевала, приводила примеры, пока не увидела, что бедная, измученная Гуся, уронив голову на кухонный стол, крепко спит.

Со вздохом отволокла ее в комнату, как тряпочную куклу. Раздела, уложила в кровать и села рядом – устала. Смотрела на спящую, постанывающую Гусю и вздыхала – никогда. Никогда та ее не послушает, и все будет по-прежнему. Такие, как Гуська, не принимают решения, такие живут и мучаются, пока не падают замертво. Жаль, а что делать. Такой уж характер, такая судьба! А ведь какой она хороший, честный и порядочный человек! Только кто и когда это оценит.

Муж Гусе этого демарша не простил.

– Не ночевала дома? Ушла, никому ничего не сказав? Не позвонила и не предупредила? Кто и чем тебя, дорогая, обидел?

Никогда прежде он на нее так не кричал. Ей было плохо, тошнило, кружилась голова. Хотелось под душ и спать, спать, спать… Но она стояла перед мужем навытяжку, как стойкий оловянный солдатик, с измученным и виноватым лицом, не перебивая и не оправдываясь, слушала, слушала, сгорая от чувства вины и стыда. Она виновата. Но когда же он замолчит! Ей бы в кровать.

С того дня ей объявили бойкот – ни свекровь, ни муж ее не замечали. Ни здрасте, ни до свидания. Словно ее нет в этом доме. Впрочем, ее и правда давно здесь не было – она тень, призрак, привидение.

Казалось, ей сочувствует одна компаньонка – с жалостью и сожалением бросает на нее короткие взгляды и предлагает крепкий кофе или сладкий чай. Но Гусе было не до того – ее трясло, как в ознобе, от чувства вины, от стыда и продолжало тошнить. Вытошнить бы, исторгнуть все это – обиды, холодное одиночество, свою неприкаянность, ненужность, бестолковость и слабохарактерность. Но нет, не получится. Она страшно провинилась, совершила ужасный поступок – напилась, как базарная девка, как уличная торговка. Мало что напилась, еще и не пришла ночевать и к тому же не позвонила. Что они пережили, ее родные? Вряд ли старуха расстроилась! Наверняка в душе надеялась, что Гусю сбила машина или что-то подобное. А Юрочка… На его лице сплошные страдания и боль, негодование и обида. Все правильно, она перед ним виновата!

Взяв телефон под одеяло, Гуся позвонила Яське. Та, слушая ее сбивчивый рассказ и всхлипывания, в голос ржала:

– А, обструкция! Ну все правильно. Гадина ты и шалава. Вот и получи!

На тихий Гусин вопрос: «Ясь, что мне делать?», та фыркнула:

– Ничего нового я тебе, подруга, не скажу. Собирай вещи и сваливай! Поверь, лучшее время! Только не говори мне, как ты любишь Юрочку.

Гуся положила трубку. Уйти? Собрать чемодан и уйти? В родительском доме, в конце концов, у нее есть своя комната, свой диван! Но мама? Как она расскажет, почему ушла от мужа? Потому что напилась и не пришла ночевать? Мамино сердце такого позора не выдержит. Соврать? Придумать банальную историю про Юрочкину измену? Господи, как же противно! Но кажется, это единственный выход.

Гуся попыталась встать, чтобы собрать вещи. Но голова закружилась, и она снова рухнула на кровать. И снова тошнота, рот, полный вязкой, тяжелой слюны, дрожащие руки и ноги и липкий, холодный пот по спине.

Два дня она не вставала. Муж спал в гостиной. Ну и отлично. Хотя бы без выяснений. Да и что уже тут выяснять?

Несколько раз на дню раздавался осторожный стук в дверь:

– Ирина Григорьевна! К вам можно?

Входила Елена Владимировна. Стройная, подтянутая, с идеально прямой спиной, с идеальной прической, идеальным маникюром – идеальная вся, от макушки до пяток В руках поднос – чай, в розетке варенье, тонко – идеально – нарезанный лимон. И сочувствующий голос, в искренности которого засомневается только последняя сволочь.

– Ирина, милая! Выпейте чаю с лимоном, и вам станет полегче!

Какая забота! Смешно.

– У меня все нормально, – буркала Гуся. – Спасибо. После чая и вправду тошнота оседала.

– Три дня тошнит? – удивилась Яська. – Нет, так не бывает! Водка была качественная, импортная, финская. Да и со мной же все нормально. Нет, Гусь! Здесь что-то не то. – И, помолчав, с сомнением повторила: – Да, Гуська. Точно что-то не то! У тебя нелады с печенкой или…

– Что «или»? – застонала измученная Гуся. – С печенкой у меня все в порядке.

– Или ты, подруга, беременна.

«Беременна! Глупость какая, при чем тут беременность? Да и… – Она задумалась. – Было. Два раза было, но… время было спокойное, вряд ли…» Гуся вытащила календарь, посчитала – господи, две недели задержка! Она завыла от страха и ужаса, накрывшись с головой одеялом. Беременная и так напилась! Вторая беременность, ей тридцать один. Нет, она будет рожать. И никто – никто, понимаете, не сможет ей помешать. Больше ее не поймать на ваши уловки: «Юрочка должен встать на ноги, Юрочка должен сделать карьеру, у Юрочки только-только начало получаться, Юрочка не должен отвлекаться на всякие мелочи». Это ее жизнь, ее, и только ее. И Гуся расплакалась. Услышат? И черт с ними – ей было на всех наплевать.

Через два дня, шатаясь от слабости и дурноты, она пошла на работу. Коллеги с сочувствием поглядывали на нее: молодая, а такая бледная, с черными подглазьями. Казалось бы, удачное замужество, муж человек приличный, интеллигент, не пьет и не гуляет.

– Сходи в медпункт, – шепнула одна из приятельниц. – Видок у тебя! Что-то с тобой, Ирка, не то.

В обеденный перерыв Гуся правда пошла к врачу – про обед и столовку думать было противно. Врач, молодая, красивая, яркая женщина, с прищуром глянула на нее.

– Тошнит, говорите, задержка? Я не гинеколог, осмотреть вас, как понимаете, не могу! Вам надо в консультацию, моя милая! Что-то еще?

Гуся мялась, колеблясь – сказать всю правду? Господи, какой стыд. Все же выдавила – скороговоркой, не поднимая глаз:

– Выпила так много впервые. Мне было очень плохо, так плохо мне никогда не было. Вот я и думаю – а на ребеночке это не отразится? Ну, вы меня понимаете…

Врач громко расхохоталась:

– На ребеночке? Милая вы моя! А сколько рожают алкаши? Пьют и рожают! И, что удивительно, у них здоровые дети! Да, да, абсолютно здоровые! А бывает и по-другому: порядочная, приличная женщина, занимается физкультурой, пьет свежие соки, ест творожок и рожает урода. Как так, почему? Науке неизвестно, но всякое может быть. Всякое. И именно с приличными женщинами, увы. – Она развела руками. – В общем, мой вам совет – в консультацию и поговорите с хорошим врачом.

Не поднимая глаз, Гуся поблагодарила и быстро вышла за дверь. Боже, как стыдно. После работы собралась в консультацию, но в тот день попасть туда не получилось – позвонила Вера Павловна и сказала, что плохо с мамой.

Выскочив из такси и увидев «неотложку», Гуся взбежала на третий этаж. Сердце выскакивало из груди. Мамочка, мама!

Мама лежала на носилках. Глаза закрыты, безжизненно висят руки. Губы не бледные – белые.

– Она жива? – закричала Гуся.

Соседка обняла ее за плечи:

– Жива, не ори! Но говорят, что инфаркт.

В машину «Скорой помощи» Гусю пустили – упросила. Сидела, держа маму за холодную руку. Инфаркт, увы, подтвердился.

И началась больница со всеми вытекающими. Гуся оттуда почти не выходила. Судно – вставать маме не разрешали, кормление с ложки, питье из поильника. Спала там же, в палате, на пустой койке, валилась с ног и молилась, чтобы еще пару дней койка оставалась пуста.

Про мужа и свекровь почти не вспоминала – мысли крутились вокруг мамы и беременности. Надо попасть в консультацию, просто необходимо. На день ее сменила Яська, и Гуся поехала.

Врачом оказался мужчина. Гуся, увидев его, заметалась, как птица в клетке: «Какой ужас, боже! Я не смогу!»

Смогла, деваться некуда. Врач подтвердил беременность.

– Будете рожать? – Он посмотрел в ее карту. – Вы замужем, да и возраст!

Теребя кисточку на сумке, Гуся проговорила:

– Я… очень хочу. Но есть одно обстоятельство… Вернее, не одно, их много.

Врач недовольно молчал – что бурчит эта женщина? И, глянув на часы, нетерпеливо спросил:

– Ну что там у вас? Какие проблемы?

На ее тихий и сбивчивый рассказ среагировал на удивление спокойно.

– Выпили? Бывает. Как отразится на ребенке? На этот вопрос никто не ответит. Как решат наверху. – Он выразительно поднял глаза к потолку.

– И все же, – тихо и настойчиво повторила Гуся, – скажите, пожалуйста, свое мнение!

Он разозлился:

– Вы что, за мнением сюда пришли? Мнения собираете? Чтобы потом прикинуть и посчитать – что перевесит? Все, уважаемая! Ваше время вышло. В коридоре еще толпа народу – уж извините! А решения такого рода принимает каждый самостоятельно, без посторонней помощи. Вот и решайте!

– Я не умею решать, – измученно и беспомощно улыбнулась Гуся. – Совсем не умею, совсем! Но вам все равно большое спасибо.

Мама поправлялась, но все еще была такой слабой, что оставлять ее одну было страшно. Гуся платила какие-то копейки медсестрам и санитаркам – хоть какая-то страховка. А ей пришлось выйти на работу. Дома все было по-прежнему. Ксения Андреевна в ее сторону не смотрела. Юрочка… Юрочка работал и при виде нее болезненно морщился. Кажется, теперь он ее презирал и брезговал ею. Только Елена Владимировна все так же была спокойна и беспристрастна. Казалось, только она немного сочувствовала Гусе. Услужливо предлагала поесть или чаю, спрашивала о здоровье мамы. «Выходит, у меня есть один союзник, – горько думала Гуся, – компаньонка». Но время поджимало, и Гуся решилась на разговор с мужем.

– Что? – недовольно переспросил он. – Серьезный разговор, не терпящий отлагательств? Я занят, Ирина!

Гуся настаивала, и, оторвавшись от густо исписанных листов, Юрий все же обратил на нее внимание. Услышав новость, не мог скрыть испуга:

– Рожать? Сейчас? В смысле – скоро?

– Не скоро, – вздохнула Гуся, – через семь месяцев…

– Остроумничаешь? – взвился муж.

Гуся неуверенно пожала плечами.

– Кажется, нет.

– Ты рехнулась! – Юрочка вскочил со стула и заметался по комнате. – Твоя мать больна, и больна тяжело! Моя мама болеет и слабеет день ото дня. И вряд ли ей будет лучше! Я пишу книгу и мне, прости, не до того! – Помолчав, он замер у окна и, резко развернувшись, демонически захохотал: – Да, и еще! Две месяца, говоришь? Выходит, когда ты пила, то уже носила ребенка?

– Пила? – повторила Гуся. – Юра, ты спятил! Какое «пила», ты о чем? Я выпила, да. А плохо мне было из-за то того, что я тогда… уже… ну, ты понимаешь.

– Вот именно! – закричал он. – Ребенок-олигофрен мне не нужен. И тебе он не нужен. Ты с ним не справишься! Ты с собой не справляешься, Ира, о чем вообще говорить?

– Я поняла, – медленно проговорила она. – В конце концов, мне тридцать один, и значит…

– Ничего это не значит, – истерично перебил ее муж. – Ни-че-го! Не делай выводов! – Он подскочил к ней и обнял ее за колени. – Ничего это не значит, Ира! Кроме того, что рожать страшно! А вдруг что? Ты понимаешь? Это ведь ужас, а? Нет, ты только представь! – Он забегал по комнате. – Нет, ты только представь! Моя мама болеет, но у нее есть помощница! А у твоей – никого! Взять ее сюда мы не можем, уж извини! Переехать к ней тоже! Вот и представь – тебе надо будет ездить туда ежедневно. Ну или хотя бы через день. Привозить продукты, варить еду, кормить ее, купать и выгуливать! У тебя работа и муж! Какой ребенок, какой инвалид? Нет, ты только представь!

– И ты представь, – тихо ответила Гуся. – А если я больше не забеременею? Никогда, понимаешь? Ни-ког-да?

Муж сел на стул и растерянно развел руками.

– Ну, выходит, никогда. Бывает и так.

Теперь они спали, отодвинувшись друг от друга, насколько позволяла кровать. Гуся с самого краю, муж – вжавшись в стену. Впервые она почувствовала, что они совершенно чужие. «Придвинься, – как мантру повторяла она про себя. – Обними меня, пожалей. Ты знаешь, я слабая! И мне предстоит… принять такое решение! Мне страшно, Юрочка! Больно и страшно!»

Она не могла уснуть из-за тяжелых мыслей. А ведь он прав, ее муж! Да, он страшный, невозможный эгоист, и она это знает. Но все те доводы, что он привел, справедливы! Ее мама действительно сейчас беспомощна, и кто ей поможет, если не единственная дочь? А если что-то с ребенком? На кого рассчитывать? На мужа? На свекровь? Смешно. На Елену Владимировну? Ха-ха. Она своего не родила, а тут чужой. Да и с какой, собственно, стати? Нет, Гусе не справиться, ни за что ей не справиться. Она – слабая, безвольная и бестолковая. И ничего у нее не получается, ничего!

Дома маме стало получше – родные стены. Спасибо верной Яське – та, примчавшись на машине, привезла кучу продуктов. Мама была настолько слаба, что, выскочив в коридор, Гуся заплакала. Подбежали соседки, принялись утешать. Говорили, что Марьсеменовну в беде не бросят, не оставят – скольким она помогала? Гнали замученную Гусю домой и утешали, утешали…

Через два дня Гуся сделала аборт.

Муж заботливо поправлял подушку и подтыкал одеяло. Почистив апельсин, пытался кормить ее, она отворачивалась. Гладил ее по спине и виновато вздыхал. Елена Владимировна принесла завтрак в постель.

Гуся встала с кровати. «Нечего меня жалеть! – думала она, яростно растирая себя мочалкой. – Тоже мне, жалельщики! У меня все в порядке. И решение это было мое, а не ваше!»

Теперь полнедели она ночевала у мамы. Три дня у мамы, остальные дома. Дома? Мама гнала ее домой, уверяя, что соседки – дай им бог! – справляются, да и она в полном порядке. Уже доходит до туалета. Но Гуся, естественно, ее не слушала, по-прежнему приезжала.

Накануне Восьмого марта ее отпустили с работы с обеда. У метро, купив ярко-желтую мимозу, она улыбнулась – воздух отчаянно пах весной, женщины шли с букетами и сверкающими глазами.

Разделась в прихожей, сунулась в ванную – дверь была заперта, оттуда доносились звуки воды и… пение компаньонки. Вошла в комнату. Постель была расстелена, а раздетый муж, закинув руки за голову, блаженно смотрел в потолок.

Увидев ее, он растерялся, забормотал:

– Вот, решил днем поспать. Совсем не работалось. Странно и глупо суетясь, он что-то рассказывал, а Гусе хотелось одного – чтобы он замолчал. Немедленно замолчал.

Побросав в чемодан какие-то вещи, она коротко бросила:

– Я к маме.

Он ничего не ответил.

Через пять дней позвонил:

– Ира, когда ты приедешь? Кажется, пора возвращаться!

– Я не приеду, Юра. Я не вернусь.

Мама смотрела на Гусю больными, измученными глазами. Наконец решилась:

– Ирочка, у тебя плохо с Юрой? Что-то случилось? Гуся попыталась улыбнуться.

– Мамуль, все хорошо. И ничего не случилось. Вернее… – Она помолчала, подбирая слова. – Вернее, ничего плохого не случилось.

– Это все из-за меня! – расплакалась Мария Семеновна. – Я тебя оторвала от дома, от семьи и от мужа. Это я во всем виновата! Доченька, умоляю! Возвращайся к мужу, в семью!

– В семью? – переспросила Гуся. – Мам, в какую семью? Моя семья – это ты. И все, мамуль. Тему закрыли.

Та отвернулась к стене.

Мария Семеновна болела два года. Год не вставала. Гуся брала переводы на дом, Яська нашла двух учеников – счастье! Мамина пенсия плюс Гусины заработки. Кое-как выживали. Да и не в деньгах было дело – эти две женщины привыкли обходиться малым.

Яська рассталась с Викингом. Говорила – разное видение мира и разные темпераменты!

Но одна она была недолго – влюбилась в богатого грузина. Дато жил в собственном доме почти в центре Тбилиси. Занимался чем-то малопонятным, но Яську это обстоятельство не смущало – там все деловые! Жили они весело, с утра до вечера гости, и Яська жаловалась, что ежедневно приходится накрывать пышные столы – так здесь принято. Дато хотел ребенка, а Яська все сомневалась. Как у них сложится?

– Разное видение мира? – шутила Гуся.

Подруга грустно вздыхала. Яська прилетала в Москву каждые три месяца – Ядя ждала и грустила. Как-то враз кончилась веселая, яркая жизнь.

– Что поделаешь – возраст, – говорила Яська. Из Тбилиси Яська притаскивала баулы, баулища фруктов и овощей, чурчхелы и сушеной хурмы, банки инжирного и кизилового варенья, ароматные батоны бастурмы, помидоры, яркую зелень, домашних кур – праздник!

– Как тебе там? – осторожно спрашивала Гуся. – Прижилась?

– А куда мне деваться? – беспечно отвечала подруга. – Нет, Грузия добрая, теплая. Люди доброжелательные и хлебосольные. Зайди в любой дом – тут же накроют столы. Даже совсем незнакомые люди, ты представляешь? А как поют, Гуська! Сердце рвется от счастья! А природа? Горы, реки, ручейки! Короче, сказка. Но как же я скучаю по нашей безумной Москве.

Очень скучаю! По маме скучаю, мечтаю Ядю выдать замуж. А что? Ну что ты смеешься? Нашла одинокого и богатого вдовца, приличного человека! Богатого, кстати. Свой дом в центре города, белая «Волга»! Он хоть сейчас! А Ядя противится: «Я из Москвы не уеду!» Держится за свой дом, и я ее понимаю. Переживаю, не сплю ночами – как бы она ни держалась, ты ж понимаешь – возраст. С Датошкой у нас все хорошо, он замечательный человек. Но знаешь… все-таки разный у нас темперамент и разное воспитание. И эти бесконечные гости, гости… Кухня, столы. Базар через день, и снова готовка! Он славный, готов для меня на все, понимаешь? Но я, Гусь, устала. Так хочется покоя, уединения. А какое с грузинами уединение? Слишком там шумно, сытно, пряно и разноцветно.

Яська вытаскивала Гусю в театры и на выставки, в кафе и просто «пошляться» – и это были счастливые дни. Про прошлую жизнь говорить не хотелось. И вспоминать ничего не хотелось. Но Яську иногда прорывало:

– Так и ни разу не позвонил? Ни разу? Нет, я не верю!

Гуся со вздохом разводила руками.

– Зачем мне врать, Ясь? Ну зачем?

– Спутался, значит, с этой гадиной, сосватала их старая ведьма! Сделала свое черное дело! Чтоб она сдохла!

– Что ты, – пугалась Гуся, – не надо. Да и потом… Если бы он не захотел, ничего бы не было, сама знаешь. Значит, захотел.

– Твой Юрочка? Не смеши меня! Да этого телка только взять за воротник, только к себе подтянуть!

Это же не мужик. Ой, Гуська! Не о чем жалеть, вот ей-богу! Совсем не о чем! Такое дерьмо! Они ж от тебя по куску откусывали, пока почти ничего не осталось! Как печенье тебя крошили! А потом подвернулась эта сиделка, и она оказалась удобней! Как старуха сказала, так он и сделал! И это счастье, что так получилось, что ты их застукала. И что ушла – счастье! Иначе бы тебя просто не стало.

Гуся не возражала и не поддакивала – просто молчала. Что тут сказать? Яська права. Но счастья не наблюдалось. Совсем. Да, по мужу она продолжала скучать. И сердце болело, болело. Думала о нем ежедневно – как он? Что с романом, что со здоровьем?

Марья Семеновна умерла во сне. Гуся была на работе.

После похорон она спала почти двое суток. Осторожно заглядывая в комнату, соседки предлагали поесть. Гуся молчала.

Полгода ходила как сомнамбула, натыкаясь на углы и каждый день обнаруживая новые синяки. Страдала ужасно. Одна на всем белом свете. Одна. Были папа и мама. Был муж. Семья. А теперь она одна. Яська не в счет – она далеко…

В квартире случились перемены – Наришка вышла замуж и уехала в Ереван. Погнавшись за длинным рублем, вредные Прянишниковы завербовались на Севера, и все обрадовались. У Галочки наконец появился кавалер, военный. Все ждали предложения. Баба Катя простила непутевого сына и помирилась с невесткой. Семенов еще активнее подкатывал к Ниночке, подкладывая ей под дверь открытки с дурацкими стихами.

Вера Павловна собиралась в гости к сыну, в далекий Улан-Удэ. Все переживали, как она выдержит дорогу.

В общем, жизнь продолжалась.

Толком и дух не перевела, как стала ездить к Яде – то продукты привезти, то помочь выкупаться, то прибрать, то погладить. Ядя сидела в любимом кресле и смотрела в окно. В глазах грусть и печаль. Одиночество.

Умерла она вечером, сидя у телевизора. Не дозвонившись, Гуся бросилась к ней. Открыла своим ключом, зашла в комнату и увидела Ядю – все еще красивую, статную, с ухоженными руками, в шелковом халате с кистями и бигуди на голове.

После похорон сидели с Яськой на Ядиной кухне.

– Знаешь, почему она умерла?

– Наверное, тромб, – отозвалась Гуся.

– Да я не о том! – поморщилась Яська. – Марья Семеновна долго и тяжело болела, верно? А Ядя? Она же была… конь-огонь, Гусь! Ни сердце, ни давление – ничего не подводило! Так, по мелочи – то колено заскрипит, то бок заноет после копченой колбасы, то голова поболит – ничего серьезного, фигня в ее возрасте. Так вот. Умерла она потому, что не смогла пережить свою старость. Как так – уходят силы, все меньше и меньше желаний? В гости почти не зовут, подружки – кто на кладбище, а кто не выходит из дома, все давно старухи. Поклонники испарились. Ну и меня нет рядом. Если бы она была со мной, с нами… – Яся заплакала. – Как я ее уговаривала! Она ж расцветала, когда к нам приезжала: шум, гам, накрытые столы, песни! И каждый день гости! А комплименты? Ее засыпали этими комплиментами! «Вы, Ядвига Стефановна, просто красавица! А фигура, а стать?» И ей начинало казаться, что все еще будет, не все ушло. А потом она возвращалась в Москву, в пустую квартиру, к умершему телефону. Теперь он молчал, Гусь! Ты же помнишь, как он разрывался? Мы еще смеялись: «Ядя, ты председатель Совета министров?» Она – ну ты помнишь – всем советовала, помогала, разруливала, решала чужие проблемы, что-то выбивала, доставала. Она этим жила. Жила! А потом все закончилось. И бедная Ядя не смогла с этим смириться. – Яся утерла слезы. – И у меня не получилось ее забрать. Ты же знала Ядю – упрямая, как ослиха. Гордая польская кровь: «Я буду жить у себя, а не в приживалах!»

Гуся ласково погладила подругу по руке.

– Все правда. Почти здоровая женщина, жить бы и жить. Но хотя бы легко ушла, без мук и страданий. Не то что мама… Мамочка…

И Гуся заплакала. Ревели вместе, и понемногу отпускало.

Через неделю Яська уехала. Гуся пыталась жить – поняла, что надо искать работу, чтобы каждый день, с утра, как все люди, вставать по будильнику, умываться, проглатывать кофе с бутербродом, подкрашивать губы, надевать платье и туфли и торопиться в метро.

Надо было бежать из дома, спасаться, потому что дома было невыносимо. Невыносимо видеть мамины вещи: платья в шкафу, бусики из горного хрусталя, тюбик помады, стесанный справа, остатки рассыпной розовой пудры «Маска», крема «Березовый» в малиновой баночке. Остатки любимых духов «Быть может». Мамина чашка с пионами, газовая косынка на шею, все еще пахнущая польскими духами. Вся комната была наполнена мамой. Мама была везде: занавески, которые она выбирала, комод, доставшийся от бабушки. Бра с желтым гофрированным колпачком над кроватью. Любимый плед в желтую полоску, синяя вазочка на подоконнике.

Через три месяца после похорон соседка Галочка, не поднимая глаз, протянула Гусе конверт.

– От кого? – удивилась Гуся.

Открыла конверт. Мамину комнату отбирали. Постановление от такого-то года, такого-то числа.

Гуся остолбенела. В коридор вышли соседи – Вера Павловна, баба Катя, Галочка, Семенов, Нина Васильевна. По глазам поняла – знают.

Семенов горячился больше всех:

– Отстоим! Не отдадим, напишем коллективное письмо, соберем подписи! Как так – Марьсеменовна и Григорий Петрович трудились всю жизнь! Отдельной квартиры так и не дождались. Трудяги, заслуженные врачи – и такое!

– Брось, Федя, – оборвала его Нина Васильевна. – Заткнись. Ничего не получится, Ирке комната не полагается. Она прописана у себя, она одиночка, две комнаты – слишком большая роскошь. Советский человек, как известно, – желчно усмехнувшись, фыркнула она, – умеет довольствоваться малым! К тому же на комнату претендует новый участковый. А это, друзья мои, власть! В общем, заживем с новыми соседями. Не трать, Ирка, силы, ни черта не получится. Перетаскивай Машины вещи и обустраивайся. Милиционэр долго ждать не будет. Жилья своего у него нет, человек он деревенский. Ну, как все эти… милиционэры… – Махнув рукой, Нина Васильевна пошла к себе. Остальные молчали.

– Может, хоть поменять твою на родительскую, а, Ир? – жалобно всхлипнула Вера Павловна. – И метраж, и светлее. Ну и вообще… Память…

– Не разрешат, – буркнула Галочка. – Вам же сказали – участковый, власть! К тому же с двумя детьми. Какой «поменять»? Какой «отстоять»? Вы о чем? Да и не может наша Ирка «отстоять и поменять». Вы что, не в курсе? Да и кого ваша память волнует? Так, Ир. Давай подумаем, что да как. Завтра суббота, выходной, вот мы и поможем! Правильно, товарищи проживающие соседи?

Семенов продолжал бубнить свое:

– Попытка не пытка, за спрос денег не берут.

Но внимания на него уже никто не обращал.

Гуся сидела в коридоре на табуретке под висящим телефоном и не понимала, как ей жить дальше. Ясно было одно – ни в какой ЖЭК и ни в какие там райсобесы она не пойдет.

– Спасибо, – пробормотала она. – Спасибо за вашу поддержку. Но бороться я не буду. Да и ни к чему. Я одна, и мне вполне хватит моей комнатушки. Нет, правда!

– А если выйдешь замуж? – осторожно спросила Галочка.

Гуся ее перебила:

– Замуж? Ну ты даешь! Какой «замуж», Галюш? Кому я нужна? Все, друзья мои, расходимся! Еще раз спасибо за поддержку, а я пошла собирать вещи.

Сказано это было твердо, с каким-то веселым, дурным отчаянием.

Зайдя в комнату, Гуся расплакалась – все это, такое родное, такое любимое, и на помойку? В ее комнату ничего не влезет. Куда деть мамины вещи? Куда книги, куда все остальное?

Взяла ключ и пошла к себе. Открыла дверь. Сильно пахнуло пылью и затхлостью. Распахнула настежь окно. От ветра зашевелились, ожили клубки пыли. Села на кушетку и замерла.

За два дня с помощью Галочки, Нины, Веры Павловны и подполковника Гуся переехала. Сначала, конечно, пришлось все отмыть, отчистить, отскрести. Семенов – верх благородства – побелил потолок. Старые обои прикрыли эстампами. Гуся раздала все, что не влезло, – мамин шкаф отправился к Галке. Придется купить узкий, двухдверный. Мамина кровать заняла сразу полкомнаты, и ее оттащили в Наришкину комнату – на время, конечно. Впихнули этажерку и тумбочку – уже хорошо. Книги на этажерку и в чемодан под кровать, пока, на время, а там купим книжные полки. Повесили мамины синие занавески, постелили скатерть с ришелье, на столик поставили синюю вазочку. Семенов притащил дрель и приладил прикроватный коврик, мамин любимый, и фотографии.

Вечером Галочка принесла Гусе холодную рыбную котлету с соленым огурцом и куском черного хлеба, и Гусе показалось, что ничего восхитительнее она не ела.

Выключила радио и улеглась. Закрыла глаза и улыбнулась – кажется, впервые за долгое время. Всё, всё.

Всё! Теперь ее никто не тронет, теперь она у себя дома, хозяйка.

Засыпая, услышала слабый стук в дверь. Отвечать не стала, не было сил. Сквозь чуть приоткрытые ресницы увидела Верочку – та вошла на цыпочках и осторожно поставила на столик тарелочку, прикрытую салфеткой. По комнате разнесся густой и сладкий запах ванили. А Гуся улетела, уплыла в глубокий, счастливый, спасительный сон.

Участковый заселился через два дня. Толстый, красномордый, надутый как индюк. Он тащил два огромных чемодана с ручками, перевязанными синей изолентой. Вслед за ним тащилась высокая, худая, изможденная бледная женщина с недовольным и злым лицом, держа за руки двух белобрысых, расхристанных пацанов.

Замершие соседи тоскливыми взглядами проводили семейку и тут же переглянулись. Нина Васильевна шарахнула дверью. Галочка взялась за оладьи. Подхватив чашку с чаем, ушла к себе Вера Павловна. Только Семенов растерянно топтался возле Галочки и жалобно спрашивал:

– А может, и ничего, пронесет? Человек же при должности, а? Вряд ли начнет хулиганить.

Галочка молчала. Настроение было паршивым. Все понимали – в их дружной квартире грядут перемены. И они не ошиблись. Ничего хорошего их не ждало – милицейские дети носились по коридору и орали как резаные. Бледная немощь – так Нина окрестила жену милицейского – торчала на кухне и без конца что-то готовила. Квартира пропахла вареной капустой: «Мой любит щи!» Мужа по имени она не называла, только «мой» и «сам».

– Деревенщина, – бросала Нина Васильевна. – Как же, новоявленные москвичи!

Так и стали звать участкового в квартире номер 14 – «мой» и «сам».

Семья участкового ела на кухне. «Питалась», – как говорила бледная немощь, которую звали Клавдией. По деревенской привычке «питались» они из одной сковородки.

На время их обеда и ужина соседи из кухни испарялись. Слышать постоянное чавканье, звук подзатыльников, стук ложек о тарелки, рыгание и прочее было невыносимо.

«Была квартира, и нету, – сетовали соседи, – была одна семья – и на тебе». А делать было нечего. Только смириться и привыкать.

На любое замечание – а делала их исключительно смелая Нина – милицейский реагировал одинаково:

– Шумно? Ватой уши заткните! А не нравится – съезжайте. Мы по прописке, у себя дома! Мы что, детей на цепь посадим?

Но постепенно все смирились – человек смиряется со всем. Только совместные чаепития и праздники на общей кухне канули в Лету – не до них, совсем не до них.

Кажется, только у Гуси все было прекрасно – с утра она убегала на работу. Устроилась она в бюро переводов почти у самого дома. Десять минут – и на месте. Ах, как она была счастлива! Тишина, разговоры на полутонах, запах книжной пыли, шелест бумаги и чернил для печатных машин. Сотрудницы, милые, интеллигентные пожилые женщины, не задавали лишних вопросов.

И еще чаепития, непременно два, а лучше три – в двенадцать, в четыре и в шесть, перед самым уходом. Свежий чай с печеньем и засахаренным вареньем, теплые булочки из булочной напротив.

В июле ей предстоял юбилей – тридцать пять. Отметить надо было дважды: на работе и, конечно, дома. Подкопив денег, Гуся бегала по магазинам в поисках вкусненького. В тумбочке стояли две банки горбуши на салат, две банки маринованных венгерских огурцов, две баночки майонеза, компот из персиков, две банки рижских шпрот, узеньких и золотистых, и югославская банка ветчины – большая удача! Нина Васильевна обещала достать сухой колбасы и приличного сыра. Накануне, отстояв полтора часа в очереди, Гуся смогла чудом купить два торта. А перед самым юбилеем пришла посылка от Яськи – любимая припудренная чурчхела, коричневая вяленая хурма, сушеный кизил, коробка с «хворостом» от Яськиной свекрови и, конечно же, фрукты: огромные персики, здоровенные груши, темный виноград. А еще две бутылки грузинского вина. Словом, празднику быть!

До поздней ночи готовила. Помогали и Галочка, и Вера Павловна. Бестолково суетилась баба Катя.

В день рождения Гуся надела новую кофточку, подушилась, подкрасилась и, сгибаясь под тяжестью сумок, пошла на работу.

– Не вино – нектар! – восторженно цокали сослуживицы. – А персики? Разве у нас такие достанешь? Благодатный солнечный край.

Удались и салаты, и закуска, а Верочкины пироги были вне конкуренции.

Подарок сотрудников Гусю ошеломил – путевка! Путевка на море, в Ялту! Ну ничего себе, а? О таком она и мечтать не смела!

Сколько лет она не была на море? Вечность. В последний раз с Юрой. Нет, лучше не вспоминать, все еще больно.

Домой шла как в тумане – августовский отпуск она проведет на море! Ура! От счастья и вина кружилась голова.

На следующий день накрыла стол для соседей – собрались по старой привычке на кухне. А где же еще, у Гуси бы не разместились.

Верочка испекла шоколадный торт, Галочка нарезала салаты, Нина Васильевна притащила коробку конфет. Подполковник Семенов и тот отличился – подарил новый утюг. Даже семейка участкового, конечно, приглашенная к праздничному столу, пришла с подарком – два роскошных китайских полотенца в жар-птицах. «Возьму на море, – обрадовалась Гуся. – Среди моих нет приличных».

Участковый, хряпнув три рюмочки на пару с Семеновым, расслабился, подобрел и поделился новостями:

– Нас должны расселить! Да, да, в скором времени! Через полгода, не позже, дадут смотровые. А там, гляди, к Новому году и переезд!

Народ и обрадовался, и погрустнел – все бессемейные, одинокие, привыкшие держаться вместе. Радовались только Клавдия, ну и, естественно, Сам.

Но скоро грусть прошла, и все принялись обсуждать обалденную, по словам Галочки, новость. Все были возбуждены – еще бы, такие события! А дальше начались переживания из-за района – уезжать из центра никому не хотелось. Но что поделать, новые дома строят только в отдаленных, так называемых спальных, районах. И все опять погрустнели – ну вот, столько мечтали и дождались, а радости нет. Как странно устроен человек, очень странно.

– Хорош нюниться! – прихлопнув ладонью по столу, гаркнула Клавдия и затянула песню. Да так громко, что от неожиданности все вздрогнули. Голос у нее оказался красивым и сильным. Песни она пела неизвестные, деревенские, затяжные, печальные, жалостливые, и все про тоску и любовь. Не стесняясь, женщины смахивали слезы. Печали хватало у всех.

Напевшись, Клавдия ушла укладывать «обормотов». Соседки принялись за посуду и, делясь впечатлениями, убирали со стола. Искренне радовались за Гусю и за ее предстоящую поездку – молодец заведующая, выбила профсоюзную да почти даром!

Уставшая Гуся легла в постель и, вытянув гудевшие ноги, счастливо улыбнулась – как хорошо прошел юбилей! Такие чудесные дни рождения у нее были только в далеком детстве. А сколько ошеломительных новостей – у нее будет отдельная, собственная квартира! Разве она могла об этом мечтать? Да и бог с ним, с районом, зато тишина и покой. Только вот на работу будет ездить далеко. Но что поделать – в самом хорошем всегда есть доля плохого. Но пока не о квартире – впереди отпуск! И море, море! Как она любит море и как давно там не была!

И снова вспомнилась поездка с мужем, и полились слезы, слезы без остановки. Как тогда они были счастливы! И казалось, что все еще впереди.

Собирали ее всей квартирой – увидев Гусин старый купальник, женщины раскудахтались. Молчала одна Нина Васильевна. Круто развернувшись на непременных каблуках, она исчезла в своей комнате.

Все удивленно переглянулись.

Минут через десять услышали крик:

– А ну-ка! Сюда, милые дамы!

Гуськом, на цыпочках, осторожно зашли. Ах, как же красиво было у Ниночки: темный гарнитур, белые шторы, синие обои и светлый ковер! Ниночка была безупречна во всем. Говорили, что в молодости ее рвали на части – звали и манекенщицей в Дом моделей, и даже в кино. Но гордая Нина от всего отказалась, проработала всю жизнь в бухгалтерии автомобильного завода. Со смехом говорила: «Я очень люблю цифры. По крайней мере, с ними без сантиментов! Математика – наука точная, а я люблю точность!»

Почему умница и красавица Ниночка так и не вышла замуж? Наверняка поклонников было море. Говорила, что не хотела. Ей и верили, и не верили. Но одно было понятно – когда-то Нина Васильевна пережила огромную драму. Модные вещи ей присылала сестра, живущая в Польше.

– Смотри, Ирка! – Нина Васильевна бросила на кровать какие-то тряпки. – Ну что застыла? Давай, не стесняйся!

Женщины загомонили. А как же, всем интересно.

Купальник ярко-бирюзового цвета, сарафан в белых ромашках, платье с открытой спиной, тоненькое, полупрозрачное, нежно-зеленое. И шляпа – огромные поля, украшенные разноцветными шариками, косички из цветных ниток, золотистая соломка. Не шляпа – мечта.

Гуся отчаянно сопротивлялась.

– Нет и нет, даже мерить не буду, не уговаривайте! У меня все есть, а чего нет – куплю!

– Где? – рассмеялась Нина. – Где ты купишь? Может быть, в ЦУМе или в соседней галантерее? Все, Ирка, не выпендривайся, времени нет! Быстро меряй и до свидания. И вообще – ты у нас невеста на выданье! И выглядеть надо соответственно, усекла?

Пришлось примерить. Все пришлось впору. Ниночка, несмотря на свои пятьдесят три, была стройной, как девушка.

Гуся поняла, что связываться с тетками смысла нет, накинутся и заклюют. Поблагодарила, взяла вещи и ушла к себе. В чемодан их не положила – в своих перебьюсь! Да и какая там невеста, какое «на выданье»? Просто смешно.

В провожатые вызвался верный Семенов, с раннего утра как всегда подшофе. Сопротивлялась, но все бесполезно – от Семенова просто так не отвяжешься. Вспомнила Яськино: «Соглашательница ты моя, невозражательница! Короче, полная дура».

У нее была верхняя полка. «Ура! Заберусь и не слезу до самого моря!» Устроилась поудобнее и тут же уснула.

Впервые она ехала в путешествие одна. Заячья душа, трусиха! Но не на луну же, правда?

Курортный городок встретил духотой и влажностью – сразу прилипло и платье, и нижнее белье. Вновь прибывших встречал санаторный автобус. Обмахиваясь газетой, Гуся устроилась у окна, повезло – рассмотрит окрестности.

Набрав людей, автобусик медленно, вперевалочку тронулся в путь. Пейзаж за окном был южным, но довольно тоскливым – степь с колыхающимся ковылем, пересохшие и обмелевшие ручейки, рыжие кустарники колючек. И пыль, пыль, пыль… Пыль летела в окна, оседала на посеревших шторках, забивалась в нос и глаза.

Санаторий, обычное здание советской эпохи, как сказала бы Ниночка, был бедненьким, но чистеньким. Да и сам номер – узкая пружинная кровать, видавшая виды прикроватная тумбочка, металлическая настольная лампа, на столике графин с помутневшей водой и два мутноватых стакана – все было печальным и даже тоскливым. Но не для Гуси – нет! Она была счастлива. Приняв душ – ржавая вода текла жалкой струйкой, – переоделась и побежала на море.

Что может сравниться с морем? Горы, лес, поля и луга? Нет уж, увольте. С морем ничто не сравнимо!

Гуся плескалась у берега и задыхалась от счастья.

И потекли дни, одинаковые, однообразные, похожие как две капли воды друг на друга – ранние завтраки, водные процедуры, массаж и лечебная гимнастика, пляж, обед, дневной сон. Впрочем, Гуся его игнорировала и снова шла на пляж. Вечером ужин и кинозал. Кино привозили старое, сто раз просмотренное, в зале было душно, приходилось настежь распахивать двери. Не выдержав, Гуся снова бежала на море. Узкая набережная пахла карамелью, цветами, сладкой ватой, жареными семечками, кукурузой, кофе, душистым табаком и жарким югом.

Чинно прогуливаясь, ели мороженое семейные парочки, дети канючили газировку и сладкую вату. Молодежь знакомилась и, бурно общаясь, двигалась в сторону танцплощадок. Влюбленные искали уединения.

Таких, как Гуся, одиноких дам среднего возраста, было немного. Но и те находили приятельниц и развлечения. Только она ни в ком не нуждалась, наслаждаясь своим одиночеством.

Пару раз поймала на себе мужской взгляд и усмехнулась: да уж, женишки еще те: дедулька лет семидесяти с козлиной бородкой клинышком, опирающийся на палочку, и яркий кавказец с блестящими усами. Правда, кавказец, скользнув по ней взглядом и цокнув языком, тут же переключился на других.

Загоревшая, бодрая, набравшаяся сил, Гуся была счастлива. Ей все нравилось – и кисловатые сырники на завтрак, и жидкий суп на обед, и белесые, безвкусные сосиски на ужин, и неудобная скрипучая кровать, и ночная духота, пахнувшая водорослями. И неудобные, жесткие деревянные пляжные лежаки. Даже назойливые мухи ее не раздражали. Подумаешь!

Знакомиться она не спешила, хотя попытки со стороны таких же одиноких скучающих дам были. Ей было невыносимо скучно обсуждать нерадивых поваров, недобрых медсестер, потертое белье и текущие унитазы. Зачем это надо счастливому человеку? Капризные дамы морщились и удивлялись.

– А вам, милочка, все действительно нравится?

Гуся смеялась:

– Ага! Все, без исключения!

– Неприхотливая вы, – как-то раз бросила ей с презрением соседка по столику, корпулентная женщина с пергидрольными волосами. – Непритязательная!

Гуся с готовностью согласилась:

– Точно! Потому что я самая счастливая!

«Чокнутая какая-то, – решила дама. – Ну и слава богу, что не подружились».

Отпуск подходил к концу, и Гуся понемногу принялась собирать чемодан. Перед отъездом купила виноград, персики, груши – гостинцы для дорогих соседей. «А то совсем их разочарую – ни жениха, ни кавалера не привезла. Пусть будут хотя бы фрукты!»

Поезд уходил после обеда. Все тот же ворчливый автобусик вез их на вокзал. В сетке лежал поездной паек – пачка вафель, бутылка лимонада, пара кусков сыра с хлебом, два отварных яйца и две груши. Проживем!

На сей раз ее полка оказалась нижней, а это значит, не уединишься, не спрячешься – придется общаться с попутчиками, а как неохота!

Минут через пять в купе ввалился огромный мужчина в мелких кудряшках, вытирающий потное, бордовое лицо. Запыхавшийся толстяк с трудом разместился на полке напротив и, пристроив чемодан, раскинувшись и расстегнув рубашку, принялся обмахиваться полотенцем и кряхтеть – жарко.

«Будет храпеть, – с тоской подумала Гуся. – Этот точно будет храпеть! С таким весом и с такими размерами… Да уж, не повезло… Но вдруг пронесет?»

Как всегда, она верила в лучшее.

Следом за толстяком появилась пожилая дама с очень недовольным лицом. Увидев Гусю, дама сладко улыбнулась.

– Девушка, милая, – протяжно запела она, – простите мое нахальство! Не могли бы вы…

– Поменяться полками? – не скрывая радости, улыбнулась Гуся. – Да запросто! Я обожаю верхнюю полку!

Женщина, наверняка готовая к скандалу и битве, растерянно хлопала глазами и не могла прийти в себя от счастья – вот повезло!

За две минуты до отправления, когда в третий раз настойчиво и напористо попросили провожающих покинуть вагон, в их купе зашел военный. Коротко и молча кивнув, он закинул вещи на верхнюю полку и вышел в коридор. Гуся чуть вытянула шею – интересно, кто провожает такого красавца? Оказалось, никто. Устало и равнодушно строгий военный смотрел на удаляющийся перрон. Впрочем, какое ей дело до красавца военного! Такие, как он, на таких, как она, не обращают внимания.

Вздохнув и поудобнее устроившись, Гуся уставилась в окно. Кудрявый толстяк с остервенением листал пухлую газету, а высокомерная дама копалась в чемодане. Бросив уничижающий взгляд на ненавистного ей толстяка, она сурово сказала:

– Мужчина! Покиньте купе минут на пятнадцать! Мне надо переодеться!

Толстяк вздрогнул, покраснел и мелко закивал:

– Да, да, разумеется!

«Хамка, – подумала Гуся. – «Покиньте купе»! Ни извините, ни будьте любезны. Противная тетка. Наверняка из работниц ЖЭКа или комиссионного магазина. Из тех, кому все должны».

Переодевшись в халат и домашние тапочки, нахалка улеглась и вкусно хрустнула яблочком.

Убаюкивающе, как метроном, плавно стуча колесами, поезд набирал скорость. Было душно и влажно, очень хотелось спать. Измученный народ слонялся по коридору – там были открыты окна. Заглядывая в чужие купе, бегали дети. Вскоре запахло знакомой дорожной едой – огурцами, котлетами, курицей.

Гуся уснула и проснулась, когда за окном была полная темень – ого! Половина девятого, ничего себе прикорнула! Все, ночью точно не спать. Пригладив волосы и поправив платье, она осторожно слезла с полки.

Вредная тетка спала, похрапывал и толстяк, а вот военного не было – наверное, где-то сошел.

Нет, не сошел – он по-прежнему стоял в коридоре, выходя в тамбур на перекур. Гуся исподволь посмотрела на него и тихо вздохнула – красавчик: темные, с нитками седины густые волнистые волосы, сурово сдвинутые брови, широкий подбородок с ямочкой, красивые скулы, упрямый рот, но главное – глаза. Синющие, как июльское небо. Таких ярких и синих глаз она не встречала.

Постояв с полчаса, Гуся ушла в купе. Ночка предстоит невеселая – душная, бессонная, с воспоминаниями и разными мыслями. В дороге всегда что-то подобное лезет в голову.

Лежа на узкой полке, Гуся смотрела в потолок. Внизу, слабо освещая купе, горела голубоватая лампочка. Очень хотелось пить. Но снова вставать, беспокоить людей – нет, потерплю.

Кудрявый толстяк совсем разошелся – от его могучего, с переливами и трелями, храпа дрожали стены.

Гуся свесила голову, посмотреть на вредную тетку – сейчас, кажется, будет скандал! Но нет – тетка сладко спала, и богатырский храп ей ничуть не мешал. Слава богу, скандалов Гуся не выносила. Полка красавчика майора по-прежнему оставалась пустой.

Покрутившись с полчаса, Гуся поняла, что терпеть жажду больше не может, и осторожно, стараясь никого не задеть и не побеспокоить, сползла вниз. Никто не проснулся, и, счастливо выдохнув, Гуся вырвалась на свободу.

В коридоре было прохладно – из открытых окошек дул свежий ночной ветерок. Продышавшись и попив из титана, она отправилась в туалет, потом мельком заглянула в тамбур. Дымя сигаретой, все с тем же серьезным и суровым выражением лица, стоял, прислонившись к стене, красавчик майор. Увидев Гусю, удивился:

– Перекурить?

– Нет, я не курю. Извините. Просто не спится.

– А «извините» за что? – Майор окинул ее быстрым, опытным, проницательным взглядом, от которого Гуся зарделась. – Вы вроде ничего такого не натворили! Или я чего-то не знаю? А, пришили кудрявого толстяка! Ничего, вас оправдают! И я с радостью пойду в свидетели. Это же надо – так мучить людей!

Она рассмеялась от всего сердца.

– Натворила! Да что я такого могу натворить? Сосед наш жив и, кажется, здоров. И храпят они на пару с соседкой. Выводят такие рулады!

Майор внимательно разглядывал Гусю.

– А вы из покладистых, верно? – неожиданно спросил он.

Смущенная, Гуся пожала плечами.

– Просто неохота туда возвращаться.

– А вы не возвращайтесь.

Гуся смотрела в окно. Вздрагивая на стыках, поезд прибавил скорость. За окном была непроглядная темень – ни огонька, ни деревни, ни полустанка. Задумавшись, отвлеклась. И тут же вздрогнула, почувствовав дыхание собеседника – он стоял у нее за спиной. Она обернулась и замерла от испуга – не мигая, он смотрел ей в глаза. От его темного, проницательного и странного взгляда Гуся страшно смутилась и опустила глаза. Казалось, она перестала дышать.

Судорожно вздохнув, он притянул ее к себе и поцеловал в губы.

От неожиданности Гуся дернулась, затрепетала, пытаясь вырваться, но его сильные руки крепко держали ее за плечи. Он мягко подтолкнул ее, прижал к стене, и она, совершенно растерянная и обмякшая, вдруг перестала сопротивляться. Все, что она запомнила – это сильные, нетерпеливые горячие руки, жаркое, пропахшее табаком дыхание и забытую, невыносимо сладкую боль во всем теле. Отпрянув от нее и застегивая брюки, он пробурчал что-то невнятное, кажется, извинение. Обессиленная, Гуся прилипла к прохладной стенке. Сил не было даже открыть глаза.

Сколько времени они провели в тамбуре? Гуся не помнила. Очнувшись, на дрожащих ногах, пошатываясь и держась за стенку, она шла в свое купе, утешая себя одной мыслью – майора там нет. Но он, отвернувшись к стене, крепко спал.

Она смотрела на его ровный красивый затылок, и почему-то ей было невыносимо его жаль.

Забравшись к себе, Гуся тут же уснула. Все ее тело было легким, воздушным, пустым и словно чужим. Она спала, не слыша ни тонких, с присвистом, рулад вредной соседки, ни угрожающих всхрапов кудрявого толстяка, и только слегка улыбалась, вдыхая слабый запах одеколона майора, еще не зная, что этот запах ей суждено запомнить надолго, навсегда, на всю жизнь.

Проснувшись от звона стаканов и не открывая от страха глаза, Гуся попыталась отогнать призрак вчерашнего дня. Может, это приснилось?

Ни вредной тетки, ни военного не было. За столом, уютно и вальяжно развалившись, с аппетитом чавкал потный толстяк.

Увидев Гусю, он виновато произнес:

– Мешал? Знаю. Жена из спальни пять лет как выгнала, сплю на кухне. Вы уж простите, девушка!

– Ерунда. – Гуся махнула рукой. «Все ерунда, все! По сравнению с тем, что было ночью…»

Она слезла с полки и побежала в туалет – умыться, почистить зубы, да и вообще посмотреть себе в глаза. Вот это было самое страшное. В мутном зеркале отражалось не чудовище с тремя головами, не лесная ведьма, не Баба-яга, а самая обычная женщина, точно такая же, как и вчера. «Ничего, ничего, слава богу.

А может, и вправду приснилось? Как было бы здорово. Так, все, не сегодня! Ругать, стыдить, грызть себя буду потом, а сегодня нет сил».

Вернулась в купе, и толстяк обрадовался:

– Чайку горячего? Я принесу!

– А где же наши соседи? – тихо спросила Гуся.

– Да вышли они! – бодренько сообщил храпун. – Где мадам не заметил, проспал. А майор в Курске. Ну и отлично. Меньше народу – больше кислороду! – разошелся он. – Если, конечно, никого к нам не подсадят. Хотя нет, вряд ли. Что там осталось?

Подсадят, не подсадят – какая ей разница? Ладно, хватит терзаний, и вообще. В жизни каждой женщины – она призадумалась над формулировкой – хотя бы один раз в жизни должно быть авантюрное приключение.

До Москвы оставалось всего ничего, пару часов.

Первый раз ее затошнило через три недели, в воскресенье, от запаха зубного порошка. Пошла к себе, легла на кровать, попила воды, но тошнота не отступала. «Что со мной? – удивилась Гуся. – Отравилась? Да вроде бы нечем…» На ужин была овсяная каша, на работе куриный суп и морковные котлеты с пюре, коллега принесла из столовой напротив.

Вздохнув, растерянная Гуся закрыла глаза. Скорее всего, переутомление! Да, точно, оно! Хотя странно, она только вернулась из отпуска.

Спала до позднего вечера и, открыв глаза, обомлела – на часах было полдевятого. Сползла с кровати, покачиваясь, пошла на кухню – очень хотелось пить.

Залпом выпила два стакана воды и облегченно выдохнула – кажется, полегчало.

Нина Васильевна жарила сырники и поглядывала на нее.

– Что, Ирка? Дрыхла целый день? – усмехнулась она.

– Ага! – смущенно ответила Гуся. – В чем дело, сама не пойму. Вроде только после отпуска. Отдохнула, отоспалась, а тут все время тянет в кровать. – И неожиданно, зажав рот рукой, бросилась в туалет.

Выпитая вода исторглась, как из фонтана.

Нина Васильевна ждала ее за дверью. Увидев бледную, перепуганную Гусю, она усмехнулась:

– Ну что, тихоня, оторвалась на курорте? И молодец, одобряю! Хоть так. Может, это и к лучшему.

– Что к лучшему? – тихо уточнила Гуся.

– Залет твой, балда! – рассмеялась соседка. – Ты что, не поняла, святая наивность? А вроде замужем побывала.

Увидев растерянное Гусино лицо, приобняла ее за плечи:

– Ты что, совсем дурочка, Ирка? Ну говори – было?

Гуся словно оглохла.

– Значит, было! – улыбнулась Ниночка. – Ну и правильно! Молодец, одобряю! Захочешь – родишь. А нет, тогда все равно приключение.

– Рожу? – растерянно переспросила Гуся. – Кого рожу?

– А этого я не знаю! – рассмеялась Нина Васильевна. – А кто получится, какая разница! Ну давай, приходи в себя! А я на совет старейшин. Соберемся завтра, не на ночь же глядя.

Почти до рассвета, так и не зажигая света, Гуся просидела на кровати. Сначала в голове было пусто – совсем пусто, ни одной мысли. Потом заревела, так стало жалко себя. Постепенно дошло – беременна. Беременна от случайной, позорной связи, от совершенно незнакомого человека, который, как шлюху и продажную девку, взял ее в вонючем, прокуренном тамбуре, а она, тихая и смирная мамина дочка и когда-то верная и послушная жена, не оттолкнула его, не закричала, не позвала на помощь. Да мало того – ей было хорошо! Ей было так сладко, как не было никогда в жизни… вот в чем позор. Боже, что делать? Аборт, конечно, аборт! Завтра бежать в консультацию и умолять о скорейшем аборте! Два аборта в молодости от законного мужа. А тут? Ей тридцать пять, и она совершенно одна. У нее ни-ко-го! Яська в Тбилиси, родни никакой. Соседки? Ну да, они помогут. Но разве можно на это рассчитывать? А деньги? Где она возьмет деньги, если не будет работать? И еще. Пожалуй, самое главное. Этот красавчик майор… Она даже имени его не знает. А если он хронический алкоголик? Или того хуже – у него психическое заболевание, например, шизофрения? Хотя это вряд ли – тогда бы он не был военным. Да и на алкоголика он не похож. Правда, она не очень разбирается в алкоголиках. А если он вообще не военный, а, к примеру, переодетый вор? Она такое видела по телевизору.

Рано утром, когда Гуся вышла на кухню, ее ожидал совет старейшин: Галочка, Нина Васильевна, Вера Павловна, баба Катя и даже милиционерша Клавдия – она-то при чем?

Гуся стояла на пороге кухни, будто в ожидании приговора.

– Протрубила полный сбор, – немного смутившись, сказала Ниночка. – Садись, Ирка, садись. В ногах правды нет.

Гуся послушно опустилась на табурет.

– Ну что, бабоньки? – вздохнула Нина Васильевна. – Что будем делать?

– Рожать, чего делать! – первой откликнулась Клавдия. – Дети, они, конечно, сволочи, чего там. Все нервы истреплют, всю кровь высосут, чисто кровососы. Но ты, слышь, все же рожай. Будет кому на старости лет тебя обиходить. Ну и вообще.

– Я тоже «за», – тихо сказала Галочка. – Рожай, Ирочка! И я тоже думаю – надо. А вот никак не соберусь! Военный мой, – Галочка громко вздохнула, – ни мычит ни телится… Но так страшно остаться одной, Ир! Как подумаю…

Вступила баба Катя:

– Ой, девки, что вам сказать? Правильно Клавдия сказала: все дети – сволочи! Но и без них как-то… не по-людски. Баба должна родить, хоть одного, но родить! – И, всхлипнув, продолжила: – Вот мой Генка. Паразит, хуже нет. Страдание мое, сами знаете. Пьет, сучонок. Жене изменяет. А все равно! Как придет, как гляну на него! И ненавижу, и люблю до смерти! Хоть гад он, конечно, законченный, весь в отца! Все от него забрал, подчистую!

Воцарилась такая тишина, что было слышно, как на окне елозит сонная осенняя муха.

– Вот смотрю я на вас, девки, – всхлипнула баба Катя. – Что с дитем, что бездетные! Только счастливых не вижу. Вот Нина наша – к примеру! Одна – и что? Сильно страдает? Красивая, модная, всегда при прическе! А почему? А потому что никто нервы не треплет, ни дети, ни муж. Живет как в раю – а все потому, что одна! А ты, Вер? Много ты счастья видела? Растила своего Гошку, лелеяла! И что? По сто раз на дню к почтовому ящику бегаешь, ждешь письма! И вроде хороший парень твой Гошка, не моему чета! Да что сравнивать? Училище окончил, на пианине играет, жену взял нормальную, дитенка родил. А толку, Вер? Ни его, ни внучка ты не видишь – где они и где ты? И в гости не зовут, и сами не едут. Сегодня опять не спала? Не возражай – сама вижу. Глаза красные и морда помятая! Ох, девки, не знаю… Не знаю я, что хорошо, а что плохо… Жизнь прожила, а не знаю…

– В общем так, девушки! – молчание прервала Вера Павловна. – Решать не нам, а Ирине. Ей виднее. Да она и сама все понимает! Что одна, что без помощи. – Вздохнув, Вера Павловна махнула рукой. – Здесь все ясно. И сложно будет, и горько, и себя будешь жалеть. И слез прольешь столько, что… Подушка промокнет. И все же подумай! Подумай, Иришка!

Женщины молчали, думая о своем. Мыслей хватало у всех. Стоя у окна, тихо всхлипывала Галочка. Пытаясь прикурить, Нина Васильевна чиркала спичкой, но спички не загорались. Клавдия ожесточенно терла морковь. Вера Павловна, выпрямив спину, смотрела в стену. Баба Катя принялась за посуду.

А Гуся, опустив голову, все так же сидела на табуретке, не зная, что ей сказать.

– Ладно, бабоньки! – Нине Васильевне наконец удалось прикурить. – Вот что я вам скажу. Как одинокая и бездетная баба скажу, как есть. То, что я не родила, – это мой выбор! Могла, а не хотела. И замуж не хотела. Обслуживать никого не хотела, терпеть, привыкать к чьим-то привычкам. Фигуру испортить боялась, талию, грудь, – горько усмехнулась Ниночка. – И что? Кому нужны моя талия и мои сиськи? А никому. Даже мне на них наплевать! Сижу одна вечерами и думаю – хорошо. Как у меня красиво! Красиво и чисто! Ни ужина подавать не надо, ни рубашку назавтра гладить, ни бредни выслушивать. Красота, а? Главное – ни за кого не болит душа. Я же вижу, как Вера страдает и ты, баб Кать! Ой, думаю, слава богу! Сама себе хозяйка. Как в том фильме – хочу халву ем, хочу пряники. А потом вдруг… – Замолчав, она отвернулась. – Потом как прижмет, как сердце сдавит, как горло сожмет… Хоть плачь! Думаю – где моя молодость, где здоровье? А эти самые восемь абортов? А там, далеко! И еще думаю – какой я была дурой и законченной эгоисткой. Романы, свобода, наряды, курорты – и что? Дальше-то что? А ничего. Одиночество. Такое одиночество, хоть волком вой. Вот я и вою. Только тихонько, чтобы вы, девки, не слышали! И еще, девки! – бодро продолжила Нина Васильевна. – Не забудьте, скоро переезд. Это, конечно, очень хорошо. Но здесь мы хотя бы могли Ирке помочь.

– Спасибо, – наконец выдавила Гуся. – Я все поняла. Теперь я… в общем, буду решать. – И, подняв на соседок глаза, повторила: – Спасибо!

Вечером пошла на почту, чтобы позвонить Яське – из квартиры звонить не хотелось. Обалдевшая Яська долго молчала. Наконец протянула:

– Ну, Гуська… не знаю… Больше всего меня пугает, что ты ничего про него не знаешь.

– Ничего, – вздохнув, подтвердила Гуся. – Я даже имени его, Яська, не знаю. Такой вот позор.

Та, словно не услышала последней фразы, рассмеялась:

– Ну а вообще, подруга, ты выдала! Нет, правда, Гуська! Дала прикурить! Чтобы так, в поезде!.. Хотя кто его знает! Всяко бывает. Вот ты, Гусельникова, зараза! Правду говорят – в тихом омуте. Всю жизнь тихой сапой, а тут – такое!

– Ага, – всхлипнула Гуся, – такое. В общем, ужасный стыд и срам…

– Да брось ты, подруга! – засмеялась Яська. – Какой там срам! Приключение! Кстати, а он ничего, твой майор? В смысле, внешне?

– Красавец. Невозможный красавец. Синеглазый такой, темноволосый, на актера похож. Помнишь, Майор Вихрь? Красивый, правда?

– Тогда рожай! – обрадовалась Яська. – Точно рожай! Красивых людей не хватает. И хорошо бы девка, – задумчиво проговорила она. – С мальчишками сложно. Хотя и с девками нелегко…

В конце ноября раздали смотровые. Как сказал Семенов, подарок к Новому году. Смотреть поехали вместе. Баба Катя охала, Нина Васильевна мрачно молчала, Галочка от возбуждения без конца тараторила:

– Неужели дождались, а? Ой, девочки, прямо не верю!

Верочка Павловна была, как всегда, спокойна и сдержанна. Даже Клавдия в последний момент собралась:

– Так, за компанию. Мой-то давно все разведал!

– И что? – встревожились женщины. – Как там?

– Говно, – коротко ответила Клавдия. – Говно на отшибе, не Москва, а деревня. Грязи по колено, дома на одно лицо – еще найди свой.

– А сама-то? Давно городская? – уколола Нина Васильевна.

Клавдия вспыхнула, но промолчала.

В ноябре, как часто бывает, уже выпал первый снежок, пока еще хлипкий и жалкий, но за ночь успело приморозить. Галочка и Нина Васильевна крепко держали Гусю под руку – не дай бог упасть!

От метро ехали на автобусе. Ниночка засекла – почти полчаса! Все погрустнели. Да и пейзаж за окном был не очень. Клавдия не наврала – не дорога, а сплошная ржавая жижа, болото, без резиновых, по колено, сапог не обойтись. Развернутая стройка гудела вовсю – ворчали бульдозеры, неспешно ворочались подъемные краны, стучали отбойные молотки, из бытовок торопливо выскакивали рабочие в касках, и действительно – ни одного деревца! Да ладно деревца – не было видно ни магазинов, ни аптеки, ни поликлиники, ни детского сада… Одно слово – новостройка.

Свой дом отыскали с трудом – и здесь Клавдия не соврала.

Притихшие и расстроенные, все молчали. Только Гусе все нравилось.

– Ой, девочки! – восклицала она. – Какие просторы! Какие дома симпатичные – светлые, чистые, не то что наши древние монстры! Да что вы расстроились? Да все нам построят! И магазины построят, и садик! И школу, да, Клав? И поликлинику, баб Кать! Все будет!

Гусиного пыла никто не разделял. Зыркнули на нее, как на врага.

– Ой, Ирка! – покачала головой Нина Васильевна. – И в кого ты такая юродивая?

– Ясно дело в кого, – тихо буркнула баба Катя.

В свой подъезд вошли молча и осторожно, оглядываясь – подъезд, пахнувший побелкой и краской, вид имел нежилой. Так же, как и заляпанная лестничная клетка, и темно-зеленые мрачные стены. Переглянувшись, толкнули дверь в квартиру – оказалось, что в однокомнатную. Комната шестнадцать метров, кухня шесть – все в точности, как в ордере. Прихожая в три метра, ванная, туалет.

Первой оживилась Галочка:

– Ой, а хорошо, правда? Сейчас у меня двенадцатиметровка, а здесь целых шестнадцать! А ванная, девки! А кухня! Лично мне очень нравится! – Галочка выглянула в окно. – Обживем, девочки! Зато будем жить, как люди, теперь я невеста с квартирой!

– Ничего хорошего, – отрезала Ниночка. – Что тут хорошего после нашего центра? Клава права – как есть деревня! А я, между прочим, коренная москвичка, родилась возле Елоховской!

– А я на улице Горького, – вздохнула Вера Павловна. – Тоже не из деревни.

Громко расплакалась баба Катя. Неожиданно всхлипнула Галочка.

Гуся вышла на балкон.

– Девочки, какие просторы! – крикнула она. – Скорее сюда! Вон лес за дорогой! А тут будет парк, я читала! И магазины построят, вы не волнуйтесь! Даже универмаг обещают!

– И полуклинику! – подхватила Клавка. – Мне мой сказал!

– Полуклинику! – буркнула Ниночка. – Да уж, москвичка!

Дружно высыпали на балкон. И вправду просторы. За Кольцевой виднелись темный хвойный лес и большое, уже пожухшее, осеннее поле.

– А воздух, воздух какой! – втянула носом Гуся. – Нет, вы понюхайте! Не то что в нашем любимом центре – одна гарь и бензин!

Переезжали к Новому году. Повезло – и Гуся, и Ниночка, и баба Катя оказались в одном подъезде. Только Галочка и Вера Павловна не захотели на первый этаж и заселились в соседний. Бравый подполковник, так и не потерявший надежду на Ниночкину взаимность, заселился прямо над ней. Милиционер с семейством оказались в соседнем доме, ближе к автобусной остановке.

– По блату, – шепнула Клавка. – А что, доблестной советской милиции почет и уважение!

Переехали в два дня, первых, как самых слабых и беспомощных, перевозили Гусю и бабу Катю.

Переезд на себя взял бестолковый Генка, сын бабы Кати.

Грубоватые и веселые грузчики таскали мебель и упакованные тюки, клянча на бутылку. Гуся уже было приготовила деньги, но тут вмешался Генка.

– Ты, Ирка, уши заткни! И разобрался по-свойски.

Вещи занесли и свалили в центре комнаты. Мебель смущенно жалась по стенкам. Присев на стул, уставшая Гуся смотрела по сторонам. «Ну здравствуй, новая жизнь! Какой ты будешь? Пожалуйста, будь милосердна! Мне и так не очень легко».

Выпив чаю, Гуся рухнула на кровать. Совсем не было сил.

– Завтра, все завтра, – шептала она. – А сегодня простите.

Проснувшись, она не сразу поняла, где находится. За окном, вместо привычной тишины, грохотали строительные машины, визжала и стрекотала техника и раздавались громкие крики рабочих. Гуся растерянно рассматривала незнакомые светло-бежевые обои в коричневый блеклый цветочек, непривычно белые потолки и желтый, блестящий, в крупную клетку, линолеум.

Кряхтя – разболелась спина, – она сползла с кровати и босиком прошлась по квартире. Ванна, унитаз, плита. Окна, заляпанные побелкой. И незнакомый чужой пейзаж за окном. Она долго стояла у окна, до конца так и не понимая, что произошло в ее жизни. Все это в голове не укладывалось, не утрамбовывалось, как говорила Яська.

Как много всего произошло за этот странный год – никогда в ее жизни не было столько событий. Беременность, переезд, новая отдельная квартира – собственная, на двоих, ее и… ребенка! Улыбнувшись, Гуся погладила живот. «Мамочка, папа, родные мои, а вы так и не дождались. А как вы мечтали, как строили планы! А вот теперь мы будем жить за вас. Я и ваш внук».

И Гуся снова погладила уже прилично выпирающий живот. Там, внутри, произошло слабое, нежное и деликатное движение. Улыбнувшись, она всхлипнула и принялась за дела. Дел было море.

В конце мая расцвели посаженные на общем субботнике деревца – совсем еще тоненькие, слабые прутики, сгибающиеся на ветру. Следом вылезла молодая и свежая травка. Поглядывая по сторонам и покачивая коляску, Гуся сидела на лавочке.

Не соврали – район, надо сказать, к весне преобразился. Невдалеке от центрального сквера виднелся только что открывшийся гастроном, но по привычке за продуктами многие ездили в центр, на улицу Горького. Конечно, гастроном был бедноват, но картошку, лук и молоко тащить из центра нужды не было.

Открылись и аптека, и полуклиника, как говорила милиционерша Клавка. И детский сад, и школа – в общем, началась жизнь. Постепенно – куда деваться – обживались и понемногу привыкали к новому месту, находя в нем достоинства и даже радость: «У нас тако-ой воздух! И лес за окном, а за лесом река!»

Нина Васильевна мечтала об осени.

– Я, девоньки, заядлый грибник. Вот увидите, буду носить вам корзинами.

По субботам собирались у Галочки – Вера Павловна пекла пироги, пили чай, вспоминая прошлую, казавшуюся теперь такой чудесной и счастливой старую жизнь. Май был холодным, но уже отчетливо пахло весной, и на сквер выползли жители – греясь на солнышке, ворчали старики, катали коляски мамочки, детвора гомонила в песочницах. Жизнь!

Гусе все нравилось – и тоненькие деревца с липкими свежими листиками, и молодая, нежная травка, и новые скамейки, немного липкие от голубой свежей краски. Да и к маю почти все подсохло и стало почище – солнце высушило дорожки, а короткие весенние дожди смыли пыль и песок. Красота! На скамейке, рядом с Гусей, подремывала баба Катя.

Гуся глянула на часы – ох, надо успеть! И потрясла соседку за плечо.

– Баб Кать, просыпайся! В гастроном опоздаю, скоро обед!

Испуганно вздрогнув, та открыла глаза:

– Ой, заспалась! Разморило! Беги, Ирка, беги! Хлеб не забудь и кефир! И если селедочка будет!

Словно что-то почувствовав, в коляске заерзала Машка.

Гуся встревоженно заглянула вовнутрь. Дочка открыла огромные, синие, как небо, глаза и удивленно смотрела на мать. И вдруг улыбнулась, показав блестящие бледно-розовые десна.

Гуся немного нахмурилась и делано строго сказала:

– Это что еще такое, Маша? Что это за фокусы? Тебе еще час надо спать!

Но засыпать Маша не собиралась.

– Иди ты, баб Кать, – вздохнула Гуся. – Девица проснулась! Уйду – разорется, ты ее знаешь!

Разочарованно зевнув и по-старушечьи закряхтев, баба Катя неохотно поднялась с лавки. Сидела бы и сидела! Пригрелась на солнышке. Идти в магазин ей совсем не хотелось. Но делать нечего: Машка – известная скандалистка, ей ее не уложить. И баба Катя медленно побрела к гастроному.

– Молока и хлеба, – вслед ей выкрикнула Гуся. – Не забудь!

Не оборачиваясь, соседка досадливо махнула рукой.

Подоткнув одеяльце и положив дочь на бочок, Гуся присела на скамейку. Обязательно, обязательно надо уложить, не выспится – даст жару, знаем мы эту принцессу!

Гуся осторожно заглянула в коляску. Дочка, кажется, засыпала. Чуть подрагивали длиннющие густые черные ресницы, прикрыв невозможно синие, как море, глаза. Яркий, похожий на маленький бантик, ротик умильно зачмокал. Из-под чепца выбивались жесткие, совсем не младенческие темные кудри.

– Красавица моя! – гордо улыбнулась счастливая Гуся.

И это была чистая правда.

Монотонно покачивая коляску, Гуся почувствовала, что и ее разморило – не ровен час уснет.

Но сопротивляться не было сил, и Гуся блаженно прикрыла глаза.

– Ира, Ирина?

Вздрогнув, она открыла глаза.

– Юра? О господи! Ты? Не ожидала.

– В няньках? – кивнув на коляску, с сарказмом осведомился он.

– Моя! – улыбнувшись, гордо ответила Гуся.

Удивившись, он кисло поморщился.

– А-а-а! Ты переехала? Вас расселили?

– Да. Теперь живем в отдельной – так здорово! Есть недовольные, но лично мне…

Усмехнувшись, он перебил ее:

– Ну а ты, как всегда, всем довольна? Я угадал?

Гуся кивнула:

– А ты как в наших краях?

– Я-то по делу, – буркнул Юрий, похлопав по портфелю. – Рукопись завезти. Кстати, ты не знаешь, где дом сорок восемь корпус два?

Гуся пожала плечами.

– Да кто здесь поймет, сами блуждаем.

Юрий пристально и внимательно разглядывал бывшую жену.

– А ты изменилась.

– Постарела? – усмехнулась Гуся.

Юрий смутился:

– Да все мы, знаешь ли, не молодеем. Да нет, я не об этом.

Переспрашивать Гуся не стала.

– Ну а как… вообще? – осторожно, словно раздумывая, спросил бывший муж.

– Вообще? – Она удивилась вопросу. – А вообще все замечательно! Я счастлива, Юра, и все у меня хорошо. А у тебя? Как у тебя, Юр?

– У меня? – казалось, он удивился вопросу. – И ты еще спрашиваешь? «У меня!» Ты издеваешься? – Лицо его перекосилось – Да как ты могла!

– Я? – растерянно повторила Гуся. – Юра, что я могла?

– Что? – переспросил он. – Дурочкой не прикидывайся, помню, ты это умеешь. Как ты могла, Ира! Как могла оставить меня с ней! С ними? Да, да, с ними двумя! Как ты могла вот так взять и уйти!

– Я? – пробормотала обалдевшая Гуся. – Как я могла? – Покачав головой, она рассмеялась и повторила: – Я! Ой, Юр! Ну ты, ей-богу, даешь! – И, отсмеявшись, спросила: – А твой роман? Он вышел?

Лицо бывшего мужа болезненно скривилось.

– Роман? – со злостью переспросил он. – Радуйся, его так и не взяли.

В коляске захныкала дочка, и Гуся встревоженно заглянула внутрь.

Да, просыпается. Теперь уже точно не уложить. Гуся глянула на часы и вздохнула: пора! Время кормления, а Машка та еще обжора, попробуй не дай вовремя! Коротко глянув на бывшего мужа, она поспешила попрощаться:

– Юра, мы пойдем, не обижайся. У нас режим и все по часам. Она у меня, – Гуся расплылась в счастливой улыбке, – ждать ни минуты не будет, точно устроит скандал.

Не переставая качать коляску, сосредоточенная и серьезная, небрежно кивнув бывшему мужу, Гуся заторопилась в сторону дома.

Она уходила все дальше, отдалялась от него и вот уже почти скрылась – тонкая, все еще изящная, несмотря на полнивший ее, немодный, громоздкий, какой-то старушечий плащ. За поворотом уже не видно было светлой, в незабудках косынки и неуклюжей, грязно-розовой, с белой поперечной полосой коляски, а Юрий еще долго, удивленно и растерянно, не замечая, как дрожат руки и губы, смотрел ей вслед.

Но Гуся не обернулась.

Любит – не любит

Тогда Юля почти дошла до маразма – заливаясь слезами, обрывала лепестки огромной садовой ромашки, растущей на даче, и, как в бреду, шептала сухими, обветренными и искусанными губами:

– Любит, не любит… К сердцу прижмет, к черту пошлет…

Всегда выходило по-разному: и любил, и не любил, и прижимал к сердцу, и посылал к черту. Да и зачем портить цветок, когда все и так понятно – послал. К черту, к дьяволу, к такой-то матери, на верную смерть.

Она и не надеялась, что выживет. Даже не так: ей жить не хотелось. Жизнь без Пети? Зачем, для чего? Нет, это не жизнь. Не жизнь, а вечная мука. Зачем мучиться? Если нет смысла, цели, планов и замыслов, тогда это просто тупое и безнравственное существование. Зачем вставать, идти в ванную, пить чай, есть осточертевшую яичницу, надевать платье и туфли, идти на работу, возвращаться с работы, съедать котлету с пюре, снова пить чай, чистить зубы и ложиться в кровать? Зачем, для чего?

С Петей была расписана вся жизнь, от и до. Он обожал строить далеко идущие планы: все четко, по пунктам, детально и основательно. «Педант», – смеялась Юля. Кто-кто, а она уж точно не была педантом.

– Итак, свадьба весной, – бубнил он. – Как только все расцветет и зазеленеет, первые липкие листики, набухшие почки сирени, прохладные вечера. Ты же любишь весну, Юлька?

Она любила. Тогда она любила все – май, июнь, июль, август. И дальше по списку. Все любила и всех. Потому, что любила его, Петю.

Весна и его и ее любимое время года. Даже в этой мелочи они совпали. Они во всем совпали, во всем. Когда это в очередной раз выяснялось, Юля ахала и всплескивала руками:

– Нет, так не бывает! Петька, мне даже страшно!

А он смеялся:

– Ничего особенного, просто мы предназначены друг для друга. Бог не одну пару лаптей содрал, пока нас собрал!

А вообще Петр всегда рассуждал обстоятельно, находя аргументы. В отличие от Юли он всегда находил аргументы. У него, технаря, на все были ответы. Как в конструкторе, где все идеально входит в нужные пазы, или как в пазле. Но пазлов в те времена еще не было.

А Юля продолжала восхищаться:

– Нет, Петька! И это? Нет, ты только подумай!

Он снисходительно посмеивался. По-взрослому, подчеркивая, что она наивная, неискушенная, маленькая девочка. А он, разумеется, взрослый мужчина.

Эта была немножко игра, в которую оба играли с большим удовольствием. Иногда Юля думала: «А он вообще понимает, какая я на самом деле? Он понимает, что я сильная, смелая, даже отчаянная? Он ведь умный». Но Петру нравилось ее опекать, оберегать, защищать. Нравилось быть мужчиной. «Ну и ладно, не будем его разочаровывать, – хихикала она с подругой Лелькой. – Сила наша в нашей слабости». «Ой, только без этих пошлостей!» – притворно стонала Лелька.

Да, им нравилось одно и то же: фильмы, книги, спектакли. Оба любили зеленый цвет. Зеленый и желтый. Оба выбирали не море и жаркое южное солнце, а тихую подмосковную речку с темными, загадочными заводями и страшноватыми водоворотами, холодную воду, от которой немного сводило ноги, крутой бережок с вытертой желтоватой травой, темный, вязкий речной песок, так отличающийся от морского. Раскидистую ольху, щедро дававшую тень, унылую, грустно склонившуюся иву, и правда плакучую! Им нравился почти неслышный, убаюкивающий шепот листвы, божья коровка, смешно щекочущая руку, зудящее жужжание прозрачнокрылых и пучеглазых стрекоз, порхающие коричневые шоколадницы и салатовые лимонницы, бесцеремонно приседающие на розовые соцветия иван-чая. И пение птиц – недовольный, как будто рассерженный, треск бекаса, нежный свист чечевицы, неравномерный пересвист дрозда, ворчащее уханье филина, попискивание горихвостки, цвиканье ласточек, нежные, чуть дрожащие жалобные вздохи славки, а уж про ночные переливы невзрачного соловья и нечего говорить – они слушали его, и сердце падало от восторга.

И надо же, оба оказались заядлыми и опытными грибниками. Ревниво подглядывали друг за другом – наклонился, замешкался. Значит, нашел?

Из леса возвращались усталые и, отдохнув, располагались на маленькой терраске – пересчитывали, раскладывая по кучкам, улов, его и ее. Кто победил? Вернее, пересчитывала Юля, зануда. А Петя сидел в кресле-качалке и снисходительно посмеивался:

– Ну что? Каков счет? Только не жульничай, Юлька! Я тебя знаю! Подбросишь втихушку пару моих боровиков в свою жалкую кучку обсыпавшихся сыроег и объявишь себя победителем.

Она делала вид, что обижалась. И от якобы обиды действительно воровала боровики: «Ничего, не будешь вредничать. А парочка беляков мне не повредит!»

Когда она объявляла счет, он отмахивался:

– Ты все равно победила, Юленция! Потому что просто ты лучше меня.

Ну вот уж нет, она так не считала. Петя, именно он был лучшим: самым добрым, самым красивым, самым смелым и самым честным. Самым умным и образованным. Самым терпимым и терпеливым. Самым нежным и самым трепетным. Самым-пресамым! Во всем! А Юля… Нет, и она ничего, кто же спорит? Но ей до него как до луны – так говорила Лелька.

Юля была совершенно уверена – людские пороки, даже самые безобидные, ее Петю не коснулись. Ни зависть – она-то могла, что говорить… Ни злословие – а уж она-то! Ну, впрочем, как все женщины. Ни гнев – она сердилась часто, даже по пустякам. А он был терпим и всегда всех оправдывал, никогда никого не обсуждал и не осуждал – просто образец истинного мужчины. Он был щедрым и легко, без запинки, мог расстаться с последним рублем – купить цветы для ворчливой и вредной вахтерши в общежитии, справляющей именины. Юля бы точно потратила на себя или просто зажала бы, пожалела.

Петя никогда не впадал в уныние, всегда был ровен и спокоен. «Неприятность? И это пройдет. Все проходит, Юленция!» Она злилась: «Ну ты просто царь Соломон!» Что такое зависть, он вообще не понимал: «А это бывает?» А она завидовала, и очень даже часто. Да стыдно признаться: пару раз позавидовала даже Лельке, самой близкой подруге. И чему, господи? Уж Лельку удачливой и счастливой назвать было трудно. А ведь позавидовала ерунде, кожаной куртке. В Москве таких не было, а Лельке привез дед из какой-то там заграницы.

Завидовала библиотеке – у Лельки, вернее у того же деда, она была роскошной. Свободе Лелькиной завидовала – родители развелись и разбежались по новым семьям, «старая» дочь им была до фонаря. Лелька жила с дедом. Точнее, дед жил своей академической жизнью, а Лелька своей, безалаберной и беззаботной. И никто, никогда ничего с Лельки не спрашивал. А у Юли папа военный, а мама учительница. С нее спрашивали, да как!

Тщеславие Пете тоже было не свойственно. А Юле – очень даже. Ей хотелось все – и красивую квартиру, и машину для путешествий, и модную стенку, и ковер с геометрическим рисунком. Мещанка, что говорить.

И еще она хотела детей. Минимум двоих, лучше мальчика и девочку, полный набор.

Петя посмеивался:

– Все будет, Юленция. Не сомневайся. Состряпаем парочку, дело несложное.

Про квартиру с ковром и стенкой она помалкивала – стыдно. Но тут же себя оправдывала: «Я женщина и хочу уюта, что тут такого? Разберемся. В конце концов, Петька такой человек, что возражать не будет. Быт его, как настоящего мужика, мало интересует».

Хотя вот Юлин папа тоже был настоящим мужчиной, вне всяких сомнений. А за порядком в доме следил – попробуй оставить платье на спинке стула или, не дай бог, лифчик с трусами. Будет скандал. И маму строил будь здоров. На обед все, как положено: закуска, первое, второе и непременно компот. Лучше с домашним печеньем или кексом. И правила эти не нарушались. Сварить на обед готовые пельмени? Да маме и в голову это бы не пришло!

Папа был строгим и требовательным, но при этом добрым и любящим. Маму обожал и ничего ей не жалел.

Первые годы прошли в гарнизонах. Юля помнила и поселок Алкино под Уфой, где зимой бывало за сорок, и Шкотово помнила, что в Приморском крае на берегу Уссурийского залива. Именно там она все и узнала про грибы и про птиц. И помнила вечный запах жареной камбалы, которую приносил с рыбалки отец. Помнила деревянную школу с печным отоплением, лес, полный грибов и ягод, болота, красные от клюквы. Клуб, где печально и красиво пел женский хор, кружки для ребят – их вели жены офицеров. Хорошая была жизнь, Юле нравилось! А мама тосковала, рвалась в большой город. «Мне душно», – говорила она. «Какое душно, когда такой воздух», – недоумевала Юля.

Странно: мама была провинциалкой, из Коломны, а папа – москвич, но большого города побаивался.

Когда ей было девять, они вернулись в Москву. Столица ее потрясла и ошеломила, и еще долго она не могла привыкнуть к гулкому шуму, бестолковой суете, вечно спешащему, хмурому, нахальному народу, к огромным очередям и грубым окрикам.

Но кроме этого, в Москве были театры, музеи, парки, кинотеатры и прочие развлечения. Мама говорила, что надо наверстывать. И каждые выходные они отправлялись в музеи и театры.

«Москва – город возможностей, столица нашей огромной страны», – повторял папа, гордясь тем, что его перевели сюда.

Три года жили в общежитии – комнатка десять метров, общая кухня, общий душ и туалет на этаже. Шумно жили и весело – по выходным собирались компаниями, женщины пекли пироги и резали салаты, приносили соленые грибы и квашеную капусту, пели под гитару, и по кухне плыл плотный, слоистый папиросный дым. Дети кричали, ныли, крутились под ногами, хватали со стола пирожки и, конечно, мешали родителям. Тогда их выгоняли во двор. И это было счастьем – на темном дворе лежал снег, поскрипывая, качался старый фонарь, а залитая горка зазывно поблескивала под яркой луной.

Ребятня разводила костерок и жарила на прутиках хлеб, а если повезет, то и сосиски.

Счастливое было время. «Молодость, – вспоминая, вздыхала мама. – Когда ты молодой, все хорошо и ничего не страшно».

Спустя три года им дали отдельную двухкомнатную квартиру черт-те где, в новом районе, в Конькове. Свою! Мама гладила косяки и двери, открывала и закрывала окна и плакала. Отец деловито подправлял рамы, смазывал дверные петли и, кажется, страшно гордился.

– Дожили, Димуська! Дожили до своего, – утирая счастливые слезы, шептала мама.

– А я что тебе говорил? – усмехался отец. – Теперь заживем!

Спустя два года дали и участок. Тоже далеко, почти за сто верст, за Рузой. Шесть соток болота. Ничего, осушили, завезли землю, за лето поставили дом. Не дом – домишко: две комнатки и терраска, она же кухонька. И снова счастью не было предела – свое!

Мама землю обожала и возилась в огороде с утра до вечера.

И скоро на столе появились свои огурцы, редиска, лук и чеснок. И даже своя картошка. Вдоль забора росли кусты крыжовника и смородины, за домиком быстро вымахали три яблони и слива.

Отец занимался только цветами. На клумбах цвели георгины и астры, у калитки красовалась высоченная разноцветная мальва, под деревьями, кругом, цвели ландыши, а на солнечной стороне домика, оплетая всю стены и залезая на окна, бурно и нагло разросся девичий виноград. К осени он расцвечивал домик оранжевым, красным, желтым, багряным. Внутри все было просто: дешевая мебель, ситцевые шторки, грубоватые чашки в красный горох, букет ромашек в синем кувшине. В окна радостно билось веселое солнце, и снова было беспредельное, безразмерное и, казалось, нескончаемое счастье. Мама в ситцевом сарафане, папа в старых трениках, а она, Юлька, в шортах и майке – юная и шустрая, лишь бы сбежать за калитку.

Все кончилось через два года, когда папы не стало. В секунду не стало – инфаркт. Упал он возле сарая. Юля болталась на улице, мама варила обед.

– Ведь никакого предчувствия, дочка, – горько плакала Елена Васильевна. – Если бы я оторвалась от своего дурацкого супа, может, и спасла бы его!

– Не спасла бы, – угрюмо буркала Юля. – Мам, не спасла бы! Врачи же сказали – умер в одну минуту. Не мучайся, мам!

Дачу хотели продать – как теперь там жить? Забили окна и дверь, навесили ставни и, не обернувшись, уехали. По дороге на станцию Юля плакала. С продажей не складывалось – то долго болел жуликоватый маклер, то решались другие, более насущные проблемы. Ну и ладно, стоит и хлеба не просит. Мама напоминала, Юля обещала найти другого маклера, а сама все тянула – как она расстанется с любимой дачей и детством? На дачу не ездили три года. Нет, не совсем так – Юля там появлялась потихоньку от мамы, проверить, что да как, стоит ли любимый зеленый домик с белыми ставнями. Ездили с Лелькой вдвоем, одной было страшно.

Все там пришло в запустение – разрослись яблони и кусты, зарос огород и поляна. Цветы мельчали и вырождались, а те, что покрепче, нагло выпирали из клумб. Дожди размыли дорожки, в доме было холодно, неуютно и пахло мышами. Газеты, которыми закрыли полы и мебель, пожелтели и заплесневели.

Девочки сидели на скамейке перед домом и ели пирожки, купленные на станции. Молчали. Первой нарушила молчание Лелька.

– А Елена Васильевна права – продавайте! Зачем вам все это? – Она кивнула на дом. – Это же сплошные воспоминания, сплошная печаль. Да и сам дом, если честно… сарай.

– Папа строил, – упрямо ответила Юля. – Знаешь, сколько сюда вложено сил? Это память о нем, понимаешь? И никакой он не сарай! Это ты привыкла к хоромам! – обиженно добавила она. – А нам и так отлично. – И, подумав, повторила: – Нет, Лель, не могу. Вот приведу все в порядок и привезу маму – в жилое, не в мертвое. Ну поплачет она несколько дней и успокоится. Зато все лето будет на даче. Начнет ковыряться в своем огороде. Она деревенская, для нее это жизнь! И потихоньку оттает!

– А это правильно, Юлька! – радостно подхватила Лелька. – Мама здесь, а мы в Москве. Компашки и прочее. Класс, а? И все лето свобода! А свобода, Юль, это самое главное.

Так все и случилось. Постепенно Юля привела дом в порядок. Он проветрился, посвежел и стал похож на прежний, родной и любимый. Наняла алкашей, торчавших у магазина, и они за бутылку быстро и бодро выкосили сорняки и траву. Как сумела, разобралась с цветами и подмела дорожки. Теперь оставалось самое главное – уговорить маму.

Мама плакала и отказывалась:

– Нет, Юлька, нет. Извини. Ехать туда, где умер папа… Нет, дочка.

Потом плакала Юля – она так старалась! Пообижавшись друг на друга, бурно помирились, и, уступив, мама смилостивилась.

В электричке она плакала и нервно поправляла прическу. Со станции до поселка шли медленно, не разговаривая. Обеим было тревожно.

Мама долго стояла у калитки, все не решаясь шагнуть на участок. Юля терпеливо ждала. Мама медленно брела по участку и, что-то приговаривая, гладила цветы и стволы деревьев. Посидела на лавочке, сбитой отцом, снова плакала и никак не решалась войти в дом.

Юля готовила чай и поглядывала в окно. Разложила привезенные бутерброды, расставила чашки.

– Мам, – крикнула Юля, – чай остыл!

Наконец мама встала и осторожно ступила на терраску.

Потом обошла домик, открыла окна в их с отцом спаленке, поправила скатерку на журнальном столике и пошла в кухню.

Чай пили молча.

– А хорошо тут у нас, – нарушила молчание мама. – Такая красота, правда, Юлька?

И Юля поняла, что победила. В тот день мама осталась на даче, а она поспешила в Москву – у Лельки намечался «славный вечерок» с приятелями из академического поселка, где жил ее дед.

Лелькина квартира в самом начале Ленинского, аккурат напротив Первой градской больницы, была огромной, полутемной и очень запущенной – какая из Лельки хозяйка? В доме, спроектированном архитектором Щусевым, простые люди не жили. В квартире пахло старым деревом, прошлогодней пылью и ветхими коврами. Дед большую часть времени жил на даче, родители появлялись редко, наскоками, а Лелькина бабка умерла совсем молодой. Ее фотографиями были увешаны и дедовский кабинет, и его одинокая спальня.

Бабка была красавицей – гордо вскинутая голова на длинной шее, светлые, в пол-лица, глаза, русые косы вокруг головы, прямой нос, красиво очерченный рот. Хозяйка, аристократка, красавица. Дама.

– Да нет, какая там аристократия! – махала рукой Лелька. – Обычная мещанка из семьи торговца бакалейной лавки. Дед увидел ее в Волочке, где был по каким-то делам. Зашел в лавку и обомлел, влюбился до смерти. Так и мотался в Волочок чуть ли не каждую неделю, пока не уговорил родителей девушки и саму красавицу. Бабке тогда было семнадцать, лучшая невеста в городе.

Дед рассказывал, что она на него не смотрела – хлипкий, мелкий, да еще и старше почти на десяток лет. Да и слишком заумный. О чем с ним говорить?

Но пылко влюбленному упорства было не занимать.

– Таки достал бабульку, – смеялась Лелька. – Допек, заколебал, взял измором. Такому, как дед, лучше дать, чем объяснить, почему не хочется! В общем, поженились они, и дед увез Леокадию в Москву. Бабка была неглупой, по-житейски даже умной, был в ней и юмор, и ирония, и самоирония. Посмеивалась: старый муж – совсем неплохо, овдовею еще молодой, вот тогда заживу!

Как ни странно, Леокадия, по-домашнему Леля, полюбила старого мужа, и жили они хорошо. Дед боготворил и обожал свою Лелю сразу поставил ее на пьедестал. Вся жизнь была ради Лелички, ради ее блага. Бедствовали недолго – через лет пять дед получил Сталинскую премию и вместе с ней – квартиру, машину с водителем и дачу на двух гектарах.

Словом, все получилось. Леличку дед не обманул, обещания сдержал, а вот она нет… Не осталась Леля молодой, обеспеченной вдовицей с богатым приданым. Умерла глупо, нелепо – сломала ногу, ерунда, правда? Сколько людей ломают конечности! А Леле не повезло: оторвался тромб. Ей было всего тридцать три, уму непостижимо. Говорили, в гробу лежала такая красавица, что люди не могли оторвать глаз.

Их сыну, Лелькиному отцу, было всего восемь. Воспитала его домработница, деревенская девушка Аннушка. Через пять лет дед на этой Аннушке женился – абсолютно классический сюжет. Мальчику Аннушка заменила родную мать. Казалось, что покой и счастье снова вернулись в квартиру на Ленинском. Но через восемь лет дед снова остался один – и Аннушка покинула его раньше времени. А ведь была младше на двадцать лет! Такая судьба.

Лелькиного деда, Александра Ильича, маленького, сухонького, сморщенного, похожего на гнома, Юля видела не единожды. Но все мельком – в разговоры дед не вступал, молча кивал и удалялся к себе. Глупые девичьи дела и разговоры его не интересовали.

После развода родителей Лелька осталась за хозяйку. Ей тогда было тринадцать. Лелька и порядок – вещи несовместимые. Раз в месяц квартиру убирала фирма «Заря», еду покупали в кулинарии. Дед ни на что не жаловался, в хозяйство не лез и внучку не поучал и не воспитывал. А вот денег давал немерено – у Лельки всегда их было полно.

Лелька ездила и к матери, и к отцу, но отношения были формальными и не близкими – они давно друг от друга отвыкли.

Учиться Лелька не желала – так, перекатывалась с тройки на двойку. А вот читала запоем. Еще бы – такая библиотека! Юля сделала фотографию – Лелька лежит на диване, перед ней тарелка с солеными черными сухариками, обгрызенное яблоко и раскрытая книга. Вид серьезный и счастливый. Это все, что ей нужно.

– Вот оно, счастье, – вздыхала Лелька. – Лежала бы так всю жизнь.

– Вряд ли, – отзывалась Юля. – Не выйдет. Тебе нужно социализироваться и входить в жизнь.

– Да? – злилась Лелька. – А зачем, не скажешь? Если я и так счастлива?

Юля терпеливо объясняла:

– Институт, замужество, дети. Или ты обойдешься без этого?

– Да запросто! – смеялась подруга. – Ты же знаешь, мне эти щи, борщи и котлеты до фонаря. А сопли, вопли и пеленки? Это вообще! А чужой храпящий мужик со своими капризами? Нет, никогда и ни за что, даже не уговаривай.

– Влюбишься и забудешь о своих принципах, – усмехалась Юля. – Встанешь у котлов и у корыта как миленькая.

– Ага, сейчас! – смеялась Лелька. – Прям разбежалась!

Но в десятом классе Лелька проснулась и с головой, словно наверстывая, пустилась во все тяжкие.

В огромной академической квартире гудели с утра до вечера. Компании были разные, разношерстные, порой даже странные. То на «флэт» набивались длинноволосые хиппи в драных джинсах, покуривающие травку. То интеллектуалы из МГУ и Бауманки, то странные, размалеванные, сильно выпивающие девицы, гордо называющие себя красивым словом «путана». А то и все вместе – «винегрет» этот был таким забавным, что можно было сидеть в кресле и просто наблюдать за странной, такой непохожей публикой. Одно слово – театр.

Лелька была бессребреницей и транжирой, вываливая на стол все, что было в холодильнике. А паек у деда был увесистым – тут тебе и «разноцветная», как говорила Лелька, икра, красная и черная, и деликатесная копченая рыба, и импортная ветчина, и сухие колбасы. Ошеломленный и непривыкший к такому роскошеству, вечно голодный студенческий люд сметал все за пару минут. А Лелька, добрая душа, только посмеивалась. Юля злилась и негодовала: «Еще чего!»

В общем, взялась контролировать, от Лельки проку нет. Икру, севрюгу, ветчину прятали – перебьетесь! Жрите вареную колбасу и шпроты, не баре!

На этой самой Лелькиной хате на одной из вечеринок, в одну из суббот, Юля и повстречала своего Петю. Петра, Петюшу, Петрушу, Петеньку. Самого лучшего парня на свете. Влюбилась сразу, как только увидела.

Он был очень хорош собой – высокий, русоволосый, широкоплечий, сероглазый. Настоящий былинный герой. Но главное – улыбка. Тихая, еле заметная и очень доброжелательная. Не ухмылка, а именно улыбка. Пришел он с приятелем и девицей. Кто эта девица, а главное – чья, его или друга? Непонятно, но Юля задергалась.

Схватив Лельку за рукав, утащила в угол.

– Кто это? Знаешь его?

– Кого? – хлопала глазами поддатая Лелька. – А, этого! Не, не знаю. А что, запала? Ну сейчас разберемся.

– Я тебе разберусь! – прошипела Юля. – Только попробуй!

Икнув, Лелька испуганно закивала.

В общем, с той вечеринки Юля и Петя ушли вместе. Шли по заснеженной улице и молчали.

Как хорошо было вместе молчать!

Им повезло – успели в метро. В полупустом вагоне Петя осторожно взял ее за руку. А она, неопытная и неискушенная, совсем не смутившись, положила голову ему на плечо.

Они сразу всё поняли. Всё. Их встреча – судьба. Они друг для друга – судьба. Им предначертана долгая, счастливая семейная жизнь. Так к чему кокетничать, мучить друг друга, выпендриваться и ломаться? Не надо никаких вступлений и предисловий – вообще ничего такого не надо: ни цветов, ни прогулок по улицам, ни темных залов кинотеатров, ни сырых полутемных подъездов. С первой встречи они – будущие муж и жена. Какое счастье, что встретились они так быстро, не теряя времени на пустяки, не распыляясь на ненужные встречи и отношения, нашли друг друга и теперь уже не расстанутся. Никогда.

Они еще долго топтались у Юлиного подъезда, а февральский мороз набирал обороты, и Петя грел ее руки, вглядываясь в ее лицо, и уговаривал идти домой – вдруг заболеет. Но она наотрез отказывалась и беззастенчиво врала, что совсем не замерзла.

Назавтра Петя позвонил с самого утра и сказал просто и честно, без всяких заходов и предисловий:

– Ты знаешь, Юленция, за ночь я очень по тебе соскучился. Как будто не видел тебя тысячу лет.

Она сразу ему поверила. Конечно, поверила! Потому что тоже ужасно, невыносимо соскучилась!

А надо было заниматься. Заниматься, не вылезая из-за стола, – впереди выпускные и вступительные. А голова была пуста, как воздушный шар. Ни одной мысли. Какой институт, какие выпускные?

Вечером они встретились, потому что оба понимали – до следующего дня им не дожить. Если не посмотреть друг другу в глаза, не взять друг друга за руки. И наплевать на все остальное. В конце концов, в армию ей не идти. Провалится в институт – пойдет работать. И высшее образование от нее не убежит. А если и убежит, то и это она переживет.

Мама, конечно, все поняла, и начались скандалы: «Накануне выпуска? Накануне вступления в жизнь? Где твоя голова, где мозги? Как же так можно, Юля? Первая любовь? О, это главное! – Мама не скрывала иронию. – А отложить никак? Ну, хотя бы на пару месяцев?»

Юля молчала.

А Елена Васильевна не замолкала:

– Господи, сколько еще будет этих парней! А ты как в омут головой. А ведь неглупая девочка! Неглупая и ответственная. И где твои мозги, где ответственность? Набралась от своей дуры Лельки? – И финал-апофеоз: – Слава богу, что этого не видит папа!

Юля в дебаты не вступала, понимая, что бесполезно.

Мама ничего не поймет, как ни старайся. Не тот она человек, чтобы понять. Да и разговоры подобного рода у них были не приняты. И потом, все равно ничего не изменится! Ни-че-го! Потому что у них с Петей все слишком серьезно. И она не станет отказываться от счастья из-за маминых амбиций.

Петя был студентом МИФИ – будущий физик. Серь езный институт, туда дураков не берут. Как и случайных людей. Он будет ученым. Большим ученым. А она – женой большого ученого. Будет служить ему и во всем поддерживать. Он будет главным. А она – она будет просто женой. Поддержкой, утешителем, плечом, тихой гаванью, родной и уютной пристанью. Она будет варить обеды, гладить рубашки и рожать детей. Они уже договорились – детей будет двое. Эх, хорошо бы мальчик и девочка. Старший – мальчик, защитник и помощник, и младшая – девочка, куколка и красавица. Да ладно, она согласна на любой вариант – как уж получится!

Экзамены на юрфак Юля провалила – срезалась на истории. Ничуть не расстроилась, вот ни капельки! Выскочила на улицу и увидела Петю – на его и без того серьезном лице читались волнение и тревога.

– Все! – закричала она и, подбежав к нему, обхватила руками за шею. – Все, я свободна!

Он не понял:

– В смысле – свободна? А сочинение?

– Не будет никакого сочинения, – решительно и дерзко ответила она. – Я свободна. Я срезалась, понимаешь? Завалила! И все на этом закончилось! Ну что, на речку? Погодка-то, а?

Конечно, храбрилась. Не убивалась, но расстроилась – приятного немного. Да и перед Петей неловко. Про маму она старалась не думать.

Утешала свобода. Впереди у них почти целый август! Целый прекрасный, длинный август, со всеми поездками и путешествиями, со всеми приключениями и радостями! Поездки в любимые Раздоры, мелкая теплая речка, сон под раскидистой осиной, запах сосновых иголок и чуть отдающий тиной запах воды. И еще теплое солнце, а главное – он, ее Петя. Его рука, его плечо, его грудь, его губы – весь он! Ну правда, что может с этим сравниться? Да и вообще – что может сравниться со счастьем?

Нахмурившись, Петя молчал.

Юля, испугавшись, дернула его за руку.

– Петь! Что такого случилось? Ну провалилась, поступлю в следующем. Позанимаюсь и поступлю. В сентябре пойду работать. В поликлинику у дома, например. Я видела объявление – требуются работники в регистратуру. Утро – вечер. Здорово, да? Полдня свободы!

– Юль, – тихо ответил он, – жизнь состоит не из одной свободы. И если честно, я очень расстроен, потому что виноват во всем я. Если бы не я, взрослый болван и эгоист, ты бы поступила! Потому что ты умница, Юль. А я – кретин.

Она отчаянно запротестовала:

– Ты тут совсем ни при чем!

– Я при чем, – упрямо повторил он. – Я должен был оставить тебя в покое. Обязан. Чтобы ты занималась и поступила. А я так скучал по тебе! Короче, нет мне прощения.

– Это я, слышишь, я! – закричала Юля. – Я не могла прожить без тебя дня! Это я считала часы! Это я не могла дождаться утра, чтобы тебе позвонить! И на этот институт, – кивнула она в сторону здания, – мне наплевать, понимаешь? Мне на все наплевать, Петя. Даже на маму… Я счастлива и не могу с тобой расставаться! Вообще не могу! А что, – усмехнулась она, – жена без высшего образования тебе не подходит?

Он ничего не ответил.

А что делать? Ругаться, посыпать голову пеплом? Он поднял голову и посмотрел на голубое, прозрачное небо. Погода и вправду была замечательной.

– Ну что, и правда в Раздоры? Раз такие дела. Или сначала что-нибудь съедим?

Она развеселилась:

– Не съедим, а сожрем! Я так есть хочу, как будто не ела неделю. К тому же я и обжора! Ой, Петечка! Как же тебе не повезло!

Надо бы позвонить маме, что-то наплести, навести тень на плетень, сказать, что завалили, засыпали, пару раз всхлипнуть, прикинуться убитой горем. Мама сидит у телефона и ждет. Нет, потом. Не будет она портить себе настроение. Маму на жалость не возьмешь, не такой она человек. Да и припомнит все, ничего не упустит. И это ее «я тебе говорила» и «я была в этом уверена». Нет, не хочет она сейчас звонить маме. Хочет быть счастливой – это преступление? Да и потом – все у нее впереди. В смысле, у них!

Их любимое место у речки оказалось свободно – будний день, народу почти никого. Купальника не было, ну и что? Купалась в трусиках, а лифчик – ну его! Она так молода и так хороша собой.

Вода была теплой и ласковой, песок мелким и нежным, крона березы давала полупрозрачную, как вуаль, тень.

Наелись пирожков, купленных на станции, запили лимонадом. И улеглись. Она, как всегда, устроилась на его теплом, родном, самом надежном плече и тут же уснула. Уснула с улыбкой на губах. Потому что счастье.

Вернулась поздно вечером – еще сходили в кино и в кафе-мороженое. Разговор с мамой был коротким и жестким.

– Ну что еще от тебя ожидать? Ты еще ребенка роди, поторопись! Роди прямо сейчас, в семнадцать. И перечеркни всю свою жизнь. Это вполне в твоем стиле! – Хлопнув дверью, мама ушла к себе.

Юле было на все наплевать. Подумаешь! Только крикнула вслед:

– Захочу и рожу, не сомневайся! Разрешения у тебя не спрошу.

Грубо. Наверное, все это от стыда и смущения. Услышала, как мама заплакала.

Юля ушла в свою комнату и легла спать – устала. День был насыщенным и тяжелым. Но еще и очень счастливым. Ничто не может омрачить ее счастье.

Август прошел так, как она и задумала – каждый день любимые Раздоры, речка, объятия, поцелуи. Если подводила погода, бежали в кино или в музей. В самом конце месяца Петя засобирался к своим – его родня, мать и сестра, жили в Ростове.

Как она плакала! Целую неделю без него!

– Возьми меня с собой, я же твоя невеста!

– Невеста, – подтвердил он, – но извини, в следующий раз. Во-первых, мама болеет. А во-вторых, сначала я должен им все рассказать.

Юля обиделась, но виду не подала, понимала – он прав.

Днем Юля торчала у Лельки. Та, разумеется, никуда не поступала, по-прежнему валяясь в кровати, читала и грызла сухари, изредка навещала деда на даче.

Все так же в ее квартире по вечерам собирались компании. Она звала и Юлю, но той идти не хотелось – без Пети вообще ничего не хотелось. Даже жить.

К первому сентября он вернулся. Привез связки вяленой рыбы и помидоры – таких в Москве не было, не помидоры – чудо: сладкие и душистые, как фрукты. Он рассказал, что мама очень больна, прогнозы не ах, да еще Зойка, сестра: пустоголовая, на уме только гулянки.

– Ты про меня рассказал? – Юлька еле сдерживалась, чтобы не перебивать.

– Рассказал, конечно. Но маме, знаешь, ни до чего сейчас. Она очень сильно больна.

Юля обиделась, но виду не подала, хватило ума: ладно, успеется.

В сентябре пошла работать в поликлинику, в регистратуру. Деньги копеечные, но хоть что-то. А вот работка не сахар – вечно недовольные, скандалящие у окошка пенсионеры, огромная, пыльная картотека, плотно заставленная разбухшими историями болезни.

Бесконечные подъемы по лестницам – разнести карты и анализы. Уставала, а так ничего.

Утром Петя был на занятиях, а вечерами они встречались. Почти каждый день.

Мама угрюмо молчала, всем своим видом не одобряя поведение дочери. Молча ставила тарелку с едой, молча сидела у телевизора. Вопрос задавался один:

– Юля! Ты когда возьмешься за ум и начнешь заниматься? Время идет.

– Завтра, – коротко бросала она и уходила к себе. Мама ее раздражала.

Вслед неслось:

– Господи, разве такого мы желали своей дочери? Разве для этого пахали всю жизнь? Бедный папа, какое счастье, что он не видит этот позор!

Юля хлопала дверью.

Как странно: мама ее не понимает, но главное, не желает понять. Как будто самое важное и необходимое – это высшее образование. Ей-богу, смешно! А если она просто будет хорошей женой и прекрасной матерью? Разве не в этом истинное предназначение женщины? Ну и ладно, переживем! В конце концов, ее счастью никто помешать не может. Никто и никакие обстоятельства. Она просто не позволит.

Перед Новым годом остались у Лельки. Ну и, конечно, все и случилось.

Утром, выбравшись из постели, на цыпочках пошла в туалет. На кухне над огромной чашкой кофе – запах его разливался по дому – грустно сидела Лелька.

Увидев слегка опухшую и явно невыспавшуюся подругу, она усмехнулась:

– Ну как? Можно поздравить с обретением нового статуса?

Юля смутилась:

– Да ладно тебе.

– Ладно так ладно. Думаешь, мне интересны подробности? А он, твой Ромео, врубается?

– Во что? – не поняла Юля.

– В конт-ра-цеп-цию, дура, – с усмешкой и по складам ответила та. – Смотри, залетишь. Сама знаешь, что будет!

– Знаю, ага! – наигранно бодро кивнула Юля. – Залечу и рожу.

– Ну да, не забудь, – хмыкнула Лелька. – А главное – не опоздай. И мамашу свою обрадуй – такой сюрпризец, такая добрая и долгожданная весть!

Махнув рукой, Юля ушла. Что они все понимают?

Она сидела на краю кровати и любовалась своим любимым. Самый красивый. Самый мужественный. Самый умный. Самый нежный и самый ласковый. Короче, самый-пресамый. Как же ей повезло…

Почувствовав ее взгляд, он открыл глаза и смутился.

– Юлька! Смотреть на спящего человека не очень красиво!

Она удивленно вскинула брови:

– А это еще почему?

– Да потому, что спящий человек беззащитен. Расслаблен и, скорее всего, не очень красив. Ну в общем, ты поняла.

– Ага, очень убедительно. А про «беззащитен» – так я же на страже! Мух отгоню, врагов порублю. А про «не очень красив»… Ты очень красивый, мой любимый! Всегда и в любом состоянии, за это ты не волнуйся.

Усмехнувшись, он сел на кровати. Нашаривая чужие тапки, недовольно ворчал:

– Ну вот последнее меня очень волнует – в смысле, моя красота. Это, конечно, главное, Юль, особенно для мужика. И это меня сильно заботит!

– А что главное для мужика? – тихо спросила Юля. Петя внимательно на нее посмотрел и задумчиво произнес:

– Ну… я не знаю. Много чего. Честность, например. Верность.

– Ну знаешь, это для всех важно, – возразила Юля, – и для женщин, и для мужчин! Неубедительно, нет.

Слегка нахмурившись он продолжил:

– Ну смелость. Бескомпромиссность. Мужество. – И тут же, вспомнив, обрадовался. – Ответственность, Юлька! Настоящий мужик всегда за все отвечает. За все, понимаешь? За свою женщину, за детей, за свои действия и поступки.

Она улыбнулась:

– Ну тогда я спокойна! Вот то, что ты будешь за все отвечать, – я в этом не сомневаюсь!

Юля почувствовала, что Пете хочется поскорее закончить этот странный, совсем не к месту, разговор.

А вообще-то в тот самый день была между ними какая-то неловкость. Странно – почему? Ведь то, что произошло, – абсолютно нормальный ход событий.

Юля смотрела на себя в зеркало и с радостью и гордостью отмечала, что она изменилась. Не то чтобы это бросалось в глаза, но появилось что-то неуловимое, необъяснимое, странное. Таинственный и загадочный блеск в глазах? Неведомое прежде изящество, плавные жесты и исчезнувшая резкость?

Даже мама, рассматривая ее исподтишка, кажется, замечала какие-то изменения.

В марте Петя сказал, что им надо поговорить, и поговорить серьезно.

Она рассмеялась:

– Валяй!

Начал он занудно и назидательно, почти как ее мать, – ей стало смешно. Перечислял: знакомство с родителями, свадебные хлопоты, деньги, деньги – а их не хватает. Просить им не у кого, да и он никогда бы не стал. Занять тоже не у кого – все друзья бедные студенты. И он решил подработать, другого выхода нет.

С серьезным видом она кивала. Ее разбирал смех – и вправду чистая дурочка, мама права!

Он даже обиделся и прикрикнул:

– Юль! Ну что ты паясничаешь? Что тут смешного или веселого? Замуж собралась, а все еще детство в заднице! Ну что ты хихикаешь? Март на дворе, а ты за учебники не садилась! А в августе, между прочим…

Она перебила:

– Ой, Петь, не надо! Только не это. Мне мамы хватает, а теперь еще ты подключился. Некогда, понимаешь? Работа и ты. Не работать я не могу – мама совсем взбесится. И без тебя не могу! Или попробовать? – хитро прищурилась она. – А вдруг получится?

– На все можно найти время, – пробурчал он. – Про работу я не говорю. А вот про меня… Знаешь, а я готов к жертве: встречаться будем не каждый день, а… ну, скажем, в выходные!

– В выходные? – с растяжкой повторила она. – То есть два раза в неделю? – Она побледнела. – Ну раз ты так решил… Вымаливать свидания я не стану! – И, резко встав, она пошла к двери.

– Юлька! – закричал он. – Нет, ты просто дура! – Он нагнал ее и взял за руку. – Ты думаешь, мне это будет легко? Да я… – Он покраснел от досады и тихо добавил: – Да я вообще без тебя… Дышать не могу. Если не вижу два дня – подыхаю. Честное слово. Но… надо, Юль. Надо. Надо готовиться, без этого никак, понимаешь? В прошлом году я был виноват, в этом морочу тебе голову…

– Я поняла, – усмехнулась она. – Ты, часом, с моей мамой не подружился?

– Вот я и говорю – ты дурочка, Юль! В первую очередь образование нужно тебе. Да и вообще. – Он снова нахмурился. – Я чувствую себя виноватым: сбиваю тебя с панталыку!

– Ладно, – гордо вскинув голову, сказала она, – договорились. Два раза в неделю. В выходные. – И, резко выдернув руку, вышла из комнаты.

Он за ней не пошел. Постепенно замедляя шаг, она шла по бесконечному коридору общаги. Должен догнать, обязан! Он видел, что она страшно обиделась. Коридор заканчивался лестницей. Она обернулась. Никого не было.

Из глаз брызнули слезы. «Ну и ладно. И даже отлично, вполне проживу без тебя! Подумаешь! Посмотрим, как выдержишь ты! А я себя знаю – правильно мама говорит: уж если упрется наша Юлия Дмитриевна, ледоколом не сдвинешь. Но как неохота садиться за постылые учебники! Как неохота сидеть по вечерам и зубрить!

И умолять тебя я, Петя, точно не буду. Подожду, когда сам приползешь и попросишь».

Не приполз. Разумеется, не приполз – какое! Но звонил каждый день. Вкрадчиво спрашивал:

– Чем занимаешься?

– Танцую медленный танец, – отрезала она, – в одиночестве.

Он смеялся:

– Ну и отлично, знаю, что ты не грустишь! Знает он, как же! Сидеть за столом над раскрытой книгой было невыносимо тошно. Юля смотрела в окно. Март от февраля не отставал – был снежным и метельным. За окном, качаясь, скрипел старый фонарь, в желтоватом свете которого оголтело плясали взбесившиеся снежинки. Вправо-влево, как маятник. На окна налипали влажные и рыхлые комья снега и медленно, неохотно сползали, оставляя после себя мокрое, как после дождя, заплаканное стекло.

Тоска. Счастлива была только мама. Ходила на цыпочках – не дай бог потревожить новоявленную абитуриентку! Не причитала, не отчитывала, не поджимала губы. Наоборот, активно принялась за кулинарные изыски – девочке нужны витамины. А какие витамины в марте? С ожесточением терла тазы морковки и яблок, сдабривая все это жирной сметаной, прокручивала дефицитную, дорогущую рыночную курагу с грецкими орехами. Разводила «витамин» – так называлась пропущенная через мясорубку и смешанная с сахаром черная смородина. В общем, старалась изо всех сил. Не забывала и о всяких «вкусностях» – блинчиках с вареньем, пирожках с капустой, тортиках, вафельках, булочках. Самодельный творог – три литра молока и литр сметаны – магазинный есть невозможно, кислятина, а рыночный, кремовый, слоистый, жирный от сливок, им не по карману.

– Мам, – кричала возмущенная дочь. – Ты превращаешь меня в корову! – И тут же хватала еще теплый пирожок.

Про дочкиного кавалера мама не спрашивала, делая вид, что не такое уж это событие, чтобы так углубляться. Таких кавалеров, знаете ли! Есть и есть, ну да, встречаются. Наверняка жмутся по подъездам, целуются – все как у всех, не они одни. И у них с мужем тоже когда-то был пылкий роман. Но как давно это было! Так давно, что и воспоминания почти стерлись, смылись, как переводная картинка – нечеткая, неяркая, водянистая.

Часто думала: «Юлька вырастет, уйдет замуж. И что? Останусь одна-одинешенька на всем белом свете. О господи, только бы попозже все это случилось! Пусть еще пару лет, хотя бы пару лет! А ведь девчонки так рвутся замуж! Дурочки, боятся опоздать! Только бы не выскочила сейчас, за этого Петю! Вполне возможно, он хороший парень. По телефону здоровается, сто раз «извините» и «простите за беспокойство». Но знакомиться я с ним не буду, потому что это дает надежду. Пусть себе шляются по киношкам и целуются в подъездах, как и положено у молодых. Но никаких знакомств и никаких семейных обедов.

Принимать буду жениха, а просто кавалера – много чести. Юлька совсем ребенок, какой уж там замуж!»

Но неловкость испытывала: парнишка не москвич, живет в общежитии, а значит, на столовском питании. Жалко, конечно. Но нет, перебьется. Иначе возникнут обязательства, надежда. Да и о чем она? Сколько еще будет, этих ухажеров? Юлька – девица красивая, стройная, ловкая, языкатая. А первая любовь… Никогда не получается с ней, с первой любовью. Или почти никогда, это опыт и жизнь.

В учебу Юля постепенно втянулась – надоело пялиться в темное окно и лить слезы. Надоело тосковать и скучать, принялась за учебники. Так легче не думать о Пете. По крайней мере хоть пару часов.

Встречались по выходным. Апрель выдался неожиданно теплым и солнечным. Словно разозлившись за затянувшийся март, сразу огорошил и растревожил весной. Расцвела верба, набухли почки на деревьях, проклюнулась первая робкая травка, и народ оживился, ожил – запахло весной, а за ней и лето!

Встречались они у Лельки. Вернее, оставались у Лельки, и мама не возражала – кажется, ни о чем таком не думала. Или не хотела думать.

Кабинет деда, полутемный, забитый до потолка книжными полками, пахнувший неистребимой книжной пылью, с неудобным и жестким диваном, казался Юле с Петей раем.

– Наш первый дом, – шептала она.

Однажды спросила:

– Петь, а когда мы пойдем в загс? Я же теперь твоя жена? Нет, ты не подумай! – заторопилась она. – Мне не нужны все эти загсы и штампы! А вот мама… Она ни за что не согласится, понимаешь? Мама человек старой закалки, и для нее это будет ударом.

– Юленция! – перебил ее Петя нарочито строгим голосом. – Если поступишь, поведу тебя в загс. И даже куплю белое платье. И фату, непременно фату, до пола, хочешь? И ресторацию закажем, не сомневайся. С белыми скатертями и хрусталем и с трехметровым осетром, страшным, как Баба-яга. И с тортом с разноцветными розами. И машину с пупсом закажем, голым и розовым. Пусть загорает на капоте. А капот с разноцветными лентами – все как у людей. Да, и кольцо. Толстенное, жирное такое, купеческое обручальное кольцо! Чтобы все видели: ты женщина замужняя.

Юлька откинулась на подушку и обиженно проворчала:

– Перебьюсь без фаты и даже без белого платья. И без ресторана твоего с осетром – Бабой-ягой. И уж точно без пупса – я что, мещанка? А про кольцо – сам такое носи, а мне достаточно самого тоненького. Не беспокойся, в большие траты тебя не введу. Да и вообще… Что за шантаж? Поступлю – не поступлю? Ты что, спятил?

– Юлька, – перебил он ее. – Это не шантаж. Это стимул. Хочешь замуж – вперед! – рассмеялся он. – Только, – голос его погрустнел, – если по правде – не представляю… – Он замолчал.

Она почувствовала, как ее сердце рухнуло куда-то вниз, бухнуло и остановилось.

– Что ты не представляешь, Петя? – еле проговорила, прошептала мертвыми от страха губами.

– Да все. Где будем жить и на что? Нет, я, конечно же, заработаю, не о чем говорить. Вагоны пойду разгружать. Мыть метро по ночам – кстати, хорошие деньги! Я не про это, за это я не волнуюсь. Я про… жилплощадь. Про комнату, Юль. У нас со свободными просто беда. Семейных свободных уже не осталось, все, черти, переженились, как с цепи сорвались. Да и отдельные дают только с ребенком. Ну или беременным. Общага старая, места мало. Обещают построить новый корпус, но, видимо, для наших внуков, мы с тобой не дождемся. На съемную денег не хватит, не потянем. Еще и продукты, тряпки там всякие… тебе. Парикмахерская. Сложно представить, во что это выльется. А я, Юленция, не хочу, чтобы ты себе в чем-то отказывала. В общем, двум студентам, Юлька, будет тяжело. А ты мамина дочка, ты к этому не привыкла, будешь страдать! Как у тебя сейчас – приходишь в свою квартиру, мама подает и первое и второе. А еще стирает, гладит, приносит продукты и отдает вещи в прачечную. Все правильно, Юль? Я просто боюсь испортить, усложнить твою юную и беззаботную жизнь. А если ребенок? Ты об этом подумала? А тебе надо учиться, окончить институт. Правда, сначала надо туда поступить. – Он улыбнулся.

– Дурак ты, – прошептала Юля. – Какой же ты, Петька, дурак! «Испортить, усложнить»! Какое «испортить», если мне без тебя… Вообще жизни нет? Я всю неделю, всю – понимаешь? – не живу, а страдаю! – Она горько расплакалась. – Только и думаю о выходных. А ты: свадьба, пупс какой-то дурацкий, торт с розами! Думаешь, меня пугает общага? Думаешь, меня вообще что-то пугает? Да и зачем нам общага? У меня, между прочим, есть комната! Моя собственная комната! Где мы и будем с тобой, Петя, жить.

Я так решила. Да и вообще – не о чем говорить. Радуйся, что твоя невеста – москвичка! Вот ведь свезло! Петр хмурился и молчал. Сердце снова противно заныло.

– Ты так решила? – уточнил он. – Ну что сказать, молодец. – В голосе его звучали сарказм и обида. – А мое мнение тебя не интересует? Нет, Юль, так, прости, не пойдет. Такие вопросы решает мужчина, пусть даже обсудив со своей женщиной. И к тебе, к москвичке, я не пойду примаком. Да и с какой такой стати твоя мать должна жить с чужим мужиком в квартире тридцать восемь метров? Привыкать к его привычкам, обслуживать его, стесняться выйти в затрапезе? Ты об этом подумала? Мы имеем право осложнять ее жизнь?

Юля молчала.

– Про пышную свадьбу – шутка. Откуда у нас деньги на осетров и черную «Волгу»? Но я не о том. В общем, Юлька, ты ни о чем сейчас не думай. Просто выкинь из головы, потому что скоро экзамены. Сосредоточься. А после поступления поедем к моим, в Ростов. Пора бы вам познакомиться. Покупаемся в Дону, поездим по окрестностям, съездим на рыбалку. Познакомишься со всеми моими – с семьей, друзьями, соседями! В общем, я обещаю тебе отличный отпуск. А вернемся – и в загс. Если ты, моя прелесть, не передумаешь. Ты же девочка умная, прикинешь, что к чему, и передумаешь, а? – Он грустно улыбнулся. – Может, найдешь себе жениха побогаче, москвича с квартирой. Вот все и решится.

– Не передумаю, – выкрикнула она, – и не надейся. – И тут же добавила: – А может, ты и прав. Надо подумать… Ладно, уговорил. И вообще, зачем мне за такого дурня замуж идти?

– А я о чем? – подхватил он. – Думай, Юль, думай! И притянув ее к себе, зашептал:

– Думать-то можешь, дозволено. Только знай – я тебя никому не отдам, не рыпайся даже.

Поступила в институт Юля легко, сама удивилась. Видела, как счастливы мама и Петя.

А потом был отпуск. И какой! Честно говоря, она такого не ожидала. Красавец Ростов ее покорил – тенистый, зеленый, нахальный и очень веселый. Вроде и провинция, но город не бедный, и это бросалось в глаза. Народ, не замученный московским безумным ритмом, расслаблен, неспешен, разговорчив и очень доброжелателен – южане. Любят пошутить. Может, и не Одесса, но все равно все счастливые и довольные. А рынок! Вот уж где глаза разбегались – раки, от маленьких до огромных, десятки сортов донской рыбы: жерех и линь, красноперка и чехонь, рыбец, толстолобик, щука, форель и давно позабытые осетры и стерлядки. Прилавки завалены яркими, ароматными фруктами. Горы розовобоких, известных на всю страну ростовских помидоров, на разломе сверкающих сахаром, огромные пучки невозможно ароматной зелени, крошечные огурчики, лаковые баклажаны, именуемые здесь синенькими. А прилавки с маринадами и соленьями? От запахов кружилась голова – маринованные сливы и виноград, соленые помидоры и малосольные огурчики с налипшим укропом и дольками чеснока, сало, бело-розовое, с бордовыми прожилками мяса. Юля с Петей ходили по рынку и пробовали, пробовали – отказаться от уговоров улыбчивых продавцов было немыслимо.

Они бродили по тихим улочкам, забирались на самую окраину, обследовали Нахичевань, бывший армянский квартал, старый центр, новые кварталы.

Ну и, конечно, она глаз не могла отвести от Дона, великой, могучей реки. Пару раз съездили на рыбалку, на островки с белым песком, известные только местным. Рыба ловилась, большая и маленькая. Даже Юля, рыбачившая впервые, вытащила приличного судака и здоровенного толстолобика.

На костре сварили грамотную уху, как сказал Митя, строгий и молчаливый Петин друг.

Юля его немножко побаивалась.

– Он всегда такой? – шепнула она.

– Какой? – удивился Петя.

– Ну хмурый. Неразговорчивый. Странный какой-то.

– Не всегда. Раньше он был… другим.

– Раньше? – не успокаивалась Юля. – А почему изменился?

Отведя глаза, Петр нехотя проговорил:

– Невеста у него погибла, Катя. Перед самой свадьбой, за пару недель.

– Авария? – охнула Юля.

– Хуже. Вернее, страшнее. Катьку убили. Вечером, почти у дома. Напали трое подонков, вырвали сумку и стукнули по голове камнем. В общем, ее не спасли. А она была беременна.

– Господи, какой ужас! Сразу две жизни!

– Три, – ответил Петр. – Митьки, считай, тоже нет. Так, делает вид, что живет.

– Их нашли?

– Нет. Наверное, были заезжими. Милиция старалась, ничего не могу сказать. Дело чести. В общем, надо надеяться на высший суд. Иначе… Иначе можно просто сдохнуть.

Какой ужас! И тут они со своей любовью, со своими поцелуями, объятиями, ласковыми словечками и счастливыми глазами! Бедный, бедный Митя! Каково ему на все это смотреть. «Какие же мы счастливые, – думала Юля. – Как же нам повезло».

Петины друзья ей нравились. Все нравились, до одного. Не было дома, где бы их встретили равнодушно или неласково. Южное гостеприимство, помноженное на нескрываемые симпатии и уважение к ее Петьке. Как она им гордилась! Какой он умный, сколько всего знает! Технарь, а любит поэзию, Пастернака читает наизусть: «В тот день всю тебя, от гребенок до ног, как трагик в провинции драму Шекспирову, носил я с собою и знал назубок…» Про любовь лучше никто не сказал. Впрочем, поэзия не ее конек, если по правде.

А как пели по вечерам под гитару эти загорелые и широкоплечие ребята в душноватом, пахнувшем спелым виноградом и молодым вином дворе. Визбор, Окуджава, Высоцкий. Вся ее столичная спесь мигом слетела – вот тебе и бандитский город Ростов! Вот тебе и Ростов-папа! Вот тебе и провинция.

Юля видела: ее Петькой гордятся – студент престижного, сложного московского вуза.

Ей нравилось все – и старые уютные ростовские дворы, убогие, полуразваленные домишки, набитые до отказа самой различной публикой – от учителей и врачей до отсидевших воров и женщин двусмысленного поведения, были и такие.

Каждый вечер, когда наступала прохлада, за огромным дощатым столом, покрытым вытертой клеенкой, собирался весь двор. Весь большой, многонациональный южный двор: русские, армяне, украинцы, татары, евреи, дагестанцы и осетины, грузины и адыги.

Пили вино, пиво или чай, ели фрукты, собранные тут же, во дворе: хрупали грушами, громко втягивали в себя сок из перезрелого персика или сливы. Сплетничали, болтали, делились проблемами – базарили, как они говорили. Обязательно учили жизни молодежь, цеплялись друг к другу, коротко ссорились, успев за пару минут высказать старые обиды и новые претензии, и тут же мирились.

Бывали и стычки посерьезнее, иногда доходило до драк. Но в ту же минуту по шаткой лесенке спускался судья, уважаемый, пожилой человек, которого слушались беспрекословно и который одним окриком и взмахом руки останавливал непристойную сцену.

– Не все так благостно, – усмехался Петя. – Шпаны и бандитов хватает. И стенка на стенку, и район на район – не обольщайся! У тебя взгляд туриста, Юленция.

Но здесь точно уважали стариков, покрикивая, обожали детей, и даже чужим, незнакомым, обязательно совали яблоко или конфету. Соседки подкармливали ребятню из бедных или пьющих семей, жалели их, штопали их штаны и подкидывали на мороженое.

Юля поняла: старый южный двор – это огромная, шумная семья, в которой случается всякое, но если что – на защиту своих встанут все. Маленькая модель жизни и отношений: кого-то любили и уважали, над кем-то насмехались и подшучивали, кого-то недолюбливали, а кого-то и презирали. Для нее, москвички, едва ли знавшей соседей напротив, все это было в диковинку.

Петины мать и младшая сестра Зойка жили в таком же Шанхае, в Богатяновке. Две смежные комнатки и прихожка – так назывался предбанник в полметра, служивший еще и кухонькой, – были на втором этаже, куда поднимались по страшноватой, скрипучей лестнице. На кухне, освещенной тусклой лампочкой, стояла плитка с газовым баллоном. Доска, прибитая к стенке, служила разделочным столиком. Под ним стояли бак с чистой водой, таз для мытья посуды. По соседству – металлический рукомойник, под ним «грязное» ведро. Рядом с рукомойником – ветхое вафельное полотенце.

В комнатках тоже не ах: бедно, но чисто, и сразу видно хорошую, старательную хозяйку – белоснежные, подсиненные занавески, герань на подоконнике. Все в кружевных самовязанных салфеточках, скатерть на обеденном столе тоже вязаная. На скатерти графин с питьевой водой. Холодильник стоял в комнате – маленький, пузатый, он дребезжал и не давал спать по ночам. От его рыка Юля вздрагивала и просыпалась.

С Петиной матерью отношений не было. Странной она была женщиной: молчаливой, тихой – словом, «вещь в себе». Вопросов не задавала, комплиментов не делала. Вела себя так, словно и вовсе будущую невестку не замечала.

Конечно, было обидно.

Петр это видел и успокаивал:

– Да, мама такой человек, и потом болезнь сделала свое дело. Откуда взяться веселью и настроению, если человек знает, что обречен – тяжелое заболевание крови? Вечные больницы, три-четыре раза в год обязательно.

Вид у матери был и вправду болезненный: сухая, с истонченной желтоватой кожей.

Петр говорил, что мечтает отвезти ее в Москву и показать лучшим врачам. Но все, как всегда, упирается в деньги: дорога, гостиница, подарки врачам, питание, проезд на такси.

Юля тихо сказала:

– Послушай! Все не так сложно, как ты себе представляешь. Мама сможет пожить у нас. Рядом с нами неплохая больница. Парк, где можно гулять. Если ее положат, я буду ее навещать. Готовить еду…

Он ее перебил:

– Юлька, спасибо! Огромное тебе спасибо за этот порыв! Я знаю, что ты добрый и благородный человек. Но вешать это на тебя, а тем более на твою мать я не могу. Это мои проблемы – и решать их буду я сам.

Она обиделась:

– Твои? А я тебе кто? Чужой человек или почти жена?

Но на самом деле облегченно вздохнула: да, порыв благородный. Но есть еще мама. И как она это воспримет, можно представить. «Уф, хорошо, что Петька не схватился за эту идею. Это он, а не я человек благородный. А я так, потрындеть, покрасоваться».

Зойка, младшая Петина сестра, днем училась на медсестру, а вечерами напропалую гуляла.

– До добра не догуляется, – злился он. – И в кого она такая дура?

В квартирке было тесно, душно и пахло лекарствами. С самого утра хотелось поскорее оттуда сбежать. Да так и делали – наспех позавтракав, бежали на пляж. А вечерами шатались по гостям.

Наконец Петя решился и объявил о скорой свадьбе. Охнув, мать осенила их крестом и пожелала счастливой жизни. А будущую невестку даже не обняла.

Юля была разочарована. Петя просил не обижаться, повторив:

– Такой уж она человек!

Перед отъездом Юлю вдруг осенило – холодильник! Ну как же так? Петька такой заботливый сын, а этот старый агрегат по ночам не дает спать. Пересчитала деньги – ого! Почти все осталось, почти ничего не потратила.

Встала рано утром, тихо оделась и выскользнула во двор. На соседней улице давно приметила магазин электротехники. В зале стояли холодильники трех моделей: невысокий пузатый «Саратов», чуть побольше «Минск» и маленькая «Бирюса» «Саратов» был самым дешевым.

Подошла к продавцу и в ответ на свой вопрос, как купить, услышала смех.

– Холодильник? – веселился он. – Да вы шо, девушка! Это ж по записи, по талонам! Не, в свободной продаже нет, вы о чем!

Юля поманила его указательным пальцем и наклонилась.

– Слышь, парень! Ты мне мозги не пудри, ага? Я из столицы и все ваши штучки знаю! Короче, десятка сверху и холодильник мой. По рукам?

Обалдевший от ее наглости и столичного напора, парень отер выступивший пот с полного, красного, глуповатого лица, провел рукой по бритой, похожей на футбольный мяч голове.

– Ладно, уговорила.

Юля усмехнулась:

– Много времени не потратила!

Послезавтра они уезжали. С «мячом» договорились – холодильник доставят по адресу через три дня. Занесут прямо в квартиру.

– И попробуй меня наколоть! – грозно шепнула она. – У нас длинные руки!

«Мяч» покраснел.

– Что я, дурак? Не понимаю?

Еле сдерживая смех, выскочила на улицу.

Молодец, Юлия Дмитриевна, пятерка, сообразительная вы наша!

Но что-то кольнуло внутри. Неприятно кольнуло – Петя. Петя с его самолюбием. Как он это воспримет? Вряд ли ему придется по душе ее самовольство.

Ой, ну ладно! Скажет, к примеру, что хотела сделать сюрприз будущей свекрови ко дню рождения! Кстати, не забыть бы выяснить у Зойки, когда этот день рождения. А Петя простит – она же из лучших побуждений!

Накануне отъезда гуляли всем двором – пришли Петькины друзья. Народу было полно, еле расселись. Пили домашнее молодое вино, крепко бьющее в голову и ноги, соседки несли свои угощения – огромные, исходящие соком чебуреки, конечно же, синенькие в разном исполнении – и икра, и соте, и баклажаны с орехами: и по-армянски, и по-грузински, и по-хохлятски, как здесь говорили, и по-еврейски. Несли зеленую стручковую фасоль, жаренную с помидорами и залитую яйцом, здоровенные, пышущие жаром, только со сковородки, котлеты, рыбу всех сортов и размеров: бычков, кефаль, шамайку. Со стуком бухнули на стол большущее ведро только что сваренных раков, и по двору разнесся густой аромат укропа.

Как было вкусно и пьяно! Сидели до рассвета, пели под гитару, танцевали. Счастье! Какое же все это было счастье! Теплый южный вечер, молодое терпкое вино, запахи душистого табака, жареного мяса, вареных раков, арбуза и дынь!

Поезд уходил в полдень. Петина мать собирала детей в дорогу – ящик винограда, ящик персиков, ящик груш и ящик помидоров. Пятилитровая бутыль домашнего вина от соседки Зины. Наволочка вяленой рыбы от друга Митьки. А еще чебуреки, отварная картошка, остатки пирогов и котлет.

Господи, да разве можно все это съесть за какие-то сутки? Потом оказалось, что можно.

Прощались всем двором. Женщины всплакнули, просили Петра не забывать мать. Обнимали Юлю и говорили, что она своя, и это было лучшим признанием.

Мужчины сурово жали руки и желали счастья.

Все уже знали: эта московская девочка – Петькина невеста. Шутили, чтобы молодые не зажали свадьбу.

– Не зажмем, – смущался Петр и прижимал к себе Юлю.

С матерью обнялся коротко, но было понятно – переживает.

Прощаясь с Юлей, будущая свекровь протянула ей колечко – узенькое, золотое, с маленьким синим камушком.

– Не обессудь, – смущенно сказала она. – Недорогое, но памятное. Муж мне на свадьбу подарил. – И, заплакав, она отвернулась.

Чувствуя, что сейчас тоже расплачется, Юлька чмокнула Зойку. У той тоже были глаза на мокром месте. Смущенный Петя щелкнул сестрицу по носу и попросил «быть человеком». Та надулась.

В поезде вдруг стало грустно. Теперь они снова будут видеться нечасто – раз-два в неделю уже хорошо. У нее первый курс, у него четвертый. В общем, праздники кончились, и наступают будни.

Как же хорошо было в Ростове! Эту поездку Юля запомнит навсегда. Такого больше не будет.

Что за бред лезет в голову, что она себе напридумывала? Какое там «навсегда»? Они скоро поженятся и будут ездить туда каждый год! И снова будет теплый южный вечер со всеми его невозможными запахами, и широченный Дон, и белый песок. И пестрый, остро пахнущий рынок со всеми его щедрыми дарами, и старый двор, наполненный родными людьми, и молодое вино, бьющее в голову, и рыбка-шамайка, которой нет больше нигде. И скрипучая до невозможности тесная кровать, и розовая герань на столе, покрытом вязаной скатертью. Все еще будет! И сколько раз! Впереди у них целая жизнь, и они и не думают расставаться, еще чего! Да и кто их может заставить – просто смешно! У них такая любовь, какой почти не бывает.

И все-таки, по дороге с вокзала Юля ревела, как будто провожает Петю на фронт. Дотащив сумки и ящики до двери квартиры, он обнял ее.

– Не зайдешь? – удивилась она.

– Нет, Юлька. Еще надо до общаги добраться, со всеми поздороваться, раздать подарки ну и посидеть с парнями, выпить винца, иначе обида.

Она сморщила нос. А вот она бы с ним не расставалась. А ему, выходит, посиделки с друзьями важнее.

Ну и ладно. Завтра она пойдет к Лельке, чтобы не сидеть, как дура, у телефона! А Петька пусть звонит, переживает. Так ему и надо.

Дары юга мама восприняла с удивлением.

– Ого! Ничего себе. Щедрая, стало быть, женщина Петина мать.

– Это все вместе, в складчину, там так принято. Ой, мам! Как же там было здорово! Такие люди! Здесь таких нет.

– Люди везде одинаковые. При чем тут «там»? – усмехнулась мать. – Просто ты, Юля, как околдована. Стала рассеянной, странной, будто тебя зельем каким опоили. Ничего не видишь вокруг.

– Чего я не вижу? – вскинулась она. – Что такое я пропустила? Это ты, мам, странная – не можешь порадоваться за родную дочь. Ревнуешь, что ли?

– Бред, – отрезала мать. – Я – и ревную! Просто мне, Юля, не нравится вся эта история с твоим поспешным браком. Тебе восемнадцать – какой замуж, окстись! Вся жизнь впереди, все радости! А свобода? Да ничего нет дороже этих самых студенческих лет! Ни-че-го! Гуляй – не хочу! А ты… Добровольно лезешь в ярмо и еще предлагаешь порадоваться вместе с тобой.

– Да, гуляй – не хочу. Но ко мне, мам, относится вторая часть поговорки. Не хочу, понимаешь? Да, хочу замуж. Именно за него. Потому что люблю. Потому что… – От волнения она задохнулась и расплакалась и продолжала уже сквозь слезы: – Потому что жить без него не могу. Каждый день, если не видимся, – ужас. Да, и детей от него хочу. Борщи ему варить. Рубашки гладить. Засыпать на его плече, уж извини за подробности! А ты, женщина, меня не понимаешь! Обидно, очень обидно. И еще – что означает твоя последняя фраза? Впрочем, я догадалась, можешь не уточнять: то, что он нищий студент и не москвич, верно? А вот скажи – если бы он был сынком богатых родителей? С квартирой, машиной, короче, без материальных проблем? Ты бы не возражала? Я правильно понимаю?

Мать горько вздохнула.

– Умница. Меня упрекнуть в корысти. Ну да, тот самый случай! Интересно, это кто должен обидеться? Нет, дочь. Все не так. Просто я через все это прошла. Все было: нищета, общежитие, когда ждешь конфорку, чтобы сварить тебе кашу, а ты орешь от голода. Выкупать тебя – поди натаскай воду, четыре ведра. А потом ее слить и вынести. Нет, было и веселье, и взаимопомощь. И все же было непросто. Думала, никогда не дождусь своего туалета и своей ванной. Дождалась. Только жить начали, а папка наш умер. Ладно, не о том. Да, дочка, я хочу тебе доли полегче! Взрослого мужа, а не студента. Своей жилплощади, а не общаги. Да и какие у вас перспективы? Лет двадцать стоять на очереди? На кооператив вы не заработаете. Значит, лет двадцать, не меньше. А если залетишь? Знаю – будешь рожать, и институт побоку. Ну и представь: общага, ребенок, общая кухня и отсутствие денег. От аванса до получки. И во что ты превратишься? Знаешь, как быстро закончится ваша любовь?

Юля усмехнулась:

– Ну твоя же, мам, не закончилась?

– Тебе-то откуда знать? – не поднимая глаз, глухим голосом ответила мать. – Ладно, тему закрыли. Ты все равно меня не услышишь.

– Я слышу, – ответила, растерявшись, Юлька. – Только у меня все будет не так. Это я знаю точно!

За холодильник получила по полной. Разозлился Петр очень сильно.

– И как ты могла без меня! Такие решения мы должны принимать совместно, и ты слишком самовольничаешь, Юля, слишком много на себя берешь. В конце концов, как я должен себя чувствовать в такой ситуации? Ты меня этим унизила.

Обиделся страшно. Но Юля закрутилась вокруг него, зачмокала, заобнимала, пришептывая, что он самый-самый и лучше его просто нет! А ей захотелось сделать сюрприз – ну что тут такого? Разве у нее нет такого права?

– И вообще. – Она нахмурила носик и скорчила гримасу обиды. – Это ты меня унижаешь и делаешь из меня восточную женщину. Это я должна обижаться. Я свои отпускные вообще не потратила. Мне что, их обратно везти?

Словом, перекрутила, перевернула, как умеют делать все женщины. Перевела в шутку, потом притворилась обиженной, выдавила слезу, и он, растерявшись, вынужден был просить прощения и благодарить.

Уладили. Сказал, что мама была счастлива и все никак не могла успокоиться.

Ну и славненько, ну и отлично. Помирились, и хорошо! К тому же Юлька не сомневалась – он оценил ее благородный поступок.

Лелька пребывала в тоске: она влюбилась, причем ее избранник, оператор с киностудии документальных фильмов, был вовсе не образец добродетели.

– Я на приличных не западаю, потому что извращенка, – жаловалась бледная и похудевшая подруга.

С виду мужичок богемный: козлиная бородка, жидкие длинные волосики, ленноновские очочки, бесцветные, маленькие глазки. Джинсы свисают с тощей задницы. В общем, не герой, что говорить. К тому же женатый и большой любитель выпить.

Как всегда, Лелька искала приключений, уверенно считая, что нормальный, симпатичный и денежный ей не по судьбе. Ее планида страдать, вытаскивать, утешать, вытирать сопли, быть вечной жилеткой и разгребать за возлюбленным кучи дерьма, чем она рьяно и занялась. Потихоньку таскала в букинистический ценные дедовы фолианты, продавала столовое серебро, бабкины чернобурки и золото – словом, не сидела без дела.

Оператор по имени Ролик – в паспорте, как насмешка, гордое Роланд – брал подаяния со скупыми мужскими слезами и истеричными выкриками, что он ее недостоин. Но не отказывался.

Лелька была счастлива и несчастна одновременно.

– В любви так всегда, – утверждала она. – По-другому и не бывает.

– Чушь! – бесилась Юля. – Еще как бывает! И Ролик твой, Шмолик, – говно и халявщик! Бросай его побыстрее, иначе останешься нищей.

Через восемь месяцев Ролик-Шмолик слился сам, как только узнал, что Лелька беременна. Исчез, как испарился, – ни слуху ни духу. С работы уволился, с квартиры съехал. В Мосгорсправке сказали, что Роланд Казначеев выписался из Москвы. «А вот куда, девушка, нам неизвестно».

– Он погиб! – рыдала несчастная Лелька. – Покончил с собой. Или она его отравила, его жена! Отравила и выписала из квартиры. Был человек – и нет!

– Ага, убила и закопала, но надпись не написала! – зло усмехалась Юля. – Ты как себе это представляешь? Отравила, расчленила и закопала в лесу? Все, кончай разводить сопли. Давай решать, что нам делать! Ищем врача?

– Какого врача? – Бедная Лелька, казалось, потеряла остатки разума. – Зачем нам врач?

– Не нам – тебе. – Юля решила быть твердой. – Чтобы сделать аборт. Рожать от алкаша – это преступление.

Лелька сузила и без того узкие глаза.

– Да пошла ты! Хороша подруга! Все, уходи, я в тебе не нуждаюсь!

Юля бросилась к ней и крепко сжала в объятиях.

– Лелька, родная! Ну прости ради бога. Конечно, рожай! Ты моя умница! Ребеночек будет, такое счастье! Не сердись на меня, бога ради! Я просто боюсь за тебя… За вас с малышом. Ты же без помощи. Нет, я, разумеется, помогу всем, чем смогу.

– Все, Юль, забыли, – всхлипнула Лелька. – Будет как будет. А потом, может, и Ролик объявится. А тут мы, я и ребенок!

Ролик! Господи! Да надо бога молить, чтобы этот урод никогда больше не появлялся на горизонте, трус и алкаш, ничтожество и мерзавец, альфонс. Но все это, конечно, Юля вслух не сказала. Попробуй скажи этой дурочке – загрызет. Любовь зла, как известно.

Долго пили на кухне чай. Лелька то плакала, то смеялась, шмыгала носом, вытирала ладонью узкие опухшие глаза, рыдала и снова смеялась и плакала.

И вдруг посерьезнев, сказала:

– Юлька, ну ты ж понимаешь… Шансы выйти за принца нулевые. Вообще выйти замуж, какой уж там принц! И красота моя неземная, и руки-крюки, и лень бесконечная – ты и сама все это знаешь. Мне за собой лень чашку помыть и яичницу сделать. Какой уж тут муж! Кто меня будет такую терпеть? Вот и выходит: не рожу – буду всю жизнь одна куковать. Дед помрет, папашка за границей, у матери бурная личная жизнь – кому я нужна? А так будет ребенок – мой, личный, собственный! Ну что, я права?

– Права, конечно… Но Лелька! Ребенок это даже не муж – муж может и сам себя обслужить, если захочет. А маленький – ему же все надо: и выкупать, и покормить, и погулять, и спать уложить! И из дома не смоешься – оставить не с кем! А ты только что про себя – яичницу неохота пожарить.

Лелька повеселела.

– К нему это не относится! Думаешь, я не понимаю, что такое ребенок? Да для него я готова на все! Горы сверну, ты мне не веришь?

– Верю. – Юля с трудом выдавила улыбку. – Материнская любовь – это вообще, говорят, чудо! Конечно, верю! Так все и будет! Только на Шмолика ты не рассчитывай. Не на кого рассчитывать, Лель! И еще деньги – ребенку многое надо. Где их взять, а?

– Ну пока жив дед, ты ж понимаешь, не пропадем! А потом… Потом как-нибудь…

«Как-нибудь». А как – как-нибудь? Нет, не представляет Лелька всю эту картину, просто не представляет.

Юля сказала маме про свадьбу. Та опешила:

– Как же так, Юль? А я так надеялась…

Но быстро смирилась: в душе она была уже готова. Тут же оживилась – мама считала, что обязательно надо устроить нормальную свадьбу, со всеми атрибутами: черной «Волгой», кафе, тамадой и кучей родственников.

А вот упрямый Петя считал все это мещанскими пережитками и пустой тратой денег. Уже на этом этапе они с мамой точно сцепятся.

Боялась сказать маме, что жить они собираются с ней. Очень боялась. И маму, и Петю.

Да и как им жить вместе? Взвалить на маму все хозяйство или готовить самой? Да она и не умеет. Всю жизнь за нее все делала мама. К тому же неохота, если честно! А что охота? Ну с этим все ясно – не расставаться с любимым, каждый вечер его обнимать, засыпать и просыпаться на его плече. Вечерами бегать в кино или в театры, по выходным сидеть в кафешках с друзьями или ходить в гости. На каникулы ездить в путешествия, например, на Байкал или в Сочи, в Ростов, в Прибалтику, в Крым – куда угодно, страна-то огромная. Выходит, мама и Петя правы – не доросла она до семьи, в голове только ветер.

А еще все упирается в деньги – их просто нет. Петька половину стипендии отсылает в Ростов. Есть у него подработки, но это негусто. Учиться в таком институте и работать по ночам – это очень сложно. И она. Что может она? Разве что не заваливать сессии и не лишаться стипендии.

И что? Согласиться с мамой и ждать, когда Петька окончит институт, когда устроится на работу. Значит, еще полтора года? Нет, столько она не выдержит. Да и вообще – все может измениться! Нет, она не про их с Петей любовь – ей ничего не угрожает, в этом Юлька была абсолютно уверена.

Но ведь это не просто «хочу замуж», что за глупости! Свадьба в ее случае – это жизненная необходимость, вот это что. Подумав, решили идти в загс летом. До лета она еще потерпит, а уж там! Прости, мама, но летом я выхожу замуж. И не вздумай меня отговаривать!

Началась учеба, и встречи их стали реже – Петя старался подработать и скопить денег на съемную комнату. Четвертый курс был тяжелым, а он еще взялся по ночам разгружать вагоны, писать чужие курсовые и дипломы, давал уроки физики. Юля видела – он валится с ног. Страдала. Он никогда не жаловался – мужик. А что делать ей? Деньги, деньги… Они могут омрачить даже такое чудо, как любовь. Вот ведь жизнь…

Юля жила в каком-то полусне, как будто картинка будущей жизни не фокусировалась, была расплывчатой, неясной и оттого непонятной. Как все будет? Почему-то в сердце поселилась тоска.

Училась она машинально, как автомат. Часами завороженно, словно кобра индийского факира, смотрела на телефон в ожидании звонка. Злилась, бесилась, если его не было. Нет, дурных мыслей у Юли не было – она абсолютно доверяла своему Пете. А вот раздражение было – он может без нее, а она нет?

Подолгу сидела у Лельки, утешала ее, как могла. Только сейчас, на четвертом месяце, Лелька, кажется, по-настоящему испугалась. Видок у нее был еще тот – давно немытые, растрепанные волосы, обкусанные от волнения губы, растянутые домашние треники и майка огромного размера. И где она такую взяла? Лелька никогда за собой не следила, а сейчас уж совсем распустилась, даже дохлый и ничтожный Шмолик и тот сбежал.

Лелька права – замуж она вряд ли выйдет, после Шмолика мужиков побаивается и никому не верит.

Юля делилась своими проблемами. Лелька охала, ахала, сочувствовала, а потом сказала:

– Слушай, мы идиотки. И как не догадались? Живите здесь, у меня. Четыре комнаты, Юль. Выбирайте любую. Везде, конечно, бардак, но уж как-нибудь обустроитесь! Я доставать вас не буду – ты меня знаешь, я всегда сама по себе, валяюсь целыми днями, читаю. А сейчас еще и сплю, как слониха. Дед постоянно на даче, сюда не приезжает вообще: в городе ему плохо и душно. Короче, живите и размножайтесь. Ну как я придумала, а?

Юля молчала. Нет, с одной стороны, конечно, здорово. Лелька не доставучая, в душу не лезет. Тактичная, лишнего слова не скажет. На чистоту ей наплевать, как и на все остальное. Собственничество ей чуждо, ничем никогда не попрекнет. И потом, ей будет не так тоскливо. Станет нормально питаться – все равно придется готовить, этого не избежать. А то эта дурочка на одних бутербродах и сухарях с пряниками. Ну и следить начнет за собой – в доме молодой и красивый мужчина.

Да, вариант. Но согласится ли Петя? Он ведь такой гордый и независимый. Вряд ли… но стоит попробовать. Чем черт не шутит. Мама? Мама переживет. Никуда не денется. В конце концов, все всё давно знают и понимают. Они же ездили в Ростов, и мама смолчала, только буркнула:

– Осторожнее там!

Мама точно переживет. Ей и одной хорошо, такая натура – любит чистоту, тишину и уединение.

Она подняла на Лельку глаза. Та, ожидая ответа, напряженно молчала.

– Здорово, Лель! – улыбнулась Юля. – Ты классно придумала! Еще бы Петьку уговорить.

– Уговори, а? – взмолилась подруга и тихо добавила: – Знаешь, мне почему-то сейчас одной страшновато, особенно по ночам. Сама не пойму почему. Я ведь привыкла одна.

Петя, как ни странно, согласился, но долго и нудно уточнял, удобно ли жить, не платя.

Юля смеялась.

– Кому я буду платить? Лельке, лучшей подруге?

Он неуверенно ответил:

– Ну не знаю. Тогда с нас продукты. Совсем на халяву неловко, я так не привык.

– Какие продукты? – рассмеялась Юля. – Там знаешь сколько всего? Академические заказы, половина на помойку, если, конечно, не гости.

Мама восприняла новость с сарказмом.

– Ну вам прямо не терпится! Заявление хотя бы подали? А, пока нет? Ну да, примета времени – гражданский брак! Только смотри, Юля! А вдруг ему не понравится? Вряд ли ты будешь примерной женой. И сбежит твой милый из-под венца. Не боишься?

– Мам, – усмехнулась дочь, – а если сбежит после загса? Через тех же два месяца? Думаешь, меня это мало расстроит?

– Не залети, – коротко бросила мать, – хотя бы до загса не залети. Будь поумнее.

Через пару недель перебрались к Лельке. Устроились в бывшей спальне ее родителей – двуспальная кровать, две тумбочки, на них настольные лампы для чтения. Кресло и шкаф – сказка и красота. Все отмыли, выстирали тяжелые шторы и легкие занавески, пропылесосили старый матрас, натерли паркет – в общем, навели чистоту.

Возбужденная и радостная Лелька суетилась – то картинку притащит, то вазу, то удобные, по ее словам, подушки, то выкопанное из недр кладовки нераспечатанное одеяло, увы, оказавшееся односпальным. Даже пыталась отмыть кухню, но получилось не очень.

Дом и вправду ожил, заблестел отмытыми окнами и полами, засеребрился, радостно вспыхивая хрустальными подвесками люстр. Повсюду витал запах свежевыстиранных штор.

В чистый холодильник завезли продукты. Вот тут Лелька устроила форменный скандал! Орала как резаная:

– Вы что, идиоты? Зачем вы тратились, придурки? А дедкины заказы? Куда? На помойку?

Помойка перебилась – молодые и здоровые, они лопали в три горла. За компанию и Лелька начала есть – забыла о бутербродах и сухарях.

Жили мирно, не мешая друг другу. По вечерам, если Пети не было дома, Юля выгуливала Лельку. Та, ленивая и безалаберная, сопротивлялась, отказывалась, но в результате, понося подругу последними словами, со вздохом натягивала одежду. Кстати, появление в доме молодого мужчины не повлияло на ее внешний вид.

– Поросенок ты, Лелька, – вздыхала Юля.

И та легко соглашалась.

По Шмолику тосковала, и это было заметно. От редких телефонных звонков вздрагивала, пугалась, неслась по коридору. Но нет, это опять был не он.

Юля научилась готовить. Куда деваться, когда на руках семья – так они называли свою троицу.

Через пару месяцев после переезда на Ленинский подали заявку на регистрацию, выбрали середину августа. В начале лета – сессия, предсвадебные хлопоты. Сколько всего нужно купить, вернее – достать! Итак, расписываемся, отмечаем в кафе, скромно и просто: молодые, Юлина мама, Лелька и два Петиных друга и соседа по общежитию. А на следующий день в Ростов. Там и отметим как полагается: шумно и весело, всем двором и всем миром! По Ростову Юля очень скучала.

А в сентябре надо быть дома – Лельке рожать.

Услышав про август, Елена Васильевна, кажется, успокоилась. Но, как всегда, не упустила случая уколоть – без колкостей мама не мама.

– Ну и как тебе семейная жизнь? Еще не осточертела?

Напрягшись, Юля сдержалась, чтобы не нахамить.

– У нас, мам, все прекрасно! Мы счастливы, мама. Поверь.

– Еще раз прошу: с ребенком не торопитесь. Закончи институт, умоляю!

Юля кивнула. Какой уж тут ребенок, если в сентябре у них уже ожидается пополнение? Двоих они не потянут. Да и к чему торопиться? Маме Юля ни в чем не соврала – у них и вправду было все замечательно, еще лучше, чем раньше. В сто, в тысячу раз. Только Петя очень уставал – учеба, работа. Похудел и выглядел плохо. Вечерами почти не ел – говорил, что нет сил.

И Юля, и Лелька умоляли его не разгружать больше вагоны, но он, упрямец, не соглашался, обещал бросить халтуру в июне, в летнюю сессию.

Роль почти замужней женщины Юле нравилась. Нет, уставала, конечно. Это не с мамой – придешь домой, и тебе подадут все готовое. С утра надеваешь постиранное и поглаженное. И ни забот, ни хлопот! Но ни на минуту она не пожалела о переезде – ни на минуту, потому что рядом был он. Каждое утро, каждый вечер. И каждую ночь.

Петя, к радости Юли и Лельки, все же бросил разгружать вагоны, и не в июне, а в мае – признался, что очень устал. Он и вправду выглядел неважно. После института сразу ложился спать.

Юле было тревожно, но она уговаривала себя, что все это накопившаяся за год усталость, переживания за мать, стресс перед сессией и перед свадьбой.

Да и настроение у него было неважным… Юля допытывалась, что случилось, плакала, но он только отмахивался:

– Все нормально, после отпуска приду в себя и все будет отлично.

Хотелось в это верить. Ну и верила, разумеется. И продолжала верить, даже когда он отстранялся от нее по ночам и гладил по голове.

– Извини, Юлька. Устал как собака.

В конце июня Петя внезапно уехал в Ростов. На Юлин вопрос, с чего такая срочность, смутился.

– Маму проведать. Потом будет некогда: свадьба и все остальное.

– Как некогда? – еще больше удивилась Юля. – Мы же планировали после свадьбы в Ростов? Или ты передумал?

Странно, но он растерялся. Может, готовит сюрприз – поездку на юг или в Прибалтику? Она бы не удивилась – Петька на такое способен. И снова ни одной дурной мысли. Знала наверняка – он по-прежнему ее любит. Честнее и вернее человека она не встречала.

Лелька, переваливаясь с боку на бок, ходила, как утка, и громко охала. Вздрагивала, испуганно замирала и с ужасом смотрела на Юлю, когда младенец шевелился или толкался.

Сессию Юля сдала без проблем – несмотря ни на что, настроение было прекрасным: у нее скоро свадьба!

Петя вернулся из Ростова потерянным и странным. Обычно неразговорчивый, он вообще замолчал.

Юля трясла его как липку.

– В чем дело, что-то случилось?

Через пару дней выдавил, процедил:

– Ухудшение у мамы. Да и Зойка совсем отбилась от рук.

В общем, ничего нового, и Юля успокоилась. А после сессии взялись за покупки – пеленки и ползунки, чепчики и пинетки, коляска, кроватка, одеяльца теплое и летнее, конверт и варежки, чтобы было все необходимое. Перестирывали, переглаживали, складывали стопками.

Лелька смотрела на сложенные вещи глазами, полными ужаса.

– Юль, я не справлюсь! Ничего у меня не получится!

– Справишься, – отвечала Юля, водя утюгом по очередным ползункам или пеленке. – Выхода нет. И всему научишься. Да и мы рядом – втроем и не справимся? Мы что, безрукие и безответственные идиоты?

Держась за живот, Лелька плюхалась в кресло и замирала. На ее лице был написан ужас.

В начале июля вспомнили про свадебный наряд. Вспомнили и ужаснулись – времени почти не осталось. Бросились в Измайлово, в магазин для новобрачных, куда получили талон. Купеческие платья из жесткого ацетата, расшитые блестками, белые туфли на шпильке, фата из занавесочного тюля. Словом, кошмар.

Вышли на улицу, и Юля расплакалась:

– Что делать?

Сообразила Лелька – позвонили ее маман и поехали к ней. «Странно, – думала Юля, разглядывая Лелькину мать. – У такой красивой матери и такая некрасивая дочь!» Мать, высокая длинноногая блондинка с зелеными удлиненными глазами, критически оглядела беременную дочь, вздохнула и не задала ни одного вопроса. Ни одного!

Из комнаты выкатился красивый златокудрый ребенок лет семи и, увидев сестру, удивился:

– А, Лелька, ты? А что ты мне принесла?

Лелька растерянно развела руками. Забыли. Забыли в суете купить подарок ребенку.

Но на златокудрого ангела прикрикнула мать:

– Глеб, ну чего тебе еще не хватает? Иди к себе, займись чем-нибудь! Подарок ему! Уже из жопы все лезет!

Лариса завела девочек в свою спальню и распахнула шкаф.

– Выбирай, – милостиво кивнула она Юле. – Здесь выходное, здесь поскромнее. Тебе на свадьбу? Ты, что ль, невеста?

Юля молча кивнула.

– Ох, девки, – вздохнула Лариса. – Ну куда вы спешите! Торопитесь, думаете, не успеете? Это ж ярмо, тюряга! Пожизненное, понимаете? А ты? – Презрительный взгляд на дочь. – Тебя, как я понимаю, в загс не зовут? – И, не дожидаясь ответа, кинула беглый взгляд на Юлю. – Ладно, давай, шебурши! Тряпья горы, и все сплошной импорт. Размер у нас, кажется, одинаковый.

Размер был действительно одинаковым, но шебуршать почему-то не хотелось. Шепнула Лельке:

– Пойдем?

Та с облегчением ответила:

– Ага…

Выскочили по-английски – Лариса с кем-то ругалась по телефону, даже и не услышала.

– Вот такая у меня маман, – грустно проговорила Лелька, – хабалка. Папаша влюбился в нее в восемнадцать, на втором курсе, она в институтском буфете работала. Красивая, конечно, вот он и запал. Дедка тогда был в ужасе – еще бы: буфетчица из Мелитополя! Видела бы ты ту родню! Пол-Мелитополя привалили на свадьбу, человек семьдесят. Свадебку отгуляли, с разборками и драками – все, как положено, а жизнь не заладилась, причем с первого дня. Через год папаша очнулся и офигел. А Лариска на третьем месяце – куда деваться? Через два года развелись, и слава богу. Мать очень быстро вышла замуж за человека небедного, директора автобазы, а отец, спустя годы, удачно женился на своей аспирантке и через пару лет умотал за границу. А мы с дедкой остались одни. В общем, грустная это история. А похожа я на отца. Нет чтобы на Лариску или на бабку Леокадию, – расхохоталась Лелька.

Неделю мотались по магазинам и наконец повезло – купили бежевое платьице с вышивкой.

– Скромненько, миленько и со вкусом – со вздохом констатировала Юля. – Еще бы туфли достать.

Туфли достали. Правда, голубые, но вариантов не было – значит, сойдет.

В общем, ко всему подготовились.

Жених на покупки реагировал странно: равнодушно, безучастно и вяло, Юля даже обиделась. Волнуется перед свадьбой? Ну это же радость! Да что с ним такое?

Петя пропал в самом конце июля, и это был самый страшный день в ее жизни. Да, двадцать седьмое июля. Сколько потом было всего – лучше не вспоминать. Но этот день был самым страшным. Она могла восстановить его по минутам, по секундам.

Обычное летнее утро, сквозь шторы нахально пробивается солнце, пытаясь заполонить собой всю квартиру. Жарко, очень жарко, с самого утра нестерпимая духота.

Не успевший остыть за ночь асфальт, раскаленные крыши домов и сизое страшноватое марево над всем городом. Утренний кофе и яичница, которая подгорела. Почему? Странно, Юля не отходила от плиты. Может, задумалась? Наверное. Помнит, как чертыхнулась, посмотрела на сковородку, решая: съесть или сварганить новую? Глянула на часы – нет, не успеет. Шмякнула яичницу на тарелку, нарезала сыру и хлеба и крикнула:

– Петя-я! Ну где ты застрял? Опаздываем!

Он появился почти сразу, еще с влажными волосами, пахнущий зубной пастой и хвойным мылом, такой родной и любимый, что защемило сердце. Шагнула к нему и, громко вздохнув, уткнулась носом в еще мокрую шею и, застыв, замерла от восторга и счастья.

Он чуть отпрянул, а Юля, подняв глаза, удивилась – на Петином лице была странная, незнакомая гримаса, словно все это было ему неприятно.

– Петь! – Она дернула его за рукав рубахи. – Ты чего?

Вздрогнув, он словно очнулся и улыбнулся:

– Да все нормально, малыш. Так, задумался.

Она глянула на часы.

– Давай ешь, время поджимает.

Петя сел на стол, но есть так и не начал и снова застыл, замер, уставившись в окно. Она стояла у стола, внимательно его рассматривая. Сердце болезненно екнуло: «Что-то не так, мой любимый?»

Тряхнув головой, словно отгоняя какой-то морок, он взял вилку и, подцепив кусок подсохшей яичницы, странно скривился.

– Прости, что-то не хочется. Только кофе. Ты не обиделась?

– Нет, – улыбнулась она. – Наверное, это из-за жары. Мне тоже есть неохота.

– Наверное, – не поднимая глаз, буркнул он.

Кивнув, Юля побежала в комнату: ресницы, помада, сарафан. Когда она вышла в коридор, Петя все еще сидел на кухне: прямая застывшая спина, напряженная шея.

– Петь, – окликнула Юля. – Ну что ты застыл? Давай одевайся!

На улицу вышли вдвоем. Она ехала к маме, вызвавшей ее на помощь – разобрать старый шатающийся переполненный книжный шкаф, наконец-то заказали новый. Петя направлялся на частный урок: июль – самое горячее время для абитуриентов.

По дороге к метро она о чем-то болтала, кажется, беспокоилась о подарках ростовским друзьям, а он – странное дело – снова молчал.

– Что с тобой, Петь? – нетерпеливо и даже обиженно спросила Юля. – Ну что с тобой, а? Какой-то ты странный сегодня! Я тебе про твоих, а ты будто не слышишь!

– Голова трещит, извини, – коротко бросил он.

– Извиняю. Хочешь таблетку?

Таблетку он не хотел.

В метро они распрощались – ей на оранжевую ветку, ему на зеленую. Привстав на цыпочки, приобняла его и чмокнула в щеку. Он улыбнулся. Ей показалось, что как-то вымученно, натужно и нехотя. Или все-таки показалось? Нет, определенно сегодня он странный. Задумчивый, рассеянный, грустный. Может, и вправду болит голова? Немудрено, такая жара. Хотя Петька человек южный и жару любит. Ладно, бывает, бывает паршивое настроение. Да и переживаний хватает – из-за мамы, из-за дурочки Зойки. Из-за свадьбы переживает, из-за будущей тещи. Знает, что та ему не рада. Он вообще такой, ее Петька, – все молча, все про себя. Потому что мужик.

Отмахнувшись от грустных мыслей, Юля заставила себя переключиться. «Все будет хорошо, – мысленно повторяла она. – Потому что иначе и быть не может».

Елена Васильевна разглядывала ее внимательно, словно старалась найти какие-то изменения.

– Мам, – не выдержала Юля, – ну что ты уставилась? Я не изменилась. Не поправилась, не похудела и не беременна. Так что успокойся.

– Ну и на этом спасибо, – усмехнулась мать. – Ладно, допивай чай и пошли работать! Наверняка у тебя, как всегда, мало времени.

– Часа три есть, – ответила дочь. – Все успеем.

Пока разбирали книги – пыли столько, что беспрерывно чихали, – Юля рассказывала о том, как готовится к свадьбе. Мама слушала молча, не комментируя. Вопрос задала лишь однажды:

– А жить по-прежнему будете у Лельки?

Юля кивнула:

– Ну да. Нам там вполне хорошо. Живем мы дружно, не цапаемся. Помогаем друг другу. Да и Лельке уже тяжеловато одной.

– В общем, всем хорошо и всем выгодно! – отозвалась мама. – Сообразительными вы все оказались. Честно говоря, не ожидала! Ну бог с вами, охота пуще неволи!

В ее голосе звучала обида. Юля покачала головой – ну просто собака на сене! Ко мне не надо, зятя не хочу, а в душе затаила обиду. Мама есть мама. Смолчала, ссора сейчас ни к чему.

Разобрав шкаф, съели по тарелке окрошки, и Юля засобиралась домой.

Дома прилегла отдохнуть – полчаса, не больше, – ну а потом принялась сооружать обед: холодный щавелевый суп с яйцом и зеленым луком – Петя его обожает. Картошка с котлетами, компот из сухофруктов. Все как положено. Не жена – чистое золото.

К вечеру выползла опухшая от сна и отекшая от жары некрасивая, несчастная, жалкая Лелька.

У Юли сжалось сердце. Бедная, бедная Лелька! Не всегда же они будут жить вместе. Им хорошо у нее, но скоро захочется иметь собственный дом, и это нормально.

Заставила любимую растрепу похлебать холодного супа и съесть половину груши.

Лелька была сегодня странной. Впрочем, она всегда была странной, да и к тому же беременность и невыносимая духота. И все же с ней было что-то не то. На Юлины вопросы о самочувствии она отвечала рассеянно и невпопад, раскрошила здоровенную хлебную горбушку, и Юля, которая только что подмела кухню, заорала на нее и чуть не треснула веником. Обидевшись, Лелька ушла к себе.

Уставшая Юля плюхнулась на стул. Да что за день сегодня! Мама вреднющая, Петька вообще какой-то чужой. Еще и эта красавица. Накрошила хлеба на чистый пол, как голубям у лавки, да еще и обиделась, цаца! Да, жара. Да, тяжело. Но, можно подумать, Юле не жарко!

От обиды и самой хотелось заплакать. Пашу тут на вас, пашу, а вы? Свиньи неблагодарные! Мама со своим шкафом и вечными уколами, угрюмый и мрачный Петька, плакса Лелька. Обедики эти, уборка. А впереди еще огромная, необъятная и высоченная, как Эверест, куча глажки. Лежит себе в углу и поджидает, а Юля специально не смотрит, отводит глаза, словно не замечает, игнорирует. Короче, кто кого. А гладить надо – Петькины рубашки давно спеклись и скукожились. Ладно, попозже. А сейчас… – Она глянула на часы: ого, половина восьмого. К девяти придет Петя – сказал, что у него куча дел. После уроков поедет в общагу «помогать дружбанам».

«Да, полчасика поваляюсь и возьмусь за утюг. Хотя бы начну. Такую гору и за неделю не перегладить. А надо – не ждать же зимы и прохлады». Гладить Юля ненавидела, так что с радостью прилегла на диван в гостиной. Да, мама права: женская доля не из легких. Тем более в нашей стране. Достать, оторвать, схватить – до боли знакомые и надоевшие глаголы. За все надо биться. Зашла вчера в гастроном – выкинули шпроты и сгущенное молоко. Счастье! Возбужденные, раскрасневшиеся женщины хватали со стеллажей банки, пугаясь и нервничая, что на кассе им не пробьют. «По две банки в руки!» – орала толстенная баба в нечистом халате, стоявшая, как монумент, посредине зала. От ее окриков перепуганные тетки вздрагивали и переглядывались.

– Себе небось ящик взяла, кобыла! – крикнула смелая.

– А ты как думала, – тут же нашлась бабища. – Для этого тут и сидю!

От этого «сидю» Юля расхохоталась. Схватила положенные две банки и, счастливая, поспешила домой. Но по дороге возбуждение прошло, и стало грустно: ну что за жизнь, а? Разве все это правильно? Нормальные, приличные женщины, оскорбляя друг друга и унижая себя, скандалят, как рыночные торговки! Плановая экономика. Хотелось бы глянуть в глаза этому плановику. И так со всем: колготками, трусами, детскими вещами, сервизами и проигрывателями, мебелью и книгами – всюду, куда ни глянь, дефицит. Дефицит, за которым надо гоняться, убивая свое драгоценное время, которое можно бы было потратить совсем на другое. И быт этот чертов – глажка, готовка, уборка. А когда пойдут детки? Хлопот и забот только прибавится.

Но ни минуты – ни секунды! – она не жалеет о своем раннем замужестве. Потому что без Пети ей не жить. И ради их семьи и счастья она готова на многое. Да что там – она готова на все!

Уставшая и расстроенная, мокрая от пота и одуревшая от жары, Юля быстро уснула. Проснулась почти в двенадцать – ничего себе! Подскочила, как подстреленная, – глажку она точно проспала. А Петя? Поел сам и ушел в их комнату? Не захотел ее будить?

Она побежала в спальню. Пети там не было. На кухню он тоже не заходил.

Заглянула к Лельке – та, кажется, спала. Лежала, отвернувшись к стене.

Стало тревожно. Странно – Петя никогда не приходил так поздно, а если задерживался, то непременно звонил. Ну да, она наверняка пропустила звонок. Стало чуть легче – точно, пропустила. Сон был тяжелым, душным, липким.

Но Лелька? Та спит некрепко, да и слух у нее отличный.

Вернулась к подруге, потрясла за плечо:

– Лель, а, Лель! Ты спишь?

Та дернулась и буркнула:

– А ты не видишь?

Присев на край Лелькиной кровати, Юля растерянно пробормотала:

– Пети почему-то до сих пор нет. Он не звонил?

Не оборачиваясь, Лелька буркнула:

– Нет.

Расстроенная, Юля вышла из комнаты.

К часу ночи подняла Лельку – какие церемонии, когда Петя пропал? Началась настоящая паника. Понимала – и волновать беременную нельзя, но было так страшно, что на все наплевала.

Лелька была странной, в глаза не глядела, зевала, держалась за живот и повторяла:

– Ничего не знаю, Юль. Отстань, а? И вообще мне надо лечь! – А потом и вовсе расстроилась до слез, заорав: – Что ты от меня хочешь? Да не знаю я, где твой Петя!

Ушла, хлопнув дверью. Что с ней? Видит же, в каком я состоянии! Как же так можно? Или опять все списать на беременность и погоду? Ладно, сейчас не до того. Что делать, господи? Кому звонить и куда бежать? «Маме! – осенило Юлю. – Конечно же маме! Она разумная, спокойная, рассудительная. Все знает и посоветует».

Мама громко зевнула.

– Что? Как это – пропал? Не позвонил? О боже, Юля! Твоя наивность не знает границ! Ну загулял твой Петя, застрял у друзей в общежитии! Выпили, расслабились, жара, разморило, наверняка уснул. Что ты впадаешь в истерику? Он дрыхнет без задних ног, а ты, дурочка, психуешь. Все, успокойся, ложись и спи. Утро вечера мудренее. Только когда твой святой Петр, – все-таки не удержалась она, – появится, врежь ему по полной, не стесняясь. Это тебе мой совет. Чтобы в другой раз неповадно было, Юля, ты меня слышишь?

– Слышу, – всхлипнула Юля. – Да, все поняла. Спасибо, мамуль! А может, в милицию? Или в больницу? Или, – она заревела белугой, – в морг?

– Всё! – закричала Елена Васильевна. – Спать ложись, слышишь? В какой морг, в какую больницу? Напился твой Петя и спит!

Юля и вправду успокоилась – мама умница, хоть и проехалась по Петьке. Но она права: гад, негодяй! Напился и дрыхнет, а я тут почти умерла.

Стоя в душе под тугой струей тепловатой воды, еще поревела, и стало полегче. Пошла к себе, набирая злость: «Ну ты только приди, появись! Я тебе такое устрою! Навеки запомнишь. И вправду мерзавец».

Только бы поскорее наступило утро и он пришел. Юля всхлипнула, бросила на кресло мокрое полотенце. Легла, включила ночник, взяла пузырек с валерьянкой – иначе не уснет, выспалась.

Под коричневым стеклянным пузырьком лежал сложенный вдвое обычный тетрадный лист. Что это? Вроде с утра его не было. Лежит аккуратно, прижатый флаконом.

Открыла – и… С первой же строчки ее замутило – так, что зажала ладонью рот.

Что? Каждое слово перечитывала по десять раз, не понимая, что там написано.

«Юлька, хорошая моя!»

Нет, это не ей, этого просто не может быть! Да, Юлька – это она. Но все остальное адресовано явно не ей. Все эти «прости» и «так получилось», «сам не ожидал» и «я последняя сволочь и совершенно с этим согласен». Что это – «никогда не знаешь, что тебя ждет за углом»? И это: «Прощения мне, наверное, нет, но все-таки я молю тебя об этом!»

О чем он молит ее, о каком прощении? В чем он провинился? Почему так ругает себя?

Она в который раз перечитывала письмо и снова ничего не понимала. Ни-че-го. Что это: «Жизнь мастерица на разные сюрпризы»? Какие сюрпризы, о чем он? А это: «Я готов стоять перед тобой на коленях, но не в силах ничего изменить»? О чем он пишет, что изменить? И за что, за что она «должна, если может, хотя это вряд ли» его простить?

Сердце билось так громко, что Юля слышала каждый удар – как колокол на церковной колокольне: бум, бум. Тошнота не проходила.

Так дело не пойдет. У нее что-то с головой, она не может ничего понять. Пусть Лелька прочитает, дура обидчивая.

Юля схватила листок и, не надевая халата и тапок, голая, бросилась к Лельке.

Та, как ни странно, не спала. Сидела на кровати, обхватив растрепанную голову, и тихонько выла.

– Тебе плохо? – испугалась Юля. Да что за день сегодня такой! Не день, а кошмар! – Живот? – допытывалась она. – Тянет, болит? Может, «Скорую»?

Продолжая подвывать, Лелька исступленно замотала головой:

– Не надо «Скорую», у меня ничего не болит!

– Дать тебе валерьянки?

Лелька по-прежнему мычала что-то невразумительное.

– Хорошо, я отстану – согласилась Юля. – Тогда читай, – приказала она, сунув под нос Лельке листок в клетку. – Читай! А то я читаю и ни черта не понимаю. Буквы прыгают. Голова трещит, не соображает. Не пойму ничего.

Замолчав, Лелька с испугом уставилась на тетрадный листок.

Юля повторила просьбу:

– Прочти, а? Что-то я сегодня совсем расклеилась. Как будто я беременная, а не ты.

Бледная Лелька взяла дрожащими руками уже порядком измятый листок, но все еще не произносила ни одного слова.

– Читай! – крикнула Юля. – Да что вы сегодня, все с ума посходили?

– «Юлька! – Лелька прочитала первое слово чужим, не своим голосом, глухим, словно потусторонним. Как у чревовещателя, говорящего утробно, не открывая рта. – Юлька, – повторила она, – я хочу перед тобой извиниться».

– Это я поняла! – выкрикнула Юля. – Дальше! Давай, давай. Вот дальше ни черта не понимаю.

Лелька повторила в третий раз:

– «Юлька. Я хочу….»

– О господи! – взвыла Юля. – Умоляю тебя, дальше, дальше!

После небольшой паузы Лелька продолжила. Читала она ровно, слишком ровно и монотонно. В Юлиной голове взрывались фразы: «Я виноват и не виноват в том, что полюбил. Я и сам не ожидал от себя такого. Но это случилось».

– Подожди, – прошептала Юля, чувствуя, что сейчас потеряет сознание. – Еще раз, с этого «но это случилось».

Лелька вздохнула и повторила. Юля смотрела на нее во все глаза.

– Лель, ты что-то понимаешь?

Лелька неопределенно пожала плечами.

– Дочитывать до конца? – И, не дождавшись ответа, продолжила все так же монотонно, глухим голосом: – «Я понимаю, что звучит все это ужасно. Нет, даже не так. «Ужасно» – слишком мягкое слово. Но так получилось. Я много думал, поверь. И понял – я обязан сказать тебе правду, какой бы она ни была. Ты помнишь мою июньскую поездку в Ростов, я поехал проведать маму? Так вот, именно тогда и случилась эта неожиданная для меня самого история. Я встретил свою первую, еще школьную, любовь, Иру Сомову. И… в общем, я понял, что любил ее всегда, все эти годы. Ты тут ни при чем, уверяю тебя. Ты – самая лучшая! Лучше тебя я не встречал и, наверное, не встречу. Но ты знаешь, мы не всегда можем управлять своими чувствами. Так получилось и здесь. Прости, но я тебя разлюбил. И мне от этого еще больней, чем тебе, поверь. Все, подробности кончились. Понимаю, как больно тебе это читать. Но ты по-прежнему мне дорога, и именно поэтому я не могу тебе врать. Не могу и не хочу, ты этого не заслуживаешь.

Это так страшно – предавать человека, самого лучшего на земле».

– Хватит, – мертвым голосом проговорила Юля. – Лель, у него… – Она запнулась. – Я правильно поняла: у него появилась другая?

Лелька молчала, уставившись в стену.

– Лель, отвечай, – закричала Юля. – Не молчи, умоляю!

– Правильно, – буркнула Лелька, по-прежнему не глядя на подругу. – Что тут не понять? Ну что, читать дальше?

Не отвечая, Юля вышла из комнаты.

А Лелька, раскачиваясь, как неваляшка, снова завыла.

– Господи, ну что за жизнь, а? Почему, почему? Почему столько боли? И Юльку не обошло, и Петьку! А ведь как все было здорово! Как все было прекрасно! – И, обхватив голову, она принялась себя успокаивать: – Мне нельзя. Нельзя, нельзя. Я должна думать о ребенке! Я не могу, не имею права! – И, повалившись на постель, она горько заплакала. – Чертова жизнь! И ничего нельзя сделать. Бедные, бедные все. Бедные мы…

Юля сидела на кровати и смотрела в пол. Мыслей не было, одна гулкая пустота. Нет, так не бывает! Разве такое возможно? Любить – и вдруг разлюбить? Разве она бы смогла влюбиться в кого-нибудь? Да просто посмотреть с интересом? Значит, то, что у них с Петей было, – чепуха. Настоящая любовь (боже, какое дурацкое словосочетание!) так просто пройти не может. Ее не было! У него не было, а у нее было! Накануне свадьбы влюбился в другую? Что-то здесь не то, что-то не так… Она бы почувствовала – женщина, даже неопытная и молодая, всегда это чувствует.

Хотя… Нет, все правильно – он изменился. Стал суше и молчаливее, не обнимал и не целовал ее, как прежде. Стал плохо есть, похудел. Сделался молчаливым, рассеянным и потерянным. Отстранился от нее. Выходит, переживал. Она все списывала на усталость и волнение перед свадьбой. А дело, оказывается, было в другом – он просто ее разлюбил.

– Боже, как теперь жить? – застонала она. – И самое главное – надо ли? Зачем? Зачем жить, если без него?

Юля лежала и смотрела в потолок. По потолку, сто лет не беленному, облезлому, в трещинах и лохмотьях, медленно плыли тени от проезжавших машин: узкие полоски желтоватого света, мелькнули – и нет. Совсем как у Пети: была любовь – и все, кончилась.

Она не шевелилась, и ей казалось, что у нее отнялись ноги и руки, она их не чувствовала. Попробовала пошевелить пальцами – нет, живые, значит, ее не парализовало. Внутри было пусто, как будто из нее выкачали весь воздух и вынули все внутренности. Пусто и легко. Только она неживая, она кукла, пластмассовая кукла, пустая внутри.

Скоро забрезжил слабый, размытый, молочный рассвет. Комната, заставленная чужой мебелью, показалась враждебной: и кресло в углу, и колченогий журнальный столик, и шкаф. Они окружали ее и наступали на нее, комната, где еще вчера она была счастлива и Петя был рядом, здесь, на этой скрипучей кровати, на этой подушке в желтой наволочке, на этой простыне, в десяти сантиметрах от нее, только протяни руку. Еще вчера она слышала его запах, подолгу рассматривала его лицо, осторожно проводила пальцем по похудевшим, резко очерченным скулам, по крепко сжатому, красивому рту, по широким, почти сросшимся бровям. И каждую минуту, каждую секунду думала о том, как она любит его и как он прекрасен.

Как быстро, почти мгновенно может измениться вся жизнь! Буквально в одну минуту. Сложенный пополам листок в клетку из школьной тетради – и все, тебя нет, ты умерла. Умерла, кончилась из-за двух десятков слов, правдивых и жестоких.

Еще вчера она была самой счастливой. А сегодня вместо нее, молодой, красивой, жаркой и нежной, на этой же кровати лежит бесполезная, мертвая, выброшенная, распотрошенная кукла. Кукла по имени Юля. Вот и все, что осталось от нее, – имя. Ее по-прежнему зовут Юля, Юлия.

Только ее больше нет.

Она глянула на часы – половина седьмого. Стала лихорадочно вспоминать, были ли у нее дела на сегодня. В голову ничего не приходило. Что может прийти в голову мертвецу? Да и какие у мертвых дела? Мертвые свободны от дел.

«Почему я не плачу? – удивилась она. – А, кажется, это называется травматический шок, когда человек до конца не осознает, что с ним случилось. Но я же осознаю? Я же чувствую, что меня нет! Тогда почему я не плачу?» Она с трудом перевернулась на живот, уткнулась в подушку, и ее словно прорвало. От подушки шел легкий, почти незаметный Петин запах: кожи, пота, волос, одеколона, который она ему подарила – какая-то польская трехкопеечная ерунда, а ей нравилось. Он делал все, что ей нравилось, даже пользовался одеколоном, хотя и недовольно кривился: он это не любил.

На уголке подушки лежал волос – толстый, жесткий, волнистый. Его волос. Юля завыла. Нет! Так не бывает! Он не мог! Он не мог так с ней поступить. Он, ее Петька! Самый хороший и самый преданный, самый нежный и самый честный!

Вот-вот, самый честный. Именно поэтому он и признался. Ложь была отвратительна. Он физически не мог врать – его начинало тошнить. Правдивый Петя: разлюбил и сразу открылся, чтобы было легче. Он думал о себе, не о ней – как легче ему. Он высказался, открылся и наверняка с облегчением выдохнул – старая страница перевернута, открыта новая. Юля теперь для него перевернутая страница, прошлое, которое нужно забыть.

Теперь у всех новая жизнь. У него и у Иры Сомовой, его первой школьной любви. Новая и счастливая. У нее тоже новая. Только не жизнь, а смерть.

Отревевшись, она села на кровати. Отшвырнула его подушку: «Да пошел ты! Это я все придумала. И тебя я придумала. Придумала и сама в тебя поверила. Выходит, мама была права! А ты, Петя, оказался банальным бабником, дешевкой, побежавшим за чем-то свежим. Ах, вас посетила неземная любовь? Не верю, прости. Со мной у тебя уже была неземная – на всю жизнь, в горе и в радости. Я не идиотка, Петя! И девочка начитанная. И так, как было у нас, вряд ли могло так быстро и просто закончиться. Выходит, я все напридумывала. Ну и черт с тобой, Петя. И черт с твоей первой любовью. Ах, мы встретились и все осознали! Мы друг без друга не можем, первая любовь, знаете ли. Да пошли вы оба, и ты, и она, эта Ира!

Думаешь, я брошусь с моста? Не дождетесь. А хорошо бы – ты бы, совестливый Петя, долго мучился! Или я ошибаюсь? Раз ты смог так поступить, то вряд ли ты бы страдал от чувства вины. Но проверять мы не будем. Я встану. Увидишь, я поднимусь! Нет, ты не увидишь. Ну и отлично. Я поднимусь, чего бы мне это ни стоило! Потому что подыхать из-за такого дерьма, как ты, Петя, неприлично и стыдно, вот так».

Встав с кровати, она пошла в ванную – умылась, на кухне глотнула вчерашнего чаю из чайничка. Чай был горьким, очень черным – к Петиному приходу она всегда заваривала свежий чай, за полчаса до того, как он сядет ужинать, чтобы чай настоялся. Чай он любил крепкий и свежезаваренный, говорил, что пить испитую заварку – позор и полнейшее бескультурье.

Она усмехнулась. «Да, да, Петя, я бескультурная. Я теперь вообще никто – вчера была любимой. Невестой, почти женой. А сегодня я брошенная невеста, и жених мой – вот позор-то! – сбежал прямо из-под венца! Не думала, что именно мне придется это пережить. Совсем не думала. Но кто знает свою судьбу? Да и слава богу, что никто». Во рту стало так горько, что она скривилась. Обвела глазами кухню, тут же, как на кинопленке, проплыли их вечера – свежий чай, мамино крыжовенное варенье, карамельки в хрустальной конфетнице, сдобные булочки с изюмом, купленные накануне. Тонко нарезанный лимон – это для нее, это она любила чай с лимоном. Растрепа Лелька с вечно тоскливым выражением на лице, поглаживающая живот. И смех. Его смех, ее. Он любил их веселить – рассказать анекдот, смешную историю: «Ну, девки, чего такие смурные? А ну-ка!» И Юля хохотала. Она всегда хохотала, когда он смешил. И Лелька смеялась как курица: «Кудах-тах-тах!» От ее смеха им становилось еще смешнее.

Все кончилось, и кухня эта стала чужой. Теперь были особенно заметны и треснувшие стены, и поломанный кафель, и старая плита с ржавыми конфорками. Почему-то это особенно бросалось в глаза.

Как она этого не замечала? Боже, какая убогость и грязь. Три, не три, бесполезно. Во-первых, все старое, даже древнее. А во-вторых, Лелька, беспечная ее подруга, все равно все загадит, сколько ни мой. И эта квартира – чужая, темная, сырая, ободранная. Не то что их с мамой – чистота и уют.

Скорее отсюда бежать! Бежать сломя голову! Она не может здесь оставаться. Даже на час. Лелька? Ну как-нибудь. В конце концов, она ей не нянька. Поможет, чем сможет. Но оставаться здесь она больше не станет, пусть привыкает сама. Теперь им всем надо привыкать жить по-другому.

И она уверена – Лельке не хуже, чем ей. Та давно со всем смирилась и почти пережила. Да и потом, у Лельки был выбор. А Юле выбор не предложили. Да и вообще, хуже, чем ей, не бывает.

Юля открыла шкаф и отпрянула, как будто увидела гадюку: в шкафу висели Петины вещи: голубая в полоску рубашка, которую она ему подарила на день рождения. Синий свитер, подаренный на Новый год. Серые брюки – к свадьбе. Его любимая клетчатая фланелевая ковбойка, зимняя куртка, шапка из темно-синей шерсти, любовно связанная Юлей.

Побросала свои вещи в чемодан, кое-как, наплевать – думать о тряпках? Взгляд остановился на новом, купленном к свадьбе платье. Красивое. Вот его она никогда не наденет. Пусть остается здесь, в чужом шкафу. А вот туфли она заберет. Еще чего! Таким дефицитом у советских людей бросаться не принято. Туфли ей пригодятся. Если она будет жить…

Она тряхнула головой. Будет! Назло ему и этой, как ее? А да! Ира Сомова. Впрочем, до нее Юле, брошенной и опозоренной, нет никакого дела.

Чемодан оказался тяжелым.

Вышла в коридор и посмотрела на дверь в Лелькину комнату. Наверняка уснула. Лелька та еще соня.

Может, не стоит будить? Позвонит к обеду и все объяснит. Нет, как-то тревожно.

Осторожно приоткрыла скрипучую дверь. Лелька лежала на боку, без простынки. Ну да, укрываться в такую жару! Огромное пузо с вывороченным пупком, темные реки вен, потемневшие, огромные соски. Худые, разбросанные в стороны руки – некрасивые, кривоватые, похожие на птичьи лапки пальцы. Тощие, словно палки, ноги с вывороченными острыми коленками.

Как же Лельке не повезло. И при такой красавице-матери и королеве бабке Леокадии.

Громко вздохнув, Юля тихо шепнула:

– Лель, ты спишь?

Увидела, как та дернула тощей ногой. Услышала всхлип.

– Я не сплю.

Юля села на край кровати и взяла ее за руку. Рука, как ни странно, была очень холодной, почти ледяной.

– Лель, – прошептала Юля, – прости, но я ухожу. Я не могу здесь оставаться. Надеюсь, ты понимаешь.

Лелька молчала. Юля чувствовала, как напряглась, окаменела ее спина.

– Ты прости меня, а? – повторила она. – Я понимаю, тебе тяжело. Но, Лель, я не могу, понимаешь? Мне здесь трудно дышать. Да и за вещами он наверняка вернется. А встретиться с ним… Нет, не смогу. Просто не выдержу.

Лелька ничего не ответила.

– Да и потом, – судорожно вздохнула Юля, – видеть мою зареванную морду – вряд ли это то, что тебе сейчас нужно. Ты должна смотреть на красивое и думать о хорошем…

Лелька всхлипнула и, не поворачиваясь, проговорила:

– Я все понимаю. Не думай обо мне, думай о себе. Как тебе проще.

– Проще, – усмехнувшись, повторила Юля. – Мне теперь проще никак. Но я выдержу, не сомневайся. Я все переживу.

– Я это знаю, – тихо ответила Лелька. – И не сомневаюсь. Только не пропадай, а?

Юля громко вздохнула.

– О чем ты! Буду звонить. Каждый день. А если начнется, ты тут же дай знать! Слышишь, Лелька? Тут же, я сразу приеду.

Она погладила Лельку по спине. Та дернулась и застыла.

Услышав стук входной двери, Лелька подумала с облегчением: «Какое счастье, что она ушла! Иначе я бы не выдержала смотреть ей в глаза и видеть, как она мучается, как страдает. Как умирает от тоски и любви. Как все еще ждет его и надеется. Я бы не выдержала – это она, Юлька, сильная. А я так, бесхарактерная слабачка! Не выдержала бы и все рассказала. Ой, не дай бог! Как хорошо, что Юлька ушла!»

Мамы не было дома – уже хорошо. Войдя в квартиру и вдохнув родные запахи, Юля почувствовала, что ей стало полегче.

Как хорошо дома. Как-то спокойно. Правда еще предстоит объяснение с мамой. Ну ладно, и это переживем. Что разговор с мамой по сравнению с тем, что в ее жизни случилось.

Юля пошла к себе в комнату, разобрала и повесила в шкаф вещи, вернулась на кухню и открыла холодильник. Конечно, был полный обед: щи, макароны по-флотски, даже кисель – густой, темно-бордовый, наверняка из смородины. «Я хочу есть, – с удивлением подумала она. – Ничего себе, а? У меня случилось такое, а я хочу есть! Меня практически нет, а я глотаю слюну, глядя на миску с макаронами. Мне хочется свежих горячих щей со сметаной и густого, сладкого киселя. Я чудовище? Монстр без сердца, если думаю о еде?»

Она поставила на плиту кастрюльку со щами. По кухне поплыл аппетитный запах. Налила их до краев в любимую тарелку с зелеными горохами по ободку, плюхнула ложку сметаны и поднесла ложку ко рту. Осторожно попробовала губами. Проглотила. И через пару секунд ложку бросила.

Не могу. Противно. Тошнит. И дело тут не в щах – мама готовит прекрасно. Осторожно отпила киселя – то же самое. Не глоталось. Выплюнула в раковину – противно, а кисель она обожала.

Выходит, не монстр и не чудовище.

На ватных ногах добралась до постели и рухнула. Спать, спать. Спать. Такой день, такой вечер, такая ночь. Как она все это выдержала? Понятно, человек существо сильное, подчас сильнее зверя – выдерживает такое, о чем и подумать страшно. А лучше и не думать. Ах, если бы можно было не думать! Вычеркнуть, забыть, начать заново, словно той жизни не было вовсе. Но разве такое бывает?

Проснулась она к вечеру, когда за окном было темно. Спала – уже счастье!

За окном качала ветвями и шелестела листьями огромная липа, разросшаяся до четвертого этажа. Соседи постоянно спорили – спилить или оставить. Кого-то устраивала тень и шелест листвы, а кто-то боялся, что по дереву легко взберется воришка. Да и тень не всегда хорошо – в серой Москве мало солнца.

Но, пока шли споры, липа стояла. Юля ее обожала. Хотя в детстве боялась – просыпаясь по ночам от стука и царапания веток по оконному стеклу. Ей казалось, что злая волшебница Бастинда тянет к ней костлявые и жадные руки. Теперь, в жару, старая липа спасала.

Дверь открылась, и на пороге возникла мама. Стоя в дверном проеме, она изучающе разглядывала дочь.

– Ужинать будешь? Как я поняла, ты не обедала.

– Попробую, мам, – тихо ответила дочь, предвкушая непростой разговор.

На тарелке лежали сырники, политые сгущенкой.

Юля поняла, что аппетит не проснулся. Но не хотелось огорчать маму. Села за стол и, вяло ковыряя вилкой в тарелке, съела полсырника.

Мама ела молча, слушая последние новости – работал телевизор. Доев, встала и посмотрела на дочь.

– Не хочешь – не ешь.

Юля кивнула.

Пока мама мыла посуду, Юля прибавила громкость в телевизоре – повисшее молчание было тягостным, невозможным. Наконец мать все закончила и, вытерев руки, села напротив.

– Ну, как я понимаю, ты домой навсегда?

Юля кивнула.

– Понятно. Ну и хорошо, дочка!

Было видно, что она подбирает слова.

– Мам, – ответила дочь, – не волнуйся. Да, я вернулась. Так вышло. Мы разошлись. Я…

Мать нахмурилась и перебила:

– Беременна?

Юля отчаянно замотала головой.

– Да нет, что ты! С чего ты взяла?

Видела, что мать даже не старается скрыть облегчения.

– Послушай, дочка. Я… понимаю… Что-то случилось. В душу не лезу. Но хотя бы что-то я знать должна? Если тебе тяжело – не говори.

– Мама, – закричала Юля, – мне очень тяжело, понимаешь? Очень тяжело и очень плохо! Он меня бросил! Нашел другую и бросил! Накануне свадьбы! И это еще унизительнее! Мне плохо и страшно, мне больно и… Но я, мам, подыхать не собираюсь, поверь!

– Еще бы! Из-за такого дерьма, как твой Петя, и подыхать?

Юля молчала, уставившись в темное окно.

– Ну и слава богу, что все закончилось! – продолжила мама. – Большая удача. Женишок без порток и к тому же сноровистый, дерзкий. Нам с ним не ужиться, я чувствовала. Храбрился, а сам без жилья и без денег, тот еще кавалер! Да и вообще. – Мама устало села на табуретку. – Не нравился он мне, Юлька. Не знаю чем, но не нравился. Сердце чуяло, что ли? Да и ты – такая молодая и такая красивая! Ты же красавица, дочь! Я-то вижу, как на тебя оборачиваются. А ты как заколдованная, ничего не замечала. Будет еще сто таких Петь. И не таких, а получше! С головой надо замуж идти. Я не просто так говорю. Опыт, Юль. Сама в восемнадцать за папу вышла – и что? А ничего. Просто жизни не видела, и все, а так ничего. Гарнизоны эти чертовы, потом общежитие. И деньги, деньги – всегда не хватало. Знаешь, Юлька, – она помолчала, – любовь-то заканчивается, какой бы ни была. Уходит. Быт съедает, скандалы, взаимные претензии. Обиды сжирают – вот что самое страшное. Моментами смотришь и ненавидишь. За все ненавидишь и все раздражает. Вот что такое раннее замужество! А однажды тебя накрывает усталость – такая, хоть вой. Руку поднять и то сложно. Сядешь на табуретку и воешь волчицей. Такое отчаяние, Юль! И самое страшное, что ничего впереди! Ничего! Все так и будет – дом и работа, давка в магазине, давка в автобусе. Подсчет копеек, заначка на новые сапоги. Копишь, а все не хватает, потому что в конце месяца туда обязательно влезешь. И через неделю, и через месяц, и через год. И через пять, Юль, все будет так же, вся эта серая, тусклая, невыносимо скучная жизнь. Однообразная до тошноты, известная наперед. И это, девочка, даже в самых счастливых семьях, в удачных браках, где вроде все хорошо. И просыпаешься одним утром, одним из тысячи, самым обыкновенным и рядовым, и надо встать, приготовить яичницу, собрать в школу ребенка, убрать постель, разморозить на вечер кусок мяса, погладить юбку, успеть накрутить бигуди. Но вдруг застываешь на месте от этого открытия. Потому что понимаешь, что нет ее, любви. Тю-тю! Была и сплыла, все закончилось. И ты совершенно равнодушно смотришь на этого человека. Равнодушно, с иронией и раздражением. Господи, как же все надоело! И становится так обидно, хоть плач. А плакать некогда – пора на работу. В метро продолжаешь давиться слезами – ну как же так, а? Зачем тогда все это было? И жизнь-то к закату. А самое главное и самое страшное, ты понимаешь, что больше ничего у тебя не будет! Ничего, понимаешь? Ни свиданий под липой, ни поцелуев, ни томных вздохов, ни ожидания – ни-че-го! И плачешь, плачешь… Жалеешь себя. Женский век, дочка, короче вздоха. А потом ничего, смиряешься. Привыкаешь и к этому – как ко всему остальному. И снова закрутит, замотает, завертит так, что не до глупых мыслей. Ты повторяешь себе, что он неплохой муж и отец. Такими мужиками не бросаются. А как посмотришь на всех остальных, еще и стыдно становится. У тебя-то, оказывается, все хорошо и даже отлично! И муж непьющий и негулящий, хозяйственный, и дочка здоровая. И квартира своя. Да все у тебя хорошо, а ты ноешь, нахалка! Уговариваешь себя, убеждаешь… А получается плоховато, и все равно себя жалко – как быстро все пролетело! Вся эта жизнь с ее проблемами, мелочными и раздражающими, вечная борьба за выживание. Нет, я все понимаю. Как понимаю и другое: молодость прошла, а зрелость – прямая дорога к старости. И еще, Юлька, так мало радостей! Так мало! Новая кофточка, лак для ногтей? Нам, советским женщинам, и это огромная радость.

Обидно, конечно, но… потом понимаешь. Успокаиваешься и понимаешь – это жизнь. Жизнь без прикрас, так у всех, ты не одна. Давай, дочь, не майся! Все еще впереди. Побольше оптимизма и… вперед, к новым вершинам, пока молодая! Окончишь институт, встретишь хорошего человека, выйдешь замуж, родишь ребенка. Все еще впереди. Вся жизнь, Юль. Только не торопись, умоляю! Поживи для себя.

А то, что сорвалось это мероприятие, – так это, дочь, счастье.

Поморщившись, Юля застонала.

– Мама, ну можно без лозунгов и без речевок? Пожалуйста! – И, сорвавшись со стула, опрометью бросилась в свою комнату.

Застыв, мать в растерянности комкала в руках кухонное полотенце. Страдает девочка, это понятно. Кого это минуло? Да никого. Сколько она слез пролила, когда была молодая? Вспоминать неохота. Но это пройдет. Всегда все проходит, а уж любовные страдания… Отстрадает по своему голодранцу и очнется, придет в себя. Юлька легкая, веселая, смешливая. Хотя и с характером, есть в кого. Но в молодости все переносится совсем по-другому, гораздо проще и легче!

Нет, ей-богу, хорошо, что она с этим Петей рассталась. Не зря она чувствовала, что он ей не пара. Не чувствовала – знала, была уверена! И вот на тебе, сволочь – изменил! Нашел Юльке замену. А ведь мизинца ее не стоит, лимита чертова! Мизинца! Слава богу, что отец не дожил – убил бы подонка! И еще счастье, что Юлька не залетела – как она, мать, этого боялась. Просто до дрожи боялась, до тошноты. Знала ведь – дочь не пойдет на аборт. А значит, вся жизнь наперекосяк – какие дети в девятнадцать?

Странно, тот, первый день Юля помнила по минутам, как ни старалась впоследствии вычеркнуть его из памяти. Этот день словно с силой, с усердием, с рвением шлепнутая на сердце печать – не вырезать и не стереть. Навсегда. А вот последующие дни и месяцы помнила плохо. Все было как во сне, как в тумане. Ей казалось, что она бултыхается в грязном пруду или в каком-то мутном аквариуме. Бьется, ударяется о стекло, кричит, а выбраться не получается.

По рассказам мамы, слегла она на следующий день после возвращения от Лельки.

Лежала, уткнувшись носом в стену. Молчала. На все отвечала «да» или «нет», от еды отказывалась, правда, много пила – это спасало от обезвоживания. То день напролет молчала, то принималась рыдать. Так громко, что мать пугалась.

Не мылась, не причесывалась, не чистила зубы.

Вызвали участкового врача из поликлиники. Тот прислал коллегу-невропатолога, Илью Андреевича, пожилого и с виду очень нездорового мужчину с грустными и умными глазами. Осмотрев Юлю и задав ей пару вопросов, он попросил маму выйти с ним на кухню. Долго раздумывал, глядя в окно, листал какую-то книгу, попросил чаю.

– Это пройдет, – наконец сказал он. – Расстройство нервов, как говорили до революции, нервические припадки. Этим страдали тогда частенько. У современных женщин такой возможности нет – ни долго страдать, ни, увы, лечиться на водах. И все же – отдых, прогулки, перемена пейзажа. Вы можете куда-то уехать?

Елена Васильевна растерялась, не знала, что ответить.

– Ну подумайте, – продолжил Илья Андреевич. – Лучше уехать недельки через три, когда она немного окрепнет. Сейчас у нее нет сил вообще, астения на фоне меланхолии, назовем это так. В общем, сон, сон, прогулки и калорийное питание: свежевыжатые соки: яблочный, сливовый, гранатовый. Сейчас появились гранаты! Правда, на рынке и дорогущие. Можно и свекольный, и морковный – даже отлично! Уж если от еды откажется, то сок выпьет. Словом, режим и положительные эмоции. А когда у нее появятся силы, театры, киношки, покупки – это здорово помогает! И поверьте, все будет отлично! – Он ободряюще улыбнулся. – Вы же сами сказали, любовная драма! А как же без драм в эти годы? – У двери, прощаясь, пообещал посетить их спустя неделю и, страшно смущаясь, добавил: – Милая мамочка, вы, главное, не доставайте ее.

Он славным был, этот Илья Андреевич, Юля запомнила его на всю жизнь: добрейшее, нездоровое и одутловатое лицо, большие умные грустные глаза и потную лысину со смешным курчавым пушком, оставшимся от бурной, видимо, шевелюры.

Пролежала она тогда два месяца, понемногу ела – не то чтобы хотелось, просто жалела маму. Бродила по квартире и очень уставала. Иногда сидела на балконе. Жара, к счастью, закончилась, и наступил сентябрь – теплый, с редкими и короткими дождями, пожелтевшими деревьями и пожухлой травой.

Лельке она не звонила – не было сил. Ей звонила мама. Лелька сонно бурчала, что все хорошо, все по плану и, что самое странное, не задавала вопросов о Юле. «А, болеет… Ну пусть выздоравливает», – вот и все, на что сподобилась лучшая подруга.

Мама выдала все, что думает по этому поводу. Юля вяло отмахнулась.

– Ну и хорошо. Думаешь, мне очень хочется, чтобы все знали, что я тут валяюсь как тряпка?

«Ну хорошо и хорошо, – решила мать. – Да и, в конце концов, какая разница, что сказала эта чокнутая Лелька? Мне никогда не нравилась их дружба. Юлька девица нормальная, с юмором и с характером. А эта? Чудна́я до некуда. Но Юлька, добрая душа, ее жалела. А что жалеть это чучело? Деньги, огромная квартира, пайки – все у нее есть. Кроме красоты и мозгов. К тому же ленивая, нытик и зануда. В общем, та еще фифа. А эта беременность? От какого-то алкаша, от идиота, по словам самой же Юльки! Ох девки, девки! Ну что же вы делаете с собственной жизнью?»

Юлю понемногу отпускало. Вернее, накатывало волнами – то отпустит, то снова накроет. Причем накрывало так, что она, закрывая рот руками, начинала выть. Боялась одного – что услышат соседи.

Счастье, что с самого утра мама уходила на работу. Услышав стук входной двери, Юля еще долго лежала в кровати, жалея и лелея себя. Потом вставала, шла в ванную и, умывшись, долго рассматривала себя в зеркале. Бледная, зачуханная, несчастная, с черными подглазьями, с серыми губами. С тусклыми, безжизненными волосами – смотреть противно. Вяло выпивала чай и подолгу стояла у окна. На улице было противно. Кончился теплый разноцветный сентябрь, уступив место дождливому, холодному и ветреному октябрю. Устав стоять, она шла к себе и часами в ночнушке сидела на кровати, перебирая события. Скрупулезно и педантично выстраивая их по дням и часам.

Вспоминала, каким Петр вернулся из Ростова. Ничего такого из ряда вон – никаких горящих влюбленных глаз, никакого душевного волнения. Если у них с этой Ирой тогда закрутилось в Ростове, она бы заметила, точно заметила! Ну не могла не заметить! И кстати, вернувшись оттуда, он был очень страстен и даже напорист, говорил, соскучился! Такое бывает, если уже появилась òà? Да, она читала: мужчины, изменяя и остро чувствуя вину, бывают очень ласковы с женами.

Но все равно картинка не складывалась: все время что-то выпадало, не ложилось на общий фон.

Ладно, хватит мучить себя! Хватит, Юля, хватит! Так ты доведешь себя если не до могилы, до точно до Белых Столбов.

Пару раз появилось дикое, почти непреодолимое желание рвануть к нему в общежитие. Однажды даже начала одеваться, лихорадочно напяливая на себя первые попавшиеся тряпки. Но уже в коридоре глянула на себя в зеркало – нет. Показаться ему в таком виде? Совершенно убитой, раздавленной и униженной? С синяками под глазами, с волосами, как пакля у старой куклы, с несчастными, полной собачьей тоски, глазами? Нет. Такой он ее не увидит. Мучалась, думая о Лельке: как она, все ли в порядке? Мама регулярно пыталась ей дозвониться, но трубку никто не брал. А ведь Лелька должна была родить.

Однажды Юля нашла в себе силы, позвонила и – удача! – Лелька подошла к телефону. Голос у нее был странный, какой-то потусторонний: да, родила. Мальчика. Назвала Ваней.

На безобидный, казалось, вопрос, все ли здоровы, заорала как бешеная:

– Очень печешься? О своем здоровье беспокойся, а у нас все отлично!

Постаралась не обидеться – после родов такое бывает. Да и тяжко сейчас Лельке – она и за собой следить не успевала, а здесь ребенок! Да и бросила ее Юлька, чего уж… Сбежала перед самыми родами, чтобы нырнуть с головой в свою беду. А ведь обещала быть рядом. Так что у Лельки есть причины для обид.

Правда, выяснилось, что с дачи, чтобы помочь, вернулась Надя, дедова домработница. Но помощницей она была, как поняла Юля, довольно бестолковой: не имелось опыта, своих детей у Нади не было.

На Юлин вопрос: «Когда можно заехать на вас посмотреть», – Лелька ответила сухо:

– Знаешь, мне не до визитов, уж извини! Дел по горло, кручусь целыми днями. Это ты небось дрыхнешь, а мама тебе все на подносе! И вообще – что на нас смотреть?

Обиделась. Ну и ладно, переживем. Честно говоря, у самой не было сил на визиты.

К Новому году Юля почти оклемалась. Появились силы и даже мысли вернуться в институт. Мама облегченно выдохнула:

– Ну и слава богу, доченька!

Юля видела, что мама устала – болезнь как будто коснулась и ее. Те же синяки под глазами, проседь в волосах, усталые тусклые глаза, дрожащие руки. Бедная мама. Ей-то за что?

На Новый год решили поехать в Коломну, к маминым двоюродным сестрам, Томе и Вере. Мама бегала по магазинам в надежде достать хоть какие-то подарки и «дефициты» к новогоднему столу. Как же так, из столицы и без дефицитов? В чемодан складывались коробки шоколадного ассорти, пачки индийского чая, банки растворимого бразильского кофе, кругленькие баночки с финским сыром «Виола» и самый невозможный дефицит – копченая колбаса. У спекулянтки на работе мама купила французскую тушь с золотой розочкой и два тюбика польской помады, пахнущей как фруктовые леденцы.

Перед праздником Юля решила все же съездить на Ленинский, навестить и поздравить Лельку. Купила торт и пять красных гвоздик – и то удача. Поди достань что-нибудь перед праздником.

В дверь звонила долго, минут двадцать. Тишина. Может, гуляют? Хотя вряд ли – погода отвратная: холодно, сыро и метет колючий колкий снег. Разве в такую погоду гуляют с ребенком? Впрочем, с дурной Лельки станется. Растерянно повертела в руках торт и цветы, вздохнула и позвонила в дверь напротив.

Открыла соседка, пожилая бабулька со сладким и румяным, как пирожок, лицом.

– Лелька-то? – удивилась она. – Да она ж на даче! С дитенком уехала, да. С дитенком и с Надькой. А что, и правильно! Там воздух, лес! Красота! Да и Надька о старике беспокоится, привыкла к нему. – Бабулька наклонила голову и поманила пальцем Юлю. – Слыхала? Говорят, он женился на ней, на Надежде! Ага, дед, академик! – Бабка поджала губы. – Ничего про нее плохого не скажу – ничего! Хорошая женщина, хоть и простая, деревенская. Не то что его краля была, Леокадия! Та-то царица! А эта, конечно… – Бабка хмыкнула, то ли осуждающе, то ли одобряюще. – Но царица-то – тю-тю! И Анютка, вторая, тоже тю-тю. А Надька здесь, живая здоровая. Ну и правильно, что поженились. А то ходит за ним столько лет, а как помрет, попрет ее Лелька в ту же минуту, правильно?

– Я не знаю, – коротко, желая поскорее отделаться от навязчивой бабульки пробормотала Юля.

– Зато я знаю! Жизнь прожила! Да и Лельке без нее никак. Совсем тяжко будет, не справится, с таким-то дитем…

– С каким – таким? – удивилась Юля. – В смысле, с беспокойным?

Вскинув короткие, домиком, бровки, бабулька внимательно посмотрела на Юлю.

– Ага, с беспокойным. А ты иди, дочка. Иди. И подарки свои забирай. Мне теперь их Лельке не передать. Когда я ее увижу?

– Это вам. – Юля протянула бабке торт и цветы. – С наступающим праздником. – И быстро сбежала по лестнице.

– Спасибочки, – донеслось вслед, – и тебя с наступающим!

Странно, но то, что она не встретилась с Лелькой и не зашла в òó квартиру, принесло облегчение. Хотя что тут странного? Там, в той квартире, она пережила свои самые счастливые и самые несчастные дни. Да и Лелька – свидетельница их любви и их счастья. Нет, хорошо, даже прекрасно, что она ее не застала!

Тридцатого декабря уехали в Коломну. Поезд был набит людьми с коробками, сумками и пакетами, как сельдями в бочке. Еле приткнулись. Юля дремала, положив голову на плечо маме. Потом сморило и маму. Так и спали, прижавшись друг к другу.

Тетки всплескивали руками, радовались и им, и презентам. Колбасу и кофе припрятали – перебьетесь! У вас там, в столицах, это не диковина. А мы будем беречь и по долечке, по кусочку, смаковать и балдеть.

Колбаса и вправду была ни к чему – стол был уставлен такими яствами! Какая уж тут колбаса! Пироги с мясом, капустой и луком, пирожки сладкие, с ягодами и вареньем. Плошки с многочисленными салатами, домашние маринады, холодец и заливное из рыбы – в общем, от одного вида уже наешься.

За стол сели женским коллективом – все женщины были одиноки. Тамара – вдова с молодых лет, даже ребеночка завести не успели, Вера – старая дева, как все считали, не догадываясь, что много лет она жила со своим начальником, Михал Михалычем, мужичком неплохим, но безнадежно женатым. Да и Вера замуж не хотела: «Чего я там не видела?» Сестры в дискуссию не вступали, молча переглядываясь, тихо вздыхали. Было им, вдовым, известно что-то такое, что удерживало их от уговоров и возражений.

Все дружили, поддерживая и жалея друг друга. И все нежно любили единственного ребенка – племянницу Юльку, умницу и красавицу. Единственную общую надежду. Осторожно переглядывались – кажется, у москвичей что-то случилось. И Лена сама не своя, и Юлька чудна́я. Ест вяло и плохо, грустит и вздыхает. Наверное, любовь, а что еще в ее возрасте? А если любовь, то пройдет. У кого не бывало.

Четыре дня абсолютной любви, нежности и обожания – тетки крутились вокруг племянницы, не зная, чем угодить.

– Пельмешки, варенички? – вопрошала умелица Тома. – А может, блинчиков напечь? Дрожжевых, в дырках, как ты говорила в три года? – умиляясь воспоминаниям, смеялась тетка. – Давай в дырках, а, Юлечка?

Верочка притаскивала из погреба банки с солеными груздями, застывшими в масле жареными лисичками, малюсенькими, с ноготь. Пупырчатые огурчики, крошечные, с прилипшими листьями вишни и дуба и зернышками зонтичного укропа. Только посмотреть – и рот наполняется вязкой слюной.

Юля мотала головой.

– Не хочу, не суетитесь, спасибо. И не обижайтесь. Ну правда, ничего неохота.

Тетки выскальзывали во двор, присаживались на лавочку, застеленную старым ватным одеялом, и горестно вздыхали.

– Свадьба у нее сорвалась, – наконец призналась Елена Васильевна. – В августе должны были отгулять. Платье уже купила, туфли.

– Фату, – то ли спросила, то ли подтвердила Верочка.

Сестра махнула рукой.

– Какая фата! Фата нынче не в моде.

Верочка горячо заспорила, запричитала:

– Фата всегда в моде, все невесты об этом мечтают!

– Ладно, девки, – сказала Тома. – Ничего не поделаешь. Переживет, Лен, не волнуйся. Мы вот с тобой мужей похоронили и ничего, живы. А Верка, – короткий взгляд на сестру, – всю жизнь на побегушках, ждала, когда позовут, пальцем поманят. И ничего, смотри, какая красотка!

Услышав последнюю фразу, Верочка передумала обижаться и расхохоталась вместе с сестрами.

– Давайте, девки, собрались, – продолжила старшая Тома. – Не ноем, вопросов не задаем, не пристаем и хороводы вокруг Юльки не водим. Пусть приходит в себя. Ничего, оклемается. И не такое переживают.

За день до отъезда Юля собралась в кремль. Ах как она любила гулять по кремлю и по улочкам старой Коломны, утопающим летом в сиреневой пене распустившихся буйно разросшихся кустов сирени. Да и сейчас, зимой, здесь было замечательно: на обочинах сложены аккуратные горбики снега, ослепительно-белого, сверкающего на солнце алмазными искорками, скрипучего, пушистого и слепящего. Дорожки были почищены и утоптаны – коломчане обожали гулять по родному кремлю.

Сначала Юля шла бодро, сама удивилась: «Ишь, разогналась!»

Но скоро, устав, присела на заиндевевшую лавочку и закрыла глаза. Заснула?

Очнулась от того, что кто-то тряс ее за плечо:

– Эй, красавица! Ты что, сомлела?

Над ней возвышался настоящий богатырь из русской сказки – высоченный кудрявый блондин с пышной окладистой бородой. На красном от мороза лице весело горели хитрые, ярко-голубые глаза.

– Вправду уснула? – переспросил он. – Понимаю. Гуляла небось до утра и притомилась, верно? – От его тулупа из овчины, огромного, как и он сам, тянуло мокрой шерстью. Большущие красные руки поправили ее шарф. – Ты ведь не местная? Приезжая, да? Я тебя раньше не видел.

Юля дернулась и вскочила.

– И не увидишь! Ладно, давай, остряк! Хазанов местного разлива. – И заспешила к выходу.

Богатырь и остряк быстро нагнал ее, взял за руку и пристально, посмотрел на нее.

– Слушай, – он немного смутился, – ты, Спящая красавица, а выходи за меня замуж!

Не отвечая, Юля смотрела на чокнутого богатыря, как врач на пациента.

– Нет, правда, выходи! – улыбнулся он. – Прямо совсем не нравлюсь, да? Но ничего, я заслужу! Вот увидишь! Буду стараться!

– Тебе к врачу не надо? – поинтересовалась Юля. – Кажется, у тебя проблемы. А если прикалываешься, то у тебя получилось, развеселил! Большое спасибо. – И, развернувшись, пошла прочь.

Он снова нагнал ее и схватил за руку.

– Да нет, не прикалываюсь. Просто… ты веришь в любовь с первого взгляда? – Не получив ответа, бородач горячо продолжил: – Лично я верю. Вот правда. Шел мимо, смотрю – девушка спит. И такая красивая! Ресницы на щеках, волосы выбились из-под шапочки. Личико нежное, белое, голубое пальто – ну просто Снегурочка! – рассмеялся он. – Ну и… влюбился, короче. Сразу и наповал!

– Ладно, давай, «наповал», – раздраженно бросила Юля. – На сегодня хватит приколов. Дед Мороз хренов.

Выследил. На следующий день со смехом ввалилась Тамара.

– Ой, девки! Умора! Юльку нашу сватать хотят. Сестры переглянулись. Юля уткнулась в журнал.

– Что еще? – хмуро спросила Елена Васильевна. – Что еще за бред, Том?

– Вовсе не бред, – запыхавшаяся Тома присела на стул. – Ей-богу, чистая правда! Васька Бобров, сын Райки Бобрихи! Ну знаешь, толстая такая, здоровенная, как кувалда, с соседней улицы, продавщица в молочном. Так вот, – вдруг растерялась Тамара. – Увидел он нашу Юльку, познакомились, и, говорит, жениться хочу! Райка меня поймала и прям за горло. Что делать-то, девочки? – растерянно спросила она, глядя на молчащих сестер.

– Чаю выпей, – буркнула Вера, – и в себя приди.

– Ве-ер, – жалобно протянула Тамара, – ну что ты так сразу? Васька парень неплохой, сама знаешь. Девки за ним табунами. Может, и вправду, влюбился насмерть, раз сватать решил?

Отшвырнув журнал, Юля резко вышла из комнаты.

Тома растерянно посмотрела на сестер.

– Девки, а что я такого сказала?

Мать зашла к Юле через полчаса. Та лежала в кровати, отвернувшись к стене.

– Ладно, дочка! – Елена Васильевна погладила ее по голове. – Ну чего ты? На Томку разозлилась? Она ж у нас… простая, ты знаешь. Что думает, то и лепит. Не злись на нее, она ж не со зла! А вообще и выглядишь ты не очень после болезни, и настроение никакое, а парни, гляди, рвут подметки! – Она рассмеялась. – И сразу в загс, а? Другие-то годами ждут. Вот увидишь, все устаканится. А может, все же сходишь с этим женишком, погуляешь? Ну или в кино? Говорят, что парень он неплохой.

Юля резко развернулась, в глазах стояли слезы.

– Мам, – шепотом закричала она, – какой погуляешь, какое кино? Я их всех ненавижу! Смотреть на них не могу! И никому – никому, понимаешь? – больше не поверю! Никому и никогда! Если уж Петя… И отстаньте от меня, умоляю!

Мать испуганно засуетилась, гладя ее по голове, поправляла одеяло и клялась и божилась, что больше ни она, ни тетки слова не скажут.

Рано утром собрались в Москву. До вокзала вызвали такси – иначе бы не управились: банки с разносолами, еще теплые, только испеченные, пироги в дорогу и мешок картошки, своей, шершавенькой синеглазки. Уж как ни отказывались, с Томой не справиться.

На вокзале сестры ревели. Глядя в сторону, Юля молчала. Вкусно тянуло угольком и всеми вокзальными запахами, обещающими дороги и перемены. Впрочем, какие там перемены? Никаких перемен она не ждала.

Глядя в окно на пролетавшие мимо заснеженные деревеньки с маленькими, покосившимися домиками, по окна заваленными снегом, она улыбнулась: а что, может, зря отказалась? Вышла бы за этого бородатого Ваську, привезла бы его в Москву, постригла, одела по-человечески и показала бы всем, что она больше не брошенная невеста. Слухи распространяются быстро, и он бы, конечно, рано или поздно узнал.

Да, неплохое утешение, но… На это она не способна. Она вообще ни на что не способна. Сейчас. А скорее всего, навсегда.

Каждый день звонила Лельке – может, вернулась? Нет, тишина. Откопала ее дачный номер – но нет, связи не было. Сказали, обрыв линии и вообще, этого номера давно не существует.

Зимнюю сессию Юля не сдавала – мама похлопотала, принесла в деканат справку от Ильи Андреича. Кстати, с мамой они созванивались, Юля слышала. О чем ворковали? Кажется, мама смеялась. Но не прислушивалась – неинтересно.

Юля вернулась в институт.

Однокурсницы посматривали исподтишка, но с интересом – как выглядит брошенная невеста? Вроде нормально. Немного бледная, сдержанная, не та, прежняя хохотушка Юлька, но это можно понять. Конечно, шушукались – женщины! Больше было сочувствующих, но нашлись и такие, кто насмехался и злобствовал. Стервы.

Пролетели март и апрель, и наступил май, неожиданно ранний и теплый. На майские Юля собралась в Валентиновку. Неизвестность и тоска по Лельке были невыносимы.

Адрес не помнила, да и была она там всего пару раз да и то сто лет назад. Но помнила дорогу от станции, к тому же фамилия хозяина наверняка на слуху, уж как-нибудь да найдет, не проблема. Должно же быть у них правление или что-то подобное.

Шла по лесной тропинке и не могла надышаться – какая же красота! А Лелька права – зачем жить в городе, когда есть дача. И ей, и ребеночку лучше! Вдоль дороги стояли зеленые мощные елки, пахло нагретой солнцем хвоей. Березы и клены шевелили свежими, молодыми, еще клейкими листочками – Юля потрогала. Изумрудная трава напористо пробивалась из-под прогретой земли. Мелкие лесные цветочки, невзрачные с виду и невозможно милые, нежные, трогательные, радовали глаз. Не удержалась и нарвала букетик: скромные, почти незаметные, мелкие и, увы, быстро вянущие, как все полевые цветы: сиреневые яснотка и лесная герань, желтые сурепка и лютики, фиолетовая собачья мята. Названиям ее научила в Коломне в далеком детстве Тома. Тетка обожала природу, и в лес они уходили надолго.

Юля дошла до поселка. Домик правления имелся, но, увы, был закрыт, не повезло. Пошла наугад, авось попадется кто-то из местных.

Попалась старушка, смешная, как из прошлого века – соломенная шляпка с выцветшими цветами, потертое штапельное, видавшее виды платье с фонариками и пожелтевшим кружевным воротничком, белые носочки, почти детские сандалики, седые кудельки из-под шляпки и букетик полевых ромашек в сухой, птичьей лапке.

«Любит, не любит, – вспомнила Юля и проглотила комок, тут же застрявший в горле. – Какая все чушь!»

Спросила. Старушка, наверняка жена или вдовица какого-нибудь академика, Лелькину семью знала и направление указала.

– Прямо, направо первая улица. Как называется? – Старушка смутилась и растерянно пробормотала: – Ну первая, первая! Сразу направо!

Номер дома она, конечно, не помнила, но предложила «сопроводить». Горячо поблагодарив, Юля отказалась. Старушка почему-то расстроилась и попрощалась, пожелав удачи.

Юля шла по улице и, разумеется, ничего не узнавала.

На одном из участков, огромных, бескрайних, густо заросших лесом, молодая дама в зеленом купальнике, прикрыв лицо широкополой шляпой, принимала солнечные ванны. Робея, Юля ее окликнула. Та сдвинула шляпу и, увидев незнакомую девицу, потревожившую ее, скривила гримасу:

– Вам третий дом от нас, напротив. С ржавой крышей.

Юля остановилась перед домом со ржавой крышей – да, вроде он.

Дом стоял в глубине участка – не докричишься. Осторожно открыла калитку и медленно пошла по тропинке, ведущей в дому.

У крыльца замешкалась, не решаясь войти. Увидела коляску, ту самую, с белой поперечной полосой, что покупали с Лелькой и Петей. В сердце опять закололо.

– Эй, есть кто живой?

Минут через пять в окне показалась женщина. Надя? Юля ее помнила плохо – ну Надя и Надя, домработница, кажется, откуда-то с Кубани, смотрит за Лелькиным дедом. Что в ней интересного?

Женщина посмотрела на Юлю, оглянулась в дом и кивнула – сейчас. Облегченно выдохнув, Юля присела на лавочке.

Вскоре она появилась на крыльце, внимательно и недружелюбно рассматривая незваную гостью. Высокая, крупная, что называется, статная, чернобровая и большеглазая. Лицо красивое, но грубоватое, настоящая казачка. Юля вскочила.

– Здравствуйте, вы Надежда? Я Юля, подруга Лельки. Вот, приехала навестить… – Выпалив все это на едином дыхании, Юля почему-то смутилась.

– А Лели нет. Уехала. В санаторий с ребенком. Будет… – И, не договорив, вдруг замолчала. А через минуту повторила: – Нет ее. Уехала.

– Я поняла, а когда вернется? – переспросила Юля. – Вы не ответили.

Надежда молчала.

– Послушайте, – не выдержала Юля. – Я ничего не понимаю! Лелька в Москве не бывает, и дозвониться я ей не могу! Сюда тоже не пробиться – говорят, телефон снят и номер изменился. Вы не отвечаете, когда она вернется. Она от меня прячется? Не хочет со мной общаться? Обиделась, да? Или мне кажется? – В ее глазах появились слезы. – Почему она меня избегает? Вы мне только скажите, пожалуйста. Неизвестность – это хуже всего.

– Ни на кого она не обиделась. Может, если на бога, – чуть мягче добавила Надежда. – Ребеночек у нее больной. Родился больным. На ножках не стоит, в ручках не держит. Глотает с трудом. Короче, беда у нас, Юля. Совсем больной ребеночек, ходить не будет, есть сам не будет. Разговаривать. Слабоумный он, понимаешь? Глазки пустые.

– Боже, – прошептала Юля, – какой ужас. Невозможно поверить… Бедная, бедная Лелька! Я же… не знала! Но почему она это скрыла от меня?

– Да не хочет она ни видеть никого, ни слышать, – ответила Надежда. – Телефон вон сменила, чтобы не нашел ее никто. Номер никому не дает и мне не позволяет. Телефон для врачей и для «Скорой». Говорит – чужим не давай. Ты уж на нее не сердись, ее можно понять. Вот такая беда у нас, девка.

Юля кивнула.

– Послушайте! Ну, если вдруг… Если она передумает. Я всегда приеду, примчусь и буду рядом! Вы ей только передайте, пожалуйста. Я ее очень люблю! И очень-очень скучаю! Да и разве я ей чужая? Мы были самыми близкими. – Юля расплакалась.

– Передам, не сложно. Но… вряд ли. Не хочет она такого ребенка показывать, понимаешь?

Всхлипнув, Юля кивнула.

– Стесняется, – нахмурилась Надя. – Говорит, даже родить нормально – и то не смогла. Ругает себя, что виновата. Пьяное зачатие, говорит. Я уговаривала ребеночка сдать – куда там, и слышать не хочет. Ладно, пока я жива, как-то справимся с божьей помощью. – Надежда перекрестилась. – Дедушка у нас еще в коляске. После двух инсультов. Не говорит, только мычит. Ну в общем, так и живем, девка.

– Спасибо, – пробормотала Юля. – Только вы не забудьте и все передайте! – И, развернувшись, пошла к калитке.

– Эй, стой, – крикнула Надежда. – Может, чаю попьешь с бутербродом на дорожку? Или с собой заверну?

Не оборачиваясь, Юля махнула рукой:

– Нет, спасибо.

Еле шла, ноги заплетались и дрожали.

Вот так. Бедная, бедная Лелька! Бедный малыш! Сколько же им еще предстоит! И дай бог этой Надежде! А я тут слезами умываюсь, страдаю по этому уроду, дура набитая! Разве у меня – горе? Да и что я знаю о горе. Ой, не дай бог! Но как же так, а? И главное – за что? Ведь нет горя страшнее.

Она медленно шла и ревела – недавнего задора как не бывало. Вокруг было все так же – стояла такая же оглушительная тишина, прерывающаяся редкими вскриками птиц, где-то совсем вдалеке слышался приглушенный и монотонный стук вечного труженика-дятла, слабо дул ветерок, колыша листья деревьев, пахло нагретой травой, хвоей и земляникой, покоем и счастьем. Которых, кажется, не было нигде ни у кого.

Присела на трухлявый шаткий пенек передохнуть. «Ну вот, я осталась совсем одна. Ни Петьки, ни Лельки. А какие мы строили планы! Как мечтали, что будем жить-поживать и вместе воспитывать Лелькиного малыша». Вспомнила, как покупали с Петей обои для детской. Заплакала. Тогда казалось, что впереди счастье, огромное и бесконечное. А что вышло? Она несчастная, брошенная, преданная. А Лелька и ее малыш? Что говорить… Наверное, счастлив один Петька, гад и предатель. Ну и черт с ним, пусть подавится! Зла она ему не желает, но и счастья тоже. Пусть счастья ему желают другие.

Интересно, они уже поженились, сыграли свадьбу? Сбоку, возле пенька, рос куст полевых ромашек, мелкий, неприметный, с укропными листьями. Цветки были мелкие, совсем невзрачные, не то что у мамы на даче – садовая ромашка размером с блюдце, похожая на маленькое солнышко. Вспомнила, как она гадала на ней потихоньку, украдкой, чтобы мама, которая тряслась над цветами, не заметила.

Любит – не любит, плюнет – поцелует, к сердцу прижмет – к черту пошлет. Тогда получалось прекрасно: любит, поцелует, к сердцу прижмет. Счастливая, она улыбалась – знала наверняка: любит! Ни минуты не сомневалась. А вышло все совсем наоборот – не любил, наплевал и послал к черту.

Юля шмыгнула носом, вытерла пыльной ладонью глаза и сорвала меленький, бледный цветочек. Рвала лепестки и ревела, а когда оторвала последний, который был как раз «любит», зарыдала громко, в голос, благо была одна, вокруг никого. Отшвырнув тонкий, поникший стебелек, резко встала, одернула платье и быстрым шагом пошла к станции.

«Все, Юля. Все. Хорош. Хватит страдать. Хватит. Хватит портить глаза, они у тебя одни, других не выдадут. Хватит портить нервную систему, говорят, что нервные клетки не восстанавливаются. Хватит рыдать и скулить, жаловаться на жизнь и судьбу. Стыдно. Все у тебя хорошо. Ты молода и красива, у тебя есть мама, квартира. Ты оканчиваешь институт. У тебя все еще впереди. А там, за поворотом узкой лесной дорожки, всего в двадцати минутах ходьбы, за серым, сто лет не крашенным и почти завалившимся забором, в старом и темном доме с ржавой крышей, с чужой, пусть и очень хорошей женщиной и полуживым, парализованным дедом живет твоя подруга. У которой очень больной ребенок. Безнадежно больной».

На перроне она купила мороженое и бутылку лимонада. Подошел поезд, и ей повезло – у окна оказалось свободное место. Она ела мороженое, слизывая густые сладкие капли, запивала его невозможно приторным лимонадом, бьющим в нос колючими пузырьками, и приказывала себе не быть несчастной.

Кажется, у нее получалось. Немного, совсем чуть-чуть, но и это был огромный прогресс.

Как странно – в голову пришла мысль, которая ее очень смутила: неужели только чужое страшное горе способно нас примирить с собственными несчастьями? А иначе никак? Иначе так и будешь упиваться своими несчастьями, бурно и слезно жалеть себя, садистски находя в этом удовольствие?

Да уж. Странно устроен человек, чудно́. Неужели надо было приехать сюда, в Валентиновку, узнать всю правду, чтобы понять, что твое горе не безмерно?

И все-таки каждую неделю она набирала Лелькин номер – а вдруг? Вдруг Лелька заедет в Москву, ну, например, за вещами? Или к врачу, или на почту. Да мало ли дел? Забежит в квартиру и снимет трубку? Только бы сняла! А уж там… Юля найдет слова, непременно найдет, и они снова будут рядом.

Но нет, трубку никто так и не взял.

Юлиного упорства хватило на год, потом она звонила куда реже – раз в месяц, не чаще. Ну а потом еще реже… Что поделаешь – жизнь.

Три года прошли тихо, спокойно, без всяких событий. Она почти успокоилась, пришла в себя и снова стала улыбаться, позволяла себе сходить в кино и в театр, съездить в тур по Золотому кольцу. Однажды с девчонками-одногруппницами махнули на выходные в Ленинград, успели и в Русский, и в Эрмитаж, и от души пошлялись по Невскому, и даже прокатились на катере по красавице Неве. Смеясь, отбрыкивались от не очень назойливых питерских парней, придя к выводу, что московские куда наглее и приставучей.

В кафе на Литейном к ним подсели три парня. Обычные, симпатичные и интеллигентные питерские студенты. Никаких пошлых шуток и бородатых анекдотов, никаких скабрезностей – все мило, любезно. Предложили съездить в Выборг или в Павловск.

Девчонки кокетничали наперебой, строили глазки, вытягивали трубочкой губы, нахваливая Москву. Парни активно вступали в спор, настаивая, что сравнивать провинциальную и купеческую нынешнюю столицу – смешно. Где она, ваша Москва, и где наш Ленинград, прежний Санкт-Петербург? Спорили, приводя примеры и аргументы.

Юля молчала. Вступать в дискуссию было совсем неохота, да и Ленинград она обожала, искренне считая его куда красивее родной и любимой Москвы. Молчал и один из парней – высокий, худой, темноволосый, скуластый и черноглазый, одетый в свободный, в крупную вязку свитер и вельветовые штаны – модник.

Взгляд у него был пронзительный и в то же время внимательный, чуткий. Руки нервные, тонкие, пальцы изящные. Он беспрерывно курил и, отхлебывая из бокала вино, не отрывал глаз от молчаливой москвички.

Юля смущалась и злилась, уговаривая подруг поспешить – уезжали они ночным, около двух ночи. Нет, времени было полно! Но она почему-то сникла, устала, от выпитого вина кружилась и побаливала голова. Шуточный спор перестал быть забавным и интересным, аргументы закончились.

– Я на вокзал, – резко встав, сказала она.

Девчонки принялись ее уговаривать, убеждая, что времени навалом, да и что делать на вокзале? Здесь хотя бы весело.

– Мне – нет, – ответила она и пошла к выходу.

Растерявшиеся подружки смущенно прощались с питерскими кавалерами. Юля стояла на улице, поджидая подруг. Следом за ней вышел парень в вязаном свитере. Закурил.

– Утомили? – без улыбки поинтересовался он.

– Устала. Целый день на ногах, ну и вообще… слишком громко и бестолково. Как-то бесцельно и глупо.

В эту минуту ей стало так грустно, что она боялась расплакаться.

«Все чужие, – думала она. – Нормальные, даже хорошие, но чужие. Вот, например, этот, «вельветовый». Молчаливый, сдержанный, не балагур и не трепач. Нормальный парень, студент, симпатяга, языком понапрасну не треплет. Всем хорош. С первого взгляда. А со второго рассматривать его неохота. Совсем. Неинтересно – и все. Выходит, не отболело?»

– Послушай, – сказал он, – мне кажется, я тебя понимаю.

Юля с удивлением уставилась на него.

– Ого! Ты провидец? Человек-рентген? Прямо видишь насквозь и к тому же читаешь мысли?

– Да брось. Никакой я не провидец и мысли читать не умею. Но мне кажется… Извини, если я ошибаюсь. Мне кажется, – повторил он, – что мы с тобой чем-то похожи. Надеюсь, я тебя не обидел?

– Да нет. Какие обиды? Я тут при чем?

– При том, – он немного нахмурился, – что и я, и ты переживаем нечто похожее. Нет?

Юля молчала.

– Так вот, – продолжил он, – могу сказать про себя.

– Послушай! – резко перебила его Юля. – Какая мне разница, что там у тебя? А тебе? Что тебе до меня? Думаешь, что раз ты так проникновенно говоришь, то я сейчас поплыву, растаю и выложу все, что у меня на душе?

Он прикурил очередную сигарету.

– Ошибаешься, я к тебе в душу не лезу. Просто так, ассоциации. Не злись, я же не хотел тебя обидеть. – Он замолчал.

Молчала и Юля. На улицу высыпали девчонки и парни. Увидев, что разговор, кажется, серьезный, притихли и отошли.

– Ладно, прости, – вздохнула Юля. – Я просто устала и сорвалась. Ты ни при чем.

– Не объясняй. Просто дай свой телефон. Я скоро буду в Москве, может, пересечемся?

– Не может. Мне сложно тебе объяснить, да и не надо. И дело тут не в тебе – дело во мне. Я не готова, понимаешь? Совсем не готова. В общем, я не готова снова поверить.

– Да, лихо тебя. Ну, хорошей дороги! Провожать тебя, наверное, не стоит?

Она вместо ответа развела руками и пошла было к своим, но обернулась:

– Пока!

Грустно улыбнувшись, парень махнул рукой.

Компашка отправилась на вокзал в урезанном составе – парня в вязаном свитере не было.

В привокзальном буфете пили кофе, галдели, смеялись и обменивались телефонами. Девицы были возбуждены и, кажется, счастливы.

В поезде Юля забралась на верхнюю полку и, вытянув ноги, закрыла глаза. «Устала. Как же я устала. И как я хочу домой. А этот… может, я зря? Он вполне ничего. Сдержанный, не дурак, тонкий, неглупый. И симпатичный при этом. Зачем я так резко? Ну дала бы телефон – от меня бы не убыло. Если бы позвонил – подумала бы. А вдруг захотелось бы увидеться? Правда, он в Питере, а я в Москве. Ну и что? Подумаешь! Это даже очень романтично – свидания пару раз в месяц. То он ко мне, то я к нему. Да и Питер я обожаю… Кажется, зря я. Хотя ладно, проехали. Раз не торкнуло, не зацепило, значит, все правильно». Поразило ее другое: «Неужели еще не прошло? Почти три года! Три года моей молодой, моей собственной жизни, а я еще мертвая? Я еще не хочу чужих рук, чужих губ, чужих слов. Нет, не так. Дело не в том, что я не хочу. А дело в том, что я просто боюсь».

Кстати, в Москве Юля про этого ленинградского парня вспоминала – оказалось, что зовут его Рустэм, и его друзья рассказали девчонкам, что он художник и давно уже признанный талант. Его работы идут нарасхват. Да, редкость – студент, а уже продается, и ему пророчат большое будущее.

Девчонки общались с ленинградскими знакомцами, перезванивались, даже, кажется, встречались, но подробностей Юля не знала. Передать через них ее телефон или узнать его – дело плевое. Выходит, талант и красавец Рустэм не ее мужчина и не ее судьба. Или просто она такая дура?

После окончания института Юля попала в Центральное статуправление, в юридический отдел. Работа была рутинной – составляли договоры, разбирали жалобы. Сплошной Трудовой кодекс. Дело скрашивал коллектив – он неожиданно оказался молодежным, дружным и веселым. Праздники, дни рождения справляли отделом. Женщины приносили из дома закуски и пироги, мужчины – спиртное и фрукты.

Застолья Юля не игнорировала, но в близкую дружбу ни с кем не вступала. Все ровно, дружелюбно. Дать совет? Пожалуйста. Принести салат и пирог на Новый год? Разумеется. Помочь с работой, подменить коллегу, отвезти заболевшему лекарство? Конечно!

После работы ехала домой. Там ее ждали мамин горячий ужин, телевизор, чистая постель и хорошая книжка. По выходным долго валялась в кровати, гуляла в парке, ходила в киношки и на выставки.

На длинные выходные ездили к тетушкам в Коломну. Там им всегда были рады. Тетки старели, ворчали друг на друга, пекли свои пироги, закручивали банки с соленьями, тазами варили варенья и сушили грибы, а потом все эти необъятные тюки и банки совали москвичам, по их мнению, непременно голодным.

Юля знала, что любимые тетки племяшкино «холостованье» переживали тяжело: «Такая красавица, умница – и одна. Чтоб его, этого женишка, разорвало, гада и подлеца. Сломал девке жизнь. Но прошло столько лет! Неужели еще любит, неужели не может забыть? Нет, невозможно». Мечтали об одном – чтобы их девочка вышла замуж. Одинокие и вдовые, вкусившие в полной мере и горя, и женского одиночества, больше всего на свете они хотели, чтобы любимая Юлька устроила личную жизнь. А как ждали ребеночка, общего внучка!

Однажды услышала, как тетка Тома шепотом призналась сестрам, что ходит в церковь и ставит свечки Казанской, Параскеве Пятнице и Николаю Чудотворцу, «чтобы помог нашей Юленьке!»

Услышала и улыбнулась: «Бедные вы мои! Бедные и любимые! Понимаю, все понимаю – знаю все ваши мечты. Ну уж простите, что подвожу! И кажется, вы правы – я превращаюсь в классическую старую деву, в синий чулок. И дело тут не в Пете – о нем я почти не вспоминаю. Дело во мне. Я до сих пор просто боюсь. Боюсь поверить, боюсь серьезных отношений. Всего боюсь – такой я оказалась трусихой, и вы, родные, меня извините».

Однажды, разбирая шкатулку, увидела скромное колечко с синеньким камушком, подарок Петиной матери. Покрутила его и выкинула в помойное ведро.

На майские отправились в лес на шашлыки. Сотрудники прихватили своих знакомых – кто кавалера или подругу, кто мужа или жену, кто просто приятелей, а кто-то сестру или брата.

Народу было много, человек тридцать. Женщины накрывали импровизированные столы, расстилали клеенки, раскладывали приборы, вынимали из сумок и рюкзаков миски и банки с заранее приготовленными закусками. Мужчины разжигали костер и нанизывали мясо на шампуры. Над поляной поплыл ароматный запах дымка и мяса.

Кто-то бренчал на гитаре, кто-то включил магнитофон. В ручье охлаждалось спиртное. Погодка была как на заказ – тепло и солнечно, небо прозрачно и чисто, без облачка – повезло! Накануне неделю шли непрерывные дожди и было прохладно.

После шумного и вкусного обеда осоловевший народ разбредался кто куда – подремать под кусток, побродить по лесу, посидеть у еще тлеющего костерка, парочки уединялись, одиночки грустили.

Юля прилегла под сосной, подложив под голову чей-то рюкзак. И тут же уснула – еда, вино и воздух сделали свое дело.

Проснулась от того, что кто-то заботливо ее укрывал. Чуть приоткрыла глаза – незнакомый мужчина. Кажется, брат Наташи Поповой, или она перепутала? Оказалось, что нет. Ничего не перепутала, все правильно – Дима Попов, брат коллеги Наташи.

Он же и проводил ее до дома. Телефон не попросил – да и зачем? У Наташи ее телефон имелся. Второй раз они увиделись на дне рождения Наташи, через две недели. Потом она смеялась:

– Тонкий расчет! Ты знал, что Наташкин день рождения я не проигнорирую.

Он усмехался. В конце августа они расписались. Никакой свадьбы не было, Юля не хотела. Ни свадебного платья, ни туфель, ни ресторана.

Расписались и поехали к Поповым. Туда же приехала мама и тетушки.

Свекровь и Наташка закатили роскошный стол – мама и тетки, страшно смущаясь, все причитали: как же без них? Без них! А кто притащил неподъемные баулы с закрутками? Свекровь все охала:

– Это на случай атомной войны! Тома, Верочка, Лена! Да этого хватит на пару лет точно!

У Димы была своя комната, хорошая, светлая комната у метро «Войковская». Туда они и переехали на следующий день. Через десять месяцев Юля родила дочку Машку, а через полгода вышла на работу – с Машкой помогали и свекровь, чудесная женщина, и Наташка, и мама.

Летом было решено ехать в Коломну. Всей компанией – мама, свекровь и маленькая Машка.

Нянек море, и все, конечно же, малышку обожали. Юля ворчала:

– Вы портите нам ребенка!

Все и вправду крутились возле уже избалованной Машки. Ей-богу, она понимала, кто здесь царица и всеобщая любимица, и манипулировала бабками, как могла.

Перевезли своих и выдохнули – свобода! Можно шляться по гостям, бегать в киношки, да просто отдыхать и наслаждаться друг другом!

Дима был замечательным. Даже страшно было подумать о том, что они могли не встретиться! «Какое счастье, – думала Юля, холодея от страха. – Так не бывает!»

Много лет они прожили в коммуналке на «Войковской». Через четыре года после рождения Маши у них родилась вторая дочка, Света. И ничего за эти годы не изменилось, несмотря ни на что. Ничто не могло омрачить их счастья: ни ставшая уже тесной комнатка, ни первый этаж и вечное хлопанье дверью подъезда, ни тихая, но странная соседка Липочка, одинокая, пугливая и молчаливая, которую Юля немного побаивалась. Чего ждать от странного, нелюдимого и вечно молчащего человека? Но нет, Липочка появлялась на кухне или в коридоре, как тень, и так же исчезала. Хлопот от нее не было. Второй сосед, Иван Игнатьевич, по большей части жил в деревне у зазнобы – так он называл свою сожительницу. Появлялся он редко, раз в месяц, приезжая в Москву за продуктами. Оставался на одну, максимум две ночи, в зависимости от того, как сильно он набирался.

– Отрываюсь, Юль! – извинялся он. – Моя-то мне пить не дает. Вот раз в месяц и лечу, так сказать, свое израненное сердце.

Бочком, стесняясь, оглядываясь по сторонам и стараясь не греметь бутылками, торчащими из авоськи, он протискивался в свою комнату и, видимо, начинал недолгий пир. Было тихо, только из-под дверной щели пробивался мощный, неукротимый запах жареной мойвы, соленых огурцов, крепкого, вонючего табака и застарелого рабочего пота. Пил он до вечера с небольшими перерывами на сон – тогда на всю квартиру раздавался оглушительный богатырский храп. Потом он отмокал в коммунальной ванне, облезлой и проржавевшей, где, конечно, никто не мылся. Но ни ржавчина, ни сколы, ни подтеки Игнатьича не смущали.

Смущенно извиняясь, он спрашивал:

– Два часа, Юль, переживешь?

Юля смеялась:

– Да мокни, Иван Игнатьич! Хоть до завтра валяйся!

Игнатьич тут же грустнел и с тяжелым вздохом отвечал:

– Не, до завтра не выйдет. Моя-то меня, того, четвертует.

– Боишься ее? – удивлялась Юля.

Игнатьич, бывший буровик, мужик здоровый и крепкий, густо краснел.

– Боюсь, – признавался он. – Она у меня такая! Ка-а-ак двинет! Рука будто колода. И давай орать как подорванная! Так орет, что соседи магнитофон запускают, только б не слышать.

– Крепкая у тебя женщина, – улыбалась Юля. – Повезло тебе, а?

Игнатьич с гордостью кивал:

– А то! Она ж у меня директор, важная цаца.

Директор чего, выяснить не удавалось – Игнатьич тут же сворачивал с темы. Ну да бог с ним, смешной он мужик. Смешной и незлобный.

В дни, когда Игнатьич пил, а затем отмокал, Липочка из комнаты не выходила. Сидела тихо, как мышь, наверное, боялась. Пару раз Юля стучалась – жива ли? Липочка приоткрывала дверь и, испуганно моргая, удивлялась.

– Вы за меня беспокоитесь, Юленька? – И в ее почти бесцветных глазах закипали слезы.

Наконец Игнатьич, с огромным рюкзаком, полным провизии, чисто выбритый, посвежевший и бодрый, уезжал к любимой. Липочка выползала из норки и, испуганно оглядываясь, словно боясь встречи с тенью Игнатьича, мелкими шажками семенила на кухню, чтобы сварить свою овсяную кашу.

Коридор в старом сталинском доме был широченным. Девчонки играли именно там – Машка гоняла на велосипеде, Светка ковырялась с кубиками. Дети ссорились, обижались, рыдали по очереди, попеременно и вместе – еще дружнее. Юля выскакивала из комнаты и устраивала разборки.

Коридор был огромным, но не станешь же там есть и спать. А в комнате пробирались бочком – две детские кроватки, их с Димой раскладной диван, обеденный стол, четыре стула, книжные полки и шкаф для одежды. Телевизор приткнули на подоконнике, широком, как спальное место. Смотрели без звука – дети.

В один из приездов Игнатьича Юля завела разговор о сдаче его комнаты. Тот думал недолго:

– Не, Юль. Прости! Это ж моя… свобода, понимаешь? Скопычусь я, Юль.

Вот тогда и задумались о собственной квартире. Во-первых, можно продать комнату. В-вторых, подзанять денег. Наверняка сколько-то есть у теток, и они не откажут. Тома бережливая, лишней копейки не потратит. Да и у мамы наверняка имеется. Советские люди, пережившие многое, привыкли держать копейку на черный день. Только беспечная Верочка не думала о насущном – для этого у нее была Тома. Дима уверял, что и его помогут, нет даже сомнений. Стали вникать, что да как.

К выбору района подошли основательно – все-таки первое собственное жилье. Дом уже строился – у Воронцовского парка и Воронцовских прудов. Шикарное место для прогулок с детьми. Бывшая усадьба князей Репниных, конечно, была разрушена почти до основания – от прежней жизни остались только парадные ворота и остовы хозяйственных помещений. Зато пруды и деревья остались. К тому же усадьбу и парк принялись восстанавливать.

По воскресеньям ездили на «объект» – так они называли свой будущий дом. Смотрели, как он растет, как поднимаются этажи, бродили по гулким бетонным коридорам и будущим комнатам, представляя, как и где разместятся.

Дом вырос за полтора года.

Ремонта не требовалось. Конечно, хотелось поменять и обои, и двери, но разве в них дело?

Как зачарованные, они ходили по комнатам, гладили стены, выглядывали из окон, включали воду на кухне и в ванной и молча переглядывались. От счастья не было слов.

Да и вообще вся их совместная жизнь, личная, интимная, бытовая, нелегкая и суетливая, связанная с рождением дочек, вечной нехваткой денег, долгами, была одним огромным, сплошным и невероятным счастьем, о котором можно было только мечтать – так жили немногие.

Весь последующий год выдался очень суетливым и хлопотным, и все же невероятно радостным – переезд, покупка мебели, люстр, занавесок – словом, самые приятные хлопоты в жизни каждой семьи, и особенно женщины.

В мае отвезли девчонок и маму в Коломну, в июне к ним на подмогу отправилась свекровь. Молодых отправили в трехмесячный отпуск: «Устраивайтесь, расставляйте мебель, развлекайтесь, пока мы живы и в силах».

Это была свобода! Юля смеялась, вспоминала соседа Игнатьича: «Свобода, оно, Юлек, самое главное!» Но быстро начинали тосковать по своим и срывались в Коломну.

Там были свои интриги – а как же без них? Тома и мама бились по хозяйству, а свекровь отвечала за «интеллектуальное развитие детей», мучила ленивую Машку ежедневным чтением и математикой, мама и тетка поджимали губы: не дает ребенку прийти в себя!

Верочка стала совсем блаженной, целыми днями разговаривала со своими цветами.

Споры возникали и из-за еды – Тома пекла бесконечные блины и пирожки, тут мама объединялась со сватьей, и вместе они выступали за здоровое питание. Тома обижалась и уходила к себе.

В общем, обычная жизнь, где все любят друг друга, но все имеют свое личное мнение.

По вечерам Юля сидела в кресле-качалке и, прикрыв глаза, отдыхала.

Из дома доносились скандальные выкрики характерной старшей, нытье маленькой, уговоры и увещевания бабушек и призывы миролюбца Димы «вести себя хорошо».

Звякали чашки и блюдца, раздавался шум воды, и разносились запахи готовящегося ужина.

Счастье. Как сладко и страшно! За всех, за всех этих людей, бесконечно родных и любимых – мама, Тома, Верочка. Свекровь, муж. Девчонки! Самые любимые, самые-самые! И никого нет дороже.

«Господи, только дай им, моим дорогим и любимым, здоровья! – шептала Юля. – Дай им сил, терпения, огради их от бед и несчастий! Дай им, пожалуйста, долгие годы в здравии и покое! Как я люблю их! Как я боюсь за всех них!»

* * *

Юлия Дмитриевна Попова работала нотариусом.

Маша Попова оканчивала одиннадцатый класс и собиралась поступать в юридический, по стопам мамы. Хотя Машу Попову юриспруденция не увлекала. Впрочем, как и все остальное. К наукам Маша была равнодушна – мечтала стать актрисой, но признаться в этом стеснялась: знала ведь, что засмеют! И прежде всего мама, известная насмешница. Потом подключится папа – он всегда заодно с любимой женой. Потом присоединится и мелкая, Светка, куда без нее? Эта тоже язва будь здоров, в мамочку. Бабушка Лена, тоже критиканка, наверняка не одобрит – актриса? Еще не хватало! Тома наверняка испугается. Верочка… Той вообще все равно – она давно живет в своем странном мире. Почти бессловесная, тихая, нежная и страшно ранимая, Верочка вся в цветочках и лепестках – сама как хрупкий, непрочный, уязвимый и ломкий цветок. На Верочкино мнение давно никто не обращает внимание – живет себе, и слава богу. Остается только бабушка Олечка, папина мама. Вот она всегда на Машкиной стороне. С бабушкой Олечкой можно всегда вступить в тайный сговор, но вряд ли в этом случае – не пойдет трусливая Олечка на конфронтацию с невесткой и сыном. Побоится.

Машка сидела на лавочке и горько вздыхала.

А тут еще на нее свалилась первая любовь. Правда, ее герою о страданиях юной девы известно не было – смелая и бойкая Машка боялась и глянуть в его сторону. Ее тайный возлюбленный был студент, красавец, спортсмен, и девицы вокруг него кружили, как осы над блюдцем с вареньем. Машка все видела в окно – герой жил в их подъезде. Она с тоской посмотрела на часы и нехотя поднялась с лавочки – пора домой, за учебники. Мама придет и проверит, от нее ничего не ускользнет. Мама – Штирлиц. Нет, Борман!

Обреченно шагая к подъезду, Машка увидела своего студента – он торопился к автобусной остановке. Длинноногий, с развевающимися светлыми волосами, синеглазый прекрасный и недоступный принц. Вздрогнув, она замерла и проводила его долгим, тоскливым и печальным взглядом.

Светки, слава богу, не было дома – уже хорошо. Попалась бы под руку – не повезло бы. Сложно жить в комнате вместе с сестрой – ни по телефону не потреплешься, ни кино не посмотришь. Светка все докладывает мамочке. Светка у нас положительная, послушная, смирная, неконфликтная – не то что она, Маша.

Нет, младшую сестру она любит. Не дай бог, кто попробует Светку обидеть. Но и раздражает она ее будь здоров – дура, честное слово. Из-за четверки рыдает! А она, Маша, и из-за кола не расстроится.

«Какие вы, девочки, разные», – вздыхает мама. И в этой фразе есть горечь и осуждение. Это о ней, о старшей. Младшая-то у них золотая.

Машка пошла на кухню, открыла холодильник, бросила презрительный взгляд на кастрюлю с супом и миску с котлетами и отрезала себе большой кусок колбасы. Сделала бутерброд – колбаса, маринованный огурец и майонез. Видела бы мама! Убила бы точно.

Вот Светик-Семицветик вернется, погреет супца и котлеток и мило пообедает, наша послушница.

Пользуясь моментом, Машка легла на диван и врубила музыку. Пока Светки нет – разрешается. А потом сядем и за учебники – мама непременно спросит младшенькую: «А Маша занималась?»

Машка закрыла глаза и стала мечтать обо всем подряд. О карьере актрисы. О маленькой машинке с откидывающимся верхом, красной, с черной матерчатой крышей. О модных туфлях на огромной «шпильке». И, конечно, о своем милом – так называла она своего прекрасного принца.

Юлия Дмитриевна зашивалась. Работы, как всегда, было море. Люди шли непрерывным потоком. В коридоре были заняты все стулья.

Вентилятор под потолком совсем не спасал от духоты. Юлия Дмитриевна старалась не отвлекаться. Работа нотариуса – точность и точность. Одна неправильная буква – и последствия ужасны. Все дело насмарку. Очень старалась, но получалось плоховато. В голову лезли разные мысли. Тревожные, беспокойные, крайне волнительные и даже панические.

В прошлом месяце умерла Томочка. Уходила тяжело, онкология. Мама жила в Коломне, ухаживая за сестрой. Вернее, за сестрами – Верочка, давно потерявшая ориентацию в пространстве, тоже нуждалась в уходе. Даже чаю налить себе не могла, непременно бы обварилась. Маме было тяжко невероятно – сама давно не девочка.

Юля ездила туда как только могла! Слава богу, пять лет как водила машину.

Пытались уговорить Веру уехать в Москву, к сестре – следить за рассыпающимся домом и заросшим после Томы садом было уже никому не под силу. Но тут тихая Верочка проявила небывалую стойкость – не поеду, и все! Ты, Лена, можешь уехать. А я останусь. Это мой дом, я здесь родилась. Здесь жили наши родители, здесь все могилы. Ну не связывать же ее и везти насильно.

Было жалко и маму, падающую с ног, и глупую, упрямую Верочку, и себя, забывшую про отпуск и беспрерывно мотающуюся в Коломну. Машку было оставлять страшновато – за ней глаз да глаз, это не Светка. Да и возраст такой, и экзамены.

Жалко Диму – со своим бизнесом он совсем замотался, сплошные нервы, сплошные неприятности и проблемы. Как она уговаривала его не лезть в это дело – ну какой из тебя бизнесмен? Ты – ученый. Куда там – уговорили. Нет, дела шли, и шли неплохо. Но нервов и потерь, кажется, было больше.

Болела и свекровь Ольга Ивановна. Золовка Наташа десять лет как жила в Финляндии и наезжала нечасто – в Лахти дом, муж, дети, работа. Дима в Коломну не ездил – какое! В выходные и по вечерам навещал мать.

Да и какие выходные, если у тебя свой бизнес? Не дни, а часы, и то слава богу. А деньги были нужны – помощница для Ольги Ивановны, репетиторы для Машки, костюмы и соревнования для Светки. Ох, уж эти бальные танцы, такие расходы! Деньги, деньги – без них никуда. Вот и пашут как проклятые.

А как она мечтает о море – хоть на недельку! Рухнуть на белый песок и, закрыв глаза, забыть обо всем! Но разве получится? Да и отпуск опять вряд ли светит – Машкино поступление, мама, Верочка, свекровь… Хорошо, если получится в сентябре, да и то если приедет из Лахти Наташа и посидит с Ольгой Ивановной и удастся уговорить и перевезти в Москву маму и Верочку. Если поступит Машка. И если останутся деньги.

Если, если, если. А сил нет, она уже падает с ног. Отпуск не прихоть, он нужен как воздух. И ей, и Димке. Нет, он не жалуется, как всегда только храбрится! Но она, жена, видит, как он устал.

Отвлекшись от невеселых мыслей, Юлия Дмитриевна подняла глаза на вновь вошедшего посетителя и надела на лицо дежурную улыбку.

– Добрый день, что у вас? Чем я могу вам помочь?

День продолжался. И жизнь продолжалась.

Как хорошо, что сегодня пятница, завтра выходной. «Завтра выходной»… Ха-ха, звучит очень смешно. Завтра, с раннего утра, прихватив девок – а нечего одним болтаться в Москве, – они рванут в Коломну. Дать передышку маме, в тысячный раз попробовать уговорить Верочку, привезти продукты и лекарства, прибрать дом, поменять постельное белье, запустить стирку, а потом поставить за гладильную доску Светку – она справится. Машку погнать в огород, чтобы чуть-чуть привести его в божеский вид. Приготовить обед – хотя бы на три дня, маме уже будет легче. В общем, выходные, что говорить!

Юля надела очки. От компьютера, букв, цифр и бесконечных бумаг катастрофически падало зрение. Мельком взглянула на часы – прекрасно, четыре, остался всего час! В пять она будет свободна. Поспешит домой, по дороге магазины, пробки, летняя, пятничная, плотно застывшая Москва.

А как хочется уединения, хоть на сутки или на двое. Где угодно, пусть даже дома, в пустой квартире. Без обожаемых дочек и любимого мужа, одной, в тишине. В номере отеля, пансионата, съемной комнате – она согласна на все! Только бы в полном, полнейшем одиночестве, в тишине и без телефона! Да, пожалуй, двух суток ей хватит – сорок восемь часов свободы. Это так много, и она все успеет: выспаться, отдохнуть, поваляться, почитать. Посмотреть какой-нибудь глупейший сериал или хороший, крепкий детектив. И еще она сто лет не лежала в ванне. Потом, конечно, она соскучится по мужу, по детям и по всем остальным, потому что любит их всех безумно, отчаянно. Так, что заходится сердце. Потому что она – счастливая женщина.

Только очень уставшая, очень.

Коломна не получилась – сломалась машина. Тащиться на электричке не было сил. Отправила туда дочерей – ничего, большие девицы, справятся! Хоть чем-то, да помогут, во всяком случае в магазин и аптеку сходят. Умоляла маму ничего не готовить – сбегают в «Макдоналдс» и поедят, для них это лучше любого обеда.

Кажется, уговорила. Хотя мама – та еще штучка, наверняка и приготовит, и напечет своим «солнышкам».

Договорилась с мастером, надо везти машину. Хорошо хоть мастерская недалеко, доползет.

Дима охал и сокрушался, что не может помочь – срочная командировка к партнерам в Тулу. В общем, в субботу она одна! Вот ведь накаркала!

Девчонок выпроводила в пятницу вечером, и те, кажется, были довольны – ну Машка уж точно! Оторваться от учебников она никогда не против. А Светка – та правильная и положительная. «Помочь бабушке и тете Вере? Конечно, мамочка!»

Дима заскочил на двадцать минут, похлебал супу, переоделся, собрал сумку и сказал, что вернется в понедельник.

Чмокнула мужа, закрыла дверь. Прошлась по квартире – одна! Когда такое бывало? Кажется, никогда.

Включила Морриконе, налила бокальчик сухого белого и плюхнулась в кресло. Вот вам, Юлия Дмитриевна, подарок! А что, заслужили, моя дорогая! Только бы дождаться звонков от девчонок и мужа – тогда можно расслабиться. Можно спать спокойно или не спать. Смотреть телик, слушать музыку, пить вино. Хотя нет, кажется, все-таки спать. Уснула она тут же, после первого выпитого бокала, под тихую и гениальную музыку Морриконе, одетая и на диване. До спальни не дошла.

Субботнее утро было странным. В квартире было так тихо, что, проснувшись, она испугалась. Обычно ее будили привычные звуки: негромкое переругивание дочерей, приглушенная музыка, доносящаяся из детской, запах кофе и поджаренного в тостере хлеба – муж вставал рано, невзирая на выходные, многолетняя привычка, биологический ритм.

Сегодня можно вообще не вставать – вот так валяться до вечера и балдеть.

Но нет, захотелось кофе. Юля пила кофе и смотрела в окно. Было довольно серо и пасмурно, и, кажется, собирался дождь. Ну и отлично – дождь она очень любила. Особенно в Коломне, когда он барабанил по жестяному подоконнику, а из приоткрытого окна неслись восхитительные запахи мокрой травы и Верочкиных цветов. А Юля, завернувшись в одеяло, блаженно закрыв глаза, мечтая о чем-нибудь, постепенно засыпала.

«Вот и отлично, – решила она. – Сейчас допью кофе и бухнусь в кровать. И так до самого вечера, пока не позвонит Савва и не объявит: «Ваше авто, мадам, готово и ждет!» Смешной этот Савва: усы до плеч, как у главного «песняра», длинные, изрядно поредевшие волосы, здоровенные руки в татуировках, на ногах военные бутсы – Савва металлист, гитарист, байкер, носится на мотоцикле.

Юля прилегла на диван, пощелкала пультом от телевизора. Закрыла глаза. Но не спалось. «Выдрыхлась», – усмехнулась она. Разозлившись на саму себя, резко встала, раскрыла шкафы, кухонные и одежные. Да уж, стоит только начать. А там не то что на день – на неделю работы. Нырнуть и не вынырнуть. Она никогда не была педанткой и аккуратисткой, но чтобы так запустить свое хозяйство? И тут же расстройство сменилось раздражением: «Ага, сейчас! Буду я гробить свои золотые часы на это. Пусть Машка со Светкой разбирают. Я заслужила этим не заниматься. Нет, ей-богу, нахалки! Целыми днями дома, черт-те чем занимаются, только не делом!» Со стуком захлопнула дверцы шкафов и почему-то в бессилии опустилась на стул. Как глупо. Как глупо она проводит случайно выпавшие часы счастливого одиночества. Как бездарно. Вот ведь штука, оказывается, она не может себя занять.

Так, Юлия Дмитриевна, сосредоточьтесь! Включите голову, остатки мозгов, напрягитесь и… Вы живете в Москве, в городе неограниченных возможностей, так неужели вам некуда деться? Есть музеи, выставки, кино, в конце концов. А магазины? Могли ли мы, советские люди, мечтать о таких магазинах? О просторных, красивых, прохладных торговых центрах с очень вежливыми и улыбчивыми продавцами? О кафешках на любой вкус? Нет, не могли. А парки и скверы? Ты, матушка, еще не была в новом Парке культуры. А девочки говорят, там «прикольно». Кстати, неплохая идея – прогуляться по парку, выпить кофе в кафе, перекусить, посидеть на скамейке на набережной. Но неохота. Все неохота. Ни краситься, ни одеваться, ни выбираться из своей норки…

«Юля, возьми себя в руки! Ну, соберись! Реши наконец, чем заняться! Нет, не поеду. Зачем себя насиловать?»

Вот если бы у нее была задушевная подружка, такая, как когда-то Лелька… Позвонила бы ей, и они бы что-нибудь придумали. В конце концов, просто зазвала бы ее к себе! И они бы болтали до бесконечности, вспоминая прошлое, смешное и грустное, пили бы холодное белое вино, закусывая чем-то вкусным. Заказали бы суши – Юля их обожала.

Но снова не получалось – задушевной подруги у нее не случилось. После Лельки так и не случилось, увы. И позвать ей некого. Есть коллеги, приятельницы. Но не подруги.

Ну и ладно. В конце концов, холодное белое вино можно пить в одиночестве И кажется, у нее есть в заначке баночка красной икры. Ага, точно есть. Вот сейчас она сделает парочку бутербродов, нальет винца и продолжит свое долгожданное уединение.

Потом, может, уснет. А вечером позвонит Савва, и она заберет машину и поедет к своим, к девчонкам и старушкам. Кажется, она успела соскучиться.

Все так и было – и вкусные бутерброды, и холодное, легкое винцо, и дождик за окном, и спокойный, безмятежный сон. Разбудил ее телефонный звонок – Савва. Ура! Произнес долгожданное:

– Мадам, ваше авто готово! Можете забирать! Через минут сорок? Ну хорошо, подожду. Только не зависайте, Юлия Дмитриевна. Все же суббота, тоже охота расслабиться!

– Конечно, разумеется, мой дорогой! Уже бегу! И спасибо тебе, очень выручил.

Почистила зубы – вроде не пахнет. На всякий случай сжевала кофейное зерно. Легкий хмель давно испарился. Натянула джинсы, майку, кроссовки, бросила в сумку зонт – и побежала. Только в лифте обнаружила, что джинсы надела Машкины. Но тут же собой загордилась – у них с дочкой один размер!

Повезло, у дома схватила машину. Через двадцать пять минут выскочила в районе промзоны недалеко от Теплого Стана. Саввин ангар был распахнут. Встав на пороге, крикнула:

– Саввочка! Я здесь, на месте! Ау!

Ее машина, вымытая и начищенная до блеска, стояла поодаль. Кряхтя и матерясь, грузный Савва вылез из ямы, на которой стояли старые, облезлые «Жигули». Вытирая руки, кивнул в сторону антиквариата.

– Давно «тазы» не подвозили, сто лет под ними не валялся.

Юля кивнула.

– Сколько, Савв?

Сумма была приятно скромной. Добавила за срочность. Савва молча, с достоинством забрал деньги.

– Вечер насмарку, – пожаловался он. – Меня дружбаны в пабе ждут. А тут бабка эта, – он кивнул в сторону улицы. – Жалко стало ее. Несчастная какая-то, облезлая. Говорит – мне без машины никак, живу за городом с больным ребенком. Короче, спасите-помогите и все такое. Ну я и согласился, сами понимаете.

– Ты молодец, – похвалила Юля и посмотрела в сторону. Там, под навесом, прячась от дождя, на перевернутом ящике сидела худая, сгорбленная женщина. В ее пальцах красным огоньком вспыхивала сигарета.

Еще раз поблагодарив Савву и пожелав ему поскорее освободиться и посидеть с «дружбанами», Юля быстро пошла к своей машине, но, не дойдя до нее, остановилась как вкопанная. Неужели… Боже, что делать? А если нет, не она? Мало ли детей-инвалидов? Нет, не она. Конечно же нет. Лелька такая растяпа, она бы никогда не научилась водить машину. С ее-то рассеянностью, невниманием, несобранностью, ротозейством. Давай, Юля, давай! Побыстрее открывай дверь и – вперед! Не оглядывайся, Юля, не оборачивайся! Садись и езжай!

Но она как прилипла к земле. Руки дрожали, и ключ ходил ходуном. Она боялась. Боялась обернуться, боялась подойти. Боялась, что это окажется Лелька.

А сердце, бешено бившееся сердце, шептало: это она, ее Лелька.

«Ну что ты так испугалась? Даже если это она, она что, тебя съест? Ты не сделала ей ничего плохого. Да, ты ушла от нее. Ушла в самый тяжелый момент. Но ты пыталась извиниться, а она отвергла тебя. И за что? Она же все знала. Знала, как ты страдала. Обернись. Надень очки – может, не надо будет и подходить! Может, этот и не она, даже скорее всего! И ты с легким сердцем и чистой совестью поедешь домой. Но если ты сейчас прыгнешь в машину, если ты уедешь, струсишь, то уже завтра – да нет, сегодня же! – станешь себя презирать. Ты себя знаешь. Вперед, Юля, вперед!»

Она развернулась и медленно на ватных ногах, словно на гильотину, двинулась в сторону сгорбленной женщины, по-прежнему сидящей на скамейке под хлипким навесом. Подойдя ближе, она ее узнала – Лелька. Этот силуэт она бы узнала из тысячи. В горле запершило, и получилось хрипло:

– Лелька, ты?

Женщина подняла голову. Минута молчания показалась Юле вечностью. Она повторила:

– Ты, Лелька?

Та, медленно затушив сигарету кроссовкой, кивнула:

– Ага.

– Ну здравствуй, подруга!

– Привет.

Лелька медленно поднялась с ящика и сделала шаг навстречу.

– Привет, – повторила она и добавила: – Хорошее место для встречи.

– Нормальное, – отозвалась Юля. – Хотя бы такое. Я, признаться, уже не надеялась.

Лелька молчала.

Смотреть друг на друга было неловко, молчать невыносимо. А заговорить оказалось еще сложнее.

Наконец Юля справилась с собой.

– Ну как ты?

– Как видишь, жива. Корыто мое, – кивок в сторону, – накрылось. Давно пора. Сменить надо, а времени нет. Повезло еще, что попался этот ангар, а то так бы и заночевала на обочине. Или пешком до дома. В смысле, до дачи.

– Ты по-прежнему там? – Юля обрадовалась завязавшемуся разговору. – В своей Валентиновке?

– Там, а где же еще? Квартиру сдаем, на это и существуем. Плюс Надина пенсия, Ванькина по инвалидности. В общем, справляемся.

– Вы вместе, Надя в порядке? – быстро спросила Юля. – А все остальные?

– Вместе? Ну да. А где же им быть? Так и живем. Втроем. Битый небитого везет. Надя сдала – возраст. Но ничего, держится. Казачка, крепкое семя, не то что мы. Мама моя умерла, представляешь? Такая красивая, здоровая, крепкая женщина! Рак. Полгода – и все, нет человека, нет веселой и цветущей женщины. Отец жив-здоров, переехал в Бразилию, жена, трое детей, у него все хорошо. Вот такие, Юлька, дела… Как-то справляемся. Выхода нет.

– Как твой сын? Как Ваня? – осторожно спросила Юля.

– Нормально. В смысле, как и положено в его положении. Почти не говорит. Так, мычит. Но мы с Надей его понимаем. Ест все протертое, блендер. Руки-ноги не двигаются. Разум… – Она судорожно вздохнула. – Разум трехлетнего ребенка. Слава богу, что мы там, на даче. Ванька целыми днями на воздухе. Хотя, – она горько вздохнула, – ты ж понимаешь. Воздух не воздух, какая разница? Ему все равно, и его болезни тоже. И никакой воздух тут не поможет. А как у тебя, все сложилось?

– Да, у меня все нормально. – Было неловко, неудобно, бестактно и неуместно произносить эти слова, но не произнести их тоже было неправильным. – Муж, дочки. Старшая в этом году поступает. Балда, конечно, как все они. Заниматься не хочет, сачкует как может. Младшая посерьезнее, отличница. А что там будет дальше – не знаю. Пубертат, мать его! Ты ж понимаешь! – И, испугавшись последней фразы, замолчала. «Ты ж понимаешь!» Сказать такое матери полного инвалида, которая не знала, что такое первые шаги, первые слова. Матери, которая не отвела ребенка в первый класс.

Но Лелька на это внимания не обратила.

– А муж? С ним повезло?

– Вполне! – смутилась Юля. – Мы любим друг друга, особенно не скандалим. Так, цапаемся по ерунде. Характер у мужа спокойный, хороший. В общем брак у нас честный, партнерский, как сейчас говорят. – Она улыбнулась. – Он славный, трудяга, умница… – Кажется, перебрала. Можно было посуше, без подробностей. И где ваш такт, уважаемая Юлия Дмитриевна?

– Я очень за тебя, Юлька, рада! – сказала Лелька и повторила: – Очень, честно!

– Спасибо, Лель. Я и не сомневаюсь!

– А где работаешь? Или дома сидишь?

– Что ты, конечно, работаю! Иначе не выжить. У меня, Лель, – она немного запнулась, – контора нотариальная. Своя, частная.

– Ух ты, – улыбнулась Лелька. – Какая же ты молодец! Горжусь тобой, Юлька! А мама? Мама в порядке?

Юля кивнула.

– Более-менее. По возрасту, Лель.

«Дура, дура! Опять у меня все в порядке. Прямо не судьба, а глазированный пряник. Надо было молчать. А как смолчишь, если человек задает вопросы? Соврать, что все плохо, чтобы Лелька утешилась? Это не про нее, не про Лельку. Да и врать как-то боязно. Нельзя бога гневить».

Лелька, словно раздумывая, говорить или нет, призналась.

– А знаешь, Ролик вернулся! Ну Ролик-Шмолик, ты его помнишь? Ну, не вернулся, а так, захаживает. – Лелька смутилась. – Не часто, но заезжает. Типа проведать сына. А сам отмокает, отъедается и отсыпается. – Она рассмеялась. – По-прежнему чистый придурок. Ничему жизнь не научила!

– А зачем пускаешь? – нахмурилась Юля и тут же испугалась, что Лелька обидится.

Но та не обиделась.

– А жалко! Совсем спился, бедняга. Такой доходяга, просто скелет! И вечно голодный. Мне тарелки супа не жалко. Жалко его, и все, – повторила она. – Все-таки человек. Да и потом… – Она снова смутилась. – Я ведь любила его когда-то. Правда, когда это было?

Обескураженная Юля молчала. А что тут сказать? Поддержать и сказать «молодец»? Нет, это не для нее. Критиковать? Глупо. Да и какое она имеет на это право, зная Лелькину жизнь?

А Лелька встрепенулась.

– Знаешь, Мне кажется, Ванька его узнает! Узнает и радуется ему, представляешь?

– Ну тогда все правильно, – ответила Юля. – Значит, ты все делаешь правильно! Умница, Лелька! А дедушка? Когда он ушел?

– Девять лет назад. И сам отмучился, и нас отпустил. Тяжко тогда нам было. Совсем тяжко. Два инвалида. И Надя моя тогда сама еле выжила. Знаешь, – задумчиво продолжила Лелька, – вот я часто думаю, а за что. За что мне все это? Нет, я понимаю, у всех проблемы, у всех свои драмы и даже трагедии! Но чтобы так? По всем фронтам и во все воронки? За что? Что я такого сделала, что натворила, чтобы меня так наказать? Ну да, дура, нескладеха, неряха. Учиться не захотела, на козла этого повелась. Все видела, все понимала, а повелась. Да и других, по правде говоря, не было – я все про себя понимала! Знала, чувствовала, что с таким мудаком у меня ничего не получится! Ну ладно, думала. Хотя бы рожу! Мне бы ребеночка, своего, собственного, будет для кого жить. Родила. Не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку… Потом болезнь деда. Выгляну в окно – во дворе две коляски. Стар да мал, и оба ни черта не соображают. Как мы тогда с Надей выжили? Сами не понимаем. Накормить, выкупать, переодеть…

Потом болезнь мамы. Я ездила к ней, вырывалась, на час, на два – больше не получалось. А смотреть на это было немыслимо: два месяца назад была красивая, цветущая женщина. А тут лежит желтый, изможденный, неузнаваемый человек. Слава богу, сынок ее уже подрос, да и муж неплохой. Я ж понимала, что брата не потяну. А мама просила, умоляла его не оставлять. Вот, звоню иногда. К счастью, у него все в порядке. Вот так, Юлька. Вся моя жизнь. Вспоминаю – а были ли радости, счастье? Женское счастье, такое, чтобы задохнуться от него. Помню, как вы с Петькой смотрели друг на друга! Это незабываемо.

А мне и это не дали. А вроде и подлостей я не делала, не крала, зла не желала, не проклинала. Может, и нет во мне хорошего, но и плохого, кажется, тоже. Я никому не завидовала, Юлька! Никому и никогда! Радовалась за вас с Петькой, страдала, когда вы расстались. Хотя, если честно, мои беды меня засосали, было ни до кого.

Лелька закурила новую сигарету, Юля осторожно спросила:

– Лель, а ты знала, что я тогда к тебе приезжала? Ну когда ты была с Ванечкой в санатории? Надя тебе говорила? Я очень просила ее передать, чтобы ты позвонила. Хотя бы на пару слов, Лелька! Я так ждала.

– Знала, Юль. Только ни в каком санатории я не была. Я была дома и видела тебя из окна. Ванька спал, и я боялась, что он проснется и завопит. Тогда бы обман раскрылся.

– Понятно, – вздохнула Юля. – Только по-че-му? Сколько лет это «почему» меня мучило! Даже не обида, а невозможность понять, понимаешь? Почему ты тогда отказалась от меня, почему вычеркнула из вашей жизни? Не простила, что я сбежала от тебя после того, как Петя исчез? Но разве я… – Она задохнулась от эмоций. – Помешала бы тебе? Попрекнула бы тебя? Осудила? Разве я сволочь? Как я скучала по тебе, как мне не хватало тебя! Если б ты знала! – На глазах закипели слезы. – Ты меня обездолила – знаешь, каково мне все это было? Ты мне была нужна как воздух! Как… Ой, да ладно, что говорить! Нет, я должна уважать твое решение, я понимаю. Но понять? Понять я не смогла, извини! Сколько лет я все перебирала, по минутам, по крупинкам. Думала, думала, ломала голову. Чем я тебя так обидела, чем оскорбила? Раз мы подруги, значит, все пополам? И разве я не пыталась?

Смотря вдаль, Лелька мяла в руках сигарету. Юля увидела – те, что из самых дешевых и крепких.

– Потому что не хотела тебя грузить, – нехотя проговорила она. – Тебе и так было лихо. Я тебя знаю – ты бы была рядом. Помогала, присутствовала, не отпускала меня от себя. Меня и Ваньку. А это, Юль, уже было бы слишком. Да и тебе надо было выползать после случившегося. Ну и еще я стеснялась – ни на что не годная, ни на что. Даже ребенка здорового родить не смогла! – Лелька затянулась и посмотрела на Юлю. – Ну и еще… были еще… обстоятельства, Юль. Можешь поверить.

– Еще? Ну куда же больше? – удивилась Юля.

Лелька молчала.

– Ну, давай колись! – подбодрила подругу она. – Что там еще? Хотя знаешь, подруга… Обидно. Обидно, что ты меня бортанула. Не будем говорить красивые слова по поводу дружбы, но правда обидно! Так что там еще?

– Ладно, – кивнула Лелька, – давай про «что там еще». Знаешь, я долго думала. Не просто долго – всю жизнь. Размышляла. Когда тебе сказать? Тогда не могла – дала слово. Позже? Наверное. Но опять сомневалась. Он просил не говорить – вообще никогда, чтобы тебя не расстраивать. А я все равно сомневалась. Ты должна была знать правду. Но слово меня держало. И мучило, мучило… Каждую ночь я размышляла – сказать или нет? Ну а потом все встало на свои места. Сразу я не сказала. Не могла – обещала. А потом поняла: он был прав! У тебя наверняка новая жизнь. Муж, дети – я была в этом уверена. Ты умница и красавица, не то что я! Ну и зачем тогда? Зачем напоминать? Зачем возвращаться в ту жизнь? Загадала – вот если еще раз приедешь, тогда точно скажу. Но ты не приехала. Выходит, все правильно. В общем, решила так – не сказала, значит, не судьба.

Юля попыталась улыбнуться.

– Ну а сейчас? Сейчас-то время пришло? Ну раз мы встретились? Выходит, судьба? – В голосе ее звучали сарказм и ирония.

Ох Лелька, Лелька! Всегда была фантазеркой! И тут наверняка придумала «страшную историю», вполне в ее стиле. Ну ладно, послушаем. Мы не спешим.

Лелька внимательно разглядывала ее.

– А ты классно выглядишь, Юль! Такая молодая, просто девчонка! – невпопад заметила она, словно оттягивая неизбежное.

– Брось, – отмахнулась Юля. – Просто вечер, отсутствие нормального освещения. Да, не поправилась – повезло. Но ты, кажется, тоже! – И тут же подумала: «Вру я все». Не в освещении дело. Я знаю, что выгляжу неплохо, и даже очень неплохо. А вот ты, Лелька, старуха. Правильно Савва сказал – бабка. Седые пряди вдоль худого, изможденного, измученного лица, впалые, усталые глаза, черные подглазья и морщины, морщины… везде. Под глазами, на лбу, у губ. Старушка. А руки? Сморщенные, с короткими, под основание остриженными ногтями. А рубашка эта? Кажется, мужская. И старые, тертые джинсы – не по моде потертые, а заношенные. Кроссовки потрескавшиеся, полуразвалившиеся, с грязными шнурками. Лелька никогда не отличалась аккуратностью, но чтобы так? Хотя о чем я? – одернула себя Юля. – Вот стерва. При такой жизни до кроссовок ли ей?»

– Не пудри мозги, – повторила Юля. – Какие еще обстоятельства?

– Петя, – коротко бросила Лелька.

Юля вздрогнула. От одного этого слова ее как будто прибило.

– Что – Петя? – тихо переспросила она. – При чем тут он?

– При том. В общем, так, Юль. Теперь все как было на самом деле. А потом можешь думать, что хочешь – право твое. Прибить меня, послать к той самой матери, костерить на чем свет. Можешь даже ударить. И ты, наверное, будешь права. Ты имеешь на это право. – Она замолчала. Было видно, как она собирается с духом.

У Юли сдали нервы.

– Слушай, – выкрикнула она. – Ты или говори, или я ухожу! Прямо спектакль разыграла, народная артистка! Просто куда там – интрига! Говори, слышишь? Говори! Что там… – Юля запнулась. – Что там было?

– Говорю, – вздрогнула Лелька. – В общем, никакой бабы и тем более свадьбы у Петьки не было. А была болезнь. Смертельная, без вариантов. Ему отпустили три года. Три года максимум, понимаешь? И то при хорошем уходе.

– Что ему отпустили? – переспросила Юля. – Какие три года?

– Такие, – буркнула Лелька. – Тридцать шесть месяцев, Юлька. И это в самом удачном случае. Помнишь, он летом ездил в Ростов?

Юля кивнула.

– Так вот. Он уже чувствовал себя хреново, очень хреново. Сил не было, аппетита, худел – ну ты помнишь. А мы все думали, что это усталость и нервы. Ну и, короче, проверился. И все подтвердилось. Его отец в тридцать два из-за этой болезни умер. А у Петьки еще раньше… образовалось. В общем, думал он и придумал эту историю. Чтобы не было свадьбы, чтобы ты за ним не ходила и не осталась вдовой. Он помнил, как уходил отец – два года полной парализации. Полной, Юль! Судна и все остальное. Тебе такой участи он не хотел. Ну и придумал эту бабу и неземную любовь чтобы тебе было легче. Чтобы ты, Юлька, его возненавидела и прокляла. Мне он все рассказал. Для чего? Я не знаю. Наверное, хотелось поделиться. Знал, что я тебе не скажу. Вот так было дело, Юль. Именно так, а никак иначе. Объясняться с тобой он не мог, не было сил. Короче, он уехал в Ростов и там умер.

– Сколько он прожил? – одними губами спросила Юля.

– Три с половиной, даже больше, чем обещали. Ну и последние два года было так, как он предполагал.

Полная неподвижность. Ухаживала за ним Зойка. Все думали – пустая девка, а оказалось совсем иначе. Ходила за ним, как мать за ребенком. Верная, преданная, ответственная. Друзья не бросали – ни московские, ни ростовские. Молодцы. И хоронили друзья. Мать его уже не вставала, ноги отказали, даже на похороны не пошла. Представляешь, мать его пережила! Такая больная, а пережила. Правда, ненадолго. Зойка позвонила, когда Петя умер. Но, как ты понимаешь, на похороны я не поехала – Ванька. Потом позвонила после смерти матери – она ушла следом. Сказала, что положили их вместе, в одной могиле. А Петя… Он же все про тебя понимал – ты не бросишь. Будешь бороться за него, как тигрица, искать лучших врачей, платить деньги. Выносить за ним судно, кормить с ложки. Хоронить его и оплакивать, а потом носить траур. Он хотел, чтобы ты была счастлива. И еще – свободна. Сказал тогда: «Лель, это же лучшие годы! Самые-самые! А она их потратит на умирающего. Лучше так, как я придумал. Разозлится, возненавидит меня и забудет. Замуж выйдет, родит и будет счастлива». В общем, так все и случилось. Выходит, что он был прав! Он очень любил тебя, Юлька! Такое редко бывает, чтобы такая любовь. И ни капли эгоизма, Юль! Он думал только о тебе, понимаешь! И выходит, был прав – расставание ваше ты пережила, а потом все наладилось, и муж удачный, и дети! Слава богу, у тебя все сложилось, и ты, Юлька, счастлива! А если бы ты с ним осталась, представь, на что бы ты оказалась обречена. И сколько бы лет отходила! Таким вот он был, Петечка наш. Видишь, Юлька, какие парни тебе достались! Что один, что второй! А мне один дерьмовый Ролик-Шмолик. Нет, я не завидую, я все понимаю. Ты замечательная. Не то что я – по всем параметрам неудачница. Вот поэтому я, Юль, пропала. Не могла смотреть в твои больные глаза, не могла поддерживать тебя, когда ты обзывала его последними словами, а в это время он умирал. Не могла врать, понимаешь? А тут еще и Ванька. Поэтому я и исчезла.

Юля медленно опустилась на ящик. Протянула руку – Лелька поняла и сунула ей зажженную сигарету. Юля затянулась и закашлялась – сигарета была невозможно крепкой и горькой. Она сидела на ящике и, раскачиваясь, выла. Тихо, почти неслышно.

Сколько прошло времени? Лелька присела рядом, на краешек – много места ей было не надо. Обняла, прижала к себе. И повторила:

– Прости.

Отвечать не было сил. Да и слов тоже не было. Впрочем, они всегда понимали друг друга без слов.

Если бы не окрик Саввы: «Эй, женщина! Все готово!» – так бы и просидели час, два? А может, целую вечность. Савва подошел к ним и с удивлением уставился на странную парочку, даже присвистнул.

Лелька засуетилась, стала горячо благодарить его и совать деньги.

Слегка обалдевший, Савва забрал купюры и пошел прочь. Уходя, оглянулся.

– Дамы! Я все здесь запираю, простите!

Юля медленно встала с ящика и только сейчас увидела, какой сильный лил дождь. Отряхнув джинсы, спросила:

– Ты доберешься? Или давай ко мне, я тут почти рядом, переночуем и засветло поедем. И ты, и я.

Больше всего ей хотелось, чтобы Лелька отказалась. Стыдно, но факт. Потому, что невозможно было снова вернуться в ту жизнь, вспоминать то, что все эти годы она старалась забыть. А уж после ее признания… Разговоров не избежать, и это было бы невыносимо.

К счастью, Лелька отказалась:

– Что ты! Разве я могу оставить своих? Надя не справится. Ваньку надо мыть, кормить и укладывать. Нет, Юль. Я поеду. Как-нибудь, тихо-тихо, но доберусь. Да и потом, – усмехнулась она, – на моем корыте не разгонишься, не беспокойся! Буду плестись как черепаха.

У Юли на слова не было сил. Она подошла к Лельке и прижала к себе.

Сколько стояли они под проливным, но теплым дождем? Кто знает…

Громко взревел Саввин мотоцикл, оставив за собой синеватый дым, моментально погашенный дождем. Вокруг было темно и тихо, а дождь все лил, словно смывая их слезы. Лелька первая оторвалась от подруги.

– Все, Юлька! По коням, иначе – кирдык! Или в лучшем случае пневмония.

Кивнув, Юля направилась к машине. Открыв дверцу, она обернулась. Лелька смотрела ей вслед.

Юля крикнула:

– Я к вам приеду! Слышишь?

Лелька кивнула. Услышала ли она ее слабый и хриплый, срывающийся голос? Гудя и завывая, ветер относил в сторону звуки, и они тут же гасли, исчезая в плотном тумане.

Юля завела мотор и нажала педаль газа. Приоткрыв запотевшее, мокрое стекло, помахала рукой. Лелька махнула в ответ. И они разъехались в разные стороны – Юля направо, Лелька – на разворот.

«Не лети, – уговаривала она себя. – Еще не хватало! Сбрось скорость, кретинка, дождь и туман! Все в прошлом. Все надо забыть. У тебя давно другая, счастливая жизнь, а та осталась за поворотом. То горе ты давно пережила. У тебя Димка и девки!» Оттирая ладонью бесконечно текущие слезы, Юля шептала:

– Петька, Петечка! Ну как же так, а? Ну что за чертова жизнь!

До дома, слава богу, было недалеко. Скорее домой, под горячий душ, бокал вина, а еще лучше рюмку или две коньяка. Еще не хватало заболеть – все планы насмарку!

А завтра утром надо ехать в Коломну. Как она соскучилась, господи! Только бы не разболеться и дожить до утра!

Дожила. И не разболелась. Выпила кофе и – вперед!

Утро было солнечным, светлым, теплым. От вчерашней непогоды не осталось и следа. По дороге заскочила в магазин, набрала полную тележку – тортики, мороженое, конфеты.

В десять уже была на месте.

Распахнув калитку, чуть не задохнулась от счастья – дома! Закричала во все горло:

– Эй, где вы там? Дрыхнете, сони?

Нет, дрыхли не все. Мама топталась на кухне. Укутавшись в старую шаль, в кресле-качалке дремала Верочка, похожая на эльфа из детской сказки. Машка – вот чудеса, в десять часов! – валялась в гамаке и щипала ромашку. Огромную садовую Верочкину ромашку. Лепестки на ромашке закончились, и Машка со вздохом отбросила стебель.

– Ну что, Мань? Сложилось? – улыбнулась Юля. Машка смущенно пожала плечом.

– А кто же знает. Это же игра.

Юля кивнула.

– Вот это точно! Всего лишь игра. Конечно любит, – уверенно сказала она. – А все остальное, дочь, фигня! Это я точно тебе говорю!

– Ты правда так думаешь? – робко, совсем не своим голосом спросила Машка и задумалась: «Может, все рассказать маме? Она ведь нормальная, наша Юля. Поймет и поддержит. Рассказать, что вчера мы столкнулись у подъезда и поболтали. Так, ни о чем. Но мне показалось что он смотрел на меня по-другому, не так, как всегда. Как будто что-то увидел».

Мать беспечно отозвалась.

– Не думаю – знаю! Причем наверняка. Ой, Машк! Свари-ка мне кофе! Если не трудно, пожалуйста!

Повеселевшая Машка, легко выбравшись из гамака, бросилась в дом. Юля села в гамак и блаженно закрыла глаза.

Вздрогнув, Верочка открыла бледно-голубые, младенческие глаза и, увидев племянницу, улыбнулась.

На балконе второго этажа появилась заспанная, растрепанная младшенькая. Розовая пижама в зайчиках, босые ноги.

– Мамуся! – радостно закричала она. – Ты приехала? А папа? Папа с тобой?

– Завтра. Папа приедет завтра.

Дом окончательно проснулся, и началась привычная суета – послышались торопливые шаги, зазвенела упавшая кастрюля, бабушка прикрикнула на внучку, та огрызнулась. Запахло кофе и теплым хлебом, гулко ударившись о теплую землю, с ветки упало огромное яблоко, недалеко зажужжали шмель или пчела, а на соседнем участке заработала газонокосилка. В общем, все как всегда.

Все то, что называется жизнь.

Content

Мария Метлицкая
Стоянка поезда всего минута

Стоянка поезда всего минута

Гуся

Любит – не любит