Люк Бессон

Люк Бессон. Несносный ребенок. Автобиография

Published by arrangement with Lester Literary Agency

Luc Besson

ENFANT TERRIBLE

Autobiographie

© XO Éditions, 2019

© О. И. Ярикова, перевод, 2020

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2021

Предисловие

На протяжении многих лет люди, которые меня не знают, говорят вместо меня. Я давал интервью, и из них получилась дюжина моих портретов, но ни в одном из них я себя ни разу не узнал. Словно каждый хотел бы вылепить меня на свой манер, представить иллюстрацией собственной мечты или собственной неудачи.

Все мы, без исключений, обладаем способностью творить, однако мало кому из нас хватает смелости ею воспользоваться. Творить – это значит предъявить себя, открыться, выставить напоказ, стать уязвимым. Красиво, но страшно. Совсем как любовь. И тот, кто на это осмеливается, зовется художником.

Его любят за то, что он отдает, и ненавидят за то, что у него хватило на это мужества. Когда оскорбляют художника, тем самым самоутверждаются. Ему пеняют на все те правила, которых он не соблюдает. На самом деле люди попрекают его из сожаления, что сами на это не осмелились.

И все же художник выставляет себя напоказ, во всех смыслах этого слова, для того чтобы мы смогли узнавать себя и расти. В каждом из нас есть частица его и наоборот. Так зачем ненавидеть то, что он открыл нам в нас самих? Когда футбольная сборная Франции стала чемпионом мира, все французы в каком-то смысле стали чемпионами мира. В искусстве все обстоит так же. Все мы немного Пикассо, Кубрик и Моцарт – при условии, что умеем их любить.

Сегодня я расскажу вам историю. Мою собственную. Доверительно. Не рассудочно. Безыскусно. Голосом ребенка. С образом мыслей ребенка. Просто грубую правду, такую, какой я ее проживал, пока время не придало ей в моих глазах особую значимость.

Надеюсь, моя история пойдет вам на пользу.

– 1 –

2 апреля 1974

Умер Помпиду.

Я купил «Эктахром 250»[1].

Несколько лет назад, перечитав эту запись в моем дневнике, я вначале засмеялся.

Но потом мне стало не по себе. Я был в замешательстве.

Что происходило в голове этого мальчишки, который ставил на одну доску смерть президента Республики и покупку пленки?

С ним было что-то чертовски не так.

1959

Год моего рождения. Конечно, я этого совсем не помню, но мы можем воспользоваться воспоминаниями тех, кто был тому свидетелем.

Это, прежде всего, мой отец Клод. Я начинаю не с самого главного, но с самого корпулентного. Он родился в Нормандии и оказался на побережье в день высадки союзных войск в июне 1944-го.

Немцы сбрасывали бомбы, от которых загорелся дом моего отца.

Все выжившие cгрудились вокруг семилетнего Клода и поспешно оставили дом, чтобы не погибнуть в пламени пожара.

Но немецкие самолеты бомбили безостановочно, и одна из бомб настигла его семью. Погибли все, кроме Клода. Он задыхался под тяжестью защитивших его мертвых тел. С невероятным усилием оттолкнул обезглавленное тело матери, чтобы выбраться из семейной могилы. И увидел откатившуюся голову. Его мать звали Роз.

Семья была уничтожена. Из всех близких Клода в живых оставался только его отец, содержавшийся в лагере для военнопленных где-то в Германии.

Несколько дней мой отец слонялся по развалинам, пока его не ранило в ногу осколком снаряда. Тогда-то Клода подобрали американцы. Он оказался в полевом госпитале, где сдружился с мальчишкой, у которого была ампутирована нога.

Дальше начались проблемы, поскольку необходимо было найти родственника, который взял бы на себя заботу о ребенке, но в такой неразберихе установить связь с его родственниками не представлялось возможным. Из оставшихся в живых членов семьи мальчик помнил лишь несколько имен и название деревни: Сель-Сен-Дени. Властям потребовалось несколько месяцев, чтобы решить наконец этот вопрос, и маленького Клода отправили к его двоюродным братьям. Проблема заключалась в том, что в деревне жили два двоюродных брата, дяди Клода, которые совсем не общались между собой из-за давних семейных дрязг.

Один из братьев жил со своей семьей в верхней части деревни, другой – в нижней. Моего отца приняла семья второго брата, что сильно раздражало семью первого: не то чтобы они чувствовали себя обделенными нежностью этого почти осиротевшего ребенка – они выходили из себя при мысли, что именно официальный опекун будет распоряжаться наследством погибших родичей. В тот период мой отец был единственным законным наследником. Соответственно, его опекуну предстояло управлять имуществом, которое состояло из нескольких старых домов и нескольких пастбищных угодий.

Однажды отец стал свидетелем того, как семейство верхнего брата высадилось на территории нижнего. Они были вооружены палками и железными прутьями. Отец спрятался под столом и присутствовал при драке – всеобщей и семейной. Когда носы были сломаны, а мебель разнесена в щепу, верхние забрали моего отца. Победители тут же отвели его в мэрию, чтобы он поставил красивый крестик под документом, который ему подсунули. Понятно, что отец документа не читал, и, старательно выведя под ним крестик, он таким образом распрощался со всем имуществом своей семьи.

После чего новый опекун поспешил завершить его воспитание, внушив мальчику правило, единственное и абсолютное: он должен был «заткнуть пасть». Проходили месяцы, пустые и смутные, как густой туман. Клод не знал, жив ли его отец Поль. Он также не знал, что его родители перед войной развелись и Поль успел жениться на некоей Маргарите. На самом деле Поль не умер, он сидел в тюрьме.

В 1930-е годы Поль служил во французской армии. Армейский порядок и армейский дух были его костылями. Без них он не мог держаться на ногах. Когда ему было семнадцать, летом Поль отдыхал с родителями на побережье в одном старинном дворце. Однажды вечером, когда он возвращался с пляжа, швейцар протянул ему письмо, предназначенное для родителей. Юноша удивился, поскольку никто не знал, что они остановились именно в этом месте. Швейцар очень скоро понял свою ошибку: в отеле отдыхало еще одно семейство Бессонов.

Обрадовавшись тому, что, быть может, сию минуту встретит дальних родичей, Поль попросил разрешения самому отнести корреспонденцию в номер «других» Бессонов. Швейцар счел это забавным, и дед помчался по этажам в поисках указанной комнаты. Он постучал. Ему открыла шестнадцатилетняя Роз, прекрасная как божий день. Дед тут же влюбился. И несколько лет спустя мсье Поль Бессон женился на мадемуазель Роз Бессон.

Но вернемся на войну. Поль служил во французской армии, где ему было смертельно скучно: слишком немощной, слишком расхлябанной она ему представлялась. Не армия, а кучка засранцев. Он вышел в отставку и записался в немецкую армию, которую счел намного лучше организованной и которая, в его понимании, отстаивала важнейшие ценности. Более прямолинейных, чем он, свет не носит. Он стал свидетелем подъема нацизма и стремительного возвышения Гитлера, что ему совсем не понравилось. Дед был до крайности правым, но нацизм не вписывался в свод его правил, в систему его ценностей. И тогда он вышел в отставку из немецкой армии и вновь поступил на службу в армию французскую, чтобы сражаться с нацизмом.

Он дослужился до офицерского звания, однако большую часть военного времени провел в плену. С его-то характером это наверняка было побегом от действительности. Но война окончилась. Миллионы людей погибли. Целые регионы были разорены. Многие семьи пострадали. После освобождения во Франции появилось новое правительство, и это сводило с ума моего деда.

– Мы сражались не для того, чтобы шайка подонков вернула себе власть! – брюзжал он.

Тогда Поль решил присоединиться к группе анархистов, которая именовалась «Балаклава». Он и его товарищи планировали серию покушений «на этих новых политиков, оппортунистов». Понятно, что деда арестовали до того, как он что-либо взорвал, и приговорили к пожизненному заключению.

Так случилось, что дед из тюрьмы послал весточку сыну. Каким-то загадочным образом ему удалось узнать, что сынок проживает в Сель-Сен-Дени, и он отправил туда трех недавно вышедших на волю дружков, чтобы забрать своего отпрыска у заботливых кузенов. Клоду было девять лет, когда ему довелось увидеть, как, проехавшись по деревне, три злодея вышли из позаимствованного по случаю «Кадиллака» возле дома дяди Одиара. Волхвы сделали дяде-благодетелю предложение, от которого нельзя отказаться.

После чего маленький Клод быстро собрал чемодан и отправился со своими ангелами-хранителями в Париж, а те доставили его к Маргарите, мачехе, о которой он никогда не слышал. Все-таки лучше, когда со своей новой женой вас знакомит ваш отец, но Поль содержался в Санте[2], и Маргарите пришлось это сделать самой.

– Я твоя мачеха, – сказала мальчику Маргарита.

– Здравствуйте, мадам, – ответил ей мой отец.

Лед был взломан взрывом динамита.

Маргарита была сильной женщиной, такой же прямой, как ее муж. Она переносила свое вынужденное одиночество с редкими мужеством и достоинством. Муж попросил ее позаботиться о его сыне – она сделает это без колебаний, и ребенок ни в чем не будет знать нужды. За исключением главного: она не сможет одарить его любовью, той эмоциональной основой, на которую имеет право каждый ребенок и которая делает возможным его развитие. Но «это все из-за войны», как говорили в ту эпоху. Война – главный виновник наших несчастий, она постоянно переиначивает все наши чаяния. Жить и питаться – вот главное. Остальное – лишнее, остальное – роскошь. Пять лет в центре Парижа мой отец прожил в эмоциональной пустыне.

Маргарита строго воспитывала моего отца, да и сам Поль отказывался от свиданий с сыном, если тот приносил из школы плохие отметки. Субботние свидания в тюрьме Санте отнюдь не были излюбленным времяпрепровождением Клода, и очень скоро он нахватал плохих оценок, чтобы их избежать.

Эмоциональная неразвитость усугублялась, но в двенадцать лет он встретил своего спасителя. Джеки было тринадцать, он был из скромной семьи. Его семью тоже зацепила война, но он, как говорится, хоть и ходил по краю, не сбился с пути. Джеки на всю жизнь стал лучшим другом Клода. Именно благодаря Джеки немного позднее он познакомился с местом, где жизнь била ключом, – с кварталом Сен-Жермен-де-Пре. В послевоенное время у молодежи проявилось стремление к свободе и празднику, и джаз стал той новой кровью, что отныне текла в их жилах. Когда отцу исполнилось восемнадцать, он жил уже на полную катушку и мог наконец высвободить свою слишком долго подавляемую энергию. Это был взрыв мозга – и тела тоже.

Он позабыл об учебе, отце, Маргарите и их прямолинейности, которая не оказала на него никакого влияния. Он бежал от горя и одиночества в би-боп[3] и бессонные ночи. Он хватал жизнь жадными руками и жадным ртом, словно боялся, что она снова его бросит. Мимоходом он подхватил и мою мать. Они уже встречались за несколько лет до этого в Сель-Сен-Дени. Тогда моей матери было семь. Она запомнила этого мальчишку, робкого и замкнутого, похожего на испуганного молодого пса, которого опекуны постоянно держали на привязи.

Девять лет спустя Даниель, моя мать, впервые в жизни ощутила порхание бабочек в животе. Она происходила из семейства Бельзик. Более бретонскую трудно себе представить. Ее бабушка содержала притон в Сайгоне. Мать, Ивонна, была алкоголичкой, а отец, Морис, угодил в тюрьму за то, что был женат сразу на нескольких женщинах, не проявив деликатности уведомить их об этом. Моя мать выросла на побережье Бретани у своей тети. Тетя Бельзик была ростом всего полтора метра. От нее пахло воском, и она была глуха как пробка. Во всем остальном это было огромное сердце и две руки, чтобы ему служить. Моя мать обязана ей всем, по крайней мере, всем тем немногим, чем она располагала.

Мать провела свое детство с закрытыми глазами и замкнув руками слух. Для нее это был единственный способ расти без особых страданий. Но война и семейство позаботились о том, чтобы не дать ей вырасти. Поскольку ей приходилось опираться лишь на саму себя, у нее развился сколиоз, а вместо того чтобы отвести ее к врачу, девочку отправили к монахиням. В монастыре она провела все свое отрочество, и рост ее завершился на отметке 1 м 60 см.

Освободившись от войны, своего семейства и монашек, она очутилась в Париже и встретилась с моим отцом, который стал ее первой детской любовью. Ему было двадцать, ей едва исполнилось шестнадцать. Отец как раз начал заниматься культуризмом. Он был красив, мускулист и танцевал как бог. Это был уже не маленький мальчик, робкий и запуганный. Это был Король Сен-Жермена. Во всяком случае, именно таким его увидела моя мать. В ту эпоху она не имела никакого представления о самой себе. Она ничего не знала ни о своем разуме, ни о своем теле. Только чуть-чуть – о сердце, которое так сильно билось в первый раз.

Мой отец соблазнил ее, отомстив своему прошлому, прошлому никому не нужного мальчишки. Мать помнит, что у нее и в мыслях не было сопротивляться, когда Король вторгся в ее королевство. Через несколько месяцев она забеременела. Мой отец был влюблен, а значит, история должна была иметь счастливый конец. Правда, существовала одна проблема: отец влюблялся каждые пять минут. Отсутствие в начале жизни любви и привязанности стало бездонным колодцем, куда падали все девушки, которых он встречал. Моя мать тоже была влюблена. Возможно, слишком сильно. В ее воображении он был само совершенство. Надо сказать, что монахини целых пять лет внушали ей, что истинной является только любовь к Богу, а она за каких-то пять минут заменила Бога на моего отца.

Новость о моем скором появлении на свет вызвала разную реакцию, в зависимости от родства. Со стороны моей матери все было просто: ее отец Морис, только что вышедший из тюрьмы, предложил им пожениться. Надо заметить, что в известном смысле он был в этом деле докой. Ивонна, ее мать, со всем соглашалась, лишь бы ей поднесли красненького, чтобы она могла тут же забыть, о чем с ней только что говорили. Со стороны родичей моего отца новость о беременности была воспринята с великим неудовольствием. По странному стечению обстоятельств мой второй дед тоже как раз вышел из тюрьмы: у него обнаружили обширную раковую опухоль. Поэтому его освободили, при этом выразив нелепую надежду, что он отправится умирать куда-нибудь подальше. Однако гордость обязывает: Поль и Маргарита потребовали от моего отца, чтобы он женился.

Свадьбу готовили на скорую руку. Церемония проходила в мэрии Нейи. Несколько приятелей из Сен-Жермена, покинувших ненадолго ночное заведение, завсегдатаями которого они были, немногие члены семейства – и Джеки в качестве свидетеля. Молодые сделали вид, что выслушали речь об обете верности, после чего обменялись кольцами и поцеловались.

Об этой свадьбе не осталось никаких воспоминаний. Надо сказать, что в то же самое утро мой отец заставил маму сопровождать его к своей подружке, чтобы вернуть ей косметичку, которую она держала у него дома, а в тот же вечер Морис, мой дед по материнской линии, настоял на том, чтобы молодые не засиживались дома, по-королевски пригласив их… в бордель. И все же эти дети любили друг друга. Просто у них не было никаких устоев, ориентиров и представлений. Их сердца были разорваны в клочья, а в голове стояло сладкое марево. Война не только убила миллионы людей, она разрушила ДНК всех, кто выжил.

* * *

В это время я пребывал еще в полной темноте, защищенный теплом околоплодных вод, ничего не зная о враждебном мире, который уже проклял мое появление. Люк Поль Морис родился 18 мая 1959 года в Нейи. Давать новорожденным имена предков – это, кажется, традиция. Я бы обошелся без нее.

Мама рожала одна. Отец был в это время в английском городе Блэкпуле. Он нашел работенку в цирке: подменял человека, получившего травму. Его работа заключалась в том, чтобы прыгать на трамплин, благодаря чему в воздух поднималось трио польских акробатов. Пусть дурацкая, это была работа. В роддоме нам с мамой не было необходимости интересоваться внешним миром, так как нас никто даже не навестил. На следующий день после моего рождения маме предложили выписаться, поскольку палата была уже зарезервирована для другой роженицы.

Так моя мать позвонила в дверь Поля и Маргариты, моих деда и бабки. Горничная сказала, что ей придется подождать, поскольку мсье и мадам еще не отобедали. Мама осталась сидеть в прихожей, поставив у ног мою люльку. Она тихонько плакала. Не навзрыд – ведь ей уже пришлось пролить столько слез. Я спал у ее ног, даже не подозревая, что стал символом, живым образом полного фиаско. У каждого уже была веская причина меня ненавидеть, в лучшем случае не любить. Но это было в первый день моей жизни, и все еще могло измениться.

Мать приехала к отцу в Блэкпул, и он поселил нас в маленькой гостинице. Он жил там у своей новой любовницы, которая собирала слоновий помет (со слов моей матери) и была укротительницей хищных зверей (со слов отца). Вскоре моему отцу надоели и его подружка, и польские акробаты, которых он по три раза на дню подбрасывал в воздух. Но от польских акробатов не так-то просто уйти, и отцу угрожала опасность. Мы бежали из Блэкпула ночью, сразу после вечернего представления.

Когда мне было уже несколько месяцев, родители перестали быть для меня смутными тенями. Я смог им наконец улыбнуться. И у меня был ничтожный шанс, что, возможно, когда-нибудь они вернут мне мою улыбку.

1960

Мне исполнился год. У меня, конечно, еще нет об этом времени собственных воспоминаний, только те, которыми родители пожелали позднее со мной поделиться.

Наша семья переехала в Париж, на Севастопольский бульвар, напротив сквера Гэте-Лирик. В то время мама не жила, а выживала. В 15 лет она бросила школу, в 16 забеременела. Ее знания ограничивались несколькими молитвами, которые она разучила под руководством монахинь, а еще она научилась сносить обиды от своей непутевой матери. В данном случае это минималистское образование хорошо подготовило ее к дальнейшему, поскольку мой отец поколачивал ее, и она проводила время в молитвах о том, чтобы все это наконец закончилось. У матери не было слов, с помощью которых она могла бы вести диалог с моим отцом, да у него никогда не хватило бы терпения ее выслушать.

Юный Клод прожигал свою жизнь на стороне, танцуя, играя, трахаясь, наверстывая все то время, которое у него украли. Он жил так, будто завтра уже не наступит. У моего отца было не больше знаний, чем у матери, но, если они беседовали, последняя оплеуха всегда оставалась за ним. Надо сказать, что, в довершение ко всему, отец открыл тренажерный зал, а его вес приблизился к ста килограммам.

Именно в ту эпоху образовалась банда моего отца: приятели, с которыми он пересекался в джазовых клубах, дружки из тренажерных залов, мясные туши, входившие в клан дуболомов. Вся эта публика собиралась в зале Клода, на улице Энгиен, чтобы тягать железо. Тем временем старый знакомый из цирка попросил моего отца об услуге: ему нужно было отлучиться на несколько месяцев, и он хотел, чтобы отец позаботился о его питомце. Отец согласился.

Предложить в компаньоны восьмимесячному ребенку домашнее животное, чтобы скрасить его одиночество, дело благое; однако животное, о котором идет речь, – это лев, и он весил уже тогда больше, чем моя мать. Поначалу мы жили в апартаментах: отец и мать в спальне, я в своей колыбели, а лев – в его корзине. Отец выходил с ним каждое утро около шести часов в парк, чтобы лев мог справить свои дела, а мать каждый день покупала ему три кило мяса. Все шло относительно гладко, хотя перейти на другую сторону Севастопольского бульвара со львом было непросто, даже держа его на поводке. Зато, когда ему случалось прогуливаться в парке, его не беспокоили собаки: все они сидели на деревьях. Единственным существом, которое выказывало недовольство, была консьержка-португалка с чудовищным акцентом:

– Мошьо Бешшонн, шобака жапрещено держать шилища.

– Но это не собака, это лев, – возражал ей мой отец.

Если бы все это происходило сегодня, это было бы сродни приземлившейся летающей тарелке, и это место уже было бы взято в кольцо спецназом и журналистами. Но наша консьержка довольствовалась тем, что заперла свою дверь и заткнула пасть.

Я еще не очень хорошо ходил, но неплохо передвигался на четвереньках, что естественно сблизило меня со львом. Очевидно, я был привлечен его теплом и мягким мехом, и дело кончилось тем, что я регулярно устраивался вздремнуть в его корзине. Лев на самом деле был львицей, и, как у всех животных, материнский инстинкт был развит у нее сильнее, чем у человека, – во всяком случае, чем у моей матери. Животное меня приняло. Мы обычно ищем ласку там, где нас и в самом деле приласкают.

Полагаю, что моя любовь к животным началась именно там, в той корзине. Мне нравятся их инстинкты, то, как просто они смотрят на вещи. Они любят, играют, едят и защищаются только тогда, когда на них нападают. Их зубы и когти всегда представлялись мне гораздо менее опасными, чем наши слова и улыбки.

Когда львица весила уже восемьдесят кило, у консьержки каждое утро случалось предынфарктное состояние. Но настало время, когда львица покинула наше жилище: отец принял мудрое решение поселить ее в тренажерном зале. Отныне львица сводила с ума не консьержку, а почтальона. Впрочем, почтальон вообще исчез после того, как животное на него набросилось, – видимо, львице захотелось поиграть.

Поскольку почтальоны отнюдь не склонны к подобным играм, в тренажерном зале появился комиссар полиции. Будучи человеком дружелюбным и добродушным, он ничего не имел против животных, но ему пришлось встать на защиту старушек, которые не осмеливались выходить из дома со своими пуделями с тех пор, как в квартале поселилась львица. И отец наконец решил с ней расстаться. Он нашел ей работу в цирке, но не в том, с акробатами. А я остался дома один, и никому не пришло в голову заменить мне мою львицу хотя бы плюшевым мишкой.

1961

Поскольку мои воспоминания об этом времени все еще не являются воистину моими, мне трудно самому соединить все части пазла. У меня ушли годы на то, чтобы собрать какие-то сведения о родителях и их друзьях. Кроме того, я подозреваю, что мой отец, делясь со мной воспоминаниями, скруглял углы, чтобы у меня не сложилось о нем слишком превратного представления, и я опасаюсь, что моя мать подсунула мне самый жесткий сценарий прошлого, чтобы максимально очернить моего отца.

Мне потребовалось около сорока лет, чтобы немного прояснить ситуацию и составить собственное мнение. Нет никакого смысла придумывать себе красивый образ прошлого: настоящее непременно настигнет вас и покажет таким, какой вы есть на самом деле. Но и сегодня в этом пазле не хватает еще очень многих фрагментов.

К примеру, мне известно, что моего отца призвали в армию. Война в Алжире приняла затяжной характер, и ему пришлось сменить клубы квартала Сен-Жермен-де-Пре на военный лагерь возле Баб-эль-Уэда. Дело было в 1957-м. Мне известно, что в следующем году он участвовал в съемках фильма Марселя Карне «Обманщики». Его пригласили туда в качестве танцора. По странной случайности он познакомился там с Рене Силла, матерью Вирджинии, которая спустя сорок лет стала женщиной всей моей жизни.

Моя мать почти ничего не помнит о начале 1960-х. Отец изменял ей налево и направо, а мы с ней жили, по-видимому, у тети Бельзик, в Нейи. Что до меня, то я помню только Севастопольский бульвар. Дом 123, если быть точным. Я знал, что у моих дедушки и бабушки, Поля и Маргариты, была большая квартира на втором этаже, которая служила им мастерской и магазином готового платья, однако помню я только комнату горничной на седьмом. Там мы и жили, мама и я.

Мне запомнилось, что бульвар тогда был довольно тихим. По нему проезжало совсем немного машин, и его несложно было пересечь, чтобы пойти играть в парк. Ранним утром по нему по-прежнему проезжали конные повозки, которые везли товары в сторону Аля и его железных павильонов[4]. Здесь располагался самый большой рынок Парижа, и мама регулярно водила меня туда. Это был вечный праздник. Все в нем представлялось мне экзотичным и чрезмерным. Продавцы зазывали вас купить товар, предлагая его попробовать.

Приходилось проходить через огромные залежи, целый квартал мяса; были там леса салата и лука-порея, поля помидоров и полчища благоухавших цветов, которые меня пьянили. В то время у нас не было ни радио, ни телевизора, не было и денег, чтобы пойти в кино. Аль был моим единственным зрелищем, столь чертовски привлекательным, что я не смог его забыть.

Рядом было еще одно зрелище: церковь Святого Евстафия. Это место волновало меня, особенно запах ладана. У входа температура опускалась на 5 градусов. Витражи приглушали свет и расцвечивали проникавшие внутрь солнечные лучи. Тишина была почти абсолютной, если бы не отдаленный шум рынка. Моя мать приводила меня в церковь не для того, чтобы молиться, а чтобы слушать Баха. Там регулярно давали бесплатные концерты и часто играли на кларнете.

Акустика церкви придавала музыке особое звучание и усиливала ее эхом. Музыка двигалась, кружилась, подпрыгивала. Я открыл для себя эффект стереозвучания. Это священное место не пробудило во мне веру, но сформировало мой слух, что чрезвычайно пригодилось мне позднее. Благодарю Тебя, Господи.

1962

Рак наконец одолел моего крепкого деда по отцу. Поль умер дома, в своей постели. У меня осталось о нем лишь одно воспоминание: старик, ссутулившийся в своем тяжелом пальто, с трудом передвигается по аллеям парка неподалеку от Курбевуа. У нас была единственная общая история, которую бабушка любила мне рассказывать вплоть до моего двадцатипятилетия…

Мы были в парке, дедушка с бабушкой и я. Я был еще в том возрасте, когда меня приходилось держать за руку, чтобы я не полез в грязь. Было холодно, и бабушка одела меня как капусту. Увидев, как на оголенную ветку опустилась черная птица, я воскликнул:

– О, вот дерьмо!

Говорят, что истина глаголет устами младенцев, но в данном конкретном случае я просто перепутал слова: это был дрозд[5]. Вместо того чтобы отругать меня за гадкое слово, дедушка решил подыграть мне, став моим сообщником.

– Да, в самом деле, хорошенькое дерьмо! – заметил он.

Бабушка тут же скорчила недовольную гримасу, а я сиял улыбкой победителя. Поняв, что мне позволили озорничать, я фыркнул:

– О! Вот еще одно дерьмо!

Это единственная история, которая сохранилась у меня про моего деда: воспоминание о том, как мы обменялись с ним парой ругательств. Однако это все же лучше, чем с другим моим дедом (от него у матери было только имя), от которого у меня не осталось ни воспоминаний, ни фотографии. Я даже никогда не видел его лица, так как он не приближался ко мне так близко, чтобы я мог хорошенько его разглядеть.

* * *

У моего отца не было добрых отношений с его отцом. В действительности он его почти не знал, и те немногие интимные моменты, которые их объединяли, протекли в зале свиданий тюрьмы Санте.

После его смерти мой отец унаследовал большую квартиру на Севастопольском бульваре. Маргариту, утратившую супруга и статус мачехи, попросили съехать и горевать где-то в другом месте. Она поселилась в двухкомнатной квартире на Гаренн-Коломб. Отцовскую квартиру, по словам матери, очень скоро продали, а вырученных денег хватило на долгий и бурный праздник, который продлился больше года.

Круг друзей в тренажерном зале на улице Энгиен расширился. Естественно, он состоял из всегдашнего друга Джеки, а также братьев Пернель, Рене и Жан-Пьера; Беланже и Реймона Лома, которых отец встретил на отдыхе в Сабль-д’Олонн; Тома Беглена, который завершил учебу на архитектора; и еще нескольких человек, имена которых я позабыл. Напротив тренажерного зала был бар, где собиралась вся эта публика между двух прокачек бицепсов. Бармена звали Кеке: невысок ростом, с энергией безумца и безумием, граничившим с глупостью. Если бы мне пришлось сравнивать его с животным, это было бы сумчатое. А еще он был похож на тех резиновых человечков, которых бросают на оконное стекло, наблюдая, как они спускаются, беспрестанно кувыркаясь. У него была улыбка злодея. Кеке тоже ходил в зал и очень скоро стал завсегдатаем клуба.

Каждый из этой кучки приятелей в детстве пережил войну, и теперь они просто прожигали жизнь. Ночь они проводили в Сен-Жермен-де-Пре, выпивая, танцуя и завлекая девушек, а дни напролет тягали железо. При таком образе жизни каждый из них за несколько месяцев набирал по десять килограммов. Мой отец уже не был тем нервным подростком, который опускал глаза, когда с ним заговаривали. Это был детина весом девяносто пять кило, с круглым, как у бочки, торсом и мощными, как клешни краба, руками. Дружки его поддержали, и он принял участие в чемпионате Франции по культуризму. Когда стал победителем, его фото появилось на обложках нескольких журналов, пропагандировавших физическое развитие и здоровый образ жизни.

Вскоре последовал чемпионат Европы. Отец готовился к нему, но выпивка и девушки не оставляли ему времени для серьезных тренировок.

Готовясь к чемпионату Европы, в тренажерный зал на улице Энгиен заявился молодой австриец. Чувак и так-то был очень крепок, а его честолюбие безгранично. Его звали Арнольд Шварценеггер. Мой отец прошел предварительную квалификацию, во время которой по кругу вовсю ходили шприцы, но сдался уже на первом туре. Отец никогда не руководствовался честолюбием, только желанием удовольствий, которых его лишили в детстве. Ну а Арнольд стал «Мистером Вселенная».

Вся банда была в сборе на улице Энгиен, когда мой отец сообщил им новость: он только что нашел для всех работу. Лучше, чем работу: приключение, целую жизнь. Он прочел в газете небольшое объявление. Фирма «CET» (предшественник «Клуб Мед»[6]) только что открыла в Хорватии туристскую деревню. Они искали симпатичных инструкторов, чтобы развлекать клиентов. В ту эпоху Хорватия представлялась такой же далекой, как Амазонка, и друзья склонились над картой, чтобы отыскать, где это находится. Деревня называлась Пореч, и она была расположена на Адриатическом побережье.

Собеседование длилось всего несколько минут, их всех взяли в качестве инструкторов по парусному спорту и водным лыжам. Излишне уточнять, что парни никогда в жизни не видели лодки. Я даже не уверен, что все они бывали на море. Друзья приготовились к отъезду. На автомобилях. Мой отец купил себе «Триумф ТР3», красный кабриолет, очень удобный для флирта в Сен-Жермен, но вряд ли подходящий для того, чтобы ехать на нем с семьей и багажом, взятым из расчета на полгода. Ничего страшного, зато можно любоваться пейзажем. К тому же по прибытии оказалось, что достаточно было захватить с собой два купальника и пару шлепанцев.

После долгого и бестолкового путешествия место показалось им волшебным. Море ослепительно сияло, неумолчно стрекотали сверчки, до слуха доносился короткий всплеск волн, а солнце заставляло щурить глаза. У меня наконец появились первые воспоминания, мои собственные. Мне было четыре года.

– 2 –

1963

Дорога разделяла деревню Пореч на две части. С одной стороны были пляжи и все пляжные удовольствия; с другой – номера, стойка регистрации и ресторан. Половина номеров была в капитальных строениях, остальные – в палаточном городке, расположенном чуть выше. Ресторан представлял собой большую прямоугольную площадку, вокруг которой росли высокий тростник и олеандры. Чтобы выйти к морю, нужно было пересечь дорогу. Единственное предупреждение, которое я получил от родителей, – смотреть внимательно, прежде чем ее переходить.

На самом деле машины там проезжали раз в десять минут, и главная опасность заключалась не в этом. Опасным было все остальное. Но взрослые были слишком заняты своими новыми обязанностями, чтобы заниматься мной. Не страшно. Я уже слишком хорошо был знаком с одиночеством, чтобы оно меня удручало. Я начал осваиваться на месте, босиком, одетый в одну короткую майку. За дорогой был большой сосновый бор, в котором можно было спасаться от солнца. Сосновые иглы кололи ноги, но очень скоро подошвы моих ног почти ороговели. Чуть подальше было место досуга, которое состояло из бара, танцплощадки и сцены для выступлений. Сцена и кулисы располагались под открытым небом, так как там почти никогда не бывало дождей. Дальше были волейбольная площадка, площадка для игры в мяч, еще дальше – площадка для парусников, где братья Пернель трудились как каторжные, пытаясь поставить на лодку парус.

Еще дальше – длинный деревянный понтон, который вел к мосткам для водных лыж, где одним из инструкторов был мой отец. Мать была инструктором по подводному плаванию. До отъезда она прошла стажировку. Ей это ужасно нравилось, ибо там, под водой, не было моего отца. Очень скоро приехали первые отдыхающие, и сезон начался. Детей в деревне не было, не было даже хорватов. И все же я познакомился там со своим лучшим другом, дружбу с которым сохраню на всю жизнь: с морем. Мое влечение, мое преклонение и моя любовь к нему родились именно здесь, на каменистом берегу бухты, о который разбивались глубокие синие безмятежные чарующие воды. Средиземное море – оно особенное. Оно не только является колыбелью всех наших цивилизаций, оно кажется неизменным от сотворения мира.

Море – это зрелище, которому нет конца. Ни днем, ни ночью. Его лик постоянно обновляется, чтобы никогда не стареть. Вас постоянно сопровождает его музыка, неизменно очаровывает состояние, в котором оно пребывает. Будь оно взбаламучено или спокойно, оно все время с вами говорит. И как бы мало вы ни были готовы его слушать, оно наставляет и успокаивает. Я часами смотрел на него, разглядывая каждый камешек на берегу. Между понтоном и затоном для парусников пролегала сотня метров, я исследовал там каждый сантиметр. То была моя собственная территория, с крошечными бассейнами, где обитало множество моллюсков.

Глядя на море, я научился открывать ракушки булавкой, но повар посоветовал мне варить их перед едой. Управляющего туристской деревни звали Губерт. Он подобрал беспородную собаку: мать у нее была немецкая овчарка, а отец – бродячий пес. Собаку звали Сократ. Наши одиночества в конечном итоге пересеклись, и я мог наконец гордиться тем, что у меня появился настоящий друг. Больше мы уже не расставались. Невозможно было, встретив одного, не заметить тут же другого. Мы вместе играли, вместе ели, вместе спали, и я говорил только с ним. Это не игра слов: на самом деле я вообще ни с кем не говорил, так что моя мать испытывала беспокойство. Вообще-то ребенку пора было заговорить.

Однажды отдыхающий пришел жаловаться матери:

– Ваш сын меня оскорбил. Он велел мне идти варить себе яйца!

– Это удивительно, ведь мой сын вообще не говорит! – возразила ему она.

Вспоминая эту историю, она всегда смеялась, не сознавая всей серьезности ситуации. Ребенка, который, будучи предоставлен сам себе, разговаривал только с морем и со своим псом, нельзя назвать нормальным. Но в глазах этих недавних подростков, переживших великую войну, все было нормой, а жизнь оставалась безоблачно прекрасной.

В то самое время я учился важным вещам: как поймать краба, не пострадав от его клешней; как пожарить мясо между камнями; а главное – как научить Сократа плавать. Впрочем, он усваивал уроки быстро и очень скоро плавал уже лучше меня. Мы были наконец готовы к новым приключениям, устав бродить по моим камешкам, и потому решили построить лодку. Закулисье служило мне мастерской, и именно там я обрел свое счастье. Деревянная дверь без замка скорее всего была театральным реквизитом. Она была достаточно прочной, чтобы выдержать мой вес и вес Сократа. Она могла стать корпусом корабля. Теперь мне нужно было что-то, что сгодилось бы для весла, и я отправился за деревню, где рос бамбук. Я выбрал себе один, самый прочный.

Затем отправился на поиски Жан-Пьера, который был настолько плох в водных видах спорта, что его отправили заниматься оформлением пляжей. Но он отлично рисовал, и в его руках все спорилось. Я передал ему две маленьких деревянных дощечки, раздобытых в мусорных баках, и Жан-Пьер прибил их на концах моей бамбуковой палки. Теперь у меня было красивое весло, и можно было пускаться в путь. Спуск на воду судна прошел без особых торжеств. Я предпочитал хранить свои приготовления в тайне. Мне только надо было найти добрую душу, которая бы донесла мое судно до моря. Эту милость мне оказала супружеская пара отдыхающих.

Сократ очень быстро понял мой маневр и, когда дверь оказалась на воде, запрыгнув, уселся на краю, словно фигура на носу корабля. Первые удары весел показали, что плавсредство вполне пригодно для путешествий. Дверь слегка погрузилась под воду, но нас она держала. После того как все это выяснилось, мы решили предпринять первую вылазку. Первоначально нашей целью было выйти с основного пляжа, затем метров сто следовать вдоль скал и добраться до небольшого пляжа для парусного спорта. Весь путь занял минут пятнадцать, и мы прошли его без проблем. Очень скоро экипаж судна обрел уверенность, и мы преодолевали это расстояние по несколько раз на дню, к великому удовольствию купальщиков, которые подбадривали нас. Людям всегда нравится смотреть, как мимо них проплывают корабли.

Но пора было переходить к делу, видеть больше, а главное – дальше. На другом берегу бухты раскинулось арбузное поле, к которому незаметно по суше было не добраться, так как окружавшие его скалы были слишком опасны. Зато со стороны моря это было несложно, однако следовало проделать все втайне, поскольку поле принадлежало крестьянину-хорвату, который не был намерен делиться с ворами своими арбузами.

По моим подсчетам, для того, чтобы выбрать хороший арбуз и вернуться, нам потребовалось бы три часа. Нужно было только удостовериться в том, что на море будет штиль и стихия не сыграет с нами злую шутку. Несколько дней мы с Сократом провели, наблюдая за морем, чтобы выбрать удачное время для этой трансатлантической экспедиции. После нескольких попыток и дюжины ложных стартов мы обрели необходимый опыт, и однажды утром все наконец сошлось. Море было как зеркало, даже дуновения ветра не наблюдалось, и прилив был очень спокойным. Похищение века должно было состояться в то утро.

Однажды я уже пытался раздобыть арбуз, проходя мимо по дороге. Арбузы были круглые, ярко-зеленые и росли среди бамбука. Я был убежден, что они появились там совершенно случайно. Крестьянин очень скоро дал мне понять, что я ошибся, кляня меня на своем языке, и мне повезло, что я его не понял. После сытного завтрака мы отчалили. Было 7 часов утра. По морю пошла рябь, но тревоги это не вызывало: когда солнце пробуждается, на море всегда поднимается легкий ветерок. Сократ сидел впереди и всматривался в горизонт, чтобы избежать столкновения с другим кораблем.

Переправа прошла благополучно. Море было прекрасным и ослепительным, а воздух нежным. Солнце немного покусывало кожу, как раз то, что нужно. У моего пса был счастливый вид. Это первый в моей жизни счастливый момент, который я запомнил. Я ощущал гармонию с природой, которая радушно меня приняла. Истинная жизнь заключается в такой простоте, в гармонии. Я это чувствую, я это знаю, даже если иногда это вылетает у меня из головы. В то мгновение так и было: я смотрел на мою собаку, моя собака смотрела на море, и все шло хорошо.

Переправляться пришлось немного дольше, чем я рассчитывал, и все из-за поднявшегося легкого бриза. Сократ высунул язык, но я прихватил с собой бутылку с водой, чтобы утолить жажду, а также несколько бутербродов, чтобы подкрепиться, прежде чем совершить нашу кражу. Крестьянин-хорват, владелец арбузного поля, жил на другом его конце и, возможно, не умел плавать, как всякий добрый земледелец. Так что у нас было время, чтобы прихватить с собой арбуз. Я, конечно, выбрал самый красивый, самый большой, а значит, и самый тяжелый. Поскольку Сократ отказался помогать мне нести его, я покатил арбуз по полю, потом по камням, потом по песку, чтобы погрузить на нашу лодку. Операция заняла некоторое время, и, судя по солнцу, был уже полдень. Поднялся ветер, и море вспенилось.

Я отправился еще за одним арбузом, поменьше. Этот я собирался съесть прямо на месте. Я разбил его камнем на куски и поделился угощением со своим экипажем. Сократ обожал арбузы, а я любил смотреть, как он гримасничает, чтобы избавиться от косточек. Ветер усилился и наигрывал нам на бамбуке приятную мелодию. Под эти сладкие меланхолические звуки, смешавшиеся со звуками прибоя, я в конце концов задремал; ненадолго, однако, когда я открыл глаза, солнце начало клониться к горизонту. Пора было в обратный путь. Море немного шумело, а ветер дул в противоположном направлении. Возвращение должно было занять больше времени, чем я думал.

Я немного нажал на весла, желая выиграть время, но, делая мне лодку, Жан-Пьер не рассчитывал на такую нагрузку. Ему не могло прийти в голову, что на этой деревянной двери я выйду в открытое море. Море теперь вспучилось, а течение повернуло вспять. Я медленно отдалялся от берега, и на таком расстоянии парусные лодки на пляже казались совсем маленькими. Мы с Сократом не унывали и держались безмятежно. Чем дальше мы уходили в море, тем больше получали удовольствия. Фактически, вместо того чтобы следовать вдоль берега, я срезал путь, пересекая залив. К нам приближалось судно. Это была каравелла, восьмиместная учебная лодка. Я уже видел, как отдыхающие показывали на меня пальцем, словно наблюдая терпящих кораблекрушение. Все они умирали со смеху, вероятно, из-за Сократа, который гордо их игнорировал. Единственным человеком, который не смеялся, был мой отец, который тоже находился на борту. Он был буквально обескуражен. Я тоже – я-то думал, что он встретит меня на водных лыжах.

Он смотрел на меня вытаращенными глазами, словно у меня все лицо было вымазано вареньем.

– Но какого черта ты здесь делаешь?! В открытом море! – бросил он мне тоном, в котором слышались и упрек, и беспокойство.

– Я плавал за арбузом, – ответил я с искренностью ребенка, живущего в параллельном мире.

Остальные громко хохотали, и отец не решился обругать меня, как ему бы того хотелось. Он забрал у меня арбуз и бросил:

– Марш домой!

Мне понадобилось добрых два часа, чтобы добраться до берега, два часа, в течение которых каравелла моего отца кружила неподалеку, чтобы издали за мной наблюдать. Было около пяти вечера, когда я ступил наконец на твердую землю. Камни были уже не такими теплыми у меня под ногами, но солнце оставалось ко мне столь благодушно, что быстро меня высушило. Я вернулся домой, как велел отец.

У меня не было спальни, только кровать, которую родители поставили в гостиной. Это была раскладушка, такая же, как у отдыхающих в палатках. Я упал на нее без сил. Сократ забрался ко мне под кровать, и оба мы уснули в ту же секунду. Только на душе остался осадок: отец так и не вернул мне мой арбуз.

Я понимал, что эта история немного его взволновала. И в порыве ответственности он решил научить меня кататься на водных лыжах, чтобы я был все время на виду. До этого он мне все время отказывал под тем предлогом, что у меня еще слабые ноги. В самом деле, мне было всего пять лет. Первые попытки закончились катастрофой, и каждый раз я либо падал на живот, либо опрокидывался набок. У меня действительно были слишком слабые ноги, и я не мог держать лыжи параллельно. Но мой отец любил трудности, у нас с ним это общее. Он раздобыл две доски и прибил к ним лыжи, чтобы они у меня больше не разъезжались.

Благодаря этой уловке я моментально поднимался из воды, и ощущения были невероятные. Мы ходили по воде. Мы по ней мчались. Звук получался сухим, как звук хлопающего при сильном ветре паруса. Ветер бил в лицо, а от морской соли щипало глаза. Мне требовались часы, чтобы достичь берега на моей двери, а теперь я так быстро проносился мимо, что едва успевал его разглядеть. Я успешно завершал свой первый круг под аплодисменты отдыхающих, которые забавлялись при виде мальчишки, который плавал, как пробка. Этот теплый прием натолкнул отца на мысль сделать меня участником предстоящего морского шоу. Я окончательно забросил свою лодку, и моим новым генеральным штабом стал понтон для водных лыж.

Сократ нашел скамейку и залез под нее в поисках тени. Бедный мой пес лежал там часами, приглядывая за мной, наблюдая, как я кружу над водой, убежденный, что в случае чего он-то сможет меня спасти. Сократ действительно был моим лучшим другом. Между двумя заездами я приходил к нему и все ему рассказывал. Позднее, когда его вздохи становились все протяжнее, мы уходили с понтона в поисках новых приключений.

Мой отец придумал для морского шоу номер. Он должен был лететь на монолыже, держа на плечах мою мать, а у матери на плечах должен был стоять я. Все-таки цирк оказал на него влияние, и он принимал нас за польских акробатов, тем не менее меня его задумка очень сильно взволновала. В отличие от матери, которая боялась за свою спину; но выбора у нее не было: все решал мой отец.

Тренировки начались на следующий же день, и мы попробовали все варианты, чтобы у нас получилось, как задумано. Отец и мать начинали движение вместе, и меня подводил к ним другой лыжник, но мне было слишком сложно перейти от него к отцу на такой скорости, и при каждой попытке я бухался в воду. Этот вариант был оставлен, и отец предложил другой: «метод обезьяны». Я, как маленькая обезьянка, должен был уцепиться за мать; у нее на ногах были лыжи, а отец находился сзади, он тоже был на лыжах. Подняться из воды – настоящая проблема, и каждый раз у меня было ощущение, будто я засунул голову в стиральную машину, однако отец не оставлял попыток. Никогда.

Кончилось тем, что из воды мы поднялись. Самое трудное было сделано. Когда удалось установить равновесие, мама оставила свои лыжи и встала на лыжи отца. Я сделал то же самое, чтобы дать маме подняться ему на плечи. Как только они оба восстановили равновесие, я в свою очередь забрался на плечи моей бедной матери с ее двойным сколиозом.

Шум воды под нашими лыжами был оглушительный, а ветер и брызги мешали нам насладиться моментом, но отец, надежный как скала, рявкнул нам, что все идет хорошо.

Лодка выровняла движение и прошла мимо понтона, где сотни туристов, ошеломленных зрелищем этой семейной пирамиды, встретили нас громом аплодисментов, который не мог покрыть даже шум воды. В тот день я стал популярным, и отныне каждый отдыхающий считал себя вправе при встрече погладить меня по головке.

В тот период моя мать все время держалась в тени. Я едва ощущал ее присутствие. И редко ее видел. Возможно, ей было не по себе, так как мой отец жил своей жизнью, и она не была ее частью. Официально она работала инструктором по подводному плаванию. В ее распоряжении было с десяток аквалангов весом в тонну и очень примитивное оборудование. Стабилизирующих жилетов еще не было и в помине, ласты были совсем маленькие, а маски смахивали на ведра с застекленным дном.

Погружение считалось слишком опасным для ребенка моего возраста, и мама отказывалась меня учить. Мне следовало подождать еще несколько лет.

Очень мало кто интересовался дайвингом, и у нее редко бывало более пяти учеников.

Родители уходили рано утром и возвращались к одиннадцати вечера. К этому часу я обосновывался на понтоне, чтобы хоть ненадолго увидеть мать. Время от времени она приносила мне перламутровые раковины, которые я тут же прятал, даже не дав им обсохнуть; потом она украсит ими стены нашей маленькой квартирки. Несколько раз я видел, как она возвращалась с римскими амфорами. Надо сказать, что в то время никто не нырял, а между тем на дне моря находился целый естественный музей. Некоторые амфоры были целыми, но чаще всего она поднимала со дна моря только горлышки. Ее лучшим уловом была маленькая амфора для благовоний, которая и сегодня украшает ее гостиную.

Мне вспоминается одна история, связанная с этими амфорами. В конце сезона отец решил взять с собой во Францию несколько целых амфор, что было незаконно: эти амфоры принадлежали хорватскому государству[7]. Однако у отца был отличный план. Он разложил задние сиденья, положив внизу амфоры, набросил на них несколько одеял и попросил меня лечь туда и притвориться спящим. Мы пересекали границу около полуночи, чтобы наша версия выглядела достаточно убедительной. Когда мы были уже недалеко от таможни, отец напомнил, как мне следовало себя вести. После чего я закрыл глаза и стал изображать, что крепко сплю.

Отец остановился перед шлагбаумом, и таможенник попросил его предъявить документы.

– Есть что декларировать? – спросил таможенник, видимо, в сотый раз за день.

Отец ответил ему, понизив голос, и пальцем указал на меня, чтобы было понятно, почему он перешел на шепот. Мне было досадно, что я не мог видеть эту сцену. Я чутко прислушивался к каждому шороху, каждому движению таможенника, который склонился надо мной. Я пытался представить его лицо. Что оно выражало, подозрительность? Я не хотел, чтобы родители отправились в тюрьму из-за того, что их сын – плохой актер. И решил испустить вздох, как бы для большей убедительности.

Кажется, это сработало, потому что таможенник вернул отцу документы.

Машина снова тронулась, но я все лежал с закрытыми глазами – на случай, если таможенник заманил нас в ловушку, ухватившись за дверцу машины.

– Теперь можно открыть глаза! – небрежно бросил мне отец минут через пять.

Я тут же поднялся и через заднее стекло удостоверился, что таможенник и его пост были уже довольно далеко. Сердце постепенно перестало бешено колотиться. Я устроился на сиденье, измученный этим приключением, и очень быстро провалился в сон. На этот раз настоящий.

* * *

Мама регулярно брала меня с собой в Пореч, в гавань. Прогулка занимала не больше часа. По пути нам попадались бамбук, олеандры и акации. Мама срывала листок акации и клала себе в рот, между языком и нёбом. Выпуская через этот листик воздух, она каким-то образом исхитрялась свистеть. Звук был таким, будто его издавал соловей, у которого поперек горла торчала гусеница. Мама пыталась научить свистеть меня, и мы предавались этому занятию всю долгую дорогу.

Старая гавань была вымощена огромными каменными плитами много веков назад.

У причала стояли несколько скромных рыбацких лодок, а чаек было больше, чем туристов. Мы с мамой всегда приходили туда в полдник. Обычно мы заходили в пекарню, там на террасе стояли маленькие круглые столики. Меню у нас всегда было одно и то же: йогурт в стеклянной банке, густой, как сметана, и местное пирожное. Оно было из песочного теста, в форме короны, с абрикосовым вареньем посредине. И все обсыпано сахарной пудрой, которая прилипала к кончику моего носа. Мама наливала чай, и мы садились на террасе, наблюдая за рыбаками, которые чинили свои сети. Мы сидели там некоторое время, не проронив ни слова. Я ничего не знал о ее несчастьях, она ничего не знала о моем одиночестве. Солнце садилось, и город обретал оранжевые оттенки. Пора было возвращаться; мне не терпелось найти Сократа, чтобы рассказать ему, как я провел день.

Раз в две недели каравеллы парусной школы отправлялись в небольшой поход и высаживали полсотни туристов в чудесной маленькой бухте в нескольких шагах от нас.

Временный лагерь – это возможность запастись новыми впечатлениями. Прежде всего пляж. Это нечто совсем иное по сравнению с нашим пляжем, напоминавшим большой бетонный загон. Песок здесь был мелкий, соленый и блестел на солнце. Здесь-то я мог строить замки. Вручную, конечно: мне было невдомек, что существуют специальные детские совки и грабли. Но это неважно. Мои руки были много лучше.

Мама во всем этом участвовала. Она сидела перед костром, над которым в огромной кастрюле кипела вода, чистила овощи и бросала их в кастрюлю. Я ей помогал, страшно довольный, что мне разрешили пользоваться ножом. Покончив с овощами, мы отправились на поиски приправ. Мама нюхала каждую травинку, и я, вторя ей, делал то же самое. Она собрала немного тимьяна, розмарина, других трав, которые должны были улучшить вкус готовящейся еды. Я следовал за ней, как собачонка, страшно довольная тем, что хозяйка взяла ее с собой на прогулку. Мы побросали принесенные травки в кастрюлю, а тем временем кто-то из отдыхающих принес несколько рыб, пойманных с помощью гарпуна. Свежее рыба не бывает: у него на лбу все еще была маска для подводной охоты. Мама рыбу почистила. Это были несколько кефалей, дорада и камбала. Мама порезала их и бросила в воду. Немного оливкового масла, и менее чем через час буайабес был готов.

Туристы развели на пляже огромный костер взамен солнца, которое уже садилось.

Мама налила мне немного супа в железную миску, которая поначалу обжигала руки. Я уселся по-турецки, крепко зажав миску в руках, и смотрел, как солнце исчезало за горизонтом. Даже теперь, когда ем буайабес, у меня перед глазами тут же встает эта картина. Я слышу стрекот сверчков, чувствую запах выжженных солнцем трав и вижу разводы соли на моих босых ногах.

В наши дни мы гоняемся за жизнью, но в конце концов забываем, как она выглядит. Пляж – это теперь всего лишь яркое фото с приклеенной сверху рекламной ценой. Мы о нем мечтаем либо за него платим, но ничего не испытываем. Мы забыли о том, что такое ощущения. Когда погружаешь пальцы в еще теплый песок, когда солнце уже исчезло за горизонтом, когда стряхиваешь с кожи мелкие песчинки, когда строишь из песка плотину, которая растворяется в волнах, или рисуешь сердечки, а море их стирает, или просто-напросто ложишься на песок, греющий спину, и засыпаешь, убаюкиваемый шумом волн. Природа прекрасна, когда ты чувствуешь себя ее частью, а не тогда, когда строишь из себя ее всесильного обладателя.

1964

В том году мы провели наше третье, предпоследнее лето в Порече, и должен признаться, что мои воспоминания перемешались. Их невозможно упорядочить. Даже мама на это не способна. Мне остаются только ощущения от того времени. Мне остаются природа, море, одиночество и Сократ. За эти четыре года Пореч чередовался у нас с Валлуаром в Альпах, прелестным семейным горнолыжным курортом. У фирмы CET был там отель при выезде из города, в котором банда моего отца устроилась на работу на зимний сезон. Отель напоминал гигантское шале, распластавшееся на снегу между двух гор. Справа был Кре-Рон, слева – Сетаз. Смена обстановки была радикальной.

У входа в отель была широкая белая лестница, которая вела к стойке регистрации.

Жан-Пьер, который окончательно отказался от спорта в пользу искусства, рисовал скетчи на всех сотрудников и переносил их на стены. Губерт был изображен управляющим туристской деревней. Мой отец тоже там красовался со своим поречским загаром.

Теперь он был «аниматором». Он должен был развлекать туристов во все время их пребывания в отеле. Изображения мамы не было на стене, ее и саму почти не было видно: она все время проводила за кулисами. Готовила костюмы и шляпы для спектаклей, которые пытался ставить отец. Она не любила снег, и, кажется, я никогда не видел ее на досках. В отличие от меня, которого такая перспектива заводила. Мне представлялось, что это не сложнее водных лыж.

Но если здесь был Губерт, значит, Сократ тоже должен был оказаться здесь. Я увидел своего балбеса, вернее, его пятнистую спину, когда он собирался есть снег. Встреча была трогательной. Пес меня тут же узнал, несмотря на мои толстую куртку и горнолыжный шлем. Какое это было счастье – вновь обрести моего друга и напарника! Первые дни мы проводили, рыская по отелю, прежде чем отправиться на улицу за новыми приключениями. Мы быстро по-хозяйски освоились, так как все вокруг в радиусе трех километров было одинаково белым, отсюда и до самого города. Мы с Сократом очень скоро поняли, что место для наших игр на этот раз сильно ограничено. И единственной возможностью выбраться из этой еловой тюрьмы было научиться кататься на лыжах.

Ботинки у меня были кожаные и на шнуровке. Ноги моментально потели, минут через десять ботинки намокали изнутри, и ноги постоянно мерзли. Для того чтобы надеть лыжи, нужно было вдеть ботинок в специальный тросик, натянуть его и закрепить спереди при помощи защелки. Это было непосильно для моих маленьких рук, и мне приходилось каждое утро искать кого-то, кто помог бы надеть лыжи.

Перед отелем был склон, который плавно спускался к Валлуару. Именно там инструкторы проложили трассу для новичков. Мороз бодрил. Я был укутан в три толстых слоя одежды, а мои лыжи весили тонну. Когда начинал спуск, снег проникал повсюду. Перчатки мои промокали, ноги были ледяными, из носа текло, и от холода щипало глаза. Он был так далеко, этот пляж Пореча.

Но горные лыжи и в самом деле оказались ненамного сложнее, чем водные, и я очень скоро понял, как и что надо делать. Зато снег намного жестче, и падать больнее, чем на воде. Оставалось только надеяться, что моему отцу не придет в голову и здесь построить семейную пирамиду.

Самый лучший момент в катании на лыжах наступал тогда, когда я снимал ботинки. В одних носках, держа в руках чашку с густым горячим шоколадом, я поднимался к гигантскому камину и позволял огню поджаривать меня, как корочку хлеба.

Несмотря на холод и отсутствие желания кататься, я довольно скоро стал делать успехи и честно заработал свою первую звезду[8]. И тогда толстяк савояр, инструктор по горным лыжам, приколол мне ее на свитер. Это мне напомнило акварель, что висела в квартире Маргариты: автопортрет моего деда в военной форме, с грудью, увешанной медалями. Моя звезда сияла ярче, и я лихо пробежался по отелю, чтобы все могли меня похвалить. Но первая звезда еще не давала мне права наконец вырваться отсюда. Нужно было проявить характер. Довольно скоро я получил и вторую, только с третьей было уже сложнее.

Но снег начинал таять, и река вновь становилась видимой. Весна была близко. Мы с Сократом могли наконец делать более дальние прогулки. Анорак был уже не нужен, достаточно толстого свитера. Наши снеговики скукоживались под солнцем, и я забавлялся, наблюдая их гримасы. Время от времени в ясный солнечный день мы шагали вдоль реки до города. За мостом был грот, в котором восседала гипсовая Дева Мария. Мне рассказали, что в этом гроте Пресвятая Дева явилась одной монахине. Я не совсем понял, в чем суть истории, поскольку и сам мог видеть Деву Марию на ее каменном постаменте.

– Да не гипсовую, а настоящую, дурачок! – возразили мне.

Я притворился, будто понял, но дело представлялось мне запутанным: монахиня повстречала мать некоего Иисуса и поэтому изготовила изображающую ее гипсовую статую, чтобы об этом не забыть? Это никоим образом не объясняло, кто такая Дева и что делала в гроте Валлуара мать названного Иисуса. Сократ тоже не знал ответа, поэтому мы решили вернуться в гостиницу и ждать лета.

* * *

В Порече открылся сезон, и через несколько недель у меня под ногами снова хрустел песок. Сократ тоже приехал, и я вновь обрел своего друга, но на этот раз нам пришлось делить нашу дружбу на троих: у меня появилась моя первая подружка. Я понятия не имел, как ее звали, но у нее было голубое платье, светлые, слегка вьющиеся волосы и большие ореховые глаза. Родители утверждали, что вместе с Сократом мы все трое были неразлучны и дни напролет бродили по деревне.

Девочка была на каникулах вместе с родителями, и через несколько недель наступил день ее отъезда. Мне было тяжело думать о разлуке, и я попросил у родителей разрешения уехать вместе с ней. Отец, которого моя просьба позабавила, объяснил мне, что это невозможно. Странная история: маленький мальчик переживал такое сильное эмоциональное расстройство, что готов был следовать за первой встречной. Ничего страшного, я нашел выход.

– Я спрячусь в багажнике вашей машины, а когда твой отец остановится на заправке, ты принесешь мне воды, – сказал я девочке, и та кивнула, довольная тем, что у нас появился свой секрет.

Ее родители пожали кому-то руки возле своего старого драндулета, и я воспользовался этим, чтобы залезть в багажник, который закрыла за мной моя сообщница. Было уже тепло, но все-таки я точно не замерзну только когда машина поедет. Ее отец сел за руль, рядом с ним – его жена. Девочка устроилась на заднем сиденье. Машина завелась и поехала. Победа была абсолютной. Мне удалось сбежать от этого загорелого семейства. Я последовал за своей любовью, за той, которая мне доверилась. Сидя на заднем сиденье, девочка беспокоилась. Она стала говорить себе, что, может быть, это опасно – ехать две тысячи километров в багажнике автомобиля. И примерно через час предупредила отца, который тут же ударил по тормозам и полез в багажник. Но мне было хорошо, и я даже уснул. На обратном пути я ехал на заднем сиденье рядом с моей подружкой. Мои родители всегда смеялись, рассказывая эту историю, так и не удосужившись ее проанализировать.

– 3 –

1965

Мы вернулись в Валлуар. Теперь у моих ботинок были замки, а у лыж – крепления. Так было лучше.

Третья звезда была у меня в кармане, и я мог наконец перейти к важным делам.

Автобус от отеля каждое утро доставлял меня к подножию Сетаза.

Там было два подъемника, стоячий и сидячий. Стоячий был более медленным, зато очередь на него была гораздо меньше. Поначалу я иногда на нем ездил, но на него не пускали Сократа, и это меня огорчало. Пришлось пойти на хитрость.

Сидячий подъемник был двухместным. Чтобы не стоять в очереди, я встал на место, зарезервированное для инструкторов, и пристроился к группе. Так я выиграл десять минут. Когда подошла моя очередь, я сделал вид, что у меня плохо зафиксирован ботинок, чтобы задержать лыжников, которые стояли за мной. А потом в последний момент ускорился, так что оказался один на этом парном сиденье. Те, кто катается на горных лыжах, знают, что вначале подъемник едет медленно, подъезжая к первой опоре. Там-то и поджидал меня Сократ, сидя на снегу. Я дал ему знак, и он запрыгнул на сиденье ровно перед тем, как подъемник начал ускоряться. Я защелкнул защитную перекладину, и мы поехали. Сократ сидел и смотрел на гору точно так же, как смотрел на море. В его взгляде читалась уверенность, словно все это было ему знакомо испокон веков.

В верхней части первого участка было два подъемника и несколько бликовавших на солнце дорожек, где мы и проводили весь день. Сократ поджидал меня на террасе высотного ресторана, потому что не любил подъемники. Когда же становилось слишком холодно, мы спускались в город. Там, где кончался спуск, был маленький бар «У Ненесс». В этой точке мы соединялись: я часто встречал там маму, которая загорала на террасе. Лыжи так и не стали ее увлечением. Вместо поречских пирожных с абрикосом мы лакомились здесь черничными блинами. Наконец наступало время, когда в последнем вагончике мы поднимались к первой опоре. Оттуда по другому склону шла тропинка, которая приводила меня прямо в гостиницу.

К концу сезона я стал лучше кататься, и Сократ за мной уже не поспевал. На вершине Сетаза несколько лыжников тренировались в слаломе. Я долго за ними наблюдал, чтобы понять их технику, затем прошел несколько ворот, и меня это взбудоражило. Я решил приходить туда каждый день и тренироваться.

Следующей зимой я записался на слалом и получил свою бронзовую «серну»[9]. Для начала сезона неплохо. Великой новостью в тот год стало то, что мне надо было ходить в школу.

В одной и той же классной комнате занимались три класса, три разных уровня, по одному на ряд. Я был среди самых маленьких. Это были жители Савойи, чистокровные савояры, с характерным акцентом. Я входил в число наихудших учеников, намного хуже других. Учеба меня не интересовала. Мне хотелось познать жизнь улицы, а не сидеть, приклеившись задницей к стулу.

По утрам дети добирались до школы на лыжах, и их просили оставлять свои ботинки при входе в класс. У каждого из нас были шкафчики, в которых хранилась пара тапочек. О школе у меня не осталось никаких воспоминаний. На большой перемене мы страшно торопились, потому что, если все делать по правилам, оставалось время скатиться разок с Сетаза. После обеда мы укладывались вздремнуть на раскладных кроватях. Ровно в четыре часа занятия заканчивались, и Сократ поджидал меня перед школой. Однажды он даже забежал в класс, чтобы поскорее меня найти.

Каждый вечер мы все вместе поднимались на Сетаз и направлялись по маленькой тропинке в гостиницу. У меня уже получалось спускаться в один прогон, и я наслаждался тем, что мог это делать все быстрее и быстрее. Последний отрезок представлял собой довольно обширное плато, простиравшееся до самого финиша. Надо было спускаться с самой высокой точки, если ты не хотел налететь на флажки.

Чтобы не врезаться в группку новичков, я в последний момент отпрянул в сторону, растянулся во весь рост и подвернул ногу. К счастью, рядом был Джеки. Он был наименее сумасшедшим из отцовской банды, и, хотя всюду следовал за ними, никогда не прекращал учиться на физиотерапевта. Джеки усадил меня в «У Ненесс» и занялся моей лодыжкой. У него волшебные руки, даже теперь. Они такие широкие, что можно подумать, что у него на руках не по пять, а по десять пальцев. С шестнадцати лет он учился профессии у настоящего мастера. Джеки – гений. Он кладет руку вам на спину и говорит все как есть, вплоть до того, что вы ели накануне. Уже пятьдесят лет Джеки приводит в порядок всю нашу семью. В то время он был женат на Нани, блондинке, которая загорала на террасе вместе с моей мамой. Я помню ее детскую улыбку.

Через неделю моя лодыжка была в порядке, и я возобновил тренировки. Тут-то я и повстречал эту банду бешеных. Им было в среднем по двадцать лет, все они приехали из Шамбери и были членами лыжного клуба «Текам». Я уже не помню, как мы встретились, но я целыми днями ходил за ними как приклеенный. Ребята эти катались на сверхвысокой скорости, и им было неважно, куда, а главное – как ехать. Для них не были препятствиями деревья, распылитель снега, скалы. Вслед за ними я стал перепрыгивать через каменные преграды, поваленные деревья и ручьи. К вечеру ноги становились ватными, а во всем теле была ломота, но я держался, и каждое утро они удивлялись, что я все еще там, с ними, хотя мог бы уже быть в больнице. Очень быстро я стал их талисманом, и они даже подарили мне позднее свою клубную футболку.

Из всей группы по-настоящему добры ко мне были двое: Жозетта и Жан-Леон. Я вспоминаю их улыбки и приветливые взгляды. Жозетта засыпала меня вопросами, заставив немного открыться. На самом деле, это приятно, что кто-то о тебе заботится. Они пригласили нас на свадьбу в Экс-ле-Бен. Эта банда была еще более сумасшедшей, чем банда моего отца, а сама свадьба была шальной. Житель Савойи знает, как устроить праздник, можете в том не сомневаться, и очень скоро идет вразнос, как на спуске, так и на попойке. Свадьба длилась двадцать четыре часа без передышки, под пение местных песен.

На следующий день Жан-Леон и Жозетта отправились в свадебное путешествие в Венецию, и по причине, которая мне неизвестна, вместе с чемоданами они прихватили и меня. Они, конечно, ко мне прониклись, но теперь мне кажется, что причина была иной. Мои отец и мать все чаще ссорились и не хотели, чтобы я это видел. Итак, я провел три дня в Венеции, с голубями, что садились прямо на плечи, и с молодоженами, которые были словно бы моими родителями. Позднее Жозетта родила, кажется, троих детей, и мы потеряли друг друга из вида, но я счастлив, что мимоходом побыл их ребенком и вкусил радости настоящей семейной жизни. А еще они дали мне понять, что одиночество и отсутствие любви – это не злой рок, но просто дурное время, непогода, которую нужно терпеливо пережить. Спасибо им.

Начиная с того времени, все вспоминается довольно смутно. Когда ребенок неспокоен, его память делается короткой. Он живет настоящим, забывая прошлое и не строя планов на будущее. Он закрывает ставни, опасаясь грозы.

В том году в Валлуаре мой отец встретил Кэти. Ей едва исполнилось восемнадцать. Это была хорошенькая блондинка с голубыми глазами. Ее вполне буржуазная семья жила в Нейи. Они отдыхали в Валлуаре, и Кэти подпала под обаяние плохого парня из Пореча. Кажется, у них была идиллия, однако по окончании сезона, вопреки всем ожиданиям, отец, мама и я уехали в Грецию. Пореча я больше никогда не увижу.

На этот раз мы ехали не на «Триумфе», а на «Рено 4L». Машина была существенно больше, но совсем не такой скоростной. Целых пять дней мы добирались до Афин. На острове, на который мы ехали, не было дороги, и машину пришлось оставить в столице. Отец обратился к одной консьержке и попросил разрешения припарковать на полгода автомобиль возле ее дома. Он не говорил ни слова по-гречески, но отчаянно жестикулировал, и в конце концов она его поняла. Консьержка согласилась, и мы погрузились на паром с багажом на закорках. В том году «CET» был поглощен «Клуб Мед», и моего отца в штате не оказалось. Ему пришлось искать работу в другом месте, и он нашел две вакансии инструкторов по подводному плаванию в небольшой курортной деревушке на юге острова Иос. У него не было диплома, но в те времена достаточно было сказать, что он у тебя есть, чтобы тебя взяли на работу.

Гостиница называлась «Манганари». По слухам, какой-то богатенький немец построил ее для одного себя.

В дальней части бухты на серебристом склоне стояли два ряда бунгало. Перед ними, с видом на море, располагались ресепшн, ресторан и танцплощадка под открытым небом. Все было белым, лаконичным, но подлинным. Голубые свежевыкрашенные ставни. Бирюзовая вода в гавани, в которой было видно, как плавала рыба. Маленькая кабина для погружений находилась на другом конце бухты. Она составляла примерно три квадратных метра. Там стояли четыре желтых акваланга, но не было пока ни одного туриста.

Мы приехали в начале мая, и это был, возможно, самый прекрасный период моего детства. Моим родителям нечего было делать, и они принадлежали мне одному. Оба. Вместе. Я видел их и утром, и днем, и вечером. Невероятно. С восходом солнца мы брали лодку, чтобы на ней отправиться к месту погружения. Я оставался на борту наблюдать за пузырями. Мой отец добывал окуней, монстров весом в несколько десятков килограммов. Мы регулярно продавали их в гавани Иоса. Днем было слишком жарко, и дневной сон был просто необходим. Когда солнце делалось более милосердным, я спускался в гавань. Мама учила меня погружаться. На самом деле, я был еще недостаточно силен, чтобы таскать акваланг, поэтому просто прогуливался, вцепившись в него, постоянно трогая губами регулятор, чтобы набрать воздуха.

Как только камни под ногами становились не такими горячими, я принимался осматривать окрестности. Мы находились на другом конце острова, в нескольких километрах от города, и к нам не вела ни одна дорога. В ясный день можно было видеть справа Санторини, а слева – Аморгос. Нужно было идти по скалам около получаса, чтобы добраться до пляжа Манганари. Пляж был огромным и пустынным, если не считать рыбацкой хижины. В очень мелком песке, в котором содержались мельчайшие вкрапления скальной породы, и он поблескивал на восходе солнца.

Частенько я прохаживался до пляжа и обратно. В конце дня солнце опускалось ниже, и когда я заходил поглубже в воду, можно было видеть, как блестят глаза морских языков. Это была единственная возможность их разглядеть, так хорошо они маскировались в белом песке.

Отец купил мне маленький гарпун с трезубцем. Мне было немного больно прижимать к себе натяжное устройство, и у меня на животе появилось красное пятно. Но через несколько дней я приловчился, и у меня даже кубики на животе появились. Возвращаясь в гостиницу, я поднимался на кухню, гордо демонстрируя морских языков, которые висели у меня на кукане. Повар чистил рыбу, а я поджаривал ее на барбекю.

У повара был другой способ ловли. Раз в неделю он спускался в гавань, бросал динамитную шашку и собирал сачком рыбу, всплывшую на поверхность. Едва заслышав звук взрыва, я натягивал маску и мчался в гавань, поскольку две трети оглушенной взрывом рыбы оставалось на дне. Нужно было торопиться, потому что большая ее часть через несколько минут приходила в себя.

Когда объявили, что в ближайшее время появятся первые туристы, отец попросил повара впредь рыбачить где-нибудь подальше отсюда.

Это известие вызвало волнение в наших рядах, поскольку весь персонал уже два месяца маялся от безделья. Однажды утром к бухте подошла красивая яхта длиной около сорока метров. Она была слишком большой, чтобы зайти в нашу маленькую гавань. Туристы, располагавшиеся на крыше кабины, демонстративно прыгнули в воду. Они были настоящими профи и вплавь добрались до берега. Это были красивые немцы, белокурые и голубоглазые, с точеными фигурами. Им было около тридцати. Мне с моими 1,3 метра показалось, что это команда по водному поло.

Они говорили по-немецки, заливали себе глотки, вообще не спали и через две недели удалились. Это были единственные туристы за весь сезон. Надеюсь, собственник отеля был миллиардером, в противном случае через год его ожидало банкротство. Мама между делом дала немцам пару уроков подводного плавания, но погружаться никто из них не пожелал. И очень скоро мы вновь вернулись к обычному ритму жизни. Отец вновь занялся ловлей окуней, а я перешел с морских языков на барабульку, чтобы разнообразить меню.

Дни шли за днями, и я уже охотился на глубине более десяти метров. Однажды я заметил во впадине окуня. Он, должно быть, весил килограммов десять. Я набрал побольше воздуха и вооружился гарпуном. Я медленно опустился, проник во впадину и вытянул вооруженную гарпуном руку. Окунь смотрел прямо на меня. Я решился выстрелить.

Было что-то слишком человеческое в его взгляде. Мне уже не хватало воздуха, и я выпустил стрелу, но, к моему удивлению, она от него отскочила! Рыба была слишком крупной, а мой детский гарпун до смешного маленьким. Окунь посмотрел на меня леденящим взглядом. Он не мог понять моей агрессии. Он не мог понять, почему я захотел лишить его жизни. Я почувствовал себя придурком из-за того, что выстрелил в существо, которое, по сути, столь же одиноко, как и я. В тот день я решил больше никогда никого не убивать.

Местные рыбаки регулярно пробрасывали длинную сеть вдоль залива, потом собирали ее концы на пляже и тянули из воды. Все местные семьи впрягались в эту сеть. Я часто приходил им на помощь. Первый час был мучительным, потому что из воды ничего не появлялось, но на заходе солнца, наконец, сеть превращалась в гигантский мешок, в котором билась рыба. Шум был оглушительный и довольно неприятный, даже тревожный. Агонизирующая рыба – зрелище, которое каждый раз заставляет меня чувствовать себя не в своей тарелке.

Когда сеть вся оказывалась на пляже, взрослые сортировали и делили добычу, в то время как дети играли неподалеку. Для меня это была единственная возможность поиграть с детьми моего возраста. Игра была простая и единственная: футбол. Четырьмя камнями обозначались ворота, и наши босые ноги гоняли старый мяч. На самом деле я не очень хорош в этой игре, но мне плевать. Мне было приятно делать вид, будто я разделял моменты игры с этими ребятами, которые переругивались по-гречески. Когда я уходил, рыбак дал мне за мое участие две прекрасных барабульки.

* * *

В тот единственный раз у моей мамы все шло как будто хорошо. Надо заметить, что отец был, по сути, безмятежен, так как соблазнов было немного. Мне даже запомнилось, как они лежали на пляже, бок о бок, на большом полотенце. Это была единственная картинка их согласия. Я никогда не видел, чтобы они держались за руки, обнимались или тем более целовались. Я даже никогда не видел, чтобы они улыбались друг другу. Только спали, бок о бок, ослепленные солнцем. Этот образ запомнился мне как возможность счастья или, по крайней мере, след его существования. Моя мама, кажется, наслаждалась своим счастьем, как наслаждаются внезапным улучшением погоды. Отец же вел себя, как всегда.

В том сезоне у мамы была одна реальная проблема: заставить меня заниматься. Уезжая из Парижа, она купила заочные курсы и поклялась давать мне уроки. Давно пора: мне было восемь лет, а я едва умел читать и писать. Но для этого прежде нужно было взять меня за шкирку, потому что иногда я вообще пропадал на несколько дней.

Я брал небольшой рюкзачок с пальмами, маску с трубкой и отправлялся к бухте, которая называлась «Три Церкви». В самом деле, эту прекрасную бухту украшали три белых церкви, возвышавшиеся каждая на вершине холма. По сути, там было два пляжа: маленький слева, хорошо защищенный от ветра, и еще один, длинный, куда приходили спать козы. Эти животные играли ключевую роль на островах. Это были профессиональные истребители зелени. Если вы хотели расчистить поле, вам следовало на несколько недель взять в аренду коз, которые пожирали все, и полезные травы, и сорняки. Платить следовало понедельно, и цена постоянно возрастала на 50 % от цены козьего сыра, который арендатор якобы мог за время аренды произвести.

Обычно я спал на пляже с козами. Если они присмотрели себе местечко, на то была причина. Всегда следует доверять инстинктам животных.

Козы не возражали против моего присутствия и даже оставляли мне место. Я спал под открытым небом, к тому же на песке, укутавшись в свитер, связанный матерью. В то время мне случалось по несколько дней вообще не разговаривать. Я даже питался только дуновениями ветра и звуками колокольчиков, висевших на шее у коз.

Маме иногда удавалось усадить меня за уроки, но довольно скоро она сдалась, столкнувшись с моими невежеством и упрямством в нежелании учиться. В новом учебном году меня ожидала катастрофа. Тем не менее у меня было ощущение, что каждый день я узнавал что-то новое: как охотиться за рыбой, как ее чистить, как разводить огонь, как рассчитывать приливы, как починять сети и множество других вещей, которые делали мои дни волнующими. Я даже научился дружить с осьминогом. Он лежал в глубине своей норы у входа в гавань. Я являлся его проведать каждый вечер в один и тот же час. Поначалу я наблюдал за ним издали. Он постоянно менял цвет, чтобы я поверил, что он злится. Но я не поддавался и оставался на месте на долгие минуты, наблюдая.

И каждый день придвигался к нему на несколько сантиметров. Мое присутствие стало ему привычным, и однажды я решился медленно протянуть к нему руку. Он ткнулся двумя щупальцами в мою руку, несколько раз поменял цвет, но в конце концов позволил мне положить палец у него между глаз. Это была магическая точка. Он замер, и его глаза сделались как у кошки, когда ее ласкают. Я нежно его гладил, и, похоже, ему это нравилось. Если бы мог, он бы замурлыкал. Очень скоро его присоски перестали приклеиваться ко мне, а щупальцы стали дружелюбными.

Через несколько дней осьминог, завидев меня, тут же выбрался из своего укрытия. Он прижал щупальце к моей маске и обмотал мое лицо остальными. Объятия – это здорово, особенно когда у тебя восемь рук. Ему нравилось, когда я теребил его, как слишком мягкий пластилин. Я мог схватить его как угодно, и он не сопротивлялся. Кожа осьминога становится вязкой только когда его вытащат из воды. В своей естественной среде она была словно тонкий шелк, нежнее кожи новорожденного ребенка.

В отсутствие Сократа этот осьминог стал моим лучшим другом.

Немного позднее, по пути к своему осьминогу, я наткнулся на мурену. Она тоже нашла себе прибежище в расщелине. Она была темно-коричневой, почти серой, но я не имел ни малейшего представления о ее размерах, поскольку видел в тот момент только ее голову. У нее были голубые глаза, и она постоянно показывала мне зубы. Наблюдая за ней, я довольно быстро понял, что это не было признаком агрессии. Она просто проветривалась. Крошечная голубая рыбка беспрерывно чистила ей жабры и зубы, хотя вполне могла бы отказаться от такой каторжной службы.

Чтобы сблизиться к ней, я воспользовался тем же приемом, что и с моим осьминогом. Я придвигался к ней каждый день на несколько сантиметров. Проведя пальцем у нее перед носом, я понял, что зрение у нее неважное. Зато она была чрезвычайно чувствительна к любым перемещениям в воде. Спустя некоторое время я протянул руку и просунул ее ей под челюсть. Она не шелохнулась. Потом осторожно ее погладил. У нее тоже была очень нежная кожа. Мало-помалу она стала вылезать из своей норы, и я мог ласкать ее двумя руками. Она не успела это осознать, когда однажды я выманил ее всю из норы. Ее длина составляла по меньшей мере 1,80 метра, в то время как мой рост составлял тогда полтора метра! Чтобы никто никого не ревновал, я решил навещать мурену по утрам, а ближе к вечеру проведывал моего осьминога.

* * *

Позже в том сезоне мы ожидали приезда двух приятелей из банды моего отца: Джеки и Фука, только эти двое осмелились приехать сюда на мотоциклах. Мы с отцом поехали встречать их в порт Иоса. Паром, который курсировал между островом и Афинами дважды в неделю, подошел к причалу, и из трюма появились два наши байкера. Но на этом их путешествие окончилось, так как на острове не было дорог. Их мотоциклы покружили по клочку асфальта, как две мышки в клетке. Отца это развеселило. А двум мотоциклам две недели пришлось простоять за портовым баром.

На острове была только одна дорога, которая поднималась к Хоре, деревне, что нависала над гаванью. Тропой служило русло пересохшего ручья. Можно было добраться до деревни на спине мула, за несколько драхм в местной валюте. Я поднимался туда иногда. Это был мой «большой выход». Я направлялся в город. Мама ходила там по магазинам, но никогда ничего не покупала. Что до меня, то я отчаянно искал в витринах игрушку. Игрушку, одну, неважно какую.

Вернувшись в Манганари, я вновь собирал свои камешки и деревяшки и строил воображаемые миры. Особенно мне запомнилась вылизанная морем галька, немного плоская с одной стороны и округлая – с другой. Она была большая, с мелкими серебристыми вкраплениями. Форма камня была настолько обычной, что я мог его представить в любых ситуациях. То он летел в бесконечном космосе, то преодолевал неровности местности, имитируя шум штурмового танка. В следующую минуту он превращался в болид на пляже, способный одним махом зарыться в песок и исчезнуть, как подводная лодка. Мое воображение не знало пределов.

* * *

Не думаю, что обладал особыми способностями, но это как мышца, которая стала гипертрофированной по двум основным причинам: из-за одиночества и отсутствия средств.

Одиночество ужасно для ребенка, это опасная тюрьма. Если он чувствует, что этот мир его не принимает, он создает себе другой и уходит в него, рискуя никогда не вернуться.

Мой собственный мир состоял из мурены, осьминога и камня. Этот мир меня защищал, поскольку благодаря ему я чувствовал, что существую. Мурена позволяла мне ласкать ее, осьминог меня обнимал, а камень заменял мне все игрушки мира. Я жил. Мой внутренний мир не противостоял миру взрослых, это был параллельный мир, и я прятался в него, как только чувствовал незнакомую боль в груди.

Ребенок не понимает, что такое одиночество или отсутствие любви, но он их чувствует. В моем мире я никогда не был одинок, там меня любили, и даже сегодня я чувствую, как осьминог нежно обнимает мою шею, в то время как у меня не осталось подобных воспоминаний об отце.

Был еще один мир, который мне особенно нравился. Мир мечты. Когда меня отправляли спать, это было для меня как отправиться в аэропорт. Я выбирал себе судьбу, воображаемых друзей, и приключение начиналось. В моем путешествии меня часто сопровождали животные, что представлялось мне логичным, поскольку в то время это был мой единственный круг общения. В моих мечтах они обладали даром слова. Случалось даже, в самом начале приключения, что я примерял каждому разные голоса, чтобы найти подходящий.

Сам того не подозревая, я уже снимал кино.

* * *

Возвращение в Париж было жестоким. Севастопольский бульвар. Меня определили в государственную школу на улице Дюссу, за улицей Сен-Дени. Двор там был забетонирован. Между стенами, по углам, росли четыре дерева. Их стволы были изуродованы за годы садистских детских игр, а земля вокруг стволов закрыта решеткой.

– Почему эти деревья в тюрьме? – спросил я у мамы в первый день, вернувшись из школы.

В глубине двора была общественная уборная. Нечто вроде ржавой железной плиты с желобом, по которому все стекало. Я привык писать, глядя на море, а теперь я это делал, упершись взглядом в стену.

Но самым шокирующим в той школе был шум. Двести учеников в закрытом дворе издавали больше шума, чем взлетающий Боинг 747. Я к такому не привык, и вечерами у меня в ушах звенело, как после посещения рок-концерта.

Еще одним непереносимым обстоятельством были ботинки. Я целых полгода ходил босиком и ботинки просто не выносил.

– Бессон, наденьте ваши ботинки!

Такой была первая фраза, которую произнес преподаватель, что призван был учить меня жизни. Это сильно напрягало.

Другие ученики воспринимали меня с большим трудом. Моя кожа была почти черной от солнца, волосы – белыми от морской соли, и единственное, о чем я думал, – о том, чтобы снять ботинки. Я определенно был не от мира сего. На меня смотрели как на чужака, и этот взгляд был убийственным. Чтобы это понять, это нужно пережить. Вместо того чтобы принять мою непохожесть и новизну, которую она привносила, я был отвергнут как пария.

Наше самолюбие заставляет любить тех, кто на нас похож. Тем не менее непохожесть – это то, что всех обогащает. В самом деле, я не мог обсуждать последнюю моду, но я мог бы объяснить им, как ловить морского языка и барабульку или как чистить перламутр. Но им было плевать, они не знали, что такое перламутр, и не хотели это знать. Они были уже отформатированы так, чтобы всегда оставаться в своей маленькой жизни. Я не умел толком ни читать, ни писать, но моя жизнь уже была богаче.

В первый день в классе учитель спросил меня, откуда я. И я гордо ответил, словно я там и родился:

– С Иоса!

В классе все животики надорвали от смеха. Они решили, что я шучу и что никакой город в мире не может носить такое нелепое название.

– Покажите нам на карте, – сказал учитель, сам думавший тогда, что Пелопоннес – это прилагательное.

Но на ламинированной карте, висевшей на доске, была только Франция. Тогда преп достал пыльную карту Европы и повесил ее на стену. Мне трудно было ориентироваться на таком обширном пространстве.

– А мы сейчас где? – спросил я наивно.

Преп вздохнул и своим толстым пальцем указал мне на карте Париж. Мои глаза зафиксировали столицу, затем я мысленно нарисовал путь, который мы с родителями проделали на машине. Мы проехали по Франции на юг до Марселя, проехали по Италии через Венецию, обогнули закрытую для въезда Албанию, проехали безводные земли до Афин, потом был паром. Прежде чем добраться до величественного Наксоса, мы миновали четыре острова. Иос скрывался за ним, и я робко указал это место на карте. Я был взволнован, вновь увидев мой остров, пусть даже на карте. Позади меня класс разинул рот. Если бы я указал на луну, эффект был бы такой же. В тот день я понял, что я в дерьме, и это надолго.

Каждое утро я выходил из дома 123 на Севастопольском бульваре и проходил пассажем Прадо, который выводил меня на улицу Сен-Дени. Там я встречался с несколькими приятелями из класса, которые ждали меня на улице. С восьми утра на тротуарах полно было женщин, которые выстраивались у своих дверей. Дамы были в шелковых цветастых платьях, и мне казалось, они из цирка. У них были слишком яркий макияж и слишком красная помада. Может, это уличные клоунессы? Признаться, я не совсем понимал, ведь было довольно рано для спектакля. Приятели быстро мне все объяснили. Они были явно в курсе, и большинство рассказывали мне о своих матерях. Я жил в единственном квартале Парижа, где выражение «сукин сын» было не оскорблением, но титулом. Как ни странно, остальные мальчишки были сыновьями копов. Такое положение дел служило поводом к постоянным взаимным оскорблениям. Уличным женщинам я очень нравился, возможно, из-за моей непохожести на остальных. Когда я шел мимо, они трепали меня по светлым волосам со словами: «Какой хорошенький!»

Признаюсь, я не оставался безучастным к этим знакам внимания и всякий раз испытывал маленькую радость, когда проходил мимо этих дам, чьи яркие наряды шокировали мое воображение. Они громко разговаривали, иногда пели, развлекали клиентов забавными танцами. Ничего общего с сегодняшним днем, когда подлые сутенеры вышвыривают на улицу самых обездоленных женщин на земле.

* * *

В школьном дворе обычно играли в клеща. Я так и не понял, откуда произошло название, но сама игра состояла в том, чтобы бросить об стену монету, чтобы она упала как можно ближе к стене. Тот, чья монета окажется ближе всех к стене, забирал монеты остальных. Единственная монета, которая оказывалась в моем распоряжении, – двадцать сантимов, которые мама платила мне всякий раз, когда я выносил помойку. То есть у меня не было необходимых средств, чтобы участвовать в игре, поэтому я мог только наблюдать, как играли другие.

Немного дальше, во дворе, некоторые играли в кости – конечно, те, у кого они были. Зато у всех было по несколько маленьких шариков, и мы ими тайно обменивались, как сокровищами.

Самой популярной игрой был «Бен-Гур»[10]. Этот фильм вышел на экраны уже несколько лет назад, но оказал сильное воздействие на умы. Игра состояла в том, чтобы, разделившись на тройки, взяться за руки и как можно быстрее обежать вокруг четырех деревьев, росших по дворе. Два сильных мальчишки искали третьего, который был бы направляющим. Я робко предложил себя и после испытательного забега был принят в игру. Мальчишки держались за руки, а я бежал сзади, крепко вцепившись в их брючные ремни. Такие сцепки участвовали в отборочных турах, за раз бежали по три тройки. И только та тройка, что пришла первой, могла участвовать в следующем туре. Очень скоро мы вышли в финал и должны были состязаться с еще одной тройкой победителей. Их сцепка была впечатляющей, и коренным у них был Глюк. Это был негр-здоровяк бешеного нрава. Он уже дважды оставался на второй год и поэтому был на три головы выше остальных. Не было дня, чтобы Глюк хотя бы раз не подрался. Пристяжного у них звали Пьерро, это был маленький магазинный воришка, который много тренировался в школе. Что касается возницы, то его все звали Бен-Гуром. По-настоящему его звали Бен Саид, и у его семьи был магазин одежды на улице Абукир. Двумя моими лошадьми были два брата, довольно скромных, но с ладно скроенными телами, будто созданными для спорта.

Все классы прижались к стене, наблюдая за финалом. Даже несколько воспитателей, заинтересовавшись, пришли посмотреть на игру. Через пять кругов должен был победить сильнейший! Бен-Гур с самого начала вырвался вперед, и Глюк безостановочно вопил, чтобы сбить нас с толку. Но Бен-Гур слишком быстро стартанул, на последнем круге мне удалось срезать на повороте, и мы победно пересекли финишную черту под гром аплодисментов. Все ошалели от радости, что мы победили Глюка, этого дылду, который весь год над всеми измывался. А в углу плакал Бен-Гур, который снова стал Бен Саидом.

Я вернулся домой с наградой, великолепным фингалом, которым Глюк пожелал удостоить меня персонально. Мама, осмотрев мой синяк, ограничилась нравоучением:

– В следующий раз, когда поймешь, что этого не избежать, ударь первым и как можно сильнее!

Гораздо позднее я понял, что она хотела, чтобы я сделал то, на что у нее не хватало смелости с моим отцом. Он был слишком силен, поэтому, вместо того чтобы защищаться, она научилась молча сносить его удары.

Но тогда ее совет меня удивил. Однако маму нужно слушаться, поэтому на следующий день, пройдя через школьный двор, я направился прямиком к Глюку и изо всех моих сил заехал ему кулаком в лицо.

Вечером я бегом вернулся домой в страшном волнении, чтобы сообщить свои новости.

– Мама, я сделал, как ты сказала! – гордо заявил я.

Мама ласково взяла меня за подбородок и повернула к себе мое лицо, чтобы лучше видеть синяк, украсивший второй глаз.

– Молодец, мой мальчик, – сказала она с нежной улыбкой.

Школьная столовая[11] была для меня травмирующим опытом, поскольку я там ничего не понимал. Все было в паштете, пюре или каше. Рыба была квадратная и вся во фритюре, а рубленое мясо напоминало мне Сократову блевотину. В первый день я насобирал образцы каждого вида пищи и положил их в ранец, чтобы мама мне все объяснила. В этой столовой все было невкусным, даже хлеб, даже вода, в которую добавляли вещество под названием антезит, якобы придававшее ей лакричный вкус. На самом деле ее вкус скорее напоминал вкус дезинфицирующего средства, для чего, вероятно, его и добавляли, настолько тухлой была городская вода. Чтобы попить нормальной воды, проще было брать ее из бачков в туалете, единственном месте, где вода была свежей и чистой.

Но внезапно, в разгар учебного года, все изменилось. В моей жизни вновь появилась Ивонна, бабушка по матери. Она воспитывала свою вторую дочь, Мюриэль, которая была немногим старше меня. Мать исчезла из моей жизни, а я стал жить с этими двумя женщинами, которых едва знал. Они обитали в Аньере.

Квартира располагалась на седьмом, последнем этаже, без лифта. Спальня была в конце коридора, слева, а гостиная, кухня и ванная – справа. Я понятия не имел, что я там делаю, так же, как не знал, где моя мать. Впрочем, и где мой отец. Как обычно, никто не удосужился мне что-либо объяснить.

Я оказался в государственной школе Аньера. Двор там был очень большой, все здания одноэтажными, а атмосфера более провинциальная. Никаких «сукиных сынов» не наблюдалось, только сыновья рабочих и чиновников. Старшая учительница спросила меня, чем занимаются мои родители, и я не cмог ей ответить. В самом деле, кто они, дайверы? Пираты? Акробаты?

– Они работают на почте, – ответил я, чтобы не терять спокойствия.

У меня до сих пор сохранилась в памяти довольная, умиротворенная улыбка, которой она меня удостоила.

Несмотря ни на что, моя новая жизнь постепенно вошла в колею. Я выходил из школы в четыре часа и, как меня просили, заворачивал к бакалейщику за углом, чтобы купить шесть литров пива «Префонтейн», которым бабушка накачивалась по вечерам. Готовила еду Мюриэль, под вопли своей матери, которая слонялась по квартире, как слепая. Утром ее частенько можно было видеть на полу в гостиной, уснувшей прямо в блевотине. И мне нужно было не шуметь, когда я пил шоколад, прежде чем убежать в школу.

В моем классе была хорошенькая девочка, улыбка и глаза которой меня ослепляли, однако я не мог к ней приблизиться, потому что она была неразлучна со своей подружкой. В любом случае я был слишком застенчив, чтобы что-либо предпринять. Мой приятель предложил мне ей написать и сам вызвался передать записку. Сказано – сделано.

Я вырвал из тетради листок и написал ей волшебные слова: «Я тебя люблю». На переменке приятель отнес девочкам мое нежное признание.

Издали он показал на меня пальцем, и я почувствовал, что краснею. Мой приятель вернулся, и мы с бьющимся сердцем наблюдали, как девочки развернули листок. Они заулыбались, а потом засмеялись, как только девочки умеют это делать. После чего моя возлюбленная достала ручку и написала на моем листочке ответ. Мое сердце бешено заколотилось, я воспринял как свою первую победу уже то, что она написала ответ. Ее подружка выступила в роли посыльной и отнесла листочек нам. Я развернул его дрожащими руками. Ответа там не было. Она просто исправила мои орфографические ошибки. Приятель похлопал меня по плечу и удалился, у него не было ни малейшего желания разделять со мной мой позор.

В тот день я понял, что приблизиться к женщине сложнее, чем к осьминогу.

Пришла весна, и в тупике за нашим домом расцвела глициния. Мюриэль была ко мне добра. Она учила меня кататься на велосипеде. Своего у нее не было, она брала велик у сына консьержки, который регулярно ей его давал в обмен на поцелуй.

Однажды Мюриэль отвела меня в дальний конец коридора, где была комната горничной. Там стояла маленькая кровать, а на стенах висели романтические фотографии, что-то вроде постеров, которые печатали на центральном развороте в иллюстрированном еженедельнике «Вдвоем».

– Это комната твоей матери, – сказала Мюриэль с легкой грустью в голосе.

Моя мать прожила в ней несколько месяцев, прежде чем сбежала навсегда. Мюриэль была огорчена тем, что потеряла сестру, но рада, что у нее имелся маленький племянник, и мое присутствие ее немного утешало.

Время от времени я сталкивался с нашей соседкой по лестничной площадке. Ей было, видимо, лет семьдесят. Она всегда была в шелковом пеньюаре и шлепанцах, все время вспоминала Сайгон, где когда-то работала. Во рту у нее была длинная курительная трубка, а на голове – бигуди. Ее профессия не вызывала никакого сомнения, как и то, что ее карьера завершилась здесь, в Аньере. Вход в ее гостиную скрывала жемчужная занавеска, откуда всегда пахло благовониями. У нее был телевизор, и по четвергам она разрешала нам с Мюриэль смотреть детские передачи.

Пока моя бабушка, напившись, слонялась по коридору, мы стучались в ее дверь. Соседка всегда оставалась спокойной. Обычно она доставала бутылку с крепким спиртным, возможно, привезенным из Сайгона, – что-то вроде яблочной водки, кальвадоса. Наполнив стаканчик, она протягивала его бабушке. Напиток оказывал мгновенное действие, и Ивонна на несколько часов проваливалась в сон.

Однажды ночью соседка пришла, чтобы разбудить нас и пригласить к себе. По телевизору показывали, как человек собирался высадиться на Луне, которая как раз светила нам в окно. Моя пьяная бабушка была уже на Марсе. Момент был ярким, но это меня не особенно впечатлило. В моем мире я уже исследовал всю Вселенную, и меня удивляло лишь, что по Луне только ходят.

Потом, однажды, мама объявилась вновь, так же неожиданно, как исчезла, и мы вернулись в Париж.

– 4 –

Мое пребывание в Аньере длилось всего несколько месяцев. Позднее я узнал, что мама была беременна. Отец хотел сохранить ребенка, а она – от него избавиться. Мама и так уже настрадалась с выкидышем, и ей не хотелось этот опыт повторять. Как обычно, спор закончился рукоприкладством, и мама оказалась в больнице с переломанными ребрами, изуродованным лицом и вспоротым животом. Вопрос о том, чтобы сохранить ребенка, больше не стоял.

После своего пребывания в Аньере я пообещал себе две вещи: никогда не поднимать руку на женщину и никогда не прикасаться к алкоголю. Сейчас мне шестьдесят, и я свое слово сдержал.

* * *

Мы вернулись на Севастопольский бульвар и жили в комнате площадью восемь квадратных метров. Ничего общего с огромной квартирой дедушки и бабушки на втором этаже. Наша комната для горничной располагалась на седьмом, последнем. У комнаты было два окна, на высоте моего роста. Они выходили на север, и крошечный балкон служил нам холодильником. Вдали, между двух зданий, можно было видеть краешек Эйфелевой башни.

Направо был оштукатуренный камин, увенчанный красивой дубовой балкой с глубокими бороздами; в своих воображаемых приключениях я часто укрывал за ней индейцев.

За ширмой слева скрывалась кухня, которой служила электрическая плита, установленная на деревянной доске. Над ней была небольшая антресоль, похожая на кепку, венчавшую кухню. Там стояла моя кровать. Я забирался туда по деревянной лестнице. Мама повесила занавеску, которую я мог задернуть, чтобы свет мне не мешал.

У нас не было ванной. Вода была на лестнице, а туалет по-турецки – с дыркой – в самом конце длинного коридора. Всякий раз, когда шел в туалет, я испытывал смятение: в коридоре было темно и грязно, и никого из соседей я не знал. В доме слышался какой-то странный шум, и я всегда боялся неприятных встреч: с крысами или волками… Вода на лестнице была только холодная. Чтобы умыться, нужно было наполнить кастрюлю водой и поставить ее греться.

Теперь у меня были два плюшевых медведя, большой и маленький. Большого звали Бадижон. У него на спине была деревянная дощечка, на которую я мог повесить себе одежду на завтра. Мне подарили его на Рождество – бабушка Маргарита, полагаю. Второго звали Пушок.

Я не знаю, где был в это время мой отец. Вечером я должен был переодеться в пижаму к ужину. Бифштекс рубленый с яйцом и немного пюре. Таким был мой ужин каждые два дня. После ужина мне разрешалось смотреть по маленькому старому черно-белому телевизору вечернюю передачу для малышей. Николя и Примпренелю повезло, что их было двое[12]. Звук был отвратительный, но я никогда не забуду песенку, что звучала в титрах, и звезды, которые продавец песка бросал в меня каждый вечер.

Мы жили почти в нищете, но это вовсе не доставляло мне страданий. Я обладал совсем немногим, но у меня было главное: мама. Это мои первые связанные с ней настоящие воспоминания, о ее повседневном присутствии. Она была дома по утрам во время завтрака и по вечерам во время ужина. Для меня это была почти новая жизнь, начало нормальной жизни. Если бы рядом был еще и отец, это была бы роскошь, о которой я даже не мечтал.

Мама не была особенно ласковой или заботливой, но она была рядом. Ее присутствие делало мою жизнь более приятной. Жила она мелкой работой. Рисовала какие-то шмотки для оптового торговца с улицы Сен-Дени и время от времени рекламировала одежду или была хостес в салоне кожаных изделий или автофургоне. Иногда находилась работа в салонах Франкфурта или Мюнхена. И тогда она отсутствовала целую неделю. Так я научился жарить себе яичницу.

В школе у меня было совсем немного товарищей. Это были исключительно «сукины дети», в буквальном смысле слова. И думали они всегда о какой-то фигне. О том, чтобы курить на задворках, воровать на стройках и драться, чем выказывали очевидную склонность к преступлениям. Тогда много говорили о «банде из Каира». Это не имело никакого отношения к Египту: речь шла о банде разбойников, лютовавших на улице Каир. Все мальчишки говорили только об их подвигах и мечтали на них походить. В сквере Гэте-Лирик, прямо напротив моего дома, мальчишки начали делать себе наколки с помощью стопорных ножей. Малабарскую татуировку постепенно сменили настоящие воинственные лозунги, смысла которых никто не понимал. Менее безрассудные делали себе ложные шрамы с помощью двух кусков кожи, склеенных крепким клеем, на которых потом рисовали швы.

В их портфелях валялись черно-белые порнофото, скрытые от матери деньги шли на покупку курева, выпивки и карамелек. Некоторые парнишки за несколько банкнот даже позволяли себя щупать старым господам, прямо там же, где промышляли их матери. Ничего из этого меня не интересовало. Однако я испытывал непреодолимое желание как-то скрасить одиночество, но что поделать, у меня ничего не получалось. Я тосковал по своей соленой коже, по загрубевшим ступням, и мне страшно не хватало моего осьминога – его присутствия, его привязанности, его дружбы. Мне никогда не было хорошо в шайке подростков. Жизнь уже сделала из меня одиночку.

В то время мною двигал лишь инстинкт самосохранения. Даже если выживание было изнанкой жизни. Я ждал следующего дня, лучших дней, знака, какого-то потрясения. И, наконец, однажды это случилось.

У нас был старый электрофон и три диска: Рэй Чарльз, Петула Кларк и Сальваторе Адамо. Я любил ставить пластинки. Не столько ради музыки, сколько из удовольствия манипулировать рукой и аккуратно опускать на винил головку звукоснимателя. Это рождало во мне чувство ответственности.

Однажды мать принесла домой новый диск на 33 оборота. Это был первый альбом молодого мексиканского гитариста, которого звали Карлос Сантана. Обложка представляла собой черно-белый рисунок, на котором была изображена голова льва, но, если смотреть внимательно, можно было обнаружить, что лев состоял из множества молодых чернокожих женщин. Картинка в картинке. То, что мы замечаем, не обязательно представляет собой то, что мы видим. Одно прочтение может скрывать другое, и вселенная одним махом распадается на две части: на тех, кто увидел льва, и тех, кто увидел женщин. Даже лучше: на тех, кто сам увидел женщин, и тех, кому их надо показать.

У меня было ощущение, будто я только что одним махом получил доступ к неизвестной части моего мозга. Той части, которой никогда не пользовался, во всяком случае сознательно.

Я поставил пластинку. Звуки джунглей и животных, которые постепенно преображаются, становятся ритмом, а затем и музыкой. Гитара вступает в джунгли как животное, как очевидность. Через несколько минут я обрел язык. Тот, который превращает буквы в слова, звуки – в музыку. Тот, который преобразует математику в образы, а образы – в эмоции. Я познал новый мир. Параллельный и бесконечный. Мир творчества. И уже скоро должен был научиться говорить.

1968

Мы вернулись в Валлуар. Отец открыл там ночное заведение. Соединив работу и удовольствие, он сэкономил на транспорте. Мама нашла небольшое помещение внизу, в Сетазе, и открыла блинную. Тетя Бельзик научила ее печь блины по рецепту своей матери, который та получила от бабушки. Бретонцы, они все такие. Я вновь стал ходить в школу в Валлуаре. Мой учитель изменился, но я – нет: все такой же отстой. Тогда я спрашивал себя, как это местные мальчишки могут так хорошо учиться в школе, целыми днями катаясь на лыжах? Оглядываясь сегодня назад, я полагаю: так получалось потому, что у них была семья и заботливые родители.

В отличие от меня. Когда я уходил в школу, отец возвращался из своего ночного заведения, а когда возвращался из школы, мама уходила в блинную. Я был предоставлен самому себе. Свое свободное время я посвящал лыжам и делал значительные успехи. Очень скоро я смог прикрепить к своему свитеру бронзовую «серну».

Мы жили в полуэтажной квартире, и наше окно выходило на реку. Ее не было видно, она лишь угадывалась под сугробами, но ее было слышно, как слышно сердце, что стучит в груди. Каждый вечер ее приглушенный шум убаюкивал меня.

В тот год в городе выпало больше метра снега, и снегоуборочные машины сгружали снег в стороны, так что на улицах образовались высокие снежные стены. С несколькими приятелями я отправился на охоту за сосульками, что свисали с крыш и балконов. Некоторые были столь тяжелы, что одному не унести.

Выше по улице был книжный магазин «Рапэн», в котором также продавали табачные изделия и сувениры. Было невозможно не зайти туда хотя бы дважды за день, там было на что посмотреть. Дочку хозяина звали Мартиной: пятнадцать лет, прекрасные голубые глаза, такие же голубые, как и волосы. Мой отец хорошо ее знал, так как почти каждый вечер она сбегала из дома, вылезая в окно туалета, чтобы попасть в его ночной клуб. Она была городским панком, бунтарем. Я часто видел на улице эту маленькую головку с голубыми волосами, но ни разу не осмелился к ней подойти.

* * *

Кэти с семьей приехала на каникулы в Валлуар, и мой отец все чаще проводил с ней время. Иногда я замечал ее в глубине бара. У нее была красивая улыбка и хрупкая фигурка. Я совершенно не понимал идиллии, которой жил мой отец. Для меня девушка была просто частью банды, с которой он проводил время. И все же, хоть я и не был способен тогда облечь свои чувства в слова, я явственно ощущал, что отношения между отцом и матерью рушились окончательно.

Рене Пернелль, еще один человек из окружения отца, тоже открыл ночное заведение, которое называлось «Игла». Оно стало конкурентом «Овчарне» моего отца. Наконец открылся и третий ночной клуб, на въезде в город, «400 выстрелов». Один из собственников жил прямо над нами. Его звали Франсуа. Молодой, красивый и мрачный, он обладал шармом инспектора Гарри[13]. Это отличало его от моего отца, который был своего рода «Конаном-варваром». Моя мать не поддавалась обаянию нового жильца, ей было достаточно одного владельца ночного клуба в ее жизни, чтобы иметь дело с еще одним. Тем не менее они часто пересекались, и между ними в конце концов завязался диалог.

Франсуа был всего лишь одним из совладельцев ночного клуба, просто ради того, чтобы не отставать от приятелей. Это не было его призванием. Он был автогонщиком. И происходил из буржуазной семьи, как и Кэти.

Оба мои родителя, израненные и уставшие, явно стремились к лучшей, более спокойной семейной жизни; к созданию новой семьи, в которой конкретно мне места не нашлось.

Мой отец ошивался в баре с Кэти, Франсуа ел блины у моей матери, ну а я изнывал от тоски на уроках. Напряжение все росло.

Каждую ночь все три ночных клуба посылали людей расклеивать свои афиши прямо на афиши конкурентов. «Игла» продавала билеты на вечеринку «Лови удачу», «Овчарня» зазывала на кабаре, а «400 выстрелов» объявили о «пенной вечеринке». Клубы объявили друг другу войну. Настоящий вестерн. «Хороший, плохой, злой»[14]или скорее «Отец, любовник и кузен». Полагаю, что именно с того времени мне не нравятся ни ночные клубы, ни вестерны.

Однажды вечером отец устроил «пиратскую» вечеринку и по случаю переоделся. На нем были сорочка с жабо, бандана, черная повязка на глазу и красный матерчатый пояс, за который он заткнул пластмассовую саблю. Шварценеггер в роли Джека Воробья.

Конкуренты несли убытки, потому что в «Игле» в тот вечер не было никаких событий, а в «400 выстрелах» устроили простую вечеринку с блинами. Вся публика с бульвара собралась в клубе у отца.

Когда вечер был в самом разгаре, алкоголь лился рекой и был полный успех, к отцу подошел один из клиентов, чтобы его поздравить.

– Слушай, у тебя просто бешеный успех, у твоей пиратской вечеринки! – гаркнул он, перекрикивая музыку.

– Спасибо, – ответил отец.

Клиенту следовало на том и остановиться, но такова уж человеческая природа: он не смог удержаться и добавил:

– С другой стороны, как так получилось, что твоя жена напекла блинов для конкурентов?

Мой отец из тех, у кого кровь вскипает практически мгновенно. Таким было все его поколение. Он оставил «Овчарню» и прямо в костюме пирата отправился по заснеженному городу в «400 выстрелов». Оказавшись перед клубом, он для начала одним ударом вырубил вышибалу. Войдя в заведение, отец наткнулся на трех партнеров-совладельцев. О голову первого он разбил бутылку, а второму прямым в челюсть он эту челюсть сломал. Моя мать в дальнем конце зала со сковородкой в каждой руке, оцепенев, смотрела, как к ней приближалось это цунами.

Франсуа, увидев двух своих поверженных партнеров и прислушавшись к голосу своего мужества, скрылся через заднюю дверь. Отец, достигнув стойки, одним жестом смахнул с нее блины и наградил мою мать мощной оплеухой.

Так закончилась блинная вечеринка. Музыка смолкла, и посетители спешно покинули заведение. Мать сопротивлялась, оскорбляла отца и отказывалась следовать за ним, но ему было плевать. Он схватил ее за волосы, выволок на снег и потащил обратно в «Овчарню».

Им пора было расстаться.

* * *

Но напряжение ощущалось не только между ними.

Оно было во всей стране. Это был 1968 год. С наступлением весны вспыхнул весь Париж, и мать увезла меня на несколько недель в деревню, к друзьям, чтобы избежать беспорядков. У меня не осталось никаких воспоминаний ни об этом месте, ни об этих друзьях. Я помню только начало того учебного года.

Я пошел в шестой класс[15], в лицей Тюрго на улице Тюрбиго.

В первый школьный день я добрался до школы пешком от Севастопольского бульвара до улицы Тюрбиго. Практически на каждом углу дежурил автомобиль национальной полиции. Понятно, что никто не удосужился объяснить мне, почему перед лицеем было больше полиции, чем лицейских преподов. Так что я вполне доверился слогану, который кричали студенты, подняв в воздух кулаки: «Свобода самовыражения!»

Признаюсь, моя маленькая детская голова не понимала этого демарша. Они громко и свободно, в полный голос кричали. В чем же тогда их проблема?

Возвращение в школу было бурным. Ученики отказались идти на занятия и перекрыли бульвар. Полиция его разблокировала, лицеисты укрылись в здании лицея и, как только полицейские удалились, снова вышли на бульвар. Это длилось два месяца. Заниматься было практически невозможно. Несколько раз лицеисты из выпускного прорывались в мой класс, чтобы выбросить из окна наши парты и стулья на головы бедным полицейским. В столовой между тарелками нередко можно было видеть булыжник.

В следующем месяце появился новый слоган: «Долой привилегированных!» Это еще больше меня смутило. Все детство я провел босиком, в местечке, где школа была в двух часах езды на лодке, где рыбаки вставали в три утра, чтобы кормить семью, где некоторые пастухи жили в сарае вместе с козами, где даже не было дорог. Мне представлялось, что сами парижане в своих вельветовых брюках-клеш и мокасинах с кисточками и были привилегированными. Но заставить их внимать доводам рассудка представлялось невозможным. Однажды они перерезали тросы лифта, перевозившего этих привилегированных преподов. До сих пор помню оглушительный шум кабины, падавшей с верхних этажей. Удар был такой силы, что нижнюю дверь снесло, и лифт оказался прямо во дворе.

Обычно окончание занятий сопровождалось не звонком, а гранатой со слезоточивым газом. Как только мы видели, что она катится по двору, мы понимали, что пора возвращаться домой.

К сожалению, ребенок ко всему привыкает.

Подразделения полиции стали частью пейзажа, насилие вошло в привычку, преподаватели увольнялись один за другим, кроме преподавательницы французского, активно участвовавшей в восстании, которая велела мне возвращаться домой, чтобы прочитать «Красное и черное» Стендаля.

Она предоставила мне выбор между этой книгой и романом Эмиля Золя «Западня», одно название которого показалось мне обещающим заведомую скуку. В моем дневнике не осталось никаких записей. «Мы все равны!» – кричали во дворе студенты, пока учителя не отказались от своих красных ручек, которыми исправляли ошибки. Мое образование застыло в режиме ожидания.

Мне неизвестно, где в это время был мой отец. Знаю только, что у них с Кэти все было хорошо.

* * *

Я снова жил с матерью, на наших восьми квадратных метрах на Севастопольском бульваре. Чуть выше, на углу бульвара, был магазин «Призюник». Можно было срезать там путь, чтобы выйти на другой бульвар. Рядом с «Призюник» был знаменитый книжный магазин «Жибер Жён», который мы называли «Жильбер Жён», что много говорит о том, насколько хорошо мы умели читать. Таким же образом президент США Франклин Д. Рузвельт, в честь которого названа станция метро, оказался переименованным во Франклина Друзвельта.

Я отправился в «Жибер Жён» на поиски книги Стендаля, которую велела прочесть моя преподавательница. Увы, я позабыл, какие именно цвета упоминались в названии, и вяло бродил между полок. Несколько парней, сидя на полу, читали книги странного формата. Так я наткнулся на мир комиксов, и моя жизнь перевернулась. Я открыл миры Астерикса, Тинтина, Спиру и Фантазио, Бака Дэнни, Мишеля Вальяна, Джо и Зетта, Танги и Лавердюра, Лаки Люка – Одинокого Ковбоя и Умпа-Па – Краснокожего.

У меня было такое ощущение, будто дома только что установили цветной телек с двумя сотнями бесплатных каналов. В этих маленьких домиках было столько дверей, и они открывались в иные миры. Я наконец-то мог решительно оставить этот мир, в котором ничего не понимал. А там человек мог перемещаться быстрее тени и противостоять захватчику при помощи магического зелья. Он мог разделить свои приключения с маленьким белым песиком и вспыльчивым капитаном или спасти марсупилами[16] от когтей ужасного администратора цирка. Все эти рисовальщики – гении, а их воображаемые миры спасли мне жизнь. Как и «свобода самовыражения», которая важна не сама по себе: это то, что берут, чтобы отдавать. В тот день я понял, что пройдет время, прежде чем я прочту «Красное и черное» или «Западню».

Мама регулярно водила меня в бассейн на улицу Тильзит. Администратор был другом нашей семьи, отцом Тома, архитектора, входившего в ближайшее окружение моего отца.

Бассейн, выложенный мозаикой, находился в подвальном помещении и был двадцати пяти метров в длину. Я всегда ходил туда охотно, потому что мог восстановить контакт с водой, которого мне так не хватало, но всякий раз, придя туда, испытывал разочарование. Там пахло хлоркой, и вода была как пленница. И хотя мозаика была приятной на ощупь, я не узнавал своих ощущений, с которыми прожил все те годы в Порече и на Иосе. Бассейн так же смахивал на море, как панированные рыбные котлеты на рыбу. Но я не отказывался от этого удовольствия и плескался в бассейне, как лосось, идущий на нерест.

Посмотрев на меня, тренер стал настаивать на том, чтобы мать отвела меня к нему в клуб. Я не особенно вникал, в чем было дело, но согласился, когда мне сказали, что в клубе бассейн в два раза больше.

В следующее воскресенье я записался на участие в соревнованиях взамен заболевшего. Мне объяснили, как следует стартовать, и велели оставаться в своей дорожке; я плыл пятьдесят метров вольным стилем. Никто ведь не знал, что восемь лет я провел среди рыб. Я далеко опередил всех участников, и у моего тренера от удивления отвисла челюсть.

В следующее воскресенье он записал меня на участие во всех видах соревнований, во все заплывы. Я загреб все медали и уже читал в глазах других парней растущую ненависть.

Мама подбадривала меня в бассейне на улице Тильзит. Может быть, она видела во мне будущего чемпиона и возможность выбраться из нищеты. Но по-настоящему я не был замотивирован. Я все попробовал, и мне было уже нечего изучать. Я был больше склонен читать свои комиксы, чем барахтаться в бассейне. Тогда матери пришла в голову гениальная идея:

– Каждый раз, когда ты побьешь свой рекорд, я буду покупать тебе комиксы.

Так я собрал полный комплект Астерикса, Тинтина, Лаки Люка и Спиру. Понятно, что я мог побить свой рекорд разом на несколько секунд, но я управлял процессом, чтобы получить максимум альбомов.

Менее чем за год у меня собрались все серии моих любимых комиксов. Пришло время остановиться. Щелчок произошел в тот день, когда тренер привязал к моим ногам буй и предложил мне проплыть с ним километр. В бассейне. Без осьминога и мурены. Чего ради?

На первом этаже моего дома был парфюмерный магазин. Владелец регулярно выбрасывал маленькие флаконы-пробники в моем дворе, у помойки. На всех этих флаконах была надпись «Подделка», и я решил, что это марка духов. Флаконы были столь интересной формы, что я начал их собирать. За неимением возможности посещать музеи я устроил что-то в таком роде у себя дома.

Прямо перед парадным входом в дом 123 был газетный киоск. Каждый четверг я ждал выхода «Газеты Спиру», моего любимого журнала, моего телевизора.

Однажды мне в руки попал другой журнал. Это не была новинка, но я никогда прежде его не замечал. Журнал назывался «Пилот». Стиль, сами истории и рисунки были скорее для взрослых, но меня там особенно привлекли два героя: Валериан и Лорелин, пространственно-временные агенты. Уже одно заглавие было приглашением к путешествию. Покинуть эту планету, открывать удаленные и прекрасные миры, открыться чему-то новому, выходящему за пределы обыденного… Мои восемь квадратных метров превратились в бесконечность, а Лорелин стала первой женщиной, в которую я влюбился. Крестьянка в XI веке, перенесенная в век XXV, она была умна, непосредственна, бесшабашна и обладала природной красотой, без комплексов. Это она правила бал. Валериан лишь следовал за ней, ошеломленный живостью своей спутницы. Эта женщина мне нравилась, и я с нетерпением ждал четверга. Едва «Пилот» появлялся в киоске, я покупал свежий номер и на всех парах несся на cедьмой этаж, в нашу комнатку для прислуги.

Там я аккуратно откладывал журнал в сторону, делал мои домашние задания, потом устраивался поудобнее, чтобы насладиться чтением. Я перелистывал страницы медленно и осторожно, чтобы продлить удовольствие. Вспоминая об этом, я понимаю, что то была кульминация недели, моя отдушина. Несколько часов, проведенных в космосе, помогали мне выдержать целую неделю на земле. Но не только Валериан привлекал меня в «Пилоте»: я открыл там также Готлиба и его очищающий юмор. Ему я обязан своими первыми приступами бешеного смеха. Там был также и воображаемый мир Филемона[17], потерявшегося на «А» в Атлантике, а также Астерикс и Обеликс, ни одного приключения которых я не пропускал. Но я не мог остановить полет моей фантазии, и приключения героев частенько выходили за пределы пузырей, в которых они были заключены.

Мама наконец решилась отвести меня в кино, и мы пошли в зал по соседству, чтобы открыть для себя «Книгу джунглей» некоего Уолта Диснея[18]. Это был мой первый шок от кино. Цвет, музыка, ритм, юмор, изобретательность: все это меня потрясло. Особенно история маленького девятилетнего мальчика, брошенного родителями и спасенного животными. Уолт снял этот фильм для меня, это очевидно.

На выходе из зала я молчал. А когда пришел домой, лег и расплакался. И так было целую неделю. Я спал на полу, и мне хотелось, чтобы за мной пришли пантера и медведь. И невозможно было забыть крупный план с глазами этой маленькой восхитительной индианки. В мгновение ока она воплотила собой саму женственность, о существовании которой я еще не знал.

Возвращение к обычной жизни было долгим и мучительным.

* * *

Париж постепенно успокаивался, и учебный год незаметно подошел к концу. В то лето не было ни Пореча, ни Греции. Итак, мои родители разошлись навсегда. На самом деле они развелись уже давно, но не удосужились мне об этом сообщить.

Если Франсуа, любовник моей матери, еще не проявился, то Кэти уже стала существенной частью жизни моего отца. Он взял меня с собой на пару недель отпуска в Сен-Тропе.

Отец все время проводил со своей бандой, а Кэти – с сестрой и подружками. Соответственно, мне было сложно разобраться в ситуации. Я не знал, кем доводится Кэти отцу, хорошей подружкой или кем-то еще. Отец глушил рыбу, а Кэти, как могла, меня избегала. Она была очень молода и не знала, как себя со мной вести. Когда смотрела на меня, она видела только мою мать.

Я не вполне понял, что это были за каникулы. Сен-Тропе – большой город с пляжем. В моем понимании одно с другим несовместимо.

Друзья отца вели разгульную жизнь и вставали в полдень – в тот час, когда я уже собирался поджарить свой утренний улов. В его банде была и Нани, лучшая подруга моей матери, которой хватило одного лета, чтобы стать лучшей подругой Кэти. У матери эта травма осталась на всю жизнь.

Моя досада была, конечно, заметной, поэтому отец неожиданно взял меня с собой покататься верхом. Конным клубом служила квадратная лужайка у самой дороги, напротив торгового центра. Приманка для туристов, одним словом.

Мне привели лошадь, которая напоминала мула, брошенного ярмарочным артистом. Я поставил ногу в стремя и сел в плохо закрепленное седло, которое тут же сползло, и я сломал руку, упав на камень. Конечно, я закричал. Лошадь испугалась и ударила меня копытом по той же руке. Локоть у меня стал сгибаться в противоположную сторону. Я даже не мог вытянуть руку. Джеки подбежал и резким движением вправил мне локоть.

Вторая неделя отдыха с отцом проходила в больнице. Рука была сломана в трех местах, и я был в гипсе от плеча до запястья.

Больше я никогда в жизни не садился верхом на лошадь.

– 5 –

1969

Как и у всех остальных учеников, мое обучение в школе в Тюрго было аннулировано, и мне предложили вновь пойти в шестой класс. У мамы было свое мнение на этот счет. Мы переехали в Сен-Мор-де-Фоссе, и мне нашли место в пятом классе частной школы. На полном пансионе.

Мама нашла нам маленькую двухкомнатную квартирку недалеко от вокзала, но также недалеко от Франсуа, семейству которого принадлежал большой дом на берегу Марны, правого притока Сены. Меня отдали на полный пансион, хотя от дома до школы было двадцать минут пешком. Смысл этого решения от меня ускользает.

Мой новый лицей был гораздо скромнее, чем Тюрго. Маленький дворик, окруженный одноэтажными зданиями. Я был все таким же плохим учеником, но это было уже не так заметно, поскольку за обучение в нем заплатили родители всех двоечников Иль-де-Франс. Все преподы были страшно скучными, кроме преподавательницы французского, хорошенькой брюнетки, пышнотелой, лет тридцати, которая всегда ходила в юбке и чулках. У нее была привычка, чтобы привлечь внимание учеников, сидеть на столе, поставив ноги на стул, позволяя всем видеть ее белье. Некоторые старшеклассники хвастали, что они с ней перепихнулись.

На киноафишах был «Механический апельсин», а во всех разговорах – секс. Во дворе я держал ушки на макушке, чтобы понять, о чем речь, а училка проходила мимо в юбке с расстегнутыми пуговицами и на высоченных каблуках. Глубокое декольте уже в апреле открывало нашим взорам кружева ее бюстгальтера. Это мое первое воспоминание о выставляемой напоказ сексуальности. Конечно, я видел сотни девушек в купальниках на пляже в Порече, но никогда не воспринимал и даже не ощущал в этом ничего сексуального. Эта преподавательница, элегантная и чувственная, что-то во мне пробудила. У меня не было никакого представления о том, как это бывает, но теперь я знал, что есть целый мир, который мне предстоит открыть.

На полном пансионе были человек тридцать, мы жили по трое в одной комнате. Среди нас было много иностранцев, сыновья дипломатов, которые застряли здесь на год или два. Судя по мокасинам с кисточками, некоторые были из богатых семей.

На нижнем этаже был черно-белый телевизор. Если опустить в щель монету в один франк, телевизор включался на пять минут.

Я помню один футбольный матч, «Сент-Этьен» против мюнхенской «Баварии», когда мы по очереди стояли на стуле с монеткой наготове, чтобы не упустить ни одной секунды матча. Понятно, что в решающий момент экран телевизора потух, и все так завопили, что дежурный по комнате опрокинул стул на пол. Одним махом мы погрузились во тьму, и в комнате возник дикий беспорядок. Когда же телик опять заработал, немцы, воспользовавшись моментом, забили нам гол. Так обычно и бывает.

По средам делать было особо нечего[19], и я занимался на стадионе «Шерон», прямо напротив лицея. Там один парень тренировался в прыжках в высоту. Он прыгал как-то смешно, можно сказать, наоборот.

– Это называется фосбери-флоп[20], – сказал мне парень, который готовился к чемпионату Франции. – Хочешь попробовать?

Парень был увлечен, и ему доставляло удовольствие передавать мне свое искусство. Взять бы с него пример моим учителям. Так каждую среду я стал прыгать в высоту, не записываясь в секцию, никак не оформив это юридически, просто я и он. Однако телосложение дровосека сделало для меня недоступной эту науку, и тем не менее благодаря удачно выбранному моменту и энтузиазму моего нового приятеля я одолел планку в 1,65 метра – в то время это было выше моего собственного роста.

По выходным я часто ездил к бабушке Маргарите. Вначале я заходил за ней в магазин. Она работала старшей продавщицей в магазине одежды на авеню Бурдонне. Собственницей магазина была старая буржуазка, согнувшаяся под тяжестью своих украшений. Она до такой степени не доверяла банкам, что предпочитала все ценности носить на себе. Лицо у нее было гладкое и очень сильно напудренное. Зато возраст выдавали руки, похожие на кору старого дуба. Мне казалось, что ей приставили чьи-то чужие руки, столь вопиющей была разница с лицом.

Маргарита мне тогда объяснила, что владелица магазина – аристократка, что я не могу вульгарно пожимать ей руку в знак приветствия. И научила меня целовать даме ручку. Потом она показала, как правильно вести себя за столом, как выбирать столовые приборы и вытирать рот, прежде чем начать говорить. Много лет она учила меня хорошим манерам и всему тому, что с ними связано. Она дала мне то, что отказывался воспринять мой отец. Любого другого пацана наверняка бесили бы все эти церемонии ушедшей эпохи, но мне нравилось. Во мне была эмоциональная дыра, и я был согласен на то, чтобы в нее бросали все что угодно.

И если позднее мне удавалось что-то из себя изобразить на официальных ужинах, я обязан этим Маргарите.

Единственная проблема заключалась в том, что, целуя по пятницам руку старухи, я испытывал отвращение. У нее были не руки, а сплетение вен, сросшихся с перстнями, а от ее пальцев пахло формалином. Поэтому я вставал напротив магазина и ждал. Как только бабушка направлялась в глубину лавки, я подбегал и пожимал старушке-владелице ее куриную лапку. Но однажды я заметил грусть во взгляде старой женщины и понял, что поцелуй этого маленького блондина был для нее моментом нежности, который ей нравился и которого она, возможно, каждую пятницу ждала. В ее взгляде читалось одиночество, столь похожее на мое. С того дня я решил расстараться и каждую пятницу награждать ее красивейшим из поцелуев. Взамен она одаривала меня самой нежной улыбкой. Улыбкой ребенка.

После закрытия магазина мы садились в автобус, который вез нас до Гаренн-Коломб. Сидеть в автобусе – это была роскошь. Сиденья были удобными, а в большие окна можно было наблюдать жизнь какой она была, толкотню спешивших людей, торговые улицы, охваченные суетой, деревья, похожие на огромные зеленые шары, которые зима каждый год лишала цвета. На Рождество Париж так украшают, что он становится похож на парк развлечений. В это время бабушка водила меня в «Прентам» и «Галери Лафайетт»[21] глазеть на витрины. Каждая витрина была зрелищем, которым я мог любоваться часами. Особенно мне запомнилась одна, посвященная выходившему в 1968 году фильму «2001 год: Космическая одиссея»[22]. Увидев ее, я стал доставать маму, пока она не повела меня в кино.

– Этот фильм тебе не по возрасту, ты ничего не поймешь! – возражала она.

Но мне было плевать. Я не хотел ничего понимать, я хотел чувствовать.

Мы остановили выбор на кинотеатре «Империя» на авеню Ваграм, сегодня его больше нет. Войдя в зал на две тысячи мест, заполненный до отказа, мы сели посередине, перед гигантским экраном. Фильм стал для меня абсолютным шоком. Даже сегодня я живо это помню.

– Ну, ты хоть что-нибудь понял? – спросила на выходе мама.

– Все! – бойко ответил я.

Главное – я понял, что жизнь много объемнее той, что мне предлагали. Я еще не знал, что такое творчество, но ощутил себя растением, которое вдруг узнало, что такое дождь. Я почувствовал, что расту. Взрослею.

* * *

Квартира Маргариты была совсем небольшой. Ванная комната прямо напротив входной двери, справа спальня, слева гостиная, через которую можно было пройти на крошечную кухню. Окно гостиной выходило на улицу, а окно спальни – в сад, где я играл с приходом весны. У нее был для меня небольшой сундучок с игрушками, в основном с отлитыми из свинца солдатиками и пластмассовыми рыцарями. Солдатики выцвели от времени, они несомненно принадлежали моему отцу. Остальные игрушки были тоже подержанные, ни одной новой. Еще я унаследовал шкатулку с военными наградами деда. В игре они служили мне украшением или сокровищем, которое следовало отыскать. Маргарита регулярно дарила мне по маленькой машинке «Мажоретт», которые мы покупали по сниженной цене на воскресном рынке. Линии персидского ковра, расстеленного в гостиной, представляли собой отличные дорожки для машинок, и я мог часами играть, растянувшись на полу, убаюкиваемый шумом и запахами, доносившимися с кухни.

Маргарита хорошо готовила. От нее я узнал рецепты многих блюд. Особенно ей удавались ростбиф с жареной картошкой и креветки, которые она подавала на закуску.

По вечерам она готовила мне постель из трех диванных подушек, и я засыпал, глядя на стены, увешанные картинами моего деда. Их были десятки. Он писал маслом и акварелью: подлесок, старые дома, наверняка принадлежавшие семье, портреты людей, обладавших некими общими чертами, с глазами, израненными одиночеством. Была даже картина с моим изображением, и мои глаза на портрете были такими же, как у других.

Выходные у Маргариты – это как вдох, как глоток горного воздуха. Она занималась только мной и более ничем, и, Господи, как же это было хорошо!

Вечером в воскресенье за мной приходила мама. Мы пили чай в ожидании, пока Франсуа просигналит с улицы, давая понять, что пора выходить. Его темно-синий «Рено 16» издавал странный звук, словно он ездил не на бензине, а на кислоте. Франсуа вел машину как профессионал, то есть очень быстро, но сдержанно и невероятно плавно. Он словно вырисовывал несуществующие кривые, игнорируя дорожную разметку в пользу формы самой дороги. Как и все хорошие водители, за рулем он не разговаривал. Дорога, которой я любовался, когда ехал в автобусе, на обратном пути превращалась в череду разноцветных полос, которые проносились мимо, словно в поезде. Путь от Гаренн-Коломб до Сен-Мор занимал всего несколько минут. Бешеный «Рено» останавливался на парковке перед моим лицеем, и мать целовала меня, прощаясь на неделю. Я присоединялся к сыновьям дипломатов, проводившим уикенд, засовывая в щель монеты. Родители этих мальчишек жили слишком далеко, и у них не было Маргариты, которая взяла бы их на выходные.

Как раз в это время отец снова женился. Я не особенно огорчился, что меня не пригласили на свадьбу, так как даже не был в курсе происходящего. Я узнал об этом через несколько месяцев, перелистывая фотоальбом в его новой семье. Я также узнал, что он открыл ночной клуб в Париже, «Wonder» (чудо). Видимо, из ностальгии по пиратским временам.

1972

Франсуа перестал шоферить и стал жить с моей матерью. Его брат, инженер, уехал в Южную Америку конструировать спутники, на три года оставив нам свой дом. Это был небольшой дом на опушке леса, еще довольно новая недвижимость, построенная на окраине деревни Лезиньи, в департаменте Сена-и-Марна. Наш дом был разделен на две одинаковые части, как дуплекс, и нашими соседями были Блашеры, которые оба работали в «Эйр Франс».

У меня была собственная комната, окно которой выходило на лес. С пансионом было покончено. Мама нашла мне место в колледже среднего образования[23] прямо за углом, это был комплекс похожих на сборные коробки зданий посреди поля, где паслись коровы.

Я пошел в четвертый класс, но уровень моих знаний был столь низким, что уже в первые недели мне объявили, что я останусь на второй год. Понятное дело, чтобы меня мотивировать. При этом я не успевал по всем предметам.

– Вы – единственный из всех, кого я знаю, кто способен сделать больше орфографических ошибок, чем слов в предложении! – доставал меня учитель французского, убежденный, что его шутка, вызвавшая всеобщее веселье, – лучший способ приобщить к занятиям нового ученика.

Математика была выше моего понимания, история вызывала у меня скуку, а география Германии оставила меня совершенно равнодушным. При этом я отлично ладил с нашим преподавателем физкультуры. Он мог учить меня чему угодно, и я всегда готов был первым стартовать. Ему следовало научить меня сдерживать свои силы и энергию, поскольку я слишком часто ломал ноги и руки своим товарищам, и это портило школьную статистику.

У меня были хорошие данные для гандбола, и я очень быстро делал успехи. Но, увы, во время товарищеского матча преподавателей против учеников я выбил плечо преподу по математике, и меня на год удалили с поля. Тогда учитель физкультуры поставил меня играть в волейбол, единственный вид спорта, где не нужно сближаться с противником. И эта игра стала моим любимым командным видом спорта вплоть до сегодняшнего дня.

В моем классе была девочка, которая мне очень нравилась. Она была выше меня, у нее были глаза сома и улыбка дельфина. Она не была особенно красива, но обладала тем, чего не было у других. В ней было очарование. Ее звали Натали.

В школе мне было так же комфортно, как бегемоту в «Рено Твинго»[24], и Натали это забавляло. Я на самом деле веселил ее, и мне было приятно, что она на меня смотрела. Натали жила в двух кварталах от моего дома. Мы начали встречаться по средам, а потом и во все дни недели. У нее была шумная, но сплоченная семья. Они то смеялись, то пререкались, то вопили. Мне трудно было поверить, что такой и должна быть семья, что в ней все бурлит, что все общаются меж собой, что здесь все на эмоциях.

У меня дома Франсуа вечно корчил важную рожу, и ему всегда было не о чем со мной говорить. Всегда. Он был увлечен автомобилями, и ничто другое в его глазах не имело значения.

Он всегда смотрел на меня, как на забавную зверушку. Так собака смотрит на рыбу сквозь толщу воды.

Утром он никогда меня не целовал, только вяло жал мне руку кончиками пальцев. Он никогда не проявлял эмоций, даже по отношению к моей матери, но пока он не начал набрасываться на нее с кулаками, все шло нормально.

За несколько лет до этого Франсуа выступал на гонках на автомобиле ГРАК[25], в то время популярном. Он был отличным гонщиком, возможно, одним из самых одаренных в своем поколении. Как-то ему предложили выступать за одну крупную фирму, но он отказался, из верности ГРАК. К сожалению, с новой моделью у него не заладилось, и он весь сезон с ней бился как рыба об лед. Поэтому в итоге отказался от гонок и основал небольшую фирму, которая производила наушники.

Его фирма называлась ГПА. Дела шли неплохо, и вскоре он открыл завод в окрестностях Лезиньи. Он уставал как собака, и мы его вообще не видели. Возможно, поэтому мама решила завести собаку. Пса звали Джерри. Это был бассет-хаунд: метр в длину и 10 сантиметров в высоту. Настоящий болид «Формулы-1». Ничего общего с авантюристом Сократом. Джерри любил только ковер. Естественно, я с ним возился как с плюшевой игрушкой.

На протяжении двух первых триместров я практически не видел отца. Понятно, что распорядок дня владельца ночного клуба не имел ничего общего с моим школьным.

Но, как обычно, все изменилось в одно мгновение. Отец закрыл свое заведение и вновь поступил на работу в «Клуб Мед». Планировалось, что он поедет в Агадир в Марокко, в качестве главного спортивного инструктора. Для отца такая перемена означала, что он вновь в строю. Время глупостей закончилось. У него была настоящая работа, с зарплатной ведомостью и всем прочим. И даже если его работа заключалась в том, чтобы изображать зуава[26] в майке и шлепанцах, по его ощущениям, это было начало нормальной жизни. Причину таких перемен несложно угадать: Кэти была беременна. Отец порушил свою первую семью, и жизнь дала ему еще один шанс.

Все принялись мне объяснять, каждый в своем духе, что такое единокровная сестра, то есть наполовину сестра. Но мне было плевать. Для меня половина не имела значения. Это будет моя сестра, и точка.

В первый раз я увидел Жюли в огромной квартире родителей Кэти, в Нейи. Как почти все младенцы, она была некрасивой, это было первое, что я сказал. Члены семьи тут же оскорбились и стали настраивать Кэти против меня.

– Не позволяй ему слишком близко подходить к малышке, дети от первого брака могут быть ревнивы и жестоки, – услышал я в коридоре.

Тем не менее я уже любил мою сестру и с первого дня поклялся ей, что она никогда не узнает одиночества, от которого сам я столько страдал.

Теперь у меня была сестра, но я не имел представления, как мне относиться к этой благой вести. Я не знал, каково мое положение в этой заново образованной неродной семье.

Вечером за столом я рассказал о первой встрече с сестренкой матери и Франсуа. Несложно было заметить, что за моим чрезмерно взволнованным рассказом скрывалось легкое замешательство, но я не дождался от них ни отклика, ни помощи.

Разберись-ка с этим сам в свои двенадцать лет.

Вскоре наступило лето, и я присоединился к отцу в Агадире на все время каникул. Деревня была фешенебельной, с огромным бассейном. Рядом море с километровым пляжем и искусственным каменным заграждением, призванным разбивать волны и защищать купальщиков. Впервые я встретился с Атлантическим океаном. У него не было ничего общего со Средиземноморьем. Волны были мощнее, шум – громче, а ритм прибоя медленнее. Средиземное море – как женщина, озорная, переменчивая, сладострастная и очаровательная. Вода в нем кристально чистая, сквозь нее видно дно. Атлантический океан – матрона, могущественная и властная. Я боялся, что она на меня осерчает. Вода была такой мутной, что не разглядеть даже рук. Это означало, что лето мне придется провести у бассейна.

Кэти по-прежнему было со мной некомфортно. Жюли одаривала меня своими первыми улыбками, а отец был занят. Время от времени мы сталкивались с ним в деревне. У меня было право на одну его улыбку и легкое похлопывание по плечу, которые можно было принять за знак приязни. И все же я смотрел на него как на бога. Он был большим, красивым и сильным. Его очаровательная улыбка и голубые глаза производили впечатление на всех, в том числе на меня. Он был популярен, и вся деревня находилась под его обаянием. Мне хотелось, чтобы он был просто моим папой, но я должен был смириться с тем, что бог принадлежит всем.

Все лето я занимался спортом. Основательно. К несчастью, во время матча по водному поло я выбил плечо одному туристу, который вовсе не за тем приехал на отдых. Меня вновь отстранили от всех соревнований. Даже от игры в петанк[27]. Тогда я занялся серфингом. Ощущения приятные, но вода была слишком мутной, и это портило мне удовольствие. Воду я люблю голубую, глубокую и прозрачную, такую, как в Порече и на Иосе.

Дни летели за днями, без проблем и треволнений. Но и без ответа на вопросы, которые я себе задавал. Когда лето подошло к концу, я вернулся в Лезиньи, чтобы, как и предполагалось, вновь пойти в четвертый класс.

* * *

Преимущества второгодника заключались в том, что я больше не был двоечником – во всяком случае, в первые недели, так как остальные очень быстро меня догнали.

Натали была в третьем, и я прекрасно понимал, что она училась гораздо лучше меня. Мне было чуть ли не стыдно с ней появляться, и я боялся, что ей со мной неловко.

Но ей было совершенно все равно, и мы продолжали встречаться и даже флиртовать. В остальном ничего существенного не происходило, и я был в ожидании. Я ощущал, что во мне бродили какие-то мысли и идеи, но был неспособен их ни сформулировать, ни даже понять. Это невозможно было не заметить, как нос на лице: мне было неловко в жизни, которую мне навязывали, но никто из взрослых, что меня окружали, этого не замечал и этим не заморачивался. Тем хуже. Я останусь жить с камнем на душе в надежде, что время его с моей души снимет. Что это пройдет, как грипп.

Мой отец и его маленькая семья зимний сезон провели в Лейcене, семейном горнолыжном курорте в самом сердце Швейцарии. Том самом, посреди леса, где старые шале сгрудились вокруг отеля в стиле рококо. Снега нападало столько, что шале придавило к земле, и они почернели от холода. Сотни сосулек свисали с крыш, как бахрома.

Я присоединился к отцу в зимние каникулы. Рождество – самое трудное время для тех, кто в эти дни работает, и я его почти не видел. В Новый год было то же самое. Отцу пришлось обниматься с четырьмя сотнями человек, прежде чем он добрался до меня. И так повторялось каждую зиму.

На самом верху у «Клуба» был высокогорный ресторан, так как место, где катались лыжники, было довольно далеко от отеля. Я останавливался там в полдень, прежде чем вновь начать спуск. У администратора шале была дочь, которая тоже приезжала на каникулы к отцу. Светлые волосы, подстриженные в каре, голубые, как на акварели, глаза и тело, с каким позируют для журналов. Ее звали Винни. Ей было шестнадцать – всего на два года старше меня, но мне казалось, что на два века. Я был еще ребенком, а она – уже юной женщиной. Я тупо влюбился, но был неспособен сказать об этом и делал все, чтобы это скрыть. Наверное, я был похож на слона, который прячется за фонарным столбом. Винни была умна, и это кино ее забавляло. Ее родители тоже развелись, и ее эмоциональная опустошенность была еще глубже, чем моя. И потому, из солидарности, она впустила меня в свой мир. Я смотрел, как она красилась, она спрашивала мое мнение о своих нарядах. Когда бывала в городе, она курила длинные тонкие коричневые сигареты. Говорила быстро, все время меняла тему и внезапно смеялась. Настоящая парижанка. Иногда она брала меня под руку. Ненадолго. Винни не собиралась флиртовать с сосунком. Ее добычей были молодые люди постарше. К тому же у нее был парень. Она познакомилась с ним в начале каникул. Парню был двадцать один год, и у него была машина. Длинные каштановые волосы ниспадали на толстый красный шарф. Прямо Бернар-Анри Леви[28] в молодые годы. Я бесился от ревности.

Однажды Винни решила покататься с ним на лыжах. Катался парень дерьмово, и пока они спускались, я успевал спуститься трижды. Каждый раз, проезжая мимо, я останавливался, поднимая целый сноп снега, который залеплял ему лицо.

Вечером Винни присоединилась ко мне в баре. Она объяснила с милой улыбкой, что ревность в таких делах ничего не решает, что она очень меня любит, но я еще слишком юн. Потом сказала что-то едкое о своем кретине-бойфренде и заверила меня в своей вечной преданности. Слушая ее, я кивал, как пластмассовый пес на заднем сиденье машины. Винни явно была уже совсем взрослой, и пусть она не стала моей девушкой, зато я обрел подругу.

Возвращение в школу Лезиньи было трудным. Снег там был грязным и подтаявшим. Общим с Лейсеном был только холод. В те времена не было ни сотовых, ни интернета, и Франсуа выходил из себя всякий раз, когда я хватался за телефон, потому что это стоило денег.

Поэтому я писал письма, которые шли до адресата две недели, так что память о Винни постепенно угасла…

В третьем триместре я сблизился с Натали. Это была просто девчонка, и мы с ней забавлялись, как два приятеля. Я называл ее Полиной, она меня – Полен. Мы стали неразлучны. Конечно, мы тискались и учились целоваться. К продолжению она не была готова. Это хорошо, потому что я – тоже. Но мы пообещали друг другу, что настанет день, когда мы сделаем это вместе.

Учебный год закончился вяло. Все ученики давно превзошли мой уровень, и я не попал в число тех, у кого был приличный результат. Но это не страшно, никто на мои оценки даже не смотрел.

В то лето моего отца перевели в «Русалку», в Болгарию. И я, как обычно, приехал к нему.

Деревня находилась на берегу Черного моря и смутно напоминала Пореч. Но без Сократа мне было неинтересно, и я проводил лето, просто наблюдая, как оно проходит. На самом деле, я скучал по Натали, и мне не терпелось ее снова увидеть.

Вернувшись в Лезиньи, я помчался к ней домой. Загорелая Полина оказалась еще прелестнее, чем в моих воспоминаниях, но что-то в ней изменилось. В ее взгляде сквозила зрелость. Она проглядывала сквозь ее улыбку, слышалась в ее словах. Я опасался худшего, и она в конце концов призналась, что переспала с красивым блондином, которого встретила в сосновой роще. Мое сердце было разбито, хоть я и виду не показал. Я утратил свой статус любовника и обрел статус друга. Учебный год обещал быть по-настоящему скверным.

Мне больше не нужна была эта планета. Решено, я стану космонавтом. Мой сосед Жан-Клод Блашер, пилот самолета в «Эйр Франс», регулярно привозил мне маленькие пороховые двигатели, которые можно было купить только в Нью-Йорке. Ожидая переезда на мыс Канаверал, я решил конструировать собственные ракеты. Я собирал втулки фирмы «Сопалин» от бумажных полотенец, которые служили корпусом, и прикреплял к ним хвостовые крылья из бальсы. Парашют я вырезал из пакетов для мусора, а затем сшил его вручную. Все мое детство я играл во что попало, и это дало мне преимущество: я обрел способность строить все, что хотел, из того, что под рукой. Все выходные я проводил на промерзлом свекольном поле, запуская мои ракеты.

В лицее прошел об этом слух, и мои странные летающие ракеты стали привлекать внимание. Даже мама всполошилась. Ракеты становились все более совершенными, и теперь у них были двойные двигатели. Мои ракеты летали дальше, чем на километр – такой перформанс не мог устраивать пилотов рейсовых самолетов, и в один прекрасный день на свекольном поле высадились полицейские. Служба безопасности аэропорта Руасси якобы начала расследование, и меня попросили прекратить заниматься всякой ерундой. Правда так было или нет – я никогда не узнаю. Как бы то ни было, воздушное пространство оказалось для меня закрыто, и я был обречен оставаться на земле. Но это неважно, я все равно решил сбежать и поехать открывать Австралию. Это было самое удаленное место от Лезиньи и его свекольного поля. К тому же мой план сподвиг меня между делом немного подучить географию.

Я самым тщательным образом изучил страну и принялся обдумывать идеальный маршрут. Приятель-одноклассник принял участие в моей авантюре, и днем мы обсуждали наш план в школьной столовой. Мы, должно быть, напоминали парней из неблагополучных семей, готовящих ограбление. Я решил объехать Австралию на единственном виде транспорта, которым располагал: на моем мопеде. Поэтому я засел за математику, поскольку мне нужно было вычислить расход топлива и стоимость поездки в австралийских долларах. По моим подсчетам, экспедиция должна была состояться через семьдесят дней летних каникул, и я даже выяснил, сколько будет стоить провоз наших мопедов в трюме корабля. По воскресеньям мне случалось косить газон, чтобы заработать на карманные расходы: 20 франков в день.

Нам надо было скосить больше тысячи газонов, чтобы накопить денег на поездку. Значит, придется и в самом деле кого-то ограбить – или найти спонсоров. Поскольку Франсуа предпочел бы, чтобы я уехал как можно дальше, мне представлялось вполне вероятным, что его наушники могли бы меня спонсировать. Я был убежден, что, если пообещаю ему никогда не возвращаться, он даст мне даже больше, чем я намеревался попросить. Но внезапно, прямо посреди столовой, мой товарищ меня предал.

– Ты что, серьезно?! Ты правда решил, что мы прокатимся по Австралии на наших мопедах? – воскликнул он со смехом.

Я даже не понял вопроса, потому что вечерами вычеркивал в календаре каждый прожитый день, неуклонно приближаясь к намеченной дате. Приятель пожал плечами и оставил меня наедине с десертом.

– Ты просто полный псих! – бросил он, присоединяясь к группке лицеистов, беседовавших о футболе.

Так, прямо посреди лицейской столовой, умерла моя мечта об Австралии. Значит, летом я, как обычно, поеду в «Клуб».

Моего отца назначили управляющим туристской деревни и отправили праздновать это новое назначение в Эль Хосейма, в Марокко. Это было возвращением на Средиземное море, только там оно было совсем другим.

Пляж был бесконечным, и совсем без скал. Только напротив деревни возвышалась испанская крепость, прилепившаяся к обломку скалы. Это был военный действующий форт. К нему запрещено было даже приближаться. Туристская деревня представляла собой множество мелких соломенных домиков, разбросанных по обширному сосновому лесу. Это было довольно красиво, почти роскошно. Отец всерьез отнесся к своим новым обязанностям и горбатился, как мог. Я видел его еще меньше, чем всегда. Кэти работала в магазине, а Жюли начала барахтаться в огромном бассейне в розовой плавательной жилетке на крепком тельце. Лето обещало быть похожим на все предыдущие, и тут произошли два события. Два события, изменившие мою жизнь.

Первое имело отношение к Тому, архитектору. Он мне всегда очень нравился, так как он единственный говорил со мной как со взрослым.

Весь сезон он работал декоратором. Этот парень был одинок и непохож на остальных, тех, кто окружал моего отца. Вместо того чтобы слоняться по деревне, я кончил тем, что забрел к нему. Он собирался рисовать. Его соломенная хижина смахивала на тщательно продуманный маленький музей. Том был настоящим маньяком, и тем не менее он позволял мне листать свои фотоальбомы. Это были Лартиг, Картье-Брессон, Робер Дуано, а также Хельмут Ньютон, Бурден и Гамильтон. Разнообразие форм, постановка света, женские тела, часто обнаженные. Я краснел на каждой странице, но Том меня не подначивал. Он сидел рядом и объяснял.

Там, где я был неспособен видеть что-либо помимо обнаженного тела, он показывал мне изгибы и контрасты, перекликающиеся линии, переплетающиеся геометрические фигуры. И тогда нагота исчезала, а оставались форма, математика и поэзия. Фотография переставала быть плоским изображением, но была тварным миром, который мне предстояло открыть. С того дня я никогда больше не смотрел на мир как прежде.

Отныне я целыми днями докучал Тому в его жилище, но ему, похоже, это нравилось. Позднее я узнал, что он все это время испытывал склонность к моей матери, хотя никогда в том не признавался, чтобы не провоцировать моего отца с его бицепсами. Так что, возможно, приязнь, которую он ко мне испытывал, предназначалась моей матери.

У Тома в хижине был еще электрофон и куча пластинок на 33 оборота. Обложки были часто сами по себе произведениями искусства. Обычно я выбирал «Bitches Brew»[29]Майлса Дейвиса. Музыка заполняла хижину, и мой мозг закипал. Я ничего не понимал, но чувствовал просто бешеную энергию. Том воспитывал мой слух, заставляя следить за бас-гитарой, которая отвечала ударным, показывал, как труба подстраивается под клавишные и как все эти звуки соединяются, образуя сложную форму и рождая эмоцию. Это была та же структура, какую я обнаружил в фотографиях. В самом деле, форма является частью всякого творения, каким бы оно ни было. Том понятия не имел, что перевернул мою жизнь. Я только что выучился новому языку и тут же решил, что этот язык будет в моем мире официальным и в известном смысле родным.

– 6 –

Возвращение в школу было мучительным. Я пошел в третий класс. Меня никто и ничто не интересовало. Программа обучения представлялась мне такой же скучной, как и в предыдущем году. Тогда я решил составить для себя параллельную программу. Каждую неделю я покупал себе журнал «Фотография» и читал его до изнеможения. По средам я отправлялся в Париж, чтобы зайти в «Лидо Мюзик», большой музыкальный магазин, специализировавшийся на импортных пластинках.

В хижине Тома, вытерев пыль с задней стороны обложек, я обнаружил имена музыкантов, которые играли с Майлзом Дейвисом. Очень скоро я заметил, что все эти музыканты связаны, как ветви гигантского генеалогического древа. Стэнли Кларк привел меня к Чику Кориа, который направил меня к Кейту Джарретту, а затем к Херби Хэнкоку. В то время меня особенно впечатлили три альбома: первый альбом Стэнли Кларка, «Spectrum» Билли Кобэма, но особенно «Weather Report»[30], дебютный альбом одноименной группы.

Я стоял в магазине с прилипшими к ушам наушниками, проводил часы, заряжаясь музыкой на всю неделю. Каждую среду я возвращался из «Лидо» с альбомом и каждое воскресенье стриг по три газона, чтобы иметь возможность заплатить за следующий.

Правда, у нас не было стереосистемы. Франсуа музыку не любил, он любил только гул двигателя. Поэтому каждый вечер, выполнив домашние задания, я удирал к соседу. У Жан-Клода была стереосистема, которую он прятал под лестницей. Он разрешил мне пользоваться ею на том условии, что я буду бережно с ней обращаться. Жан-Клод был настоящим маньяком. Мне следовало сложить антистатическую тряпку, которой она была накрыта, поднять пластмассовую крышку, но главное – не трогать головку звукоснимателя. Я как раз только что купил дебютный альбом «Махавишну Оркестра», Джон Маклафлин – гитара и Жан-Люк Понти – скрипка. Звук заполнил комнату. Но это длилось секунд тридцать, так как Жан-Клод прервал концерт. Он достал из упаковки профессиональные наушники и протянул их мне. Жан-Клод хотел быть хорошим, но у него не было никакого желания слушать мою зулусскую музыку. Я надел наушники, и музыка снова наполнила меня, как чувства наполняет энергия любви.

Каждый вечер я приходил за своей дозой. Вместо того чтобы вопить от отчаяния я затыкал себе уши чужими воплями.

Но у меня была одна техническая проблема: слишком короткий провод у наушников. Мне приходилось протягивать его через решетку лестницы, чтобы можно было слушать музыку, сидя на ступенях и прислонясь головой к перилам. Это не очень удобно, но мне было плевать. Если бы понадобилось, я бы остался стоять на одной ноге.

Хотя Лезиньи расположен далековато от Парижа, я продолжал время от времени проведывать Маргариту, бабушку по отцу. Магазин, где она работала, переживал не лучшие времена. Надо сказать, что образцы выставленной в витрине одежды были старомодны. Хозяйке пришлось продать значительную часть магазина, и те, кого не сократили, ютились в оставшейся меньшей части. Старая дама скукожилась в дальнем углу своего крошечного магазина и как будто ждала смерти. Я прикладывался к ручке, и всякий раз это приводило ее в восторг.

Моя бабушка работала в подвале, оборудованном под ателье. Там оставалось всего трое сотрудников. Остальную часть магазина теперь занимал банк. Дальше по улице был небольшой магазин, которого я прежде не замечал. Там продавали пластинки и проигрыватели и специализировались на джазе. Стоит ли говорить, что я, как пчела, припал к этому горшочку меда. Все мои новые герои были там. Значит, мне придется стричь газоны и по субботам, если я хочу это слушать.

Менеджер дал мне маленькую карточку. Каждый раз, когда я покупал альбом, он пробивал мою карточку, как в метро. Купив десять альбомов, я мог получить один бесплатно. Мне помнится, что весь первый триместр я косил газоны. Все деньги, которые мне давали бабушки на Рождество, шли на пополнение моей коллекции. Теперь у меня было штук двадцать альбомов, и мне по-прежнему нечего было слушать. Пока наконец не вмешалась моя мать.

– Зачем ты тогда покупаешь все эти пластинки, если тебе нечего слушать? – спросила она с недоумением.

Мне хотелось заорать, крикнуть, что у мальчишки, который тратит все свои деньги на диски и не может их слушать, имеется некое неосознанное стремление к творчеству, которое следовало бы поощрять людям, считающим себя его родителями. Но слова застряли у меня в горле, и я ответил, заикаясь:

– Я… я слушаю их у Жан-Клода.

Мать посмотрела на меня, как курица на морского гребешка. Я только что сказал ей, что один плюс один равно трем. Она пожала плечами и вернулась к себе на кухню, а я, немного опечаленный, схватил свои диски и отправился к Жан-Клоду, принимать свою дозу.

Пришлось ждать почти два года, в течение которых моя коллекция составила уже восемьдесят альбомов, пока мой месседж был наконец услышан. Два года. Надо ли говорить, что список моих пожеланий на Рождество был кратким: в том году я просил только об одном – о стереосистеме.

И наконец ее получил. Простую, среднего качества и дешевую. Плевать, мне нужно было иметь возможность каждый вечер рвать себе барабанные перепонки. Зато слушать музыку в гостиной меня попросили в наушниках, будто музыка Кита Джарретта сродни сквернословию.

У Кэти снова округлился живот. Я обнаружил это в зимние каникулы. Отец проводил сезон в Кортине д’Ампеццо в Италии. Там имеется грандиозная горнолыжная база, где даже проводят чемпионаты мира. Ничего общего в Валлуаром. Здесь мы катались вместе с великими спортсменами. Это подвигло меня к развитию, и в итоге от чемпиона по слалому меня отделяли всего две секунды.

Время от времени отец брал меня с собой кататься. Мы всегда шли вне трассы. Он обожал приключения, ему нравилось обходить ели, заросли, нравилось поднимать снежную пыль. Он отлично катался в любой местности. Каждое воскресенье мы соревновались в слаломе, но его невозможно было победить. Мне следовало дождаться февральских каникул, чтобы попробовать еще раз.

В тот день инструкторы проложили особую трассу для слалома, куда мы оба записались. Мой отец стартовал сразу после тех, кто ее открывал, и показал хорошее время. Но во мне кипели ярость и желание его победить. Это, возможно, был единственный способ доказать ему, что я существую, – заставить на меня смотреть. Я стартовал, по-пиратски оскалившись, и уступил ему лишь полсекунды. Я был совершенно счастлив и поспешил к нему, чтобы насладиться гордостью в глубине его глаз. Гордостью, признанием, любовью, в которых так нуждался и которые желал получить хотя бы по секундомеру. Но отец даже не смотрел на меня: он злился. Он винил снег, холод, плохо закрепленные ворота и немедленно поднялся, чтобы сделать вторую попытку. Но не улучшил свое время из-за неудачного старта. Тогда он поднялся в третий раз и отдал все силы, какие у него были, дойдя до десятых ворот, где рухнул как подкошенный. Короче, я не выиграл, а он проиграл.

Мы добрались до отеля на лыжах. За все время спуска он не сказал мне ни слова. У меня в животе образовался комок. Я был страшно расстроен. Я уже не знал, что мне сделать, чтобы заставить его хотя бы немного любить меня. После ужина я столкнулся с ним практически случайно; его лицо немного смягчилось.

– Ты отлично катался сегодня. И ты меня победил. Это здорово, – сказал он.

И я был вознагражден похлопыванием по плечу, после чего он снова исчез.

Эти несколько слов утешили меня, но боль, которую я испытал, не прошла. В то время живот Кэти сделался еще более круглым. Жюли наверняка радовалась: вскоре у нее появилась сестренка, которую назвали Пегги.

Меня все сильнее увлекала фотография. Я видел в ней дополнение к музыке и архитектуре. Не отдавая себе в том отчета, я уже готов был определить ДНК своего кино. Меня тянуло к фотографии, но фотографировать я не умел. Так как у меня не было фотоаппарата, а чтобы его купить, мне пришлось бы подстричь миллион газонов, я вновь подался к моему соседу Жан-Клоду. Он согласился одолжить мне свой «Кэнон», но правила были еще более строгими, чем для электрофона. Мне следовало обращаться с аппаратом, как лаборант обращается с вирусом. Это было не страшно, к тому же он не требовал, чтобы я надевал медицинские перчатки. У маньяка Жан-Клода фотоаппарат был еще в магазинной упаковке.

Два часа я слушал его наставления, прежде чем он позволил мне уйти. Я явственно ощущал, что у него ком в животе, и, чтобы его успокоить, держал пакет с фотоаппаратом, словно это был нитроглицерин.

Свою первую модель я нашел очень скоро. Это был мой пес Джерри. Эта колбаса с лапами с трудом помещалась в кадр, а поскольку он непрерывно двигался, мне приходилось постоянно наводить на резкость. Но благодаря ему я научился всем основным приемам и даже выработал некий автоматизм.

В журнале «Фотография» прославляли Гамильтона и его юных девушек в цвету. Фотографии были словно смазанными и подернутыми дымкой. Он использовал фильтры, которых я не мог себе позволить, однако подобный эффект дает и немного запотевший объектив. Мне оставалось только найти настоящую модель.

Жизель производила впечатление самой раскрепощенной девушки в лицее. Она дважды оставалась на второй год, а ее гормоны вскружили всем голову. Она привлекала внимание мальчишек блузкой, которая была постоянно расстегнута. Ее обнаженная грудь легко просматривалась в вырезе, и она это знала. Вежливо говоря, нелюдимой она не была. Но мальчишки в школе еще совсем юнцы, и ее гормональная зрелость всех пугала. Так что бедняжка Жизель была разочарована и одинока в своих желаниях.

Работа бы ей точно не повредила. Я показал ей фотографии самых знаменитых фотографов и предложил позировать. Она тут же согласилась с горящими глазами, и я прочел в ее улыбке надежду, что сеанс пройдет не просто так.

В следующую среду она пришла ко мне, я приспособил комнату матери для фотостудии. С серьезным видом я объяснил, какими должны быть первая поза, свет, выражение лица. Не слушая меня, Жизель кивнула и стала раздеваться. Ее желание было очевидным, но это все усложняло, так как я тоже был слишком юн и даже не знал, как такое происходит. Через фотографию я просто хотел самоутвердиться, подтвердить свое существование. Я должен был доказать моим родителям свою значимость, добиться, чтобы они меня заметили. Ничто другое меня не интересовало. Жизель была немного разочарована, но в итоге поняла, что для меня это важно. Она стала слушать мои указания и позволила мне распоряжаться ею перед объективом. Я хотел показать ее такой, какой она была, юной, потерянной, чувственной, брошенной родителями. Постепенно она поняла, что ей не надо играть никакой роли, что она может быть собой, быть естественной, не боясь осуждения. Наконец-то она могла выразить себя, и кто-то мог это засвидетельствовать. Жизель стала покорной и великодушной, и кончилось тем, что по ее прекрасным розовым щекам покатились слезы. На следующий день, в школе, все до единой пуговицы ее блузки оказались застегнутыми.

Школьный год я закончил так же скромно, как и начал, тем не менее, хоть и с трудом, перешел в следующий класс. В следующем году я стану взрослым. Но Натали со мной уже не будет, она поступит в парижский лицей. Это ужасно, когда уже в июне ты знаешь, что начало учебного года будет испорчено.

* * *

Мой отец отлично провел сезон в Эль Хосейме, туристской деревне с непростой репутацией. Поэтому, в знак благодарности, начальство направило его туда на следующий год. Мне не требовалось изучать деревню, я и так знал там все наизусть.

Жюли начала плавать, а Пегги – ходить. Это были две местные звездочки. Я ходил следом и присматривал за ними. Они были еще маленькими, и, поскольку я не видел их весь школьный год, у меня не получалось быть им старшим братом. Я бы предпочел, чтобы мне объяснили, как себя вести, но у отца не было времени, а у Кэти – желания. Я просто смотрел, как они ели, смеялись и бегали. Я смотрел, как они росли. Единственным местом, где я мог общаться с ними, был бассейн. Я проводил там дни напролет. Сестры сразу почувствовали, что вода – моя стихия, и мое присутствие их успокаивало. Я изображал перед ними зуава, дельфина, гиньоля[31]. Я готов был делать что угодно, лишь бы заполучить их улыбки. Вода была единственным местом, где я мог наконец заключить их в свои объятия и отдать им всю мою любовь, которую не умел выразить словами.

В остальное время я чувствовал себя все более одиноким и становился все более угрюмым. Во мне так много всего бурлило, и не с кем было об этом говорить. Я был посреди тысячной толпы отдыхающих в купальниках, которые кричали, смеялись, танцевали и веселились, но не участвовал в этом празднике жизни. Мне казалось, что я – золотая рыбка в аквариуме на стойке ночного клуба. Звук казался мне приглушенным, а изображение немного размытым. Я улавливал лишь крики и жестикуляцию.

Путевки сюда были недорогими, и среди клиентов преобладала молодежь, а потому сангрия лилась рекой и праздник не кончался. И каждый вечер я засыпал под стоны женщин, отдававшихся в домиках по соседству. Но к этому привыкаешь, как к шуму волн.

Я хотел бы найти себе товарища или подругу. Кого-нибудь, с кем можно говорить. Даже того, кто не говорит, это бы тоже сгодилось. Просто присутствие. Хоть чье-нибудь.

В то утро мы отправлялись в небольшой поход, чтобы два дня провести далеко отсюда, далеко от праздника и его шума. Меня пригласили в лодку, большой деревянный каяк, который двигался медленнее волн. Капитан был тем еще моряком. Он думал, что с бородой и в фуражке стал старым морским волком, хотя весь предыдущий год провел в конторе, по хозяйственной части. Лодка вышла из гавани с тридцатью туристами на борту, которые пребывали в таком возбуждении, словно собирались пересечь Атлантику. На самом деле нужно было пройти всего несколько миль. Я сидел впереди, чтобы ничего не слышать, кроме плеска воды, омывавшей деревянный корпус лодки. Море было похоже на тихо колыхавшийся шелк. Его синева была глубокой и таинственной. Одна форма внезапно сменяла другую. Несколько дельфинов играли перед носом лодки. Казалось, они забавлялись струями разрезаемой носом каяка воды. Можно было подумать, что они подтанцовывали. Один дельфин поплыл рядом с лодкой, глядя на меня. Он плавно покачивался, улыбаясь уголками рта. Это было похоже на приглашение. Я бросился на корму предупредить капитана.

– Там дельфины! Если мы притормозим и сделаем круг, они останутся и будут с нами играть! – взволнованно крикнул я.

Но бородач бил плавниками: у него расписание, он не мог его нарушить.

Я вскипел от гнева. Раз на меня смотрят, раз мне улыбаются, раз меня приглашают поиграть, никакой капитан мне не помеха. В мгновение ока я надел ласты и маску и выпрыгнул из лодки, не раздумывая и никого не предупредив.

Я опустил голову под воду. Меня окружала синева, мощная и бесконечная. Под нами было, видимо, несколько сотен метров. Свист и пощелкивание, издававшиеся дельфинами, разносились далеко вокруг. Я их еще не видел, но они меня уже заприметили.

И вдруг объявились, проворные, быстрые, плавные и элегантные, столь же непринужденные, как ласточки на летнем ветру. Я оставался неподвижным, словно плывя по небу, ослепленный кривыми и узорами, которые они передо мной выписывали. Вскоре один из них приблизился, обернулся вокруг и посмотрел на меня своим смеющимся взглядом. Я не знал, он ли внушил мне эту идею, но чувствовал, что мне нужно нырнуть. Я сделал глубокий вдох и погрузился в синеву. В ту же секунду три дельфина приняли вертикальное положение, а затем стали сопровождать меня, словно желая подбодрить. Это было так трогательно, что я опустился еще ниже, ничего не опасаясь.

В это самое время лодка, маневренная, как стиральная машина, развернулась и попыталась меня обнаружить. Я слышал под водой звук приближавшегося дизельного мотора, но продолжал игру с моими новыми друзьями.

Дельфины следили за моими движениями и повторяли их. Они двигались осторожно, в моем темпе, словно не желая меня посрамить. Но я начал уставать, так как мои мышцы «задохнулись». Я почувствовал над собой тень лодки и ухватился за веревочную лестницу, которая опустилась мне на голову. Капитан вопил как резаный у меня над головой, и мне ничего другого не оставалось, как подняться на борт. Развеселившиеся туристы хлопали меня по плечу, но я больше не испытывал нужды в их внимании, так как нашел себе настоящих друзей.

Лагерь мы разбили немного позднее, чем предполагалось. Пляж был небольшим, но находился в глубине хорошо защищенной бухты. Взрослые собрали хворост, чтобы развести на пляже большой костер, так как солнце уже садилось. Я барахтался в бухте, устремив глаза к горизонту, в надежде еще раз увидеть дельфинов. Правда, это было бы чудо… И все же, вопреки всему, чудо cлучилось снова. Я заметил краешек плавника, который тут же исчез. Я немного подождал, чтобы удостовериться, что это не акула, и через несколько секунд услышал короткий и мощный вздох, характерный шум, который тут же узнал. Я бросился в воду и медленно поплыл от берега, через маску всматриваясь в синеву воды. Кажется, дельфин был один, и я чувствовал, что он приближался. Я стал плыть еще осторожнее, чтобы его не встревожить. Я его не видел, но издаваемые им звуки были все ближе, и он как будто кружил вокруг, чтобы меня остановить. Мне не было смысла гнаться за ним. Он приплывет, если сам захочет.

Очень скоро я увидел в синеве силуэт. Это был большой серый дельфин. Он спокойно нарезал вокруг меня круги, часто-часто пощелкивая. Я кувыркнулся, чтобы не упускать его из виду, и он сделал несколько резких движений. Возможно, это был приветственный танец. Я неуклюже попытался ему подражать. Дельфин, замерев, смотрел на меня. Я не знал, огорчен ли он посредственностью моего выступления или покорен моей дерзостью. Как бы то ни было, он приблизился ко мне, и, после долгих колебаний, моя рука коснулась его кожи. Она была нежна, как шелк, и тверда, как дерево, как двести килограммов мышечной массы, заключенных в пустоте. Видимо, моя ласка ему понравилась, так как он повторил свое движение не один раз. Еще он часто поворачивался, чтобы я мог погладить ему живот. Вскоре он сделал так, чтобы его плавник оказался в моей руке, и дал мне понять, что я должен за него ухватиться.

Едва я это сделал, как он ускорился и потащил меня за собой. Ему хотелось поиграть. В первый раз встречное сопротивление воды было столь сильным, что я его тут же отпустил, но он за мной вернулся, и тогда я ухватился за плавник обеими руками. Дельфин был столь силен, что тащил меня, как рыба, клюнувшая на приманку, тянет леску с поплавком. Я часто захлебывался водой, и это его смешило.

Я решил погрузиться в синеву, как можно глубже. Но дельфин снова вложил свой плавник мне в руку и поднял меня на поверхность. Он понял, раньше, чем я, что я устал. Я отдыхал на поверхности воды, а он так приблизился ко мне, что в конце концов я его обнял. Сотрясаясь всем телом, я разрыдался. Почему он, который едва меня знает и имеет со мной лишь отдаленное родство, почему только он способен одарить меня нежностью, в которой я нуждаюсь? Неужели он это почувствовал? Или он находился в таком же, как я, эмоциональном состоянии? Я плакал от счастья, что наконец обрел немного любви, и от бессильного гнева по отношению к моей семье и ко всему человеческому роду.

Дельфин еще кружил вокруг меня, но я почему-то видел его все хуже и хуже. Только в это мгновение я вдруг осознал, что уже ночь и я далеко от берега. Я не знал, сколько часов провел в воде, но во мне поднялась паника, поскольку я был изнурен и у меня не было уверенности, что мне хватит сил добраться до берега. Я тихо поплыл по направлению к пляжу, стараясь экономить силы. Дельфин меня сопровождал. Он почувствовал мой страх, я в том уверен, и потому еще раз подставил мне свой плавник и потащил меня к берегу.

Несколько ударов плавниками – и я оказался на разумном расстоянии от пляжа. Дельфин совершил великолепный прыжок, словно прощаясь, и исчез в ночи. Я выбрался на пляж без сил и тут же направился к большому костру, чтобы согреться. Все взрослые были там, они напились сангрии и распевали забавные песенки. Никто не заметил моего отсутствия. Даже капитан, который был слишком занят своими завиральными рассказами о приключениях бывалого моряка. Перспектива однажды стать взрослым меня внезапно ужаснула. Тогда я посмотрел на ставшее черным море и принял для себя два великих решения: я выберу профессию дельфинолога и я никогда не стану взрослым.

* * *

После каникул я вернулся в свою школу в Лезиньи, где паслись коровы.

Дома меня ожидали музыка и пес, который здорово по мне соскучился. Я рассказал о каникулах матери, которая слушала меня вполуха. Это все же было лучше, чем Франсуа, который выходил из комнаты, не дослушав даже первой фразы. Неважно, я уже привык. К тому же воспоминание о встрече с дельфином согревало мое сердце целый год. Для того чтобы его сохранить, я решил узнать о море все. Мама согласилась купить мне «Энциклопедию Кусто», и каждый месяц я получал на почте по одному тому. Едва взяв том в руки, я буквально проглатывал содержимое, и мама была растрогана тем, что я взялся наконец за чтение. «Красное и черное» – не мои цвета. Мне нужна была синева.

Из рекламы я узнал, что в зоологическом саду открылся бассейн с тремя дельфинами. В первую же среду я отправился в Париж.

В бассейне с пластиковым куполом вода была бледно-голубая и ничем не напоминала море, но три дельфина Tursiops truncatus были там. Две самки и молодой самец. Едва я заслышал их крики, как по мне пробежала дрожь. У них были те же грация, отвага, улыбка. Я был среди ангелов. Каждый час там показывали шоу, но я попытался стать своим и подружиться с дрессировщиком. Ему не особенно нравилось, что я ошивался возле бассейна, но, видя меня каждую среду, он в конце концов смирился с моим присутствием. Теперь я мог сунуть руку в воду и погладить их.

Между двумя представлениями я бросал дельфинам мяч, и они тут же возвращали мне его ударом клюва (так называют дельфиний нос). У меня было единственное желание: поплавать вместе с ними, однако дрессировщик был категоричен:

– Если когда-нибудь ты как бы случайно упадешь в воду, предупреждаю: я вышвырну тебя из бассейна на год.

Я воспринял его угрозу всерьез, но продолжал приезжать туда по средам в купальных плавках. На всякий случай.

Оставшуюся часть недели я посвящал фотографии. Жизель в школе уже не было, мне не терпелось заполучить другую модель, и я бродил по лесу среди деревьев, маленьких озер, освещенных солнцем, особенным в каждое время года. Кроме среды, когда снимал дельфинов. Но мама нашла мне новую модель, которую я вскоре мог фотографировать сколько угодно. В тот момент ей было всего два месяца, и она таилась в темноте и тепле, в утробе матери.

Словно в ответ на счастье, которое образовалось у моего отца, мать забеременела. Но ее беременность протекала сложнее, чем у Кэти, и последние пять месяцев ей приходилось лежать – это были последствия побоев, которые нанес ей когда-то мой отец. Так что она лежала, не вставая, буквально круглые сутки. К счастью, Маргарита научила меня стряпать, в противном случае Франсуа пришлось бы все эти пять месяцев голодать. Он мог гонять на машине с закрытыми глазами, но даже с открытыми был не в состоянии сварить себе яйцо.

А прежде чем мама слегла, Франсуа наконец решил на ней жениться.

К этому событию готовились без особого энтузиазма, и в одну прекрасную субботу они направились в мэрию Лезиньи. На свадьбе присутствовали наши соседи Блашеры, родители Франсуа и два-три его друга, которых я не знал. На этот раз меня пригласили, чтобы фотографировать: я убедил Франсуа сэкономить на профессиональном фотографе в обмен на десяток фотопленок.

Свадьба походила на плохую бульварную пьесу, на которой всех вынуждают смеяться. У меня из головы не шло, что бедная мама переживала все это во второй раз.

Никаких воспоминаний о празднике, последовавшем после визита в мэрию, у меня не осталось. В понедельник утром я вернулся в школу.

– Что ты делал в выходные? – спросил меня приятель-одноклассник.

– Ничего… Ах, да! Моя мама вышла замуж, – вяло ответил я.

В мой класс пришла новенькая. Ее звали Ирэн. Это была кудрявая блондинка с прекрасными ясными глазами. Она приехала с Востока, и ее французский был далек от совершенства, из-за чего над ней тут же начали издеваться одноклассники. Но надо признать, что дело было не только в этом: лицо у нее было в прыщах, а одевалась она как пугало. Она носила голубую мини-юбку, жаккардовый шерстяной жакет и красила глаза ярко-зеленой тушью. В довершение ко всему она уже дважды оставалась на второй год. Так она оказалась рядом со мной, на скамье двоечников. Очень скоро Ирэн стала в классе паршивой овцой, и, едва заканчивались занятия, мальчишки принимались ее дразнить, толкать и пытались задрать ей юбку. Но у Ирэн было неоспоримое преимущество: рост метр восемьдесят и склонность к избыточному весу. Украинка раздавала оплеухи с военной точностью. И после того как она отправила нескольких мальчишек в травмпункт, приставания прекратилась.

Мы с ней мало говорили, но я испытывал к ней уважение. Ее одиночество было не таким, как мое, но я ее понимал. На уроках географии она рассказывала мне о своей родной Украине, а на уроках рисования я говорил ей о своей страсти к фотографии. И хотя мы не виделись за пределами лицея, между нами возникла своего рода солидарность, что позволяло нам выживать во враждебном окружении. Ирэн было шестнадцать, и она обладала несоразмерно длинным телом. Глаза у нее были столь ясные, что казались стеклянными. Кожа была очень белой, а щеки – всегда красными. Несмотря на прыщи, которые она скрывала под толстым слоем макияжа, лицо у нее было интересным. Мне очень хотелось ее фотографировать, но я не осмеливался просить ее об этом. У нее были длинные руки, и мне не хотелось нарваться на оплеуху.

На переменке мы часто сидели вместе в глубине двора. Девчонки ее отвергали из-за отсутствия талии и балаганного вида, а я не имел желания играть в футбол и говорить о футболе. Мы не говорили ни о чем существенном, порой вообще ни о чем не говорили. Во всяком случае, кроме дельфинов, мне и говорить было не о чем.

Однажды, когда мы, как обычно, сидели в глубине двора, она сказала:

– Послушай, ты ведь разбираешься в фотографии. В субботу я была с мамой в Париже, и один фотограф с нами заговорил. Он хочет меня фотографировать. – И она протянула мне визитную карточку, которую ей оставил фотограф. – Ты его знаешь?

На плотной карточке было написано:

ГЕЛЬМУТ НЬЮТОН ФОТОГРАФ

Как ни странно, я не был удивлен и спокойно ответил:

– Да, я его знаю. Это хороший фотограф. Можешь к нему пойти.

В следующие выходные у нее был сеанс с Гельмутом, и утром в понедельник я спросил:

– Ну что? Как прошел сеанс, хорошо?

– Да, я заработала 200 франков, – ответила она.

Я попытался задавать ей технические вопросы, чтобы узнать, как работает мастер, но она не придавала этому большого значения, хотя и была под сильным впечатлением от первого сеанса.

Через несколько недель, на той же лавочке в глубине двора, Ирэн вновь сидела рядом со мной, держа между ног папку для рисунков.

– Гельмут дал мне несколько фотографий, я хотела бы знать, что ты об этом думаешь, – просто сказала она, доставая великолепные черно-белые снимки, напечатанные на глянцевой бумаге.

Я долго их рассматривал, один за другим. Стиль мастера можно было узнать с первого взгляда. Изящество, смещение, геометрия, контрастность, современность, которая не выпячивается. Я попытался разгадать эти образы, объяснить их Ирэн, которая слушала меня так, будто я проверял у нее задание по математике. На некоторых фотографиях она была обнажена; не меняя выражения лица, Ирэн позволила мне смотреть на них, и ничто нас не шокировало.

Ню – это такой же материал, как и другие. С ним работают как с деревом, светом и музыкой. В тот день я ощущал себя в своей тарелке, был в ладу с самим собой. Я понимал язык, на котором говорил Ньютон.

С противоположной стороны двора на нас обеспокоенно смотрели три препода. Какие гадости замышляют эти два двоечника? В их взглядах читалось, что они не видели за нами никакого будущего. Мы были уже потеряны для общества, и они чувствовали себя бессильными что-либо изменить. И мне не стоило ничего им объяснять, они наверняка не знали, кто такой Гельмут Ньютон.

Хоть и косил газоны как подорванный, я все еще не мог собрать необходимую сумму, чтобы купить себе собственный фотоаппарат. К счастью, на Рождество мне было на что купить увеличитель и необходимые к нему аксессуары.

Он был самым дешевым в магазине, но идеально подходил для обучения. На нем можно было печатать только черно-белые снимки, зато это позволило мне экономить на печати.

Каждое воскресное утро я реквизировал мамину ванную и проводил часы, проявляя снятые накануне фото. Я делал портреты приятелей, которые продавал их родителям, чтобы окупить расходы. Дела Франсуа, кажется, шли неплохо, и теперь у него был прекрасный «Мерседес», а у матери на кухне было все необходимое. Правда, я не мог воспользоваться их упрочившимся социальным положением, и у меня сохранились привычки бедняка. Я экономил буквально на всем и, несмотря на все усилия, не мог купить себе фотоаппарат даже после 18 марта, моего дня рождения.

В школе настала пора профориентации[32]. На предыдущей неделе мы прошли несколько тестов по механике. Нам нужно было вращать шестеренки и заполнить геометрические формы. Я справился более-менее прилично благодаря тому, что в детстве все делал собственными руками. Консультант по профориентации поздравила меня и гордо сообщила, что может предложить идеальное для меня направление: пойти в автослесари. Признаться, я ее не понял. Я минут десять рассказывал ей о свете, музыке и дельфинах, а она принялась говорить со мной о гараже. Это, конечно, обрадовало бы Франсуа, и у нас с ним наконец появилась бы тема для разговора, но речь шла не об этом. Мне хотелось, чтобы у меня была соль на ногах, а не слесарный инструмент в руках.

Более получаса она пыталась меня уговорить. Тщетно.

Утомившись, она закончила разговор вопросом, который должна была задать в самом начале:

– Чем вы хотите заниматься в будущем?

Одно то, как она произнесла эту фразу, не позволяло мне мечтать о каком-то другом будущем, кроме того, которое она наметила. Единственной задачей этой женщины было не помочь мне, а обеспечить заполнение квоты на автослесарей, именно в этом была ее миссия.

– Я хочу быть дельфинологом, – четко произнес я, чтобы выказать свою решимость.

Дама посмотрела на меня с тревогой. У меня возникло такое чувство, будто я телевизор, из которого в конце программы пошел снег.

– Дельфи-что? – c гримасой отвращения переспросила она.

– Дельфинологом. Это человек, который изучает и ухаживает за дельфинами.

Она громко ахнула в знак того, что поняла, и принялась объяснять мне, что в ее каталоге нет такой профессии и что мне следует проявить благоразумие.

Думая, что я ее ответом удовлетворен, она предложила мне более экзотические варианты: шлифовщик, рыбовод, стеклодув или художник по керамике. Я отказался сразу от всего. Дама пожала плечами, отметила в моем дневнике, что опрос я прошел, и сказала, что в следующий раз мы все уладим.

Поэтому я решил определиться самостоятельно.

Воспользовавшись свободным временем, я отправился в среду в Париж, в Институт океанографии. Я собрал довольно много документов, которые прочел с интересом, однако не нашел такого направления, о котором мечтал. Для того чтобы иметь дело с дельфинами, имелись три варианта: армия, наука и парки развлечений.

Ни один из них меня не вдохновлял.

Постепенно я осознал, что на самом деле у меня не было желания изучать дельфинов. Я хотел быть дельфином. Но я уже знал, что эта мечта, скорее всего, никогда не осуществится.

Я любил этих существ больше всего на свете, но, возможно, лучшее проявление любви – это оставить их жить на свободе, в их естественной среде, и просто время от времени проведывать. И я дал себе слово никогда не терять с ними связь и регулярно к ним наведываться.

Наступило лето, и моего отца направили в Санта Джулию, на Корсику.

В первую же неделю, в качестве приветствия отцу, трое в капюшонах ограбили кассу. Это было все же лучше, чем в предыдущем сезоне, когда была взорвана стойка администратора. Но отец приехал со своей неизменной бандой культуристов и просто так сдаваться не собирался.

Лето обещало быть жарким.

* * *

Я был рад вновь видеться с отцом. Я навещал его в большом доме, где он жил вместе с Кэти и детьми, но на ночь там не оставался. Под предлогом, что мне нужно предоставить независимость, на которую я не претендовал, он нашел мне маленькую комнатку на другом конце туристской деревни. На одного проживающего.

Я сделал вид, будто страшно обрадовался, потому что это была его идея. Он положил мой чемодан на кровать и, уходя, приобнял меня – на все лето вперед.

– Так как ты уже большой, будет лучше, если по утрам мы уже будем не целоваться, но по-взрослому пожимать друг другу руки, – сказал он с деланной улыбкой.

Я пытался держаться прямо, но внутри меня все оборвалось. Кэти требовала доказательств любви, и отец у меня на глазах только что ее поцеловал. Мне же предстояло отныне довольствоваться дежурным рукопожатием.

* * *

Следующим летом мой отец получил в свое владение деревню Санто Стефано. Это маленький остров недалеко от Сардинии. Деревня состояла из нескольких рядов бунгало, затерянных среди скал.

Она была не особенно большая, максимум на восемьсот человек. Мой отец был доволен, это он удачно попал. Он опасался вновь получить под свое начало клуб Капреры на соседнем острове с его тысячью шестистами отдыхающих. Что до меня, то я тоже был доволен: здесь был дайвинг-клуб. Главного распорядителя звали Банан. В его подчинении находились человек двадцать инструкторов. У меня была перспектива провести лето на корабле для дайверов.

Каждый день мы встречались с отцом в 17 часов. Не для того, чтобы учить меня жизни или выказывать мне свою любовь, а чтобы играть в волейбол. И целый час он на меня орал.

Игроком он был плохим или, точнее, отличным игроком, который боялся поражения. Мне доставались одни упреки, и, слушая их, я чувствовал себя мальчиком для битья. Однако я весь год занимался в секции, и мой подход к сетке производил впечатление на всех, кроме него. Похвалу от него я получал лишь в случае победы. Мы играли тройками, и третьим у нас обычно был Джеки. Они с отцом оба были коренасты и мускулисты. Они технично играли и посылали мячи в ключевые зоны. Они были опасны, настоящие лисы. Они заставляли меня играть в атаке, и во все время игры я буквально летал.

В один прекрасный день мне надоело, что меня все время бранят, и я покинул нашу тройку, перейдя в команду противника. Отец не заметил зреющего бунта, и я почувствовал, что он расстроен. У него отняли единственную возможность близости с собственным сыном. Так ему и надо. Я вкладывал в каждую подачу всю свою ярость и атаковал. Отец взял себя в руки, что редко с ним случалось, и я с удовольствием наблюдал, как всю игру он костерил заменившего меня игрока.

После матча, вопреки ожиданиям, отец долго меня поздравлял. Нужно было, чтобы я перешел в команду противника – только тогда он наконец оценил мою игру. Потом он стал подробно объяснять свои взгляды на воспитание. Мол, он ругает меня потому, что хочет для меня лучшего, потому что это важно для него, потому что он заботится обо мне, потому что я его сын. Отец не дошел до того, чтобы сказать, что он меня любит, но все шло к тому, это факт.

В тот день я понял, что мне следует учиться понимать без слов. В отношениях с отчимом переводчицей была моя мать. Когда на следующий день он отвечал на половину вопроса, заданного мной накануне, мать переводила:

– Он, конечно, медведь, но в глубине души он очень тебя любит.

Мне приходилось верить матери, поскольку от Франсуа никогда не исходили волны тепла и никакой привязанности он ко мне не проявлял. У него было ледяное сердце, которое всегда билось ровно, как у всех гонщиков.

С отцом все было иначе. Я чувствовал, что он заточен в своем прошлом, погружен в свою вину. Но сердце у него было теплым и чувственным.

В Санто Стефано я впервые по-настоящему понял, что такое океанская бездна. Речь не о море, которое некоторые называли «бездонным синим», но о синеве, в которую погружаешься, не видя дна. В ней теряются лучи солнца и слышнее потрескивание планктона. Мы поднимаемся на поверхность, укачиваемые волнами, и наблюдаем эту голубую бездну, которая зовет наc, как головокружение, как отрешенность. Когда погружаемся в нее, мы перестаем слышать шум земли. Нет больше ни ветра, ни кораблей, ни людской болтовни. Только бесконечный гул поднимающихся вверх пузырей воздуха, играющих на поверхности. Ты спускаешься вниз, скользя, но не падая. Гравитация исчезает. Ты делаешься легким, как лист. Давление неуклонно растет, а света становится все меньше.

На глубине пятнадцати метров становится видна немного размытая полоса холодной воды, которая ждет нас. Когда оказываешься в этой воде, открываешь еще один мир, более враждебный, более грубый. Ошибки здесь непростительны. На глубине тридцать метров дна по-прежнему не видно, а о поверхности остается лишь воспоминание. Синева все заполняет, даже сознание. Сердце замедляется, и с каждым вздохом ощущаешь, как воздух вырывается из твоих легких.

На глубине сорок метров инструктор разворачивает ласты и надувает жилет, чтобы остановиться. Все дайверы делают то же самое и группируются вокруг него. Дна по-прежнему не видно. Вокруг нет ничего, только синева, но все мы испытываем блаженство, как паломники под сводами храма.

Мы оставались там еще несколько минут, чтобы сосредоточиться и проникнуться ощущением своей малости. Дальше – подъем. Мало-помалу становилось жарко, и это одурманивало нас. Почти пьяными мы возвращались в декомпрессионную камеру, где приходилось оставаться порой дольше получаса, прежде чем можно было подняться на поверхность.

Возвратившись на лодку, мы пребывали в молчании. Это был впечатляющий, почти мистический опыт, который очень сложно разделить с теми, кто его не пережил.

Я надеялся, что когда-нибудь кому-то придет в голову снять фильм об этой голубой бездне.

– 7 –

1975

Если погружение насыщало меня духовно, то мои подростковые гормоны начинали требовать от меня других питательных веществ. Мне было уже шестнадцать.

В клубе были сотни девушек, красивых и загорелых, которые целыми днями веселились, одетые только в бикини, и случавшиеся у меня приливы объяснялись не только летней жарой. К сожалению, я не имел ни малейшего представления, как вести себя с молодой женщиной, особенно если она мне нравилась. Напрасно я смотрел, как инструкторы по дайвингу с поразительной легкостью флиртовали с девушками, я был не в состоянии им подражать.

Хотел бы я иметь одного или двух приятелей моего возраста, чтобы делиться с ними опытом и слушать их советы, но в клубе все были слишком взрослыми, подростков даже близко не было. К тому же я недостаточно был близок с отцом, который продолжал здороваться со мной за руку по утрам. Поэтому я решил ничего не делать и дождаться принцессы, которая меня спасет.

В магазине работала маленькая блондинка, которой был двадцать один год. Она была англичанкой, и звали ее Лорна. Она часто мне улыбалась, могла положить руку мне на плечо, но я был неспособен расшифровать эти ее знаки. Мне казалось, что она в меня влюблена, но это не было очевидным, и я мог ошибаться. Однажды в обед Лорна села со мной рядом. Она с удовольствием выслушала мой рассказ об утреннем погружении. А выходя из ресторана, ласково взяла меня за руку и спросила, что я намерен делать днем.

– Я собираюсь пойти вздремнуть, – просто ответил я.

И тут же, в каком-то безумном порыве, неожиданно для себя добавил:

– Хочешь пойти со мной?

Едва эти слова слетели с моих уст, как я об этом пожалел. Какой же я дурак! Какой самонадеянный идиот!

И я начал краснеть, как раскаленная до белизны кастрюля. Лорна вначале удивилась, но очень скоро глаза ее загорелись, и на лице появилась милая улыбка.

– Пойдем, – сказала она шаловливо.

Лорна подхватила меня под руку, и мы направились к моей комнате. В этот момент паника захлестнула меня, как цунами. Я только что пригласил девушку покататься на машине, в то время как у меня нет водительских прав, да и самой машины тоже.

Войдя, мы начали с поцелуев. Это еще куда ни шло. Я неплохо натренировался с Натали. Но вскоре прекрасная блондинка, дернув за тесемки купальника, оказалась голой. Это был шок. Я пытался восстановить дыхание, но у меня глаза вылезали из орбит. С того момента я совершенно не представлял, что делать дальше, и позволил Лорне вести в нашем танце. Беда в том, что она приняла мою медлительность за деликатность, а неопытность – за чувственную игру, и начала закипать. Ее дыхание сделалось прерывистым, и она взяла инициативу в свои руки. В этот момент все ускорилось, и я себя уже не контролировал.

Я оказался под ней, не понимая ни как это произошло, ни зачем. Очень скоро мое дыхание прервалось, в глазах сверкнула молния, меня ослепила вспышка, словно я сунул пальцы в розетку. Через несколько секунд я обмяк, словно сломанная игрушка.

Лорна забеспокоилась, решив, что со мной что-то не так. Я пробормотал несколько бессвязных слов, чтобы ее ободрить. Она побледнела.

– Ты что, никогда… никогда? – еле слышно спросила она, боясь ответа.

– Пожалуй, нет, – согласился я.

Более тупого ответа я просто не смог бы придумать.

Англичанка запаниковала и тут же вспомнила, что мне всего шестнадцать. Всполошившись, она за долю секунды оделась и исчезла. Я остался, утопая в захлестнувших меня вопросах без ответа. По крайней мере, теперь я знал, как это происходит.

* * *

В тот же день по иронии судьбы я получил телеграмму от мамы. Она сообщала, что родила Брюса Герр-Бертело. Он весил 3,6 кг и чувствовал себя хорошо. Теперь у меня был брат. Я пошел сообщить эту новость отцу, который лишь криво улыбнулся в ответ. Кэти обрадовалась больше, чем он, и на то было две причины. Первая – она любила детей. И вторая – с маминой стороны образовалась настоящая семья, и это устраняло гипотетическую опасность, угрожавшую семье Кэти.

Кэти была убеждена, что мой отец все еще любил мою мать, а та отвечала ему взаимностью, и очень боялась, что они сойдутся вновь. Она также считала, что я был агентом-провокатором, который их к тому подстрекал. Во-первых, я никогда о том не думал, во-вторых, моя мать испытывала неизбывную ненависть к моему отцу, и вероятность того, что они снова сойдутся, фактически была равна нулю. Разве только у судьи или на боксерском ринге. Просто Кэти была молода и не уверена в себе. Впрочем, если ей было нечего бояться, то мне следовало обеспокоиться, так как на моих глазах сформировались две семьи, и я не входил в состав ни той, ни другой.

Когда я впервые увидел своего маленького брата, ему было уже три недели. У него была буйная шевелюра, и он приветствовал меня улыбкой. Я почувствовал, что мы будем отлично ладить, и тут же завещал ему все свои лего.

Франсуа очень изменился. Медведь превратился в ягненка и проводил целые дни, воркуя над колыбелью сына. Он по десять раз за ночь вскакивал, чтобы удостовериться, что ребенок дышит. Те крохи внимания, которое он уделял мне, теперь тоже были изъяты в пользу маленького наследного принца, единственного настоящего ребенка в семье. Его баловали бабушки и дедушки, двоюродные братья, даже соседи, но я не испытывал ревности к младшему брату, совсем наоборот. Я был счастлив, что он получал столько внимания, так как знал, сколь губительно его отсутствие. Мне только было немного грустно, словно в моей эмоциональной пустыне только что срезали последние крошечные ростки.

Мама не видела ничего особенного в моем плохом настроении, но надо сказать, что она была очень занята. Ей приходилось следить за малышом, поддерживать Франсуа, помогать ему справляться с его страхами, осаживать бабушку и дедушку, которые замучили ее советами. Она защищалась, часто напоминая им, что одного ребенка уже воспитала, но этот аргумент, похоже, никого не убеждал, так как ее первый сын был слишком экзотичным для семейства Сен-Мор.

Это семейство так и не приняло меня, меня просто терпели, как терпят симпатичного чужака, пока тот не получит все необходимые для отъезда бумаги.

Это было столь очевидно, что, когда мама и Франсуа уходили куда-нибудь ужинать, они не решались оставить меня приглядывать за младшим братом. Они опасались, что я на нем отыграюсь. Самое ужасное в самом этом факте не то, что мне приписывали дурные намерения, но то, до какой степени они сознавали мою боль и мое смятение, а главное – свою вину. «Мы ничего ему не дали, но мы это знаем и даже сочли бы логичным, если бы он жаловался на нас или даже мстил». Мне противно было даже думать об этом. Они были неспособны увидеть ту огромную любовь, которую я уже испытывал к брату, а тот хватал меня за пальцы и, кажется, радовался всякий раз, когда меня видел.

Как-то мою мать это наконец разозлило, и Франсуа согласился оставить меня с братом, но только после того, как больше часа накачивал меня ценными указаниями. Я одновременно обрадовался и запаниковал. Если бы что-нибудь случилось, никто никогда не поверил бы в мою невиновность. Поэтому я поставил стул рядом с его кроваткой и сидел там несколько часов, ничего не делая и даже не шевелясь, просто наблюдая за ним и стараясь удостовериться, что он дышит легко и спокойно.

Франсуа никогда надолго не оставлял меня наедине с сыном, настолько это его напрягало, и придумывал всевозможные отговорки, чтобы сократить время ужина. Когда он возвращался, это было избавлением, как для него, так и для меня.

– Ну как все прошло? – спрашивал он.

– Хорошо, – просто отвечал я и отправлялся спать, измученный моим ночным бдением.

Когда родился мой брат, Франсуа вдруг решил, что наш дом слишком мал. Материальное положение это позволяло, и он купил дом в двенадцати километрах от Куломье. Мама, кажется, была рада иметь в собственности целый дом. Сад был достаточно большой, чтобы соорудить там бассейн, а дальняя часть участка выходила к лесу. Деревушка называлась Сент-Августин. Она состояла из пяти домов, стоявших рядком в конце прорезавшей лес дороги.

Поэтому моей новой школой стал лицей в Куломье. Туда нельзя было доехать ни на метро, ни на автобусе. Туда даже на поезде было не добраться. Если конец света существует, из Куломье туда рукой подать.

Дом был еще не вполне готов, и у матери возникла превосходная идея:

– Ты проведешь первый триместр на пансионе в Куломье. И тогда, после того как мы на Рождество переедем, тебе не придется менять школу.

Даже если я и понимал ее резоны, вполне объяснимые, моя мать не отдавала себе отчета в том, что только что сбросила мне на голову бомбу. Мой отец был вновь женат и с женой и двумя детьми жил за границей. Моя мать была вновь замужем и родила еще ребенка, и она собиралась жить в двенадцати километрах от меня. Так эти две неродные мне семьи, перестроившись, жили в полной гармонии и не выказывали никакого желания, чтобы некий парнишка постоянно напоминал им об ошибке юности. Я был единственным воспоминанием о том дурном времени, единственным доказательством их фиаско.

Я был символом того, что не получилось, и мое присутствие было как пятно на скатерти.

И раз уж меня не стерли, то хотя бы оттолкнули. Убрали подальше от глаз и из сердца. Я воспринял это как очередную оставленность, как предательство матери. Отдать меня на полный пансион – все равно что поместить дельфина в аквариум. Это преступление.

Лицей Жюль-Ферри был огромен, ничего общего с коллежем Лезиньи. Там учились более шестисот учеников, по тридцать человек в классе. Интернат располагался в дальнем конце. Сначала мальчики, потом, подальше – девочки. Таких, как я, было человек шестьдесят. По пятеро в комнате без двери, окно с матовым стеклом и общий душ в конце коридора. Мне сразу объяснили, что утром лучше оказываться в первых рядах, так как горячей воды на всех не хватало.

Большинство интернатских были сыновьями фермеров, которые жили слишком далеко, чтобы каждый вечер возвращаться домой. Был среди них один тунисец, сын дипломата, оказавшийся здесь случайно, и два марокканца, родителям которых приспичило поселиться во Франции. Нас было четверо в моей комнате. Мои соседи, старше меня, были уже знакомы и рассказывали друг другу о своих летних каникулах. Поскольку я был новеньким, никто не интересовался моими. Вхождение в коллектив обещало быть сложным. Меня заметил только толстяк из соседней комнаты. Он считал себя вожаком банды, так как остался на второй год в выпускном классе. Прыщи на его роже и идиотская улыбка не внушали мне доверия.

Этот дылда подошел ко мне и сказал с уверенностью кретина:

– Ну ты, тебе надо побрить!

За этими словами тут же последовал дружный смешок его окружения. Как бы то ни было, я тут же напрягся, но о чем он говорил, я не понял. Что именно мне надо побрить?

В конце концов мальчишка, который меня держал, ослабил хватку. Оказалось, что, согласно традиции, новеньких хватали, связывали и брили им волосы вокруг члена. Я попал к приматам, а потому тут же отказался от мысли о том, чтобы влиться в коллектив. Не родился еще тот, кто меня побреет. Я сказал это просто, без вызова. Толстый придурок объявил мне о своем плане, но не сообщил дату экзекуции. С того дня я не спал по ночам, и первые недели в интернате стали для меня сущим адом.

В том году в интернате было всего трое новичков. К первому пришли в первую же пятницу после начала учебного года. Банда ворвалась в его комнату среди ночи, и бедняга напрасно визжал как поросенок, ему обрили волосы вокруг пениса. Делалось это кое-как, поскольку фонарик постоянно выключался. Напрасно они орали, чтобы он не шевелился, обезумевший парень извивался, как червяк на крючке. Бедняге сделали с десяток порезов, и он, конечно, не осмелился обратиться к медсестре, чтобы та обработала раны. Я все это слышал из моей комнаты и с тех пор прислушивался к малейшему шороху, чтобы точно знать, когда мне придется защищаться.

Толстый кретин решил приберечь меня на самый конец. Мне неизвестно, ради развлечения или из страха, так как я ясно дал понять, что не дам себя в обиду. Ведь я был сыном пирата.

На следующей неделе очередь дошла до второго новенького, но парень включился в игру и почти не сопротивлялся. Толстый урод был так уверен в успехе, что даже не стал дожидаться ночи. Жертва сдалась, с кривой улыбкой на лице. Возвращаясь с занятий, я увидел эту сцену, происходившую в соседней комнате. Я был в ужасе. Воспитатель сидел у себя в комнате и читал, полностью осведомленный о том, что происходило в двадцати метрах от него.

Что за дерьмовое общество! Разве быть вдали от родителей, в интернате – недостаточное наказание? Почему приходится унижаться, чтобы тебя приняли в свой круг? За свою жизнь я встречал сотни рыб, которые не знали меня, но которые меня принимали, никогда даже не пытаясь принизить. Я вспоминал объятия моего осьминога, которые казались мне далекими, словно это было на другой планете.

Толстяк ждал три недели, прежде чем заняться мной. Я был уже измучен бессонными ночами, и мне хотелось, чтобы все поскорее закончилось.

Банда дождалась трех утра и перешла в атаку. Один из этих придурков даже поставил себе будильник, чтобы не пропустить событие. Тем лучше, потому что я задремал. Я услышал в коридоре осторожные шаги. Толстяк шепотом отдавал приказы. Он отнесся к делу серьезно и позвал с десяток парней сопровождать его в этом предприятии. Я увидел, как в комнату без двери вошли силуэты, и почувствовал, как мои мышцы окаменели под действием адреналина. Как только они подошли достаточно близко, я вскочил с кровати и схватил приготовленный мной железный стул. С дикими воплями я изо всех сил саданул стулом в эту толпу. Я яростно бил по всему, что двигалось, без разбора, без удержу, словно мячом по кеглям.

Избиение длилось недолго. Одни придурки валялись на полу, другие бежали. Разбуженный моими воплями воспитатель включил свет и тут же вошел. Зрелище было ужасным. Всюду кровь, и двое на полу. У меня в руках по-прежнему был стул, и я дышал, как разъяренный бык. Воспитатель не осмелился даже приблизиться ко мне.

– Опусти стул, мальчик, я здесь, – сказал он осторожно, словно я держал в руках пистолет.

Я наконец успокоился и присел на краешек кровати в ожидании «скорой». Два парня на полу истекали кровью. Я разбил им головы. Воспитатель по кровавым следам вышел в коридор и легко нашел остальных. Итог был печальный. Два сломанных носа, одна скула, три плеча и две руки.

За то, что защищался, меня на неделю выгнали из школы. Но зато три последующих года ни одного парня в интернате больше не обрили, а я мог спать сном младенца.

У этой авантюры были последствия. Никто больше со мной в школе не заговаривал, из боязни, что я наброшусь, и я не смог найти себе друга. Даже жертвы издевательств, казалось, злились на меня. Возможно, видя меня, они чувствовали укоризну из-за своей трусости. И только девочки, похоже, оценили эту историю и продолжали со мной разговаривать. То, что я преподал урок кучке прыщавых наглецов, их нисколько не огорчало. Девочки оказались еще более злыми, они даже пугали моим именем.

– Отвяжись от нас, или мы все Люку расскажем! – кричали они приставалам.

Эта внезапная известность была мне очень неприятна, и конец года я провел, стараясь все забыть.

Дома реакция была разной. Мать по-настоящему не осознала жестокость моего поступка и сочла, что я неплохо проучил мерзавцев. Между тем эта ярость выявила мои уязвленность и одиночество. Однако мама по-прежнему ничего не замечала или, может быть, не желала замечать. Франсуа смотрел на меня странно. Он наверняка не забыл, как в его ночной клуб ворвался мой отец в костюме пирата, а также то, что за тем последовало. Он беспокоился, что я последую той же дорожкой, тем более что мое тело подростка уже стало обрастать мускулами. Но у меня не было ничего общего с отцом, и моя жестокость была вызвана экстремальной ситуацией, в которую меня вовлекли. Для меня это был вопрос справедливости, законной самообороны. Но не вопрос силы.

Впрочем, это был единственный раз за всю мою жизнь, когда я физически боролся за справедливость.

* * *

Первый триместр закончился, и мы могли наконец обустроиться в новом доме. У меня была большая комната с окном в сад. Джерри был счастлив, мама тоже. Франсуа обшарил дом и составил перечень всех возможных опасностей для его сына. Он даже велел установить решетку на колодце. Однако можно было не торопиться: Брюс только начинал ползать.

Я больше не жил в интернате и каждый вечер возвращался домой, что по-настоящему напрягало маму, которой приходилось каждый день мотаться туда-сюда на двадцать четыре километра. Идеальным выходом было купить мне мопед, но я должен был расценивать его как подарок. Поэтому я включил мопед в свой рождественский список. Синий «Пежо 103 СТ», такой же, какой у меня угнали в Лезиньи.

На Рождество под елкой я нашел конверт, на котором рукой Франсуа было написано: «Сгодится на мопед». Он всегда так делал, когда у него не было времени чем-то заниматься. Увидев это «сгодится на», мама так показательно обрадовалась, словно мопед стоял уже в гостиной. Я поблагодарил Франсуа, правда, сквозь зубы. Моя независимость наступит не завтра, а пока мне предлагалось ездить в лицей на этом «сгодится на».

Понятно, что никто из моих немногочисленных приятелей не готов был проложить себе дорожку к моему дому, чтобы видеться со мной по средам. Я снова остался один и делил свое время между Брюсом и Джерри. Подростковые гормоны начали во мне закипать, и напряжение в доме явственно ощущалось. В конце концов я объяснил маме, что наша удаленность от города пагубна для моих занятий. Я не мог ни узнать у товарищей, что задано, ни получить помощь от преподов, и это сказалось на оценках во втором триместре. Лучшим решением было вернуться в интернат. Франсуа тут же согласился, а мама моего демарша не поняла. У меня не было желания вернуться в интернат, но еще меньше мне хотелось оставаться в этом доме. Я чувствовал себя необязательным элементом в новой семье, которая не нуждалась в моем существовании. Мне были не рады.

* * *

Я все реже и реже видел дельфинов в зоологическом саду. Когда и следа не осталось от эгоистического удовольствия их видеть, я стал ощущать их тоску. Вода пахла хлоркой, а глубина едва достигала трех метров. К тому же нелепый бассейн находился под надувным куполом, и они никогда не видели неба. Такие заведения должны быть под запретом. Я чувствовал их несвободу, которая была больше, чем моя, а их одиночество сковывало меня холодом. Я очень хотел бы однажды узнать, что они свободны, что они вернулись в бескрайнее море.

Я уже не собирался становиться дельфинологом, но решил отдать дельфинам должное. Я собрался написать о них книгу. Я много чего знал, но все мои сведения были из книг, иногда сугубо специальных. Значит, моя книга будет скорее поэтической, и мне хотелось, чтобы все ее прочитали. В конечном итоге ее не прочтет никто, даже моя мама. Что до моих приятелей из знаменитого своими сырами Куломье, то они до сих пор думают, что дельфин – это рыба. И мои триста страниц остались лежать в столе. Правда, в этом был положительный момент: у меня появилась привычка писать.

Вот уже несколько лет я писал ежедневно, делал записи в своем подростковом дневнике, правда, там не содержалось ничего особенного. Я ограничивался событиями дня, должно быть, из страха, что дневник обнаружат, прочтут, станут издеваться. Поэтому просто что-то писал, чтобы возникло ощущение, будто говорю с кем-то, кто меня слушает, как покладистый и молчаливый друг.

Я никому не доверял и меньше всех – себе. Все оставалось во мне, запертым, заблокированным. И однако все во мне кипело, переливаясь тысячью цветов, все притягательно пахло свободой, а моя машина сновидений работала на полную катушку. Моя жизнь была коралловым рифом, в нем бурлила жизнь, невидимая с поверхности, как радуга, заключенная в снежный ком. С каждым днем я все явственнее сознавал, что так не могло дальше продолжаться. Нужно было разбить стекло, пробиться на поверхность. Нужно было научиться выражать себя, рассказать миру, кто я, даже если ничего особенного я из себя не представлял.

И вот однажды моя преподавательница французского познакомила меня с «Кандидом» Вольтера. Простодушие главного героя тронуло меня. Он мог бы быть моим братом. Весь класс, уже охваченный цинизмом, смеялся над ним, полагая, что его место на скамейке запасных, но преподавательница говорила о нем сочувственно, и я впервые внимательно слушал.

Меня особенно прельщало то, что автор описывал одно, а на самом деле говорил о другом. Образ в образе. Как в музыке. Как в фотографии. Впервые я почувствовал, как выстроен текст. Как ноты, как линии, как цвета или звуки.

Буквы образовывали слова, которые соединялись с бесконечностью, чтобы вызвать эмоцию. Это было высшее искусство, первое из всех, подлинное и изначальное. Искусство в чистом виде, дворец, ключ от которого вручил мне Вольтер. Но у меня не было амбиции инвестировать в недвижимость, мне хватало одной маленькой комнаты.

Как и он, я стану говорить о себе через других. Уже на следующий день я решил написать рассказ. Пора было научиться избавляться от всего, мне надоело смотреть на коров, что паслись под моим окном. Я переместился в гиперпространство и оказался в 2350 году. Планета Земля уже не голубая, но серая. Атлантический океан накрыт бетонной заслонкой и служит помойкой. Мой герой здоров и глуп. Он чернорабочий на заводе, выполняет самую грязную работу, которую отказываются делать роботы. И однажды выигрывает в лото сказочное путешествие на несколько световых лет от Земли, в деревню миллиардеров. Сменив обстановку, мой герой становится умным. Его рудиментарные, простые, устаревшие представления придают ему силы в слишком изощренном, утратившем ценности мире. Это был Кандид в космосе. Надеюсь, он позабавил бы Вольтера. Моего героя звали Залтман Блерос, и он стал моим лучшим другом, тем, кому я все мог рассказать и кто говорил вместо меня.

* * *

Следующим летом я впервые уехал в клуб дайверов без отца. Я хотел получить диплом по дайвингу и провести сезон в качестве инструктора. Ради удовольствия погружаться, но также чтобы заработать немного карманных денег.

Банан принял меня, и я оказался в Санто Стефано. Управляющего туристской деревней звали Жан Бенсаид, но это имя ему не нравилось, и он просил называть его Бенсард. Достаточно было изменить одну букву в имени, чтобы сделать его счастливым. Тем лучше для него. Что до меня, то, по моим ощущениям, если изменить все буквы моего имени, это никак бы не сказалось на моем состоянии.

Я погружался дважды в день и тщательно готовился к выпускному экзамену. Вообще-то теорию мне трудно было усваивать, и я заполнял теперь свои школьные пробелы. Пит и Маркус, помощники Банана, дали мне попрактиковаться. Они меня гоняли, но по итогу сдачи экзаменов я оказался в тройке лучших. Что касается теории, то мой результат был средненьким, но приемлемым. Имея в кармане диплом инструктора, я мог официально устроиться на работу по этой моей первой специальности.

Каждое утро мы погружались на глубину, а вторая половина дня отводилась для начинающих. Инструкторы не любили устраивать праздник посвящения для новичков. Те часто бывали взбудоражены и чувствовали себя так же комфортно, как Тереза Мэй на танцполе. Поскольку я был увлечен своим делом и терпелив (к тому же сам был новичком), мне поручали устраивать праздник посвящения для всех: для закомплексованных, истериков, паникеров, клаустрофобов и жителей гор.

Мне было известно, сколь важен первый контакт с подводным миром. Его можно возненавидеть и никогда больше не погружаться, а можно прийти в восторг и стать фанатом. Часто это зависит от атмосферы. От того, увлечен этим делом инструктор или нет. Я взял себе за правило делать так, чтобы у каждого первый опыт прошел как можно лучше. Я брал их одного за другим, снимал перчатки, чтобы держать начинающего за руку и с восхищением показывать ему всех, кто проплывал мимо, до самой маленькой рыбки. По полной программе. Как правило, мне удавалось обращать 90 % моих новичков. После посвящения они каждый день посещали занятия и должны были подняться с первого уровня до шестого.

После чего совершалось одно или два погружения для адаптации, как минимум на пятнадцать метров, и только тогда новички получали разрешение на настоящее погружение, в голубую бездну.

Утром, во время глубоких погружений, многие туристы просили сменить подъемник, чтобы погружаться не со мной. Они объясняли это тем, что хотели объединиться с другом в соседнем подъемнике. Однако правда заключалась в том, что, хоть мне и было семнадцать лет, выглядел я на двенадцать. Никому не хотелось доверять свою жизнь ребенку. Но Маркус знал, что я хороший ныряльщик, и, пользуясь своим авторитетом, убеждал дайверов и заполнял мой подъемник.

Так что у меня, как правило, было по восемь клиентов, за которыми я должен был наблюдать под водой.

Теперь я хорошо знал море и во время погружения это демонстрировал. Я находил лангустов, играл с затаившимися в норах муренами, свободно приближался к осьминогам… Туристов это сразу ко мне располагало, и мой рейтинг стремительно повышался. Через несколько недель Маркуса одолевали дайверы, которые хотели быть в моем подъемнике. Надо сказать, что большинство инструкторов занимались этой работой уже много сезонов, и они гоняли на своих подъемниках как на автобусе.

По вечерам я чувствовал себя измотанным, но моя работа на этом не заканчивалась. Мы обязаны были участвовать в представлениях.

Я столько лет видел, как отец исполнял всякие скетчи, что знал их наизусть. Поэтому практически все вечера я проводил на сцене, перед семью сотнями туристов. Это был мой первый контакт с публикой. Она собиралась там каждый вечер, и ей нужно было только одного – чтобы ее покорили.

Кроме того, поскольку эти представления были бесплатными, зрители могли безо всяких терзаний уйти, если не понравится.

В предыдущие сезоны я видел, как десятки разных аниматоров постоянно переиначивали одни и те же скетчи. Реакция была разной, она зависела от их уровня и качества исполнения. Я видел, как публика рыдала от смеха при одном исполнении и как на следующий год всего лишь улыбалась при другом. Это зависело и от публики. Санта Джулия была популярным и недорогим курортом, Санто Стефано – скорее буржуазным. Реакция на один и тот же скетч была разной. Сам того не сознавая, я уже десять лет осваивал азы своей будущей профессии.

У моего отца и его банды был чертовски высокий уровень, я теперь это понимал, потому что Маркус и Рит были хорошими дайверами, но жалкими актерами. Представления, которые мы давали в том году, были очень среднего уровня.

Но в то время главной моей страстью было подводное плавание, и за сезон я совершил две сотни погружений.

* * *

Возвращаться в Куломье было трудно.

Я пошел в первый класс, но по уровню явно не дотягивал. И если мне затем позволили перейти в выпускной, то лишь ради того, чтобы поскорее от меня отделаться. Я по-прежнему жил в интернате. Вся моя семья, кажется, к тому привыкла. Кроме меня.

Весь первый триместр я был занят проектированием подводного дома. Я целыми днями составлял планы, а вечером вместо занятий вел подсчеты. Меня интересовало сопротивление материалов, давление воды в зависимости от глубины. Мне также следовало подсчитать расход кислорода в зависимости от числа обитателей, запланировать и наладить снабжение, а главное – продумать, как сделать мой дом максимально экологичным. В действительности я занимался физикой, математикой и биологией, но вне школьного курса.

На Рождество мой отец отправился на курорт в Тинь, в Валь-Кларе. Для него это было существенным повышением. Валь-Кларе считался высококлассным курортом. Территория там была гигантская, и по вечерам я чувствовал себя совершенно разбитым. Время от времени я катался с отцом, но он избегал соревноваться со мной в слаломе. Это было разумно, так как я только что получил награду за упоительную победу над одним из открывателей сезона. Остаток дня я зависал в мастерской за театральным залом. Там имелись все инструменты, необходимые для создания макета моего подводного дома. Я провел там все каникулы. Когда макет был готов, я показал его отцу. Он ограничился добродушной улыбкой. Я бы предпочел, чтобы он мной гордился.

Той зимой отец пригласил двух комиков, братьев Жоливе. В обмен на пребывание на курорте они предложили нам посмотреть прогон нового спектакля. Братья были известны, на телевидении они были заняты в «Реко и Фриго» – передаче для детей. Но этот спектакль был совсем другим и откровенно взрослым. Туристы каждый вечер развлекались без меня, и я мог наконец посмотреть на настоящих профессионалов. После их выступлений шоу-кабаре «Клуба» казались нам совсем примитивными.

Когда рождественские каникулы закончились, я потащился со своим макетом в поезд, который унес меня в Париж. Мне не терпелось увидеть реакцию матери. Она была вполне благожелательной, и я почувствовал, что она почти горда.

– Я бы еще больше тобой гордилась, если бы у тебя была получше успеваемость, – бросила она.

Я вообще позабыл о табеле успеваемости. Мне его выдали к Рождеству, но он не был похож на подарок, который я мог бы положить под елочку. Ни в одной дисциплине я не набрал проходного балла. Это не было новостью, но мама впервые вдруг отдала себе в том отчет. Явный прогресс. Франсуа молча посмотрел на мой макет и бросил вместо комплимента:

– Только этого в твоей комнате не хватало для полного бардака!

Скорее бы в интернат.

В интернате дела обстояли лучше, и мой прошлогодний дебош стал уже легендарным. К тому же в июне лицей показывал представление, посвященное окончанию учебного года. Я предложил сыграть пару скетчей, которые разучил в «Клубе». Обычно такие представления вполне соответствовали местному уровню, зато мой номер был достоин финала «Евровидения».

В тот вечер за мной закрепилась репутация клоуна.

Поэтому в том году, под впечатлением от произошедшего, директор лицея решил ставить спектакли в конце каждого триместра. И меня, как признанного комедианта, привлекли к этому делу.

Я намеревался ответственно подойти к постановке, но о том, чтобы, гримасничая, повторять шуточки в духе Тото[33], не было и речи. Я предложил настоящий спектакль: «телевизионную вечеринку». Я намеревался следовать логике шоу, которое видел в «Клубе» сотни раз. Речь шла о том, чтобы пародировать телепередачи, как двадцатичасовые новости, так и «Любовь с первого взгляда». Так что мы соорудили из дерева два гигантских телеэкрана, и я набрал исполнителей. Это, конечно, не был кастинг века, но некоторые из них были мотивированы, и репетиции проходили успешно. В день спектакля зал был полон, и у нас получился настоящий хит. Директор со слезами на глазах тут же заказал мне новое представление, посвященное окончанию учебного года.

Франсуа наконец-то решился преподнести мне рождественский подарок. Правда, дело было в апреле. Ничего страшного, настала уже ранняя весна, и мне не так холодно будет ездить на мопеде. Единственное – он купил не ту модель, которую я просил.

Вместо знаменитого «Пежо 103» я получил низенький бледно-голубой «Пьяджо». Короче, девчоночью фигню. Дело в том, что он хорошо знал дилера бренда, и тот сбагрил ему модель, которая целую вечность торчала на витрине. Хуже всего было то, что мне пришлось сказать «спасибо», тогда как у меня было желание проорать ему в рожу что-нибудь обидное. Я знал, что не всем детям в мире посчастливилось иметь мопед, и мне следовало довольствоваться тем, что я вошел в число избранных. Но меня огорчало, что никто не обращал внимания на мои усилия интегрироваться в семью.

C таким мопедом мне придется помучиться в лицее, это точно. Поэтому я испачкал его грязью и поцарапал. Потом продырявил отверткой выхлопную трубу, благодаря чему мопед производил шума больше, чем электрический эпилятор. Я был в том возрасте, когда мальчишке трудно самоутверждаться в своей мужественности, а любое проявление женственности тут же подвергается насмешкам. Я предпринял еще одну, последнюю предосторожность: когда подъехал к лицею, припарковался подальше, чтобы никто не видел.

Третья четверть началась еще хуже, чем две предыдущих. Я не думал, что такое возможно, но преподы это подтвердили. Все мои средние оценки сводились к одной цифре[34]. Лучше некуда. По этому поводу собрался педсовет.

– Он думает только о сценарии своего спектакля, – сказал преподаватель французского.

– Его надо исключить, – предложил преподаватель математики.

– У него в голове только планы по оформлению сцены, – фыркнул преподаватель рисования.

– К тому же он плохо влияет на окружающих, поскольку занимает много учеников в своем шоу, – пожаловался преподаватель английского.

Я слушал их с ужасом. Никто из них не произнес слово «художник». Даже со знаком вопроса.

Быть творческой личностью в 1970-м, в департаменте Сена-и-Марна – все равно что заболеть чесоткой. Отличие от других рассматривалось не как достояние, но как порок.

В конце заседания мне предложили высказаться. У меня на глазах были слезы. Я не знал, как защищаться. Мне бы объяснить им, кто я и откуда, рассказать о дельфинах, о моем осьминоге и Сократе, о двух моих семьях, которые забросили меня в космос 2001 года, и об искусстве, которое было единственным лекарством, успокаивавшим мою боль. Я хотел бы сказать им все это, но слова застряли у меня в горле и не смогли найти выход.

Единственное, что я нашел нужным сказать, было:

– Если вы отнимете у меня мое шоу, у меня по всем предметам будет ноль.

Такого им никто никогда не говорил, и я прочел изумление на всех лицах, кроме лица учителя физкультуры, который ухмылялся в своем углу. Он меня знал. Он знал, что я на такое способен. Теперь, когда привлек их внимание, я предложил им сделку:

– Если вы разрешите мне устроить представление, обещаю, я постараюсь по всем предметам иметь средний балл.

Директор первым согласился на сделку. Ему тоже не нравилась идея отказаться от спектакля в конце учебного года, так как он хотел закончить год красиво. Преподаватели отважно к нему присоединились. Надо сказать, что я на самом деле не оставил им выбора, я пробудил в них страх, что я псих, социально неблагополучный тип, и что это испортит им статистику.

Все-таки мое дело было не таким уж сложным, надо было просто иногда смотреть на меня и время от времени меня слушать. Вот и все. Если у ребенка болят ноги, не следует предлагать ему их сменить, нужно просто дать ему другие ботинки. Проблема национального образования в то время заключалась в том, что оно располагало только одной моделью ботинок, а я уже пятнадцать лет ходил босиком.

На этот раз я решил купить себе фотоаппарат. Мне надоело по случаю одалживать фотоаппарат у знакомых. Я пролистал все каталоги и остановил свой выбор на «Минолте SRT 101» с объективом 50 мм. Я с лета экономил, но полной суммы так и не собрал. К несчастью для меня, косить в радиусе десяти миль было нечего, как и заявок на бебиситтера, а тем более на уроки дайвинга – ведь дело было на плато Бри. Мне не хватало пятисот франков. Я попросил их у мамы, объяснив, что эти деньги нужны для благого дела. Ответ был всегда одним и тем же:

– Попроси у Франсуа.

Бедная мама полностью от него зависела. Она считала счастьем уже то, что жила в красивом доме и у нее был муж, который принял ее с ребенком, а потому скругляла углы, избегала драм и конфликтов. На самом деле ей хотелось покоя, и я не мог ее винить, она этого заслуживала.

Поэтому я попросил денег у Франсуа, который по своему обыкновению ответил:

– Что еще за прихоть? Тебя хватит на три дня, и кончится тем, что он покроется слоем пыли!

«Ну уж нет, скотина, фотоаппарат будет кормить меня сорок лет, и благодаря ему я смогу купить маме дом, чтобы она больше от тебя не зависела!» – мог бы я ответить. Но я не хотел ставить маму в неловкое положение, а потому смирился и промолчал. На следующий день Франсуа приехал домой на новеньком «Мерседесе». Пора было поговорить с ним о том, что богатством следует делиться.

В лицее мне удалось, в конце концов, найти покупателя на мой «Пьяджо». Покупательницу, если быть точным. Бледно-голубой цвет ей был очень к лицу. В понедельник я приступил к делу. Мопед был продан в 16 часов, а в 16:30 я был уже в магазине, чтобы купить фотоаппарат, о котором мечтал три года. Вернулся я домой автостопом.

Дома я с гордостью показал свою покупку маме. Я чувствовал, что она довольна, видя, что я доволен. Но все изменилось, когда она поняла, что я продал мопед.

– Ты что, рехнулся?! На чем ты будешь ездить в школу?

Ответ пришел мне в голову внезапно, как нечто само собой разумеющееся:

– На чем… на «Мерседесе».

Бац! Мой ответ прозвучал как щелчок. От неожиданности мама замолчала, а потом улыбнулась. В ее взгляде даже читалась гордость, к тому же это легкое бунтарство не могло не вызвать у нее сочувствия.

В тот же вечер Франсуа, вернувшись домой, принялся орать. Он обзывал меня безответственным, придурком, неучем. Он кричал, что он мне не денежный мешок. А потом спросил, как я намерен отныне добираться до школы.

– На «Мерседесе», – ответила мама.

Я сдерживался, чтобы не рассмеяться, и очень гордился ею. Франсуа почуял, что повеяло мятежом, и оценил подсознательную связь матери и сына. Но главное – понял, что зашел слишком далеко. Я прочел по его глазам, что он прикидывает, сколько дней мне осталось провести в его доме, пока я окончательно его не покину. Я видел: он понимал, что я это знаю. И в ответ послал ему взгляд, который должен был его успокоить. Я уеду отсюда через пару месяцев, обещаю. Cрок показался ему приемлемым, и переговоры на том завершились, без единого произнесенного слова, на глазах у мамы, которая ничего не поняла. Это все равно что слышать гром надвигающейся грозы. Ее еще не видно, хотя ветер уже поднялся и воздух наэлектризован. Но приближалась не гроза, а ураган; наступающим летом ураган налетел и все перевернул.

Через несколько недель я знал о своем фотоаппарате все. Я целыми днями щелкал своей камерой Джерри и Брюса. Как настоящий военный репортер.

В лицее была одна девушка, с которой я все чаще пересекался. Она, как и я, жила в интернате. Ее звали Коко. Мать у нее была вьетнамка, папа француз. Кожа у нее была как карамель, глаза изумрудно-зеленые, длинные черные, слегка вьющиеся волосы и прекрасная добрая улыбка. У нее был жених, блондин ростом метр восемьдесят, он играл в футбол и был мил, как лабрадор. И хотя он был ее парнем, именно со мной она проводила большую часть свободного времени. Ее восхищали мои рассказы о дельфинах, а мое чувство юмора, довольно редкое для этих мест, заставляло ее смеяться.

Иногда мы даже спали вместе, как брат и сестра. Наша история начиналась робко, в начале учебного года, но отношения развивались и стали прочными. Коко была моим настоящим другом.

В один выходной я предложил ей позировать. Она согласилась. Первые фото я сделал в саду. Девушка в цвету. Природа. Солнечные лучи. Запотевший объектив. Мы работали под Гамильтона, по полной.

Последнее фото я сделал в ванне. Я отвернулся, чтобы она могла пройти обнаженная в ванную комнату, и осыпал поверхность воды лепестками роз. Я расстреливал ее из своего объектива во всех смыслах этого слова, и Коко была очень увлечена. Работать вместе было счастьем, и сеанс окончился торжественным чаепитием.

На этот раз я сделал слайды. Получилось действительно хорошо, и я был настолько доволен собой, что решил устроить дома небольшое слайд-шоу. Мое предложение приняли благосклонно, родители Франсуа как раз приехали из Сен-Мора на ужин. Значит, у меня будет больше зрителей. Я установил проектор и выбрал «Man Child» Херби Хэнкока в качестве саундтрека.

К ужину мама сервировала стол, поставив маленькие тарелки в большие, и изображала из себя буржуазку, чтобы доставить удовольствие гостям. Я предложил посмотреть мое слайд-шоу, и все с удовольствием согласились. Я в первый раз показывал свою работу и здорово волновался. Однако к концу показа зрители выглядели скорее разочарованными, и реакция была сдержанно вежливой, словно я выказал хорошее знание таблицы умножения.

Никакого художественного восприятия. Ни единого толкового замечания. Одни деланные улыбки, словно ни у кого не хватило слов. Меня отправили спать.

На следующее утро, за завтраком, я поделился своим разочарованием с мамой, и она рассказала, что родители Франсуа забросали ее недоуменными вопросами. Как она могла допустить, чтобы я занимался этим? Фотографии обнаженных девушек, тем более в ванной! У ее сына проблемы, и ей следует непременно обратиться к специалисту, адрес которого они ей сейчас продиктуют.

Я чуть не упал со стула. Я старался подражать мэтрам, фотоработы которых заполонили все журналы, этим художникам, которые оживляли свет и формы и придавали жизни красок. Но моя склонность к искусству была признана нездоровой, и маме было рекомендовано отдать меня в футбольную секцию. На самом деле эти упитанные католики зациклились на наготе, которую они не могли воспринимать иначе, чем как греховную. К тому же я подверг таким мучениям бедную туземку, которой придется сожалеть о своем недостойном поступке до дня Страшного суда. Искусства для них не существовало. Или, точнее, искусство было продолжением благонамеренности: искусство жить, искусство накрывать на стол, искусство украшать дом.

Но то, что заставляет размышлять, расти, что открывает глаза на многообразие мира, населенного разными расами и народами, в их глазах искусством называться не могло.

Это свидетельствовало о том, что отец и мать моего отчима были белыми, католиками, буржуями, расистами и придурками.

Мама не удержалась и похвалила меня. Фотографии вышли красивыми, и в них не было ничего извращенного. Она даже как будто успокоилась, увидев, что, несмотря на плохие отметки в школе, мой мозг непрестанно развивался. Жизнь учила меня лучше, чем лицей.

Вскоре после этого я отнес фотографии Коко, которая была в восторге; на следующей неделе ее мать приехала поздравить меня с моим талантом и поблагодарить за то, что я показал ее дочь такой красивой.

За несколько дней до летних каникул мы сыграли наше последнее представление, нечто вроде сатирической и шутовской сказки, которую я назвал «Тарсенж, человек Зан».

По этому случаю Коко помогла мне разрисовать стену над камином изображениями джунглей.

Зал был полон, мест не оставалось даже в проходах. Саундтреком на протяжении всего спектакля были выстрелы из пушки. У нас было не менее пяти переодеваний и двадцать пять статистов. Закончили мы спектакль, едва держась на ногах, и это был триумф. Нам аплодировали стоя целых пять минут. Встал даже Франсуа, вынужденный аплодировать, а мама все вытирала слезы, так она смеялась. Реакция публики дошла до меня как мощная волна, и я принял ее с блаженством. Столько она приносила добра, эта энергия, это отдаваемое тебе тепло, это ощущение, что наконец хоть в чем-то ты хорош. Преподаватели подошли поздравить меня, чего не делали никогда. Им было прекрасно известно, что у меня не будет средних оценок ни по одному предмету, но один из них в конце концов признался, что этот спектакль обеспечил мне место в выпускном классе.

– 8 –

1977

Едва занятия закончились, я побросал маску и ласты в рюкзак и отправился в Палинуро, на юг Италии, открывать новый сезон. Туристская деревня была просто огромной. Тысяча шестьсот человек в живописных бунгало. Здесь был самый большой дайвинг-клуб компании «Клуб Мед» и двадцать инструкторов. Я встретился с Маркусом, который работал там уже месяц. Едва я приехал, как он включил меня в график.

В лодке было черно от людей. Маркус устроил мне экспресс-погружение в Лазурный грот, и я поднялся на поверхность, чтобы забрать первый подъемник с моими двенадцатью дайверами. Я тут же вновь спустился в грот, к тому времени туда уже опустили с десяток подъемников, и вода стала мутной. Я ничего не узнавал и потерялся в этом лабиринте с моими двенадцатью парнями. Нельзя предаваться панике. Это первое правило, которому учат дайверов. Я с полчаса блуждал по тоннелям и воздушным карманам и наконец нашел выход. Мои клиенты были в восторге. Никогда еще они не совершали такого погружения. Я тоже.

Погружения в Палинуро были великолепны. Гроты, воздушные карманы, провалы, и все это в бездонной синеве, будто мы были не в Средиземном море. Вот только ритм работы был сумасшедший. По утрам набиралось столько желающих, что мы заполняли до двадцати подъемников. Инструкторы работали «по цепочке», это означало, что мы осуществляли первое погружение с двенадцатью туристами, поднимались на поверхность, потом тут же делали второе погружение. Из-за этого инструкторы дико переругивались, а я оставался иногда дольше, чем на час, на трехметровой глубине, не имея возможности подняться на поверхность. Часто мне приходилось есть прямо под водой неизвестно что. Мини-тюбики со сгущенным молоком со смеющимися коровами на этикетке. Даже йогурты: это возможно, если сделать крошечное отверстие и к нему присосаться.

Во второй половине дня едва ли было спокойнее. Нужно было проводить занятия и заниматься посвящением в дайверы. Случалось, что я посвящал за один день более тридцати человек. Кожа у меня на руках была так иссушена соленой водой, что можно было принять их за руки старушенции. По вечерам, совсем без сил, я должен был, как обычно, устраивать представления. То есть рабочий день начинался в 6 утра, когда надо было дотащить до лодки две сотни баллонов, и заканчивался к 23 часам, то есть после представления. А это значит, что я спал без задних ног.

Краем глаза я заметил хорошенькую брюнетку, итальянку, которая работала инструктором по виндсерфингу. Ей было двадцать три, и в ее зеленых глазах горел огонек. Часто, здороваясь со мной по утрам, она целовала меня в губы. Вначале мне казалось, что ее губы просто соскользнули со щеки, но некоторое время спустя я удостоверился, что она намеренно так меня целовала. Мне даже в голову не приходило, что я ей интересен. Возможно, это такая традиция у итальянцев, решил я, и, поскольку недостаточно разбирался в женщинах, чтобы понять, так ли это, решил применить все тот же приемчик с послеобеденным отдыхом, поскольку другого не знал.

После обеда я предложил ей пойти вздремнуть, и она с милой улыбкой согласилась. Теперь у меня был кое-какой опыт, и в обморок я не упал. Молодая итальянка была раскрепощенной и явно любила послеобеденный отдых. Я пережил волшебное мгновение, во время которого смертельно влюбился. Она же улыбнулась, надела купальник и вернулась к работе, будто просто на время отвлеклась от вязания. Я остался лежать, изнемогая от любви, и заснул, пропустив все послеобеденные занятия.

Вечером я искал ее в ресторане, потом в баре, потом на представлении, но прекрасной итальянки нигде не встретил.

Рано утром я нашел ее на рабочем месте. Она была очень занята, но мне удалось вырвать поцелуй, прежде чем я отправился на свой корабль. Правда, я вдруг почувствовал между нами дистанцию и решил, это из-за того, что она на работе.

Наше судно вышло из гавани, и у нас было сорок минут до прибытия на место.

Инструкторы собрались в трюме, этот интимный момент до начала работы они обычно посвящали рассказам о своих сексуальных подвигах. Следует признать, что охота за удовольствиями была чуть ли не самым популярным видом спорта в туристской деревне, и инструкторы по подводному плаванию считались профессионалами в этом деле.

О том, чтобы я взялся рассказывать о своем послеобеденном отдыхе, не было и речи. Я был слишком целомудрен, а это событие настолько из ряда вон выходящим, что я не смог бы этим хвастать. Поэтому я слушал Франка, старого ныряльщика с задубевшей от морской соли кожей, травившего о своих ночных подвигах, из-за которых он не мог сомкнуть глаз до пяти утра. Он рассказывал интересно, этот Франк, последовательно, с деталями и грубыми словечками. И очень достоверно. В конце его рассказа я чувствовал полное изнеможение.

– Это была туристка? – спросил его Маркус, которому, кажется, захотелось подобный опыт повторить.

– Нет, это маленькая итальянка с виндсерфинга, – вяло ответил Франк, не восстановившийся после бурной ночи.

Во мне словно разорвалась бомба, как при испытании ядерного оружия на глубине тысяча метров под землей, когда волна не доходит до поверхности. Как могла она сочетать наш послеобеденный отдых и эту жаркую ночь? Я смог продержаться после подобного сеанса пять месяцев. Она же забыла о нем через пять часов. На самом деле она была со мной просто для разминки. Мое сердце приняло удар, мое самолюбие – тоже, а тайна женщины представилась мне более непостижимой, чем тайна египетских пирамид. И прежде чем ее постичь, мне следовало почаще встречаться с девушками моего возраста.

Это было вполне осуществимо, и несколько недель спустя я встретил такую. Амурная история с прекрасной итальянкой была столь короткой, что мое сердце даже не начало по-настоящему кровоточить. Девушку звали Стефания. Ей было девятнадцать, и у нее были ореховые глаза. Первым делом я всегда обращал внимание на глаза. А может быть, дело было в том, что они смотрели на меня. Ее отец, как и мой, работал в «Клубе», и она приехала к нему на летние каникулы. Это навело меня на мысль, что ее родители тоже в разводе. Я не хотел торопиться, стремясь получше ее узнать. Мы часто виделись, немного танцевали, бродили по пляжу. Мы даже держались за руки, но еще не целовались. Однажды вечером я пригласил ее поужинать в городе за мой счет. Я надел красивую рубашку, точнее ту единственную, что у меня была. Я изображал взрослого, и это заставило ее улыбнуться. Она была взрослее меня и позволяла мне ухаживать за ней с благодушной улыбкой.

Но однажды утром все переменилось.

За несколько дней до того, во время погружения, я обнаружил горлышко римской амфоры. Я не сказал об этом, когда мы поднимались наверх, но место заприметил. Такого рода находками не делятся. Воспользовавшись выходным, я подготовил «отсос», длинный гибкий шланг (вроде трубки кондиционера), который соединялся с водолазным баллоном. Выпуская через него воздух под давлением воды, с его помощью можно было расчистить от песка мою находку. Это незаменимый инструмент для осторожной расчистки амфор.

Я подготовил все необходимое и попросил молодого коллегу-инструктора меня подстраховать. Маленькая лодка встала на якоре в отмеченном мной месте, и, несмотря на сильный гайморит, я опустился в воду со всем своим снаряжением. В тот день я нарушил три основных правила погружения: нельзя погружаться в состоянии усталости, нельзя погружаться, если море неспокойно, и нельзя погружаться одному. Волнение было довольно сильным, и я опустился на тридцать метров сразу, чтобы его не ощущать. У меня с собой было слишком много всего, и я утомился уже от одного погружения. Оказавшись на месте и устроившись поудобнее, я начал с помощью отсоса счищать песок.

Но течение мешало, и работать было тяжело. Через полчаса мне стали видны лишь несколько осколков, которые не стоили моего труда. Носовые пазухи сильно болели, я решил на этом остановиться и начать подъем. Через три метра мне нужно было четыре минуты переждать. Во время подъема я испытывал адскую боль в пазухах, в которых при вдохе раздавался свист, а когда добрался до уровня в 15 метров, перестал видеть. Как ни странно, я не запаниковал, но тут же опустился на несколько метров ниже. Сработал инстинкт самосохранения, и я снова начал видеть. Нет сомнений, это произошло из-за носовых пазух, которые были забиты и сдавливали зрительный нерв. Я cнял маску, как можно сильнее высморкался и предпринял новую попытку. Но на глубине 15 метров от поверхности в моих пазухах вновь засвистело, и я вновь потерял зрение. Только тогда я почувствовал, что во мне поднимается паника, как если бы мои пальцы неотвратимо тянулись к розетке. Паника исходила из живота, и мне нужно было сделать все, чтобы она не дошла до мозга. Десять раз подряд я повторил фразу, которая должна была меня спасти: «Паника – твой единственный враг».

Я снова снял маску, снова высморкался, помассировал пазухи и шею. Третья попытка. Тот же результат. Хронометр отсчитывал время, а мне приходилось делать все более длительные остановки. Мне необходимо было подняться до уровня трех метров, иначе меня ждала катастрофа. Я снова снял маску и принялся изо всех сил бить себя по лицу, пока из носа не хлынула кровь. Это была уже шестая и последняя попытка, так как время, необходимое для остановок, увеличилось, а воздуха в баллоне уже не хватало. Из пазух вновь со свистом выходил воздух, я снова перестал видеть, но на этот раз продолжил подъем. Мне было чертовски больно, и шум в пазухах стоял невероятный, как в сортирах начала века. Затем в моей голове что-то внезапно хлопнуло, как выбитая одним ударом деревянная дверь. Я стал немного видеть, но маска наполнилась кровью. Работа вестибулярного аппарата была нарушена, и я более не различал ни уровня, ни горизонта. Я уже не понимал, где верх, а где низ. Меня вырвало, и я держал перед глазами глубиномер, чтобы стабилизировать себя на трехметровом уровне.

* * *

Море еще сильнее взбаламутилось, и здесь, на небольшой глубине, волнение явственно ощущалось. Трудно было оставаться на месте, мощное течение увлекало меня все дальше от берега, в беспредельную синеву. Мне необходимо было продержаться девять минут. Девять минут в этом аду. Девять минут, за которые я успел подумать о маме, об отце, о том дерьмовом положении, в которое они меня поставили. Девять минут, чтобы найти хоть что-то хорошее, что могло ожидать меня на суше. Единственное, что пришло на ум, – милая улыбка Стефании. Я попытался сосредоточиться на ее ореховых глазах, на ее нежной руке и изящной фигурке. Я представлял себе наше будущее, нашу встречу в Париже. Мы вместе отправимся на Эйфелеву башню, потом прогуляемся вдоль набережной Сены до Нотр-Дама, где я поставлю свечку в память об этом кошмарном погружении. Моя способность мечтать спасла мне жизнь, ибо девять минут наконец истекли.

Вынырнув из воды и оказавшись посреди гигантских волн, я закричал от боли. Меня снова вырвало, но я был цел и невредим, хоть течение и отнесло меня далеко от берега и надувной лодки, на которой должен был страховать меня коллега. Волны мешали ему меня разглядеть, и он уже с полчаса пребывал в полной растерянности. Я схватил спасательный свисток, прикрепленный к моей стабилизационной страховке, но мне не хватало сил в него дунуть. Ничего страшного, мне было хорошо и там, где я вынырнул, хоть меня и качало на волнах. Поэтому я лег на спину и смотрел в небо, сквозь маску, залитую кровью.

Мой коллега наконец заметил меня и принялся орать. Он мог это делать сколько угодно, уши у меня заложило, и его вопли было так же плохо слышно, как объявления в молдавском аэропорту. Он втащил меня на борт, как огромную груду тряпок, слишком долго пролежавших в воде. Не знаю, почему, но я улыбался. Может быть, просто потому, что счастлив был оказаться живым.

Коллега дал знать нашей команде, и, едва я добрался до деревни, меня отвели в медчасть, но в этом не было толку: местный врач мало чем мог помочь и исцелял только от солнечного удара и запоя. Он немедленно связался с «Европ Ассистанс»[35], и через несколько часов за мной приехала «скорая помощь».

Слух о происшедшем распространился по деревне и дошел до Стефании, которая навестила меня в медчасти. Я рассказал, как она помогла мне выжить, и она меня поцеловала, по-настоящему.

– Возвращайся скорее, – сказала Стефания, коснувшись моей щеки.

«Скорая» отвезла меня в аэропорт, откуда на небольшом частном самолете меня доставили в Марсель. Мне предстояло провести там три недели.

Мама путешествовала на корабле на Корсику вместе с Франсуа и моим маленьким братом. Отец был в деревне на Мальдивах: руководство компании доверило ему должность управляющего в «Клуб Натюр».

Я вновь оказался один, среди белых стен в палате площадью три квадратных метра. У меня было достаточно времени, чтобы понять, что так удручающе действовали на нервы не белые стены, но холодный отвратный неоновый свет, который они отражали. Когда вставало солнце, около пяти утра, на стенах появлялись оранжевые полосы от солнечного света, пробивавшегося сквозь жалюзи, и они прекрасно сочетались с белым цветом стен. Но запах дезинфектанта ни с чем не сочетался.

У меня и правда было предостаточно времени, чтобы налюбоваться своей палатой, так как в тот период, в разгар лета, больница была переполнена, и медсестру я видел не дольше пяти минут в день. Правда, во второй половине дня мне было чем заняться: узи, рентген, анализ крови и множество других обследований, столь нелюбимых социальным страхованием. Я даже не знал, известно ли моим родителям, что я в Марселе. Одиночество застило мне глаза, в то время как зрение улучшалось – во всех смыслах этого слова.

Через десять дней мне нанес визит доктор, лысый очкарик. Это был завотделением. С самого начала он не вызвал у меня симпатии. У него был вид человека, который запросто может бросить на шоссе свою собаку. Мудреными словами, которых я не понимал, и ему это было известно, он рассказал мне то, что я знал и без него. Мне не следовало нырять с гайморитом, но прошлое меня не интересовало. Я хотел, чтобы он поговорил со мной о моем будущем. Море было моей жизнью, и мне было необходимо знать, не собирался ли он у меня его отнять. Он издал короткий сухой смешок, в таком роде, какой отпускают, желая дать понять собеседнику, что он бредит.

– Подводное плавание? Забудьте! Вам противопоказано нырять даже в ванной!

Этот придурок только что сломал мне жизнь и еще при этом смеялся. После чего убрался из моей палаты, а я остался лежать, предаваясь отчаянию, и это длилось несколько дней.

Моя жизнь больше не имела смысла, она была разбита, а итог плачевен. Отец завел новую семью и не нуждался во мне на своих Мальдивах. Мать жила со своим мужем, который считал дни до моего исчезновения из их жизни. В школе я ноль без палочки, я не умел заводить друзей, потому что все находили меня странным, любил только такую музыку, которая вызывала у всех отвращение, и мне бывало хорошо только в море, но один бестактный врач море мне запретил. У меня было ощущение, что Господь открыл на меня охоту и осушил океаны. Я не представлял себе ни что мне делать со своей жизнью, ни для чего она дана. Мне оставалась только вода в ванне. И у меня не было ни месседжа, ни постера, ни инструкции, ни образца для подражания. Настоящая черная дыра. Пустота космоса. Полное отключение.

Я только что испортил жесткий диск и не знал, как его переформатировать. Мало того, эта битком набитая людьми больница предлагала мне заново строить свою жизнь. Безо всякой помощи. Без наблюдения и контроля. Без психолога, с которым можно поговорить. Без того, чтобы кто-либо указал мне выход. Я не мог встретиться с родителями, так как отец был слишком далеко, а мама – в открытом море. Я не мог даже вернуться домой, так как Франсуа не счел нужным заказать для меня дубликат ключей. Не мог я попасть и в интернат, поскольку лицей Жюль-Ферри был закрыт до сентября.

Оставался единственный выход – вернуться в Палинуро и вновь увидеть Стефанию и ее прекрасные ореховые глаза. Должен признать, она очень помогла мне в те две недели. Она еще не отдала мне свое сердце, но мне было достаточно обещания ее любви. Надежда заставляет жить. Это не банальность.

Мне не на что было купить билет на поезд. К счастью, в Марселе жил Макс. Это был автогонщик, сменивший работу при переезде, раньше он был напарником Франсуа, во времена команды ГРАК. Перед отъездом в отпуск он пришел навестить меня в больнице и оставил немного денег.

Для того чтобы попасть в Палинуро, мне нужно было сделать две пересадки и ехать на поезде свыше пятнадцати часов. Большую часть времени поезд шел вдоль моря, и море притягивало мой взгляд, словно желая посильнее меня раздразнить.

Едва оказавшись в деревне, я разыскал Стефанию. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Ее поцелуй был единственным лекарством, которое принесло бы мне облегчение. Я нашел ее в аппаратной звукоинженера. Я представлял эту встречу как воссоединение Ромео и Джульетты, под доносящиеся отовсюду звуки скрипок.

– А, ты вернулся? – сказала она, заметно смутившись.

Никаких объятий, никаких поцелуев и тем более скрипок. Звукоинженеру было двадцать семь. Небольшая бородка, растрепанные волосы. Он выдавал себя за парижанина. В голове у него были две извилины, но они между собой не соединялись, так как с утра до вечера он смолил косяки. Зато ему хватало животного инстинкта метить свою территорию, как это делают хорьки. Он встал, положил свою пошлую лапу на ягодицы Стефании и слюняво поцеловал ее взасос. Мое сердце остановилось. От отвращения. У парня были желтые зубы, и от него воняло чинариком. Как она могла засунуть язык в такую помойку? Ответ меня уже не интересовал. Я только что состарился единым махом, без всяких вопросов и ответов.

– А ты не теряла времени даром, – в конце концов бросил я довольно спокойным голосом, чтобы это ее задело.

Она пролепетала что-то в оправдание, по-женски бессовестно. Напомнила, что у нас еще ничего не было, она мне ничего не обещала и даже не была уверена, что я вернусь. Правда была проще. Она со мной просто забавлялась. Но с любовью нельзя забавляться, для меня это жизненно важная материя, нечто непреложное, необходимое, чтобы строить себя и выживать, вроде воды и воздуха.

Мгновенное взросление имело свои последствия: отныне я смотрел на Стефанию другими глазами и понимал, что у нее пустая голова, голова воображалы, которая кончит тем, что станет продавщицей бижутерии. Я и на «Клуб» теперь смотрел иначе: инструкторы – это лисы, которые думают только о том, чтобы подпоить секретарш-на-отдыхе, а туристы – выдры, которые проводят отпуск, накачиваясь сангрией. Я чувствовал, как меня наполняла чернота, разрушая все, к чему я прикасался. Начало учебного года обещало быть плодотворным, и я опасался сведения счетов а-ля Дикий Запад. Но мне предстояло провести здесь еще три недели, прежде чем оказаться в Куломье.

На следующий день я сидел в лодке для дайвинга. Поскольку я больше не имел права лезть в воду, Маркус поручил мне заниматься расписанием. Я выкликал имена туристов, когда подходила их очередь для погружения, и должен был удостовериться, что они в порядке и следуют за своим инструктором. Я был рад вновь встретиться с приятелями, очутиться в этой атмосфере и видеть вокруг море. Но все изменилось в одно мгновение, когда я увидел, как первый дайвер бросился в воду. Звук удара о воду, шум регулятора дыхания, пляшущие на поверхности пузыри. Меня пронзила боль. Я был как голодный у входа в супермаркет. Это не только моральная боль, мне по-настоящему свело живот, как при ломке у наркомана. Море – моя половина, меня от него оторвали, а оно распростерлось тут, передо мной. Я чувствовал себя сиротой. Дни напролет я улыбался, скрывая боль, так как никому не хотелось слушать мои жалобы. К тому же трудно принимать всерьез сетования полуголого человека.

Несколько дней спустя «Клуб» принимал Виктора Де Санктиса, режиссера, который снимал документальные фильмы про подводный мир. Ему было семьдесят, это был седой человек с радостной, как итальянское мороженое, улыбкой.

Вечером он предложил показать нам свой новый документальный фильм «Жак Майоль, человек-дельфин». Я не знал героя фильма, но друзья дельфинов – мои друзья. Над сценой растянули белое полотно, поставили 16-миллиметровый проектор. Публика заполнила зал под открытым небом, и фильм начался. Жак Майоль занимался йогой. У него были маленькие усики а-ля Кларк Гейбл и немного потерянный вид. Когда он брел по улице, казалось, он только что научился ходить. Не было смысла напоминать ему о пешеходных переходах и красном свете, и он не имел представления об обществе, в котором жил. Он говорил о море, о тофу, об острове Эльбе и о дельфинах. Ни о чем другом. Затем внезапно бросился в воду, и все изменилось. Этому человеку нечего было делать на земле. Гравитация давила на него. Архитектура его угнетала. Он хорошо себя чувствовал только в голубой бесконечности.

Жак сидел на платформе у самой воды. Его ласты легко касались бездны. Все к нему обращались, но он никого не слышал. Он был уже не здесь. Он выполнил дыхательные упражнения и приблизился к странной оранжевой машине, едва выступавшей из воды. С закрытыми глазами, без маски, только с огромной прищепкой на носу. Затем сделал вдох, ненамного более глубокий, чем предыдущие, слегка, почти незаметно, кивнул, и механик запустил механизм. Майоль тут же исчез под водой, увлекаемый тридцатикилограммовой болванкой. Он просто задержал дыхание, обходясь без дыхательного аппарата.

Начало спуска было впечатляющим, Жак изящно скользил вдоль скалы, которая привела его к темнеющей бездне.

Сбоку на экране было видно, как хронометр отсчитывает время. Еще минута – и Майоль погрузился во тьму. У меня перехватило дыхание, хоть я и сидел с открытым ртом. Я даже не осмеливался пошевелиться. Я чувствовал, что у меня тоже остановилось дыхание, и мне уже не хватало воздуха. Но Майоль скользнул дальше и погрузился в полную темноту. Он миновал последних водолазов, обеспечивавших безопасность на глубине 80 метров. Теперь он остался совсем один. Картина была захватывающая: Майоль посреди черного пространства, обвязанный простой веревкой. Невозможно было не заметить сходства с пуповиной плода, плавающего в околоплодных водах. Невозможно было не вспомнить последний кадр фильма «2001 год: Космическая одиссея». Море. Музыка. Образ. Вселенные, которые баюкали мою жизнь, выстроились в ряд, как на параде планет.

Болванка налетела на плиту, обозначавшую конец спуска. Теперь он был на глубине 101 метр. Температура воды +10 градусов, а давление в десять раз выше, чем на поверхности, и он не дышал уже две минуты. Любой бы скривился от боли или от усилия, и поэтому, когда Майоль обернется, мы наверняка должны были увидеть, что лицо у него сморщено, как у новорожденного. Но когда Майоль обернулся, его лицо было спокойным и благостным. Он не чувствовал боли, не испытывал физического напряжения. Он легко двигался, и его лицо освещала дельфинья улыбка. Картина меня потрясла. Это невозможно. Этот человек явно видел то, чего никто не видит. И единственное, чем это можно было объяснить, – у него был доступ в другое измерение.

Через несколько секунд, показавшихся вечностью, толпа зрителей принялась вопить, чтобы он поднимался, таким гнетущим сделалось напряжение. Тогда Майоль надул маленький воздушный шарик, который оторвал его от дна и осторожно поднял вверх. Чем выше он поднимался, тем меньше становилось давление и тем больше надувался шарик. Свет постепенно возвращался. Сначала он был голубым. Затем появились другие цвета. Майоль поднимался все быстрее и быстрее, а вода становилась все более теплой. И вскоре наверху смутно забрезжил силуэт корабля.

Майоль отпустил шарик и поднялся на поверхность, работая ластами и раскачиваясь как дельфин. Воздух внезапно прорезал крик боли, словно она настигла его только теперь, когда он оказался на земле. И тогда Майоль рухнул под собственной тяжестью, как космонавт, слишком много времени проведший в космосе. Его лицо выражало утомление, чуть ли не бессилие. Он больше не улыбался. Возвращение на землю его не радовало, совсем как новорожденного, который, едва появившись на свет, сожалеет о водах в материнском чреве, которые защищали его от всего. Зрителей буквально парализовало, а я был раздавлен. Я только надеялся, что когда-нибудь кому-то придет в голову снять о Жаке Майоле художественный фильм.

Следующие дни были для меня мучительны: я не мог больше находиться на корабле и смотреть, как ныряльщики погружаются в голубую бездну. Поэтому я оставался на берегу, где заправлял баллоны и чинил оборудование. У меня было время сотни раз прокрутить в голове фильм о Майоле. Мне непременно нужно было знать, что именно видел только он, на самом дне. Еще я перечитывал заключение доктора из Марселя, в надежде обнаружить какую-нибудь зацепку в его диагнозе. Я искал лазейку, как адвокат, который ищет возможность признать договор ничтожным. И я ее нашел. Лысый сказал мне в точности следующее: «Вы никогда не сможете нырять с аквалангом». Но ни словом не обмолвился о задержке дыхания. А если не будет газообмена, значит, можно считать, что опасность устранена. Я ничего не предпринимал, пока не проверил мою теорию у врача «Клуба», и тут же арендовал надувную лодку «Зодиак», чтобы начать тренировки.

Я прикрепил десятикилограммовый груз на конце десятиметрового троса и бросился в воду. Через несколько секунд трос натянулся, и я оказался на глубине десять метров. Мне очень понравилось ощущение, когда скользишь, не падая. И каждый день я стал опускаться немного ниже.

Дни я проводил в бассейне, тренируя дыхание. Через две недели я мог задерживать дыхание в состоянии покоя на 4 минуты 10 секунд, и тогда решил опустить планку на пятьдесят метров. Для подстраховки я взял с собой коллегу. Пятидесятиметровый трос был надежно закреплен, и я навесил на его конец болванку в двадцать килограммов. Чем быстрее спуск, тем больше времени у меня будет на глубине.

Выполнив дыхательные упражнения, я сам отпустил болванку, которая увлекла меня в глубину. Спуск был стремительным, и я чувствовал, как волосы бьют меня по вискам, словно развеваясь на ветру.

Я опустился на глубину пятьдесят метров за пятьдесят секунд. Берег был где-то далеко, как воспоминание, а дно оставалось недоступным. Я оказался во власти голубой бездны. Мне было хорошо, и постепенно меня охватило умиротворение. Чувство единения с природой, забвение себя… Я отпустил конец троса, чтобы ощутить еще большую свободу. Через несколько секунд меня охватил экстаз, я чувствовал, что растворяюсь в бездне. Меня больше не было. Я стал синевой, распавшись на тысячи мельчайших частиц. Я наконец нашел свое место, вовеки и в полном сознании решил там и остаться.

Давление и недостаток кислорода сыграли свою роль. Я терял рассудок. Однако тело еще мне служило, так как, подчиняясь инстинкту самосохранения, рука сама стала искать трос. Рука искала трос, но не находила. Он исчез. Необходимость решить эту загадку заставила меня сосредоточиться, а значит, прийти в себя. Конец троса не исчез, он был в десяти метрах над моей головой. Я опустился ниже, сам того не заметив. Начавшаяся паника пробудила в моем сознании инстинкт самосохранения. Я с трудом подплыл к тросу и потянул за него, чтобы оторваться от державшей меня глубины. Поднявшись до уровня двадцать метров, я ослабил усилия, в противном случае мне не хватило бы кислорода, чтобы добраться до поверхности. Я постарался максимально расслабиться и позволил моему гидрокостюму осторожно поднимать меня к поверхности воды. Но внезапно наткнулся на своего коллегу. Я начал погружение почти три минуты назад, и бедняга сходил с ума от беспокойства. Он схватил меня за плечо и вытянул наверх.

Задыхаясь, я вынырнул из воды. Коллега орал на меня, а я карабкался в лодку с ловкостью черепахи, ползущей по песку. Воздух заполнил мои легкие. Сухой душистый воздух, нежный, как ласка. Оказалось, что жить на земле не так уж плохо.

На закате я отправился к бассейну мимо моря, дрожа как лист. Тело напомнило мне, что я чуть было не остался там, на дне, и окатило волной запоздалого страха, чтобы мне никогда больше не пришло в голову это повторить. Но, если упадешь с лошади, нужно сразу сесть обратно в седло, а потому на следующий день я вновь начал тренировки, приняв мудрое решение никогда больше не опускаться ниже пятидесяти метров.

Через несколько дней каникулы окончились. Я оставил юг Италии и направился во Францию. Воспоминания уже роились в моей голове, и я знал, что это лето навсегда изменило мою жизнь.

– 9 –

Осенью я возобновил занятия в выпускном «Д» классе в лицее Жюль-Ферри де Куломье. «Д» означало «биология». Я должен был оказаться в «А» классе, то есть «литература», но делал слишком много орфографических ошибок, чтобы меня принимали всерьез. Я мог бы попасть в «С» – «математику», – однако в ней я был хорош, только когда плутовал.

Во всяком случае, это было неважно, я не любил своих преподавателей, не любил соучеников, не любил лицей и школу в целом. А мне предстояло продержаться здесь еще год.

Дома дела обстояли все хуже и хуже. Мама пребывала в состоянии тотального отрицания. Она дни напролет рассказывала о своей жизни всякие небылицы. Все у нее было восхитительно, все было грандиозно и прекрасно. Она рассказывала о летнем отдыхе подружкам, делая рассказ то приторным, то перченым, по ситуации. Она постоянно все преувеличивала. Величину корабля, высоту волн во время бури, размер бара, площадь пляжа – так же, как размер своего счастья.

Это был ее способ самозащиты. Она не хотела встречаться лицом к лицу с реальностью. Она хотела забыть горечь своего детства и неудачу своей юности. Она не хотела видеть, что ее новый муж – самоуверенный болван, но главное – не хотела замечать, как плохо ее сыну.

Мой загар день ото дня становился все бледнее. Через несколько недель я сделался вялым, бледным, заторможенным и при этом всех доставал. Прежде всего маму. Я постоянно ее перебивал, деля на два все, что она рассказывала. Я с удовольствием делал это на публике, в присутствии ее подруг. Это выводило ее из себя, и все семейные обеды заканчивались фразой: «Марш в свою комнату!» Понятно, что все относили мои выходки на счет подростковых гормонов. И никто не чувствовал, что проблема лежала глубже.

Франсуа тоже принимал это за проявление пубертатного возраста. Я больше не затыкал пасть и отвечал на его постоянные нападки своими постоянными нападками. Поскольку я к тому же набрал уже приличный вес, он держал дистанцию. В школе я неизменно подвергал сомнению все, что говорили преподаватели. «Почему?» – это было единственное слово, которое я повторял на протяжении всего дня. У меня было желание знать, понимать. Мне было плевать, когда проходила битва при Ватерлоо, я хотел знать, как устроена жизнь, как придать ей смысл и как ее наладить в будущем. Но преподаватели неизменно говорили мне в ответ: «Займись учебой!»

Что до учеников, то с ними все было иначе, никто ко мне не приближался. Они держались в стороне из инстинкта самосохранения, чтобы не попасть под раздачу.

Но долго так продолжаться не могло. Я двигался по кругу в поисках выхода. Я был неспособен начертать свое будущее, даже его смутный эскиз.

Мне представлялось, что я оказался на краю пропасти, которая звала меня. У меня не было никого, кто мог мне помочь, во всяком случае, никто не научил меня просить о помощи.

И наконец однажды я почувствовал, что с меня достаточно. Мне необходимо было положить конец этому прискорбному положению. Тогда я взял листок бумаги и провел вертикальную черту, разделившую его на две части. Слева я собирался перечислить все, что я люблю, справа – все, что ненавижу. В надежде, что такой подход, вполне прагматичный, поможет мне найти ответ. Правая половинка заполнилась очень быстро, левая – медленнее. Я запретил себе все, что касалось моря, хотя чувствовал, что это противоестественно. Когда листок был исписан, я посмотрел на него отстраненно. Я словно просматривал список покупок, чтобы решить, что приготовить на ужин. Мне сразу стало очевидным одно: в списке того, что я люблю, были только пункты, связанные с творчеством. Тогда я впервые осознал, что меня привлекает. Я даже немного удивился. Передо мной на бумаге был список разных видов искусства.

Это было откровением, таким же важным, как признание Дарта Вейдера, когда он сказал Люку Скайвокеру: «Я твой отец». Фильм только что вышел, и я проникся им до самых печенок. Зрелище было восхитительным, но меня сразила стоявшая за ним мифология. Возможно, еще и потому, что герой носил такое же имя, как мое. Связана ли тяга к искусству с моим отцом? Этот вопрос я бы задал преподавателю философии, если бы он не запретил мне являться на его занятия.

На моем листке был список всех видов искусства. И хотя это прекрасно – любить их, нужно было, чтобы хотя бы одно из них любило меня.

Я пробовал играть на фортепиано и гитаре, но у меня были пальцы рестлера. Я танцевал как корова и пел как осел. По крайней мере, уже на два вида меньше. Я любил писать, но преподавательница французского так изводила меня за орфографические ошибки, что я стал писать тайком. Меня воодушевляла архитектура, но годы учения, которые необходимо ей посвятить, меня заведомо обескураживали. Я любил графику и живопись, но не унаследовал талантов деда. Уже минус пять. Скульптура мне тоже нравилась, но у меня не было уверенности, что я готов заниматься только этим. Мне нравилось разыгрывать комедию на сцене, но театр мне надоедал – это слишком претенциозно. И потом актер – это интерпретатор. Мне необходимо было выразить себя, а не повторять чужие слова.

Фотография представлялась мне наиболее подходящим занятием. У меня уже был небольшой опыт и даже чувство композиции, но этот вид искусства был слишком статичным. Мне будет чего-то не хватать. Оставалось только кино, седьмой и последний вид. Перечитывая список, я обратил внимание, что кино содержит понемногу все остальные виды искусства, как десятиборье в спорте. В каждом виде необходимо проявить себя, не специализируясь ни на каком конкретно. Я много писал, у меня было чувство композиции, я любил музыку, движение и ритм, мне нравились архитектура, декорации и костюмы, в «Клубе» я научился ставить шоу и обрел чувство сцены. Так я вычислил профессию, которая мне подходила.

Я чувствовал себя безработным, который только что отметил галочкой все предложения о найме на работу. Правда, была одна проблема: я не знал об этой профессии ничего, и у меня в этой сфере не было знакомых. Я даже не обладал кинематографической культурой. Мой отчим только что купил телик, и придется подождать лет десять, прежде чем он обзаведется видеомагнитофоном.

В то время я очень редко ходил в кино, так как в Куломье был всего один зал, и там показывали только фильмы с де Фюнесом и Бельмондо.

Для того чтобы посмотреть «Звездные войны», мне пришлось ехать в Париж, в кинотеатр «Гран Рекс». Но одно дело смотреть фильмы и совсем другое – их снимать. Я никогда не присутствовал на съемках и даже не смотрел фильмов о том, как снимают кино. У меня не было никакого представления о том, как это происходит, и еще меньше я знал о том, понравится мне это или нет.

Итак, первое, что мне следовало сделать, прежде чем пуститься в это новое приключение, это попасть на съемки.

Я вспомнил об одном приятеле Франсуа, который работал в этой области. Его звали Патрик Гранперре. Он был ассистентом режиссера. Отчим согласился пригласить его на ужин. Мама без одобрения восприняла мой внезапный порыв, даже когда я объяснил ей, что вычислил все математически. Она ничего не знала о кино и чувствовала себя бесполезной, так как понимала, что ничем не может мне помочь. К тому же мое решение ее напугало, так как она слышала множество историй обо всяких эксцессах в этой среде. Мне хотелось ей сказать, что, если я не обозначу точкой свой горизонт, я могу провалиться в пустоту. Как ее маленький мальчик, такой хрупкий, выдержит все это? Я не осмелился ей сказать, что самым трудным для меня было дожить до этого дня.

Миссия Патрика Гранперре была простой: весь вечер он убеждал меня, что я должен оставить мысль о профессии, о которой не имел никакого представления. Патрик приехал на мотоцикле. На нем были джинсы, футболка и кроссовки. Он держал себя непринужденно, глаза его сверкали, а в глубине их горел огонек, который я тут же распознал. Легкое помешательство, страсть. Я уже видел такой огонек во взгляде Майоля, на глубине сто метров от поверхности. Парень был увлечен, и это делало его красивым.

В начале ужина он напустил на себя суровый вид, описывая мне свое ремесло, но я чувствовал, что он говорил все это для проформы. К несчастью для него, я задал ему правильные вопросы, и он быстро понял, что я совсем не таков, как мои родители.

За десертом он уже ничего не изображал и завелся, позволив прорваться наружу своей страсти. Если вначале он играл на моих нервах, то потом исполнял исключительно Вагнера. Франсуа уже не мог его остановить, мама кривилась, а я был на седьмом небе.

Уходя, Патрик бросил мне:

– В следующие выходные мы снимаем короткий метр. Ты можешь прийти взглянуть, тем более что нам потребуется рабочая сила.

– А что значит короткий метр? – наивно спросил я.

– Короткометражка. Короткий фильм продолжительностью менее десяти минут. Это бесплатная работа, – ответил он.

Мне только что преподали мой первый урок в сфере кино.

В следующие дни эйфория поутихла, так как мама изводила меня бесконечными разговорами о том, как интересно учиться в школе, в то время как Франсуа изничтожал репутацию своего друга.

– Патрик – мой друг, но он сумасшедший. К тому же он наркоман, а кино занимается лишь потому, что у него очень богатый отец.

Мне трудно себе представить, что бы он говорил о Патрике, будь тот его врагом.

Что касается матери, то, если бы у школы было столько достоинств, с чего бы она ее бросила в пятнадцать лет? Ни один из их доводов не возымел своего действия и не заставил меня забыть огонек, что светился во взгляде Патрика.

Я решил пойти на съемки и составить собственное суждение. «И да пребудет с тобой Сила!» – шепнул мне Оби-Ван Кеноби.

В субботу я встал в 7 утра, чтобы попасть на поезд, который отправлялся в 8:30. На улице лило как из ведра, и я знал, что мне придется изрядно помучиться, прежде чем кто-нибудь удосужится отвезти меня на вокзал. А потому колебался и встал отнюдь не сразу. Первую попытку я предпринял в спальне матери, и Франсуа зарычал, как медведь, которого потревожили во время зимней спячки. О поезде в 8:30 пришлось забыть. Мой энтузиазм был уже на исходе, но перспектива провести уикенд запертым в четырех стенах с этой псевдо-семейкой меня тоже не вдохновляла. Тогда я позвонил Николь Блашер, нашим бывшим соседям в Лезиньи, которые переехали вслед за нами и жили теперь в двух километрах от нас. Николь как раз собиралась в то утро в город, и она согласилась меня подбросить. Я успел на 10-часовой поезд. По приезде в Париж я спустился в метро и вышел на станции «Монпарнасс – Бьенвеню». Небо было все еще свинцовым, а воздух довольно холодным для ноября. На клочке бумаги у меня был записан адрес. Добравшись до места, я ничего не увидел, кроме двух белых грузовиков, припаркованных один за другим. На боках у них было написано: «Транспалюкс».

Задняя дверца первого грузовика была открыта, и я увидел огромный кинопроектор. Я подошел к двум беседовавшим рабочим с сигаретами в зубах.

– Извините, где тут съемки? – вежливо спросил я.

Один из них посмотрел на меня взглядом новорожденного ягненка. Любой новичок уже и сам бы сообразил, но я был не новичком, а пока еще экскурсантом.

– Иди вдоль кабеля! – ответил он с парижским акцентом.

Я поблагодарил его и только тут заметил толстые кабели, шедшие от генератора и терявшиеся в глубине здания.

Кабели тянулись вдоль всего коридора. Чем дальше я шел, тем больше было света, тепла и шума. Узкий проход. Кабель. Свет в конце коридора. Я двигался навстречу своему рождению. В конце концов я вышел во двор, который ослепил меня светом. Четыре десятикилограммовых прожектора стояли под навесом средневековой мастерской. Обутый в сабо скрипичный мастер был занят работой.

Тут же молча копошились, как трудолюбивые муравьи, человек двадцать рабочих из съемочной группы. Жара была сильнейшая, как в разгар лета.

Я прислонился к стене, чтобы не мешать. Патрик Гранперре издали помахал мне рукой. Он стоял за камерой, обсуждая что-то с режиссером, на котором была ковбойская шляпа. Главный оператор расхаживал по съемочной площадке со своей камерой. Осветитель закреплял фильтры с помощью бельевых прищепок, в то время как дольщик сыпал тальк на рельсы операторской тележки.

Я жадно впитывал все эти картинки, совершенно новые для меня. Вдруг, по команде первого ассистента режиссера, все заняли свои места.

– Мотор, начали, – сказал ассистент.

– Снимаем, – отозвался Патрик из-за камеры.

– Запись пошла, – эхом ответил звукооператор.

Ассистент режиссера встал перед старым актером и назвал цифры, написанные мелом на хлопушке:

– Четырнадцать дробь два. Пятый. – Он хлопнул и исчез.

Стало тихо. Время словно остановилось, актер закрыл глаза. Даже мухи не летали. Тогда режиссер, устроившийся за своим контрольным экраном, едва слышно бросил: «Мотор!» Старый актер тут же глубоко вздохнул и вытянул вперед дрожащие руки. Он молил небо, проклинал землю, а его лицо, исполненное отчаяния, было залито слезами.

Я замер у стены, разинув рот. У меня было единственное желание: прийти на помощь этому несчастному, но никто даже не пошевелился, кроме оператора, который медленно толкал свою тележку, и ассистента звукооператора, который следовал за ним.

Сам того не сознавая, я тоже заплакал. Шок был слишком велик.

– Снято! – крикнул режиссер.

Старый актер устало рухнул на свое место, в то время как технические специалисты возобновили свою обычную работу. Режиссер скорчил гримасу, давая актеру понять, что он мог бы сыграть получше. Тот кивнул. Похоже, он был с ним согласен. И в тот момент я все понял. Я оказался на другой планете, в параллельном мире. Мире, в котором старый актер ручьями лил слезы, а рабочие бесплатно вкалывали, и все они улыбались и помогали друг другу. Это происходило лишь по одной причине и ради одного общего дела: ради фильма, который вскоре все смогут посмотреть и получить от этого удовольствие.

Я был покорен этим всеобщим великодушием. Творить – чтобы отдавать, – ни с чем не считаясь. Это почти подпадало под определение любви.

Ко мне подошла, широко улыбаясь, девушка из съемочной группы.

– Как тебя зовут? – шепотом спросила она.

– Люк, – ответил я, боясь, что сейчас она задаст мне какой-нибудь технический вопрос.

– Ты пришел посмотреть на съемки?

– Да.

– А можешь мне помочь? Надо перетащить все эти ящики на другую сторону двора, потому что они попадают в следующий план, – любезно попросила она.

Я ничего не понял из того, что она сказала, кроме слова «помочь».

Она тут же указала на ящики, которые надо было перенести. Вон те. Не эти. Я лавировал между членами съемочной группы, которые были заняты своей работой.

Настоящий муравьиный балет. Через несколько минут обратный план был настроен, и ассистент вновь дал команду «мотор». Я прижался к другой стене и с восторгом на все это смотрел. Никто не спросил меня, ни откуда я взялся, ни чем прежде занимался, ни сколько мне лет, ни о моей религиозной принадлежности, ни есть ли у меня паспорт. У меня только уточнили, пришел ли я сюда ради фильма. Ничто другое здесь не имело значения, и только ради этого они готовы были чем-то жертвовать. Кино было божеством, и все, кто здесь был, ему служили – до самой смерти.

У меня создалось впечатление, что я обрел свою религию и впервые в жизни влюбился.

План следовал за планом, а время не шло – летело. Я узнавал что-то новое каждые три секунды и сразу записывал на свой жесткий диск.

Первый ассистент объявил, что съемочный день окончен. Бригадир осветителей выключил прожекторы, и тут же на двор опустилась ночь. Было девять вечера. Патрик наконец подошел ко мне.

– Ну и как? – спросил он с улыбкой.

Видимо, я был похож на четырехлетнего ребенка, оказавшегося на поле, усеянном конфетами.

– Потрясающе, – ответил я, с трудом найдя подходящее слово.

Патрик улыбнулся еще шире. Глаза его блестели. Он уже знал, что я пропал, не отдавая себе в том отчета.

– Я же говорил тебе, это самая прекрасная профессия на свете, – доверительно бросил он.

Все снаряжение было уложено под навесом, готовое к следующему съемочному дню. Но режиссер совершил одну ошибку: он забыл сказать, кому дежурить ночью.

Я тут же поднял руку, как в школе, и предложил свои услуги.

– К тому же я не знаю, где буду сегодня ночевать, – не задумываясь, выпалил я.

Режиссер посмотрел на Патрика, и тот согласно кивнул. Он готов был предупредить мою мать.

Съемочная группа постепенно покинула помещение, и я остался один с тридцатью ящиками оборудования. Я принялся открывать их один за другим. Доставал все, что в них содержалось, изучал корпусы камер, объективы, кассеты – все, что там было; затем пришла очередь фильтров, различных прожекторов. Все это я делал очень основательно. А когда закрыл последнюю коробку, наступил день и явился ассистент режиссера с горячими круассанами.

Хотя совсем не спал, я вовсе не ощущал усталости. Правда, поскольку я не собирался ночевать в Париже, мне не во что было переодеться, и от меня уже пахло потом.

Съемки возобновились. День выдался тяжелым, так как режиссер собирался отснять восемнадцать планов. У нас не было времени остановиться, чтобы пообедать, и мне поручили делать бутерброды, которыми я снабжал съемочную группу по мере необходимости. Все они ели, не отрываясь от работы. Вопрос о том, чтобы остановить съемки, даже не вставал. Патрик уставился в камеру, держа в руке бутерброд с ветчиной.

Ассистент звукорежиссера беззвучно жевал свой бутерброд с паштетом и корнишоном, а старший механик камеры время от времени доставал из кармана свой – с колбасой и сыром.

Время пронеслось молниеносно, и, несмотря на всеобщие усилия, к восемнадцати часам съемки не закончились.

Увы, мне нужно было уходить, чтобы успеть на последний поезд в Куломье.

Огорченный, я покинул площадку. Каждый из съемочной группы со мной попрощался так, словно мы знали друг друга долгие годы и непременно должны были увидеться снова.

В поезде я смотрел на мелькавшие за окном пейзажи, но была уже ночь, и рядом не было бригадира осветителей, чтобы их оживить. Все, что я видел, представлялось мне пресным, дряблым и бесполезным. Как жизнь без звука.

Франсуа пришел встретить меня на вокзал. Не по доброте душевной: он предпочитал, чтобы мама оставалась дома присматривать за его сыном.

– Ну и как все было? Неплохо? – поинтересовался он.

Мне очень хотелось все рассказать, но я уже знал, что через тридцать секунд он перестанет меня слушать, а потому, чтобы не напрягаться, ответил:

– Да. Все было супер.

Мой ответ его вполне удовлетворил, и остальную часть пути мы проделали молча.

Мама задала мне тот же вопрос, но с большим энтузиазмом. В том числе из страха. Ей это ремесло представлялось негодным. Ей столько всего наговорили про киношную среду… Я уже знал, что это все неправда, но слишком устал, чтобы рассказывать ей о двух сумасшедших днях, которые все во мне перевернули. А потому сразу перешел к заключительной части:

– Я знаю, что буду делать в жизни. Я буду снимать кино.

Я сказал это с таким апломбом, с такой уверенностью, что она вздрогнула. Я не спросил ее мнение, не поинтересовался мнением кого-либо еще, я просто сказал, что будет составлять мою жизнь в ближайшие сорок лет.

Мама даже не почувствовала, как побледнела. Она не знала, как выйти из положения, как атаковать эту стену определенности, которую я успел возвести за сорок восемь часов.

– Во-первых, завтра ты пойдешь в школу, а там посмотрим, – сказала она, пытаясь взять себя в руки.

Она совершенно не понимала, с кем имеет дело.

– Нет. Завтра я не пойду в лицей, я поеду в Париж и буду снимать кино.

Она впервые услышала от меня речь взрослого человека и замерла с разинутым ртом перед непомерной огромностью моего желания, которую я перед ней выказал.

– Ладно! Иди ложись, завтра посмотрим, – бросила она, не желая продолжать наш спор.

Я поднялся в мою комнату, сбросил с себя грязную одежду и рухнул на кровать. Тело у меня окаменело, а голова была пустой. Я так много мечтал целых два дня, что мне это больше не требовалось.

Когда я встал на следующее утро, Франсуа уже уехал, а мой младший брат еще спал. Мама была на кухне одна. Мы вместе позавтракали, и я поставил возле двери свою дорожную сумку.

– Что это ты с чемоданом? – спросила она, боясь услышать ответ.

– Ну я же сказал. Я еду в Париж снимать кино.

Мама присела на стул, ноги ее не держали. Она все перепробовала: свое обаяние, власть, страх, унижение. Ничто не подействовало. Я весил тонну, и она не могла сдвинуть меня с места. В панике она стала давить на чувство вины: неужели я могу так поступить с ней, той, которая пожертвовала собой ради меня? Это был неудачный ход. Я семнадцать лет копил в себе обиды, не давая им прорваться, семнадцать лет терпел боль, готовую выплеснуться ей в лицо. Но я ничего не сказал. Из любви.

Тогда она прибегла к последнему средству и закатила мне оплеуху. За наглость. За непослушание. Мой взгляд потемнел, и мама испугалась. В такие минуты я, должно быть, походил на моего отца, но во мне не было его агрессии, а словарный запас был уже немного богаче, чем у него.

– Надеюсь, тебе стало легче, но я позволил тебе это в последний раз, – сказал я с устрашающим спокойствием.

Мать была в панике. Словно лошадь, у которой загорелся хвост. Она начала быстро и громко говорить, путаясь в словах. Понять, что она говорит, было невозможно. Она совсем потерялась.

Я спросил, не хочет ли она проводить меня на вокзал, и она ответила в порыве гнева:

– Езжай один, раз ты такой умный!

Я не ответил. Я схватил свою сумку и спокойно оставил этот дом, чтобы больше никогда в него не возвращаться. Пять километров я прошел пешком, пока не остановил автостопом машину.

Добравшись до Куломье, я зашел в лицей.

Было около одиннадцати.

Я вошел в класс в разгар урока, опоздав к началу занятий на три часа.

Одноклассники тут же принялись вопить, желая поиздеваться надо мной. Выведенная из себя преподавательница французского потребовала, чтобы я сел на место. Но я пришел не для того, чтобы ее слушать. Я пришел с ней попрощаться.

– Я уезжаю в Париж, снимать кино.

Мои слова вызвали всеобщее веселье, и насмешки посыпались со всех сторон. Ни одного слова поддержки. Даже с задних парт.

Когда я вышел из лицея, руки у меня тряслись. Во мне проснулись сомнения. Постепенно я осознал размеры горы, которая воздвиглась передо мной и которую я собирался одолеть босиком, но выбора у меня не оставалось. Сам того не сознавая, я отрезал себе все пути к отступлению. Стыд был бы слишком велик, а разрушить одну мечту означало разрушить сразу все, о чем мечталось.

Так что у меня был выбор между страхом и стыдом. Я выбрал страх и решил не сдаваться.

Приехав на вокзал в Куломье, я стал ожидать ближайшего поезда до Парижа. В витрине газетного киоска я заметил новый иллюстрированный журнал. Ежемесячный. Он назывался «Премьера». Выходило, что журнал, посвященный кино, начинал свою карьеру одновременно со мной. Я принял это за знак, но у меня не хватало денег, чтобы купить и билет на поезд, и журнал. Cледовало выбрать что-то одно. И я выбрал журнал.

Поэтому весь путь до Парижа я постоянно перемещался с места на место, чтобы избежать контролеров, и мне пришлось читать мой журнал в туалетах.

Приехав в Париж, я отправился в Нейи к отцу, который еще не отбыл на зимний сезон. Мы поговорили о его повышении по работе. Он готов был оставить свои туристские деревни только ради должности регионального управляющего.

На этот раз он был как будто расположен к общению, и я смог с ним поговорить.

Он поддержал меня в моем демарше. Как обычно, выдал мне целый список дежурных рекомендаций, которым сам никогда не следовал, после чего предложил занять маленькую комнатку для прислуги на седьмом этаже, под обычным предлогом, что мне следует жить самостоятельно. На этот раз я ничего не имел против. В их квартиру я заходил только для того, чтобы совершить набег на холодильник.

Так я оказался у подножия горы, не понимая, ни как к ней подступиться, ни с чего начать. Я попытался дозвониться до Гранперре, но тот исчез, а я не взял номеров телефона ни у кого из группы, занятой на съемках короткометражки.

У меня был только адрес книжного магазина на улице Берри, специализировавшегося на кино. Магазин был настоящим храмом для киноманов. Позднее Анно и Бейникс признались мне, что тоже прошли через него.

Отец дал мне 200 франков. Мне нужно было правильно ими распорядиться. Я провел битых три часа в магазине, выбирая, что лучше купить. После долгих колебаний я выбрал «Ежегодник кино», в котором было шестьсот страниц. Не слишком гламурный, он содержал абсолютно все нужные мне адреса, так же, как и расширенный список имен актеров и актрис, представленных на кинорынке. Они наверняка заплатили за то, чтобы в ежегоднике были опубликованы их фотографии. Были там и адреса агентов, поставщиков, а также список продюсеров.

Я прошел на кассу, и продавец дал мне 5 франков сдачи. Я совершил неплохую покупку, но перспектива уйти с одной-единственной книгой меня огорчала.

– У вас есть что-нибудь за пять франков? – спросил я продавца.

Он не был ни шокирован, ни даже удивлен моим вопросом. Я оказался не единственным хитрованом, желавшим разжиться на пять франков.

Он пальцем указал мне на большую плетеную корзину в глубине магазина. На ней была небольшая табличка, на которой значилось: «Все по 5 франков».

Еще один час я провел, выбирая свою вторую покупку. Мое сердце склонялось к маленькой красной книжице, не очень толстой, которая называлась «Трактат о режиссуре». В ней было несколько беглых рисунков, которые объясняли разницу в раскадровке, правило 180 градусов и некоторые другие непреложные истины. Книга не новая, но все страницы в ней были целы.

Вернувшись в Нейи, я пролистал ежегодник в поисках нужных адресов; затем, уже на десерт, принялся за трактат.

Текст был простым, но мне трудно было следить за ходом мысли. Мне потребовалось прослушать несколько лекций, чтобы все понять и усвоить основы режиссуры. Книга была написана русским, о котором я никогда не слышал. Его фамилия была Эйзенштейн. Спасибо ему. Он научил меня основам профессии.

В ежегоднике я приметил несколько интересных адресов. Алга Самюэльсон, прокат камер; «Транспалюкс», прокат осветительного оборудования. Один – в Венсенне, другой – в Женневилье.

Несколько дней я слонялся по округе, но не смог найти никакой работы, если не считать работы грузчика. Я отыскал одно интересное местечко, киностудии в Бийанкуре, на берегу Сены. В первый раз мне удалось убедить охранника пропустить меня, но довольно скоро он раскусил мою уловку и перестал меня пускать. Мне было очень обидно, так как за этими стенами можно было посмотреть множество фильмов, и я уже начал налаживать там контакты. Тем хуже: раз двери передо мной закрыты, я пролезу в окно. Я дождался, когда напротив студии припарковалась грузовая машина, вскарабкался по ее задней лестнице на крышу и ухитрился перепрыгнуть через стену в три метра высотой.

Оказавшись в одном из корпусов, я заметил толпу статистов, ожидавших своей очереди перед съемочной площадкой. Я просочился в толпу и напряг слух, чтобы разжиться информацией. Очередь постепенно продвигалась, и вскоре я оказался перед ассистентом режиссера, который тут же выяснил, что мое имя в списке отсутствует. Я изобразил возмущение:

– Не понимаю! Ваш помощник, тот, с бородой, сказал мне, чтобы я пришел. Вон тот, немного полноватый. – Я сделал вид, что позабыл его имя.

– Франк? – спросил ассистент.

– Ну да! Франк предложил мне прийти, и я приехал из Куломье на съемки.

Я совершенно заврался, но там и вправду болтался кто-то из съемочной группы, полноватый и с бородой. Ассистент режиссера вздохнул, огорченный таким беспорядком, и добавил в список мое имя. После чего меня отправили переодеваться и снабдили пиджаком и шляпой. Через час я был на съемочной площадке. Там были декорации, что-то вроде зала ресторана. Режиссер-постановщик был мне незнаком, его звали Ив Робер. Я издали видел, как он теребил свои усы.

Эти съемки были просто роскошными по сравнению с теми, где был Гранперре. Повсюду стояло оборудование, в том числе за пределами съемочной площадки. Несколько костюмеров и гримеров, помощники, занимавшиеся сразу всем на свете. Я не знал, о чем фильм, но назывался он «И слоны бывают неверны». Была там и стайка актеров, которые, похоже, хорошо друг друга знали, но мне они были неизвестны.

В тот день я много узнал, и дело стало казаться мне намного более сложным, чем это представлялось прежде.

Это был уже не цирк шапито, с которым я познакомился на съемках короткометражки. Здесь играли профессионалы первого дивизиона.

Все усердно работали на съемочной площадке, но, похоже, только режиссер видел всю картину в целом, как слышит музыку дирижер оркестра. Ему всегда было к чему стремиться. У него был план.

В конце дня я покинул съемочную площадку, витая в облаках. И наткнулся на охранника, который не мог взять в толк, как я туда проник, но не осмелился ничего сказать, так как я появился вместе с окончившими работу членами съемочной группы.

Я послал ему приветливую улыбку и помахал рукой:

– До завтра!

Охранник мне не ответил. У него на скулах ходили желваки, а во взгляде читалась полная растерянность.

Больше я не смог проникнуть на киностудии Бийанкура. Охранник крепко меня запомнил, а он был хуже питбуля. Но это не страшно, я все равно сюда вернусь, только позже.

Целыми днями я рыскал в поисках мест, где снимали кино. Я знал, что только там смогу многому научиться. Но у меня не было ни интернета, ни ноутбука, и не было никаких контактов. В поисках информации я ошивался у поставщиков. Я словно ловил в движении рыбу, надеясь, что она клюнет.

По выходным я возвращался к матери, которой врал с три короба. Я говорил ей, что снимаю кино и постоянно меняю адреса. Она делала вид, что верит, но взгляд ее выражал беспокойство.

– Кстати, вчера снимали кино возле Мопертюи, – сказала она мне словно мимоходом.

Я всю неделю бегал в поисках съемок, а тут снимают фильм в пяти минутах ходьбы от дома? Я не мог в это поверить. Одолжив у мамы велосипед, я отправился в Мопертюи. Фильм снимали на старом вокзале. Там видны были следы пребывания съемочной группы. На земле был рассыпан тальк от операторской тележки, остались следы от рельсов. И несколько черных пакетов с пленкой. Клочья клейкой ленты на земле, с помощью которой обозначали, где стоять актерам. Но съемки уже закончились. Может, они еще вернутся? Я пытался хоть что-то разузнать в кафе на углу.

Но они не вернутся. Фильм назывался «Джулия», его снимал Фред Циннеманн, с Джейн Фондой и Ванессой Редгрейв в главных ролях. Я был в бешенстве. Почему небо не протянуло мне руку помощи? Почему все должно быть так сложно? Предаваясь унынию, я проводил выходные перед пустой записной книжкой. Мой кошелек тоже был пуст. Мне нужно было зарабатывать хоть сколько-то денег, чтобы выжить в Париже. Приближалось Рождество, и отец нашел мне место в «Клубе». Инструктором по лыжам, на две недели рождественских каникул. Это Зиналь, в Швейцарии. Работа несложная. И место мне уже знакомо.

Поскольку у меня не было сертификата, мне поручили вести группы новичков. Но все шло хорошо. Я занимался со своими новичками даже в снегопад, мы скользили между деревьев и на пересеченной местности. Большую часть времени они проводили не на лыжах, а валяясь в снегу, но были в полном восторге, и конверты, которые они вручали мне в конце недели, были довольно пухлыми.

Я вернулся в Париж не с пустыми руками, теперь мне было на что продержаться до конца зимы.

На выходные я возвращался к маме постирать белье и опустошить холодильник. Еще я приезжал из-за Брюса, который рос буквально на глазах и требовал моего присутствия. До чего же это приятно, когда тебе улыбается ребенок! Это заставляло меня чувствовать себя мужчиной, хоть я таковым еще и не был. Все выходные мы играли в лего, и я рассказывал ему истории. Он был моим первым зрителем.

У мамы была хорошая подруга, которая часто заходила на чашечку чая. Обычно я садился с ними не ради беседы, но ради кексов, которые сопровождали чаепития и которые мама доставала из духовки.

Подруга расспрашивала меня о моих планах на будущее. Она делала это деликатно, искренне, что не могло меня не тронуть. Она хотела помочь, но сама работала медсестрой, и если и встречала кого-то из мира кино, то в роли больного, за которым приходилось ухаживать.

Зато у нее был добрый знакомый, пожилой джентльмен лет пятидесяти, который имел отношение к кино. Он был бутафором. Я не имел ни малейшего представления о том, что это означает, тем не менее она дала мне его номер телефона. Его звали мсье Гийе. Через несколько дней я оказался возле его загородного дома в Шампиньи-сюр-Марн. Я заприметил мсье Гийе еще издали, в саду, где он отчитывал сына за то ли украденный, то ли давно позаимствованный у кого-то мопед. В конце концов мсье Гийе меня увидел и встретил радушной улыбкой и апельсиновым соком.

Он работал с декорациями. Бутафор изготавливает различные необходимые для декораций предметы из гипса. Лепнину, карнизы, а также статуи и даже некоторые предметы, из тех что неоднократно ломают во время съемок. В то время он как раз участвовал в работе над полнометражной картиной-боевиком, где герою предстояло стрелять на лестнице. Мсье Гийе изготовил пять экземпляров перил, чтобы их можно было заменять для каждого нового дубля.

Я спросил, как называется фильм.

– «Лунный гонщик», следующий фильм о Джеймсе Бонде, – просто ответил он.

Мое сердце перестало биться. Этот здоровяк был занят в самом ожидаемом фильме года. Я не мог в это поверить. Ни темных очков, ни лимузина, ни Голливуда. Простой рабочий из Шампиньи, занятый в своей мастерской, но рабочий талантливый, а талант себя не выпячивает. Я запомнил этот урок.

Я сложился вчетверо, умоляя его взять меня с собой на съемки. Мсье Гийе был хорошим человеком, и мы договорились о встрече в следующий понедельник, на киностудиях в Булони.

Мастерские были огромны и в шесть утра уже полны народа. Это был настоящий улей. Там работали человек двадцать бутафоров. Я заглатывал всю информацию, которая попадалась мне на глаза. В тот момент декорация представляла собой пазл, и каждый из бутафоров занимался отдельным фрагментом этого пазла. Главным в этом деле была координация усилий. Никакой суеты, никаких громких слов, просто кропотливая работа, выполняемая с любовью.

Около десяти рабочие сделали перерыв, как раз в это время стали появляться специалисты из съемочной группы. Рабочие и члены съемочной группы улыбались, относились друг к другу уважительно, но не смешивались. Когда рабочие перекусывали на кухне, съемочная группа располагалась в общем зале, но было понятно, что успех фильма зависит от идеальной сцепки этих двух команд. Осмос, взаимопроникновение – главное, и все это сознавали, так как каждый работал в одном направлении и cлужил одному и тому же божеству.

Я учился каждую секунду, хотя съемки даже еще не начались.

Прошло несколько лет с тех пор, как Роджер Мур заменил Шона Коннери. Он был элегантен, и улыбка не сходила с его лица. Это так по-английски. Мне удалось пробраться на съемочную площадку, установив приятельские отношения с ассистентом оператора.

Реквизитор облил актера водой из небольшого портативного душа. Джеймс Бонд промок от макушки до пяток. Но суперагент попадал в передряги и похуже, и, вырубив несколько на редкость податливых охранников, наш герой подхватил соблазнительную молодую женщину и отправился сушить свой костюм жаром ее обнаженной кожи.

Джеймс Бонд, чего уж.

Я попытался выяснить, почему суперагент оказался мокрым. Это было очень сложно, так как я не мог заглянуть в режиссерский сценарий, и все же мне удалось получить путеводную нить. Джеймс Бонд был в Бразилии, где упал в бассейн и где ему пришлось сразиться с анакондой. Это было две недели назад, в киностудии «Пайнвуд», в Англии. Остальные декорации построили здесь, во Франции.

Это была уже не короткометражка по-французски. Это была гигантская голливудская машина, и зрелище того, как они работали, ошеломляло. За один день я получил столько, словно проучился целый месяц.

Прежде я был в изоляции, и мне неоткуда было черпать информацию, так что теперь я накачивался знаниями до изнеможения.

На следующий день я рассыпался в благодарностях перед мсье Гийе и вновь оказался на съемочной площадке. К нам на студию приехал Альберт Брокколи, легенда кино, официальный продюсер серии фильмов о Джеймсе Бонде. Можно сказать, крестный отец. Вместе с ним приехала его дочь Барбара, которой было лет пятнадцать. Она была очень хорошенькая и чувствовала себя так же свободно на съемочной площадке, как я на скалах Пореча. Я спрашивал себя, понимает ли она, как ей повезло родиться в киношной семье. Но я не испытывал зависти. Я был рад за нее, рад, что хотя бы этот ребенок получил такой шанс.

Барбара смотрела на меня и улыбалась. Она даже покраснела, и я не мог понять, почему. Видимо, потому, что я был ей ближе всех по возрасту. Внезапно я увидел обратную сторону ее жизни. Она постоянно находилась в мире взрослых, мире профессионалов, в котором никто с ней по-настоящему не играл, кроме Джеймса Бонда.

Съемочная площадка была освещена тысячью огней. Сотни рабочих, обливаясь потом, непрерывно что-то делали, стены рушились, и свистели пули. Это были самые бешеные съемки года. Но Барбара стояла в углу и никуда не смотрела. Ей все было давно знакомо. И потому она держалась в сторонке; она и ее кукла в тот момент пребывали в мире, в который никогда не ступит нога Джеймса Бонда. Ее одиночество тронуло меня, мне оно было так хорошо знакомо. Через несколько лет Барбара стала взрослой и заняла место своего отца. Теперь она знаменитый и блестящий продюсер, но всякий раз, когда ее встречаю, мне невольно вспоминается та маленькая девочка на съемочной площадке.

На съемках фильма о Джеймсе Бонде один рабочий дал мне подсказку. В то время киностудия «Гомон» выпускала киножурналы, которые демонстрировали перед просмотром художественного фильма. Это были своего рода короткометражки, снятые на определенный сюжет. Теперь я знал имя редактора этих киножурналов. Ее звали Эдит Кольнель. Я помчался на киностудию «Гомон», офис которой находился в Нейи.

Мне удалось насмешить секретаршу, и она назначила мне встречу со своей начальницей. Эдит Кольнель оказалась маленькой дамой на батарейках: в непрерывном движении, сама серьезность. Она объяснила мне принцип, по которому строилась работа над киножурналом. Главное – это сюжет. Менее чем на шесть минут. Я вернулся через неделю и выложил ей на стол три сюжета. Реакция была незамедлительной:

– Но как можно сделать столько орфографических ошибок в таком коротком тексте?! – изумилась она.

Я вернулся на следующей неделе с пятью сюжетами и без орфографических ошибок. Мне любезно помогла одна моя подружка из лицея. Эдит передала мои сюжеты своей начальнице, похожей на старую графиню, которую мне довелось увидеть лишь издали. Все пять были отвергнуты.

Я вернулся на следующей неделе с десятью новыми проектами. Эдит Кольнель начала уже мне симпатизировать, но все десять вновь были отвергнуты вредной старушенцией.

Я вернулся на следующей неделе с пятнадцатью проектами. Старуха мне вновь отказала и даже не соизволила меня принять.

Я вернулся на следующей неделе с двадцатью проектами. Эдит это впечатлило. Один из сюжетов тронул ее больше других. Недалеко от дома моей матери была небольшая деревушка, которая называлась Парадиз, то есть Рай. Моя идея заключалась в том, чтобы спросить у ее обитателей, каково им живется в раю. Эдит попыталась протолкнуть хотя бы его, но старуху переупрямить не удалось, и та вновь отказала. В общей сложности я предложил около полусотни проектов, и она не приняла ни одного. Гореть ей в аду.

Причина отказа была проста: у меня не было имени, у меня не было визитки.

Напрасно обегав весь город в поисках работы, я не нашел никакой, даже неоплачиваемой.

А потому целыми днями писал. Это была работа на будущее, так как, попади я на съемки, у меня не было бы на это времени.

Так я написал свой первый сценарий, который назывался «Конец истории».

Это была история подростка, которому плохо в своей шкуре, который ненавидит своих родителей и кончает жизнь самоубийством, оставив послание о своем непереносимом одиночестве. В тот момент мне даже в голову не пришло, как эта история похожа на мою собственную. Мой персонаж был человеком мстительным и депрессивным. Ничего общего со мной. Мама прочла мой сценарий. Вспоминая ее лицо, не могу удержаться от улыбки. Бедная моя мама.

В конце мой герой всех убивает, но прежде – отчима, которого, по скудости воображения, я назвал Франсуа.

Так что мама, прочтя сценарий, опустилась на землю и начала всерьез интересоваться моим психическим здоровьем. Слишком поздно. Следовало разобраться с этим пятнадцать лет назад.

Франсуа тоже прочел сценарий, скорее всего, не до конца. Он ничего не сказал, но я чувствовал: он был доволен тем, что видит меня только в выходные.

Мой сценарий никуда не годился, я понимал, что он слишком депрессивный. О своей жизни я не собирался рассказывать в сценарии, предпочитая проживать ее в мечтах. Впрочем, я не имел представления о том, как пишется сценарий, так как не прочел за свою жизнь ни одного. И я отправился в Национальный центр кинематографии (НЦК). После нескольких часов блужданий из отдела в отдел я в конце концов оказался в кабинете молодого человека, искренне увлеченного кино. Я вкратце рассказал ему о своих долгих поисках в недлинных коридорах. Он объяснил мне, как получают материальную помощь и как производятся авансовые выплаты, но это было не то. Мне нужно было просто разжиться несколькими сценариями, чтобы посмотреть, как это делается. И тогда мой новый знакомый дал мне лучший из возможных советов:

– Иди на задний двор, там контейнеры для мусора заполнены сценариями. Когда соискатель просит выплатить ему аванс, он должен представить заявку и сценарий в пятнадцати экземплярах. В случае отказа НЦК оставляет один экземпляр для архива, а остальные отправляет в мусорную корзину.

И тогда, помчавшись во двор, я напал на золотую жилу – горы сценариев, от которых не очень сильно несло помойкой. Я прихватил штук двадцать сценариев и несколько листков с заявками. Словно запасся на зиму амуницией.

Сценарии я проглотил один за другим. Сюжеты в большинстве были никакие, зато сценарии были оформлены как надо. Описание действий, планы, вытеснение, флэшбеки. Наконец-то у меня был образец, которым я мог воспользоваться. Я взял свой текст о Залтмане Блеросе и решил переделать его в сценарий.

* * *

Тем временем меня все больше занимала мысль снять короткометражный фильм, и я даже изложил некоторые идеи на бумаге, но в моем распоряжении не было никакой структуры, и я явственно ощутил необходимость организовать небольшую киностудию, хотя бы для того, чтобы списать издержки и вернуть НДС. За всю мою жизнь я видел лишь одного банкира, этот человек время от времени приходил поговорить с моим отчимом. Они надолго запирались в кабинете, словно тайно замышляли развязать войну.

Однажды, когда их очередное свидание завершилось, я поймал банкира на выходе из дома, чтобы спросить его совета. Он направил меня к своему знакомому адвокату, который объяснил, как создать компанию, и дал мне список документов, которые следовало заполнить. В качестве одолжения он предложил сделать все это за меня за скромное вознаграждение в 3 тысячи франков (500 евро). Одолжение оказалось слишком дорогим. Поэтому я отправился в специализированный книжный магазин, собрал там все необходимые документы и сам их заполнил, с приложением.

После бесконечных хождений в Торговый суд и обратно из-за забытых или неверно заполненных бумаг, я собрал наконец полный пакет документов. Теперь мне следовало перечислить средства на временный счет компании, которую я назвал «Фильмы волка», и эти средства должны были быть заблокированы на счете в течение трех месяцев. Я так боялся провала, что не стал называть свою компанию «Фильмы дельфина».

Знакомый банкир работал в Куломье и ничего не знал о кино, а потому он направил меня к своему коллеге, который специализировался на аудио-видеопроизводстве в отделении «Магдалина» Союза банков Парижа.

Я должен был внести туда тысячу франков – необходимый минимум для компании по производству короткометражных фильмов.

Я собирал деньги со всех, с кого только мог, включая бабушек, и вложил все деньги, полученные на Рождество, чтобы набрать искомую сумму.

В следующий понедельник я гордо выложил чек перед своим новым банкиром. Тот сделался красным, как его галстук, а улыбка у него получилась каменной. Ничего, я с этим справлюсь.

Прошло несколько недель, и моя первая кинокомпания была учреждена. Честно говоря, за этим ничего особенного не последовало, зато я заказал себе визитные карточки.

Однажды утром мой банкир оставил для меня сообщение на автоответчике. Он хотел меня видеть. Я надел красивую сорочку и направился в Париж.

В его кабинете было уныло. С улицы доносился обычный городской шум. Банкир играл со своим карандашом, перекидывая его из одной руки в другую. Встреча со мной безусловно была для него не самой волнующей.

– Итак, теперь, когда у вас открыт счет, каковы ваши планы? – спросил он меня без энтузиазма.

Он застиг меня врасплох, я ничего не подготовил к нашей встрече. У меня были кое-какие идеи, долгосрочные проекты, но я решительно не знал, что он хотел от меня услышать. Я опасался проявить слишком много амбиций, так же, как и показаться недостаточно амбициозным. Поэтому я изложил ему несколько идей короткометражек, рассказал о фильме, куда меня, возможно, возьмут первым помощником режиссера, о художественном фильме, сценарий которого начал писать. Я чувствовал себя полным ничтожеством, и у меня на лбу выступили крупные капли пота. Я явно не умел себя продать, все мои усилия были тщетны, и мой банкир уже начал дремать.

В завершение своей речи я сказал, широко улыбаясь:

– Во всяком случае у меня все отлично!

Моя фраза упала плашмя, как коровья лепешка. Банкир вежливо улыбнулся, открыл ящик, достал из него мой чек на тысячу франков и положил передо мной. В первый момент я ничего не понял и принялся объяснять, что не намерен менять банк.

– Нет. Я возвращаю вам ваши деньги, так как у нас слишком много мелких счетов, и нам приходится слишком много работать практически без отдачи, – сказал он холодно.

Я боялся уразуметь, что он говорит.

– Но… то есть… вы не верите в меня? – спросил я с вымученной улыбкой.

Банкир с минуту смотрел на меня, изучая и оценивая.

– Нет. Вовсе нет, – наконец бросил он, снисходительно улыбаясь.

Все во мне оборвалось. Все эти долгие годы я собирал понемногу некое подобие силы, уверенности, чтобы построить хоть что-нибудь. Все испарилось.

Я всего лишь кусок дерьма, мечтающий о будущности, которая никогда не наступит. Во взгляде банкира я не заметил даже тени сострадания, волнения, сожаления. Ничего. Он смотрел на мою агонию, как смотрят на недобитую муху. Меня охватило желание дать ему в морду, но я знал, что это не выход и что расплакаться перед ним значило бы оказать ему слишком много чести. Тогда я поднялся и, твердо глядя ему в глаза, сказал:

– У меня будет к вам одна просьба: запомните хорошенько мое имя, меня зовут Люк Бессон.

Я постарался как можно четче это произнести. Банкир улыбнулся с вершины своей крепости:

– Я запомню.

Я почувствовал себя мышью, которая только что угрожала кошке.

Выйдя из кабинета, я хлопнул дверью, как в бульварной пьесе. На улице, рыдая, я рухнул на скамейку. Я больше не знал, что мне делать. Не знал, куда идти. Я даже не находил повода подняться с той скамейки.

Справа я увидел церковь Святого Августина. Веры у меня больше не было. С этой стороны мне не стоило ожидать поддержки.

Слева, вдалеке, была церковь Святой Марии Магдалины, памятник архитектуры. Памятник прекрасный, но я не понимал, для чего он служит. С этой стороны помощи тоже ждать не приходилось, и я продолжал рыдать.

Так вот кто такой бездомный! Человек, который присел на скамейку и не нашел повода с нее подняться. Я представил себе свою жизнь на этой скамейке. Но то был ложный след.

Я все же предпочел бы найти себе пляж.

Потом, через несколько часов, глазам стало нечем плакать, и печаль ушла. Инстинкт самосохранения взял верх и снова завел машину. Тело само начало движение и привело меня домой, не дожидаясь команды разума. Не знаю, скольких людей убил этот банкир за свою жизнь, но я избежал смерти, которую он мне уготовил.

Когда снял уже несколько фильмов, я перед каждым премьерным показом отправлял тому банкиру не-приглашение. На «Последнюю битву», «Подземку», «Голубую бездну», «Никиту» и «Леона».

Мне хотелось быть уверенным, что он запомнил мое имя. Правда, сам я давно уже позабыл, как его звали.

– 10 –

Отец подыскал мне на несколько месяцев жилье. У некоторых управляющих туристскими деревнями имелось в Париже временное пристанище, где они останавливались в межсезонье. Собственник маленькой квартирки на площади Гамбетта, в которую я вселился, работал в Мексике. Помимо спальни, в моем распоряжении оказались душ, маленькая кухонька и небольшая гостиная. Для меня это был Версаль.

Чтобы не валяться, свернувшись калачиком, и не сойти с ума, я нашел себе занятие эпохи легионеров. С полудня я рыскал по столице в поисках работы. В семь вечера я ел в «Макдоналдсе», как раз перед восьмичасовым сеансом в кинотеатре, и ровно в 23:00 возвращался на площадь Гамбетта. Там я заваривал чай и выкладывал перед собой десять чистых листов бумаги. Я запрещал себе идти спать, пока их не испишу. В шесть утра со двора до меня доносился запах свежих круассанов. Значит, открылась пекарня. Я спускался, покупал багет, который был таким горячим, что обжигал мне пальцы, и поднимался к себе. Разрезав багет вдоль, я намазывал его соленым сливочным маслом, а сверху – клубничным конфитюром. Все это я поглощал меньше чем за минуту.

В семь часов пора было ложиться спать. Будильник звонил в 11. Я перечитывал десять исписанных ночью страниц. Обычно я находил их чудовищными. Оставлял два-три диалога, несколько сценок, остальное отправлялось в помойку. Самую обычную, а не Национального центра кинематографии.

Я написал уже двести страниц «Залтмара Блероса», но это было не то. Получалось похоже на рассказ ребенка о своих каникулах. Я выбросил двести страниц в мусорное ведро и написал еще двести. Получилось немного лучше. Теперь это было похоже на рассказ подростка о своих фантазиях. Но и эти двести страниц в конце концов отправились в мусорное ведро.

В квартире был телефон. Хозяин попросил меня никогда им не пользоваться, только если вдруг потребуется вызвать пожарных. Правда, мне могли звонить, но номер был только у мамы.

– Ну что? Ты нашел работу? – спросила она меня в одно прекрасное утро.

Я ответил, что много писал и у меня вроде что-то начало получаться. Она ответила:

– Нет, я имею в виду настоящую работу.

Сердце пронзила боль, словно меня ударили кинжалом. Мне только что исполнилось 18, и я писал ночами напролет, пытаясь найти выход.

Я не знал, что ей ответить. Она повесила трубку, а я расплакался. У каждого человека есть друг, который может осушить его слезы. У меня никого не было. Мне приходилось ждать, пока слезы сами не иссякнут.

Едва слезы высыхали, я вновь и вновь оказывался в ситуации, которая была мне хорошо знакома. Идти вперед или умереть. Мне представляется, что я делал тогда подобный выбор трижды в неделю.

Я выбирал первое. В ярости я снова сел писать, и в итоге у меня получилось четыреста новых страниц. Они были далеко не совершенны, но наконец-то я стал понимать, куда двигаться дальше. По ходу дела я изменил название. Теперь сценарий назывался «Пятый элемент».

Но тут вновь объявился Патрик Гранперре, и теперь я был при нем неотлучно. Он работал ассистентом у Жана-Луи Трентиньяна, который снимал фильм «Садовник». При этом Патрик был занят одновременно в двух или трех проектах, в одном из которых сам был режиссером-постановщиком. Он крутился как мог, употребляя вещества, которые не продают в аптеке, и мне было трудно за ним поспевать.

Мы оказались на юге, в замке его приятеля. Это был тщедушный человек с большой прядью светлых волос, что делало его похожим на калифорнийца. Его звали Пьер-Вильям Гленн, и он был главным оператором. Они с утра до вечера говорили о кино, и у меня уши были на макушке, но я не обладал кинематографической культурой, и мне по-настоящему трудно было следить за разговором.

В огромном особняке зазвонил телефон, и Пьер-Вильям кивнул мне, чтобы я снял трубку.

Тоненький приятный голосок вежливо попросил позвать к трубке хозяина. У звонившей был восхитительный американский акцент, и она была необычайно любезна. Пьер-Вильям скорчил гримасу:

– Кто говорит?

– Миа Фэрроу, – ответила мне моя очаровательная собеседница.

Ее имя смутно мне о чем-то говорило. Пьер-Вильям, пыхтя, подошел и взял трубку у меня из рук.

– Hey Mia!What’s going on? – произнес Пьер-Вильям, усаживаясь в кресло в стиле Людовика XV.

Можно было не сомневаться: я оказался среди профессионалов.

На следующий день мы встретились с Жан-Луи Трентиньяном. Он был сосредоточен и немногословен. Он даже двигался сдержанно, будто экономя усилия. Зато когда улыбался, становился похож на ребенка.

В этой команде я был невидимкой, но мое присутствие допускалось, как присутствие воробья на спине у буйвола. Съемки приближались, и я чувствовал, что скоро у меня начнутся серьезные дела. И именно в этот момент общество решило в очередной раз испортить мне жизнь: меня призвали в армию. На двенадцать месяцев. Я стал альпийским стрелком. Моя жизнь остановилась.

Три дня я провел в военном лагере в Венсенне. Там военачальники оценивали новобранцев и направляли их на службу в конкретные части.

Я попросил, чтобы меня определили в особую воинскую кино-часть. Мне рассказывали, что там служили многие великие режиссеры. Но прежде чем получить назначение в это элитное подразделение, я должен был пройти обязательные двухмесячные курсы. А поскольку я имел глупость сказать, что хорошо катаюсь на горных лыжах, меня направили в Альпы, в Шамбери.

По крайней мере, я мог повидаться с Жозеттой и Жаном-Леоном.

* * *

От вокзала мне пришлось прошагать добрых полчаса, чтобы добраться до казармы. Она прилепилась к железнодорожному полотну и была обнесена высокой каменной стеной. Я с опаской переступил порог. Провести в таком бункере триста шестьдесят пять дней… Едва я появился, меня сразу взяли в оборот: я опоздал на пять дней, и меня сочли дезертиром. Таково правило. Я спокойно объяснил, что, если меня призвали в понедельник, это вовсе не означало, что я мог прибыть в часть немедленно. Я работал и не мог оставить моего работодателя ради того, чтобы заниматься тут всякой ерундой. К тому же повестка пришла первого апреля, и я вначале принял ее за первоапрельскую шутку.

Капитан посмотрел на меня так, словно я прибыл с другой планеты.

– Вы дезертир! – заорал он мне прямо в ухо.

– Прежде всего, давайте успокоимся. И потом, как мог я заранее знать ваши правила, если только что прибыл? Раз я опоздал на пять дней – уеду на пять дней позднее. Не стоит раздувать из этого историю, – ответил я спокойно.

Капитан не поверил своим ушам. Никогда не сталкивался он с такой дерзостью. Он, конечно, решил, что я сумасшедший или умственно отсталый.

На самом деле я не имел никакого представления об армии. Я даже никогда не замечал, сколько на вокзалах военных. В моем понимании эти образы уже принадлежали истории, и теперь, в мирной жизни, весь этот фольклор представлялся мне бесполезным. Капитан уже собрался было посадить меня на месяц в карцер, но тут в кабинет вбежал командир.

Он пришел ради меня, но я не понимал, чего он хотел. Он так странно смотрел на меня, словно я был экзотической птицей, в то время как капитан с удовольствием расстрелял бы эту птицу из тяжелой артиллерии.

– Я читал вашу анкету. Вы помощник режиссера? – спросил он таким тоном, будто это я снял «Бен-Гура».

Я понял, что этот парень – фанат кино. И решительно кивнул в ответ.

Командир с блаженной улыбкой обернулся к капитану:

– Это художник! – доверительно сообщил он.

Капитан поднял очи горе и вышел из кабинета. Теперь я чувствовал себя горшком меда, которым разжился медведь.

– Вы знаете Алена Делона? – спросил командир, облизнувшись.

Я вздохнул, чтобы показать, что не только его.

– Алена? Ну конечно! Ален, Трентиньян, Роджер Мур, Миа Фэрроу…

Я вытянул руку, показывая, что список может быть длинным.

Командир опустился в кресло и приготовился внимать моему рассказу.

Он так давно мечтал встретить кого-либо из этой сферы. Он сам был бы рад освоить киношную профессию, но происходил из семьи военных в нескольких поколениях, и семья отговорила его от такого шага.

Этот большой ребенок мечтал о кино, когда поступил в военное училище.

Когда он увидел мою анкету, в нем загорелся маленький огонек надежды. Он, конечно, уже не собирался менять свою жизнь, ему просто хотелось, чтобы кто-то рассказал ему о жизни, которая могла стать его жизнью тоже. Его желание упало на благодатную почву, я обожаю рассказывать истории. Я говорил о Делоне, Бельмондо, Габене и видел, как заблестели его глаза. Я рассказал ему все анекдоты, разумеется, не мои, но механиков камеры, с которыми мне довелось столкнуться на съемочных площадках. Механик всегда рядом с камерой, а это лучшее место, где собираются все истории. Командир был в восторге. Он даже проводил меня до казармы. Так я стал резервистом 13-го батальона альпийских стрелков.

Строения здесь были временные – большие прямоугольники, построенные из местного камня. Их было около двадцати, разбросанных вокруг плаца. Посреди плаца возвышалась огромная мачта, на вершине которой развевался французский флаг. Каждое утро, в 6 часов, мы выстраивались на плацу, чтобы спеть «Марсельезу». Еще до того как были оформлены все документы, меня отправили к парикмахеру, где коротко подстригли.

На дорожках между зданиями молодые новобранцы учились маршировать. Ботинки ритмично топали, и ни одна голова не торчала над строем. Мне показалось, что я очутился в фильме «Стена» Алана Паркера. Это меня пугало. Мне не хотелось занимать место в строю. Я предпочел бы узнать, кто я, прежде чем сделаться таким, как все.

Я присоединился к моему отделению и стал там своего рода деревенским дурачком. У меня не получалось ходить в ногу.

– Рядовой Бессон, вы это делаете нарочно или принимаете меня за идиота?! – вопил мне сержант.

– Мсье, я восемнадцать лет двигался определенным образом, как вы хотите, чтобы я сменил походку за несколько часов? – здраво отвечал ему я.

Сержант разозлился, отвел меня в сторонку и заставил одного чеканить шаг в течение нескольких часов. Но едва я присоединился к группе, как обнаружилось, что я не могу синхронизировать свои движения с движениями моих товарищей, и тут же сбиваю весь строй. Мой капитан подошел к сержанту и прошептал ему на ухо:

– Он художник.

Так меня до конца службы освободили от маршировки, и в следующий раз я увидел, как маршируют солдаты, 14 июля по телевизору.

Назавтра сержант вошел в казарму и крикнул:

– Кто любит кино?

Я единственный поднял руку, как дурак.

– Рядовой Бессон дежурит сегодня по кухне.

Со столовыми мне вообще не везло. Но эта, в казарме, была хуже, чем в начальной школе. Мне приходилось есть плохо очищенную картошку (интересно, кем?), и я на глазах начал поправляться.

Рядом со мной в столовой сидел один парень. На гражданке он был истопником. И вот однажды я увидел его счастливое лицо: он только что нашел себе новую работу. Парень записался в регулярную армию и через три дня должен был уехать служить в Йемен за 1800 франков в месяц (это около 300 евро). Издали я увидел вербовщика, который прохаживался между столиками, как ворон в поисках легкой добычи.

Каждый день кто-то из товарищей попадал в его сети. И всякий раз это были самые слабые или простаки. Наконец вербовщик с улыбкой проповедника уселся рядом со мной.

Парень почувствовал мою уязвимость, и это меня встревожило. Он рассказал мне о славной жизни детей нации, которые служат своей стране в прекрасных экзотических краях. К счастью для меня, я уже немало путешествовал, и я вежливо отказался ехать умирать в Йемен.

Через несколько дней, в 4 утра, в казарме внезапно зажегся свет. Наш сержант как бешеный носился по помещению.

– Марш на построение! – орал он.

Всем трудно просыпаться в такую рань.

– Что происходит? – спросил его я, мотая головой.

– Война! – заорал он во всю глотку.

Сердце у меня остановилось. Почему это случилось именно во время моей службы в армии? Что я такого сделал Всеблагому Господу, чтобы мне так не везло с самого рождения? И потом, война против кого? Лично у меня не было врагов и не было никакого желания ими обзаводиться. Я вспомнил названия стран, которые перечислял мне вербовщик. Йемен, Чад, Либерия, Сомали. И подумал, что мне предстоит открыть для себя Африку.

На месте сбора наш взвод присоединился к трем тысячам построившихся в несколько шеренг солдат. 13-й батальон в полном составе, среди ночи. Это серьезно. Подъехал джип и припарковался возле мачты с флагом. Генерал с четырьмя звездами на погонах поднялся на трибуну. Это и в самом деле серьезно, и я почувствовал, как меня пробирает дрожь. Генерал кричал в микрофон, и его голос разносился эхом по всей территории части.

– Солдаты! Этой ночью нас атаковали «красные»!

– Забудь об Африке, нас в Россию посылают, – прошептал мне стоявший рядом товарищ.

В Россию в апреле? Я представил себе заснеженные Уральские горы, обдуваемые ветром в тридцатиградусный мороз. Конечно, эта задача как раз для альпийских стрелков. Я проклял отца и его работу в Валлуаре. Но почему именно русские? В то время я был не особенно осведомлен о международном положении, однако мне не припоминалось, чтобы между нашими странами существовала какая-то вражда. Америка и Россия находились в состоянии войны, но «холодной», и я не мог себе представить, чтобы Франция вдруг захотела сделать ее горячей.

– Вот мы и решили, мы, «синие», объявить войну «красным»! – вопил генерал.

Синие? Он имеет в виду новобранцев? То есть выходит, что именно мы, в том числе я, отправимся в Сибирь на погибель?

Мой товарищ истопник, который отслужил уже более десяти месяцев, толкнул меня локтем.

– Да нет же, придурок! Это учения. «Синие» против «красных». Их проводят каждые три месяца.

Напряжение тут же ушло, я принялся смеяться и никак не мог остановиться, поскольку все внезапно стало казаться нелепым.

Микрофон фонил, и генерал от него отстранялся, чтобы этого избежать. Соседи, проснувшиеся от нашего шума, кричали c балконов, чтобы мы играли в войнушку где-нибудь в другом месте. Мимо промчался поезд и заглушил речь генерала. Плохо закрепленный на мачте флаг в конце концов сорвался, что вызвало всеобщий хохот.

Через три дня «синие» победили «красных». По очкам.

Приближался май, а вместе с ним и Каннский фестиваль. Я отправился к моему командиру и разыграл перед ним трогательную сцену. Я объяснил, что, если исчезну из профессии на целый год, больше никогда не смогу найти работу. Все меня забудут. Но, появившись в Каннах, я смогу сказать, что снимаю за границей, и это объяснит мое отсутствие. Слушая меня, командир хрустел пальцами. Он колебался. Мне нужно было найти железный аргумент.

– Не ломайте мне карьеру, как вам сломали вашу, – выдал ему я, приняв трогательно-преданный вид, как у собаки с рекламы фирмы «Хаш Папис», чему научил меня Джерри.

Командир крякнул, готовый отомстить своей собственной судьбе.

– Сколько времени длится фестиваль? – спросил он.

– Две недели, но я могу уложиться в одну, – ответил я.

Через несколько дней, одетый в военную униформу, я сошел с поезда на вокзале в Каннах. В кафе напротив я переоделся и оставил униформу в камере хранения. Теперь я был одет во все цивильное, только на голове у меня была уставная прическа, ежик длиной не более сантиметра. Но это не страшно. Я мог сойти за датского кинематографиста.

Дело было 20 мая 1978 года. Это был мой первый Каннский фестиваль.

Понятно, что я не знал там никого и не представлял себе, как все проходит. Напрасно я сочинил себе резюме, у меня не было профессионального удостоверения, и я не смог получить аккредитацию.

Мне оставалось стоять в очереди, чтобы купить билет, но даже это было невыносимо трудно. Очередь была гигантской, а билетов продавали совсем немного. На другой день я встал в шесть утра, но все равно оказался не первым: передо мной были пять человек. Мы прождали до десяти и дождались четырех плохоньких билетов за бешеные деньги. Я остался ни с чем. На следующий день я пришел в пять утра, на этот раз я был первым, и мне достался билет во дворец на послеобеденный сеанс.

– Кстати, что за фильм?

– «Ек Дин Пратидин», режиссер Мринал Сен[36], – ответила кассирша с такой широкой улыбкой, словно только что предложила мне билет на продолжение «Звездных войн».

Я вошел во дворец в первый раз. Он оказался старым. Зал был великолепен, но там была добрая сотня свободных мест. Я вспомнил о своих неудачливых товарищах, застрявших в бесконечной очереди, чтобы получить один жалкий билет. Пустая трата времени. Как я и ожидал, место было отстойное. Я сидел в дальней части, на крайнем месте справа. Стереозвук до меня не долетал.

Рядом со мной сидела пожилая пара. Дама была в вечернем туалете, хотя еще даже не настало время для чаепития. Это были местные торговцы. Они держали пекарню. Их снабдил билетом мэр города, который таким образом обеспечивал себе переизбрание. Дама проводила время, разглядывая публику в поисках звезд, которые никогда не ходили на послеобеденные сеансы. Звезды ждали вечера, чтобы блистать и позировать фотографам. Моя соседка была разочарована, а ее супруг уже задремал. Пекари ведь рано встают.

В то время я совершенно не обладал кинематографической культурой. Никакой. Не знал ни черта. Я с трудом мог назвать имена актеров и совсем не знал имен режиссеров. Поэтому я был очень рад начать свое обучение с индийского фильма. Фильм шел с субтитрами на английском и французском языках. Замучаешься читать.

Это была история девушки, которая не вернулась домой. Семья беспокоилась, и длилось все это три часа десять минут. В итоге выяснилось, что она осталась ночевать у подруги. Конец. Что ж, хорошо, что между де Фюнесом и Кубриком осталось достаточно места для других.

Моя соседка ругала мэра и будила мужа. Я наблюдал, как поднимались сливки общества из первого ряда. Публика говорила о шедеврах, о том, что увиденное – полное дерьмо, о Золотой пальмовой ветви, о бедняге Сатьяджит Рае. Все это, конечно, едва слышно. Лично мне фильм показался интересным, непохожим на другие, но два часа я бы вырезал без проблем.

Билет всего на один фильм опустошил мой бюджет. Мне нужно было оставить немного денег, чтобы поесть.

Каждый день американцы устраивали в «Карлтоне» презентации, а когда говорят «презентация», имеют в виду бесплатное угощение. Я прихватил несколько проспектов и принял разочарованный вид, чтобы походить на настоящего участника фестиваля. Это совсем не работало, но на презентации кинокомпании «Фокс» я познакомился с парнем из охраны.

– Ты из какого полка? – спросил меня этот здоровяк. Меня выдала моя прическа.

– 13-й батальон альпийских стрелков, Шамбери, – ответил я, немного смущаясь, что так легко спалился.

– 11-й Барселонский. Я три месяца назад дембельнулся, – сказал он с дружеской улыбкой.

Парень дал мне несколько подсказок и назвал имена своих коллег, которые работали в «Ворнер Бразерз» и в «Юниверсал». Солидарность военных обязывает.

Благодаря ей я ел всю неделю. С ночевкой было сложнее. Первую ночь я провел на вокзале, на скамейке. Две следующие ночи я предпочел провести на пляже. Это было привычнее. Разве что коз на каннском пляже не было, только лисы, которые охотились до рассвета на куропаток, так что ночи у меня были короткие.

Днем я прошелся по улице Антиб и обнаружил там кинорынок. Иностранцы продавали свои фильмы на частных презентациях в уличных мультиплексах. Обычно там на входе были менее суровые охранники. Достаточно было сказать, что ты начинающий покупатель и потерял аккредитацию.

В зале все постоянно ходили взад-вперед. Покупатели смотрели картину десять минут, уходили, а через час возвращались. Японцы даже не присаживались, смотрели минут пятнадцать, стоя в проходе. Я сидел очень удобно, в середине седьмого ряда, как король.

Так я посмотрел все датские, чешские, новозеландские, ливанские и турецкие фильмы. Это было счастье. Не все фильмы можно было назвать шедеврами, но увиденное культурное многообразие взорвало мне мозг.

Кино не признает границ. С помощью кино можно сказать все на любом языке. Когда получается смешно, все смеются. Когда волнующе – плачут. Где бы это ни происходило. Если когда-нибудь мне дадут снять фильм, он будет для всех. Искусство должно быть народным. К черту элиту, которая отказывает мне в праве зайти в ее дворец.

Все оставшееся время я болтался возле «Блю-бара», модного места, где вся киношная тусовка делала вид, будто как раз работает над фильмом, который получит в следующем году Золотую пальмовую ветвь. Меня поразило это притворство, к которому сам я неспособен.

Несмотря на застенчивость, я умудрился социализироваться и даже сколотить небольшую группу приятелей. Молодые актеры, люди технических профессий, поклонники кино.

Когда наступал вечер, мне сложно было оставаться с ними, так как у меня не было аккредитации и нечем было оплатить свою долю в ресторане.

– Ты где ночуешь? – спросил меня один из них.

– Ну… на пляже, – честно ответил я.

Все были шокированы. Я понял, что теряю друзей. Но мне на помощь пришла молодая актриса:

– Можешь ночевать у меня, если хочешь. У меня большая квартира и очень удобный диван.

Я не осмеливался в это поверить, но у девушки был серьезный вид, она явно была щедрой и великодушной. Она снялась уже во многих фильмах, но я не видел ни одного. У нее были красивые светлые волосы, немного волнистые, и восхитительные голубые глаза. Еще у нее был очень высокий голос и необычное произношение, выдававшее в ней буржуазку.

Девушка не обманывала, квартира была роскошная. Очень скоро она переоделась в шелковую пижаму, немного вызывающую. На мгновение я заподозрил у нее какие-то намерения, но она вернулась в гостиную с парой простыней и помогла мне постелить постель. Ложная тревога. Эта девушка была просто добрым человеком.

Утром она приготовила мне вкусный завтрак, и у меня возникло ощущение, что я и вправду король. Она приютила меня еще на две ночи, так же просто и радушно.

К сожалению, я потерял ее координаты и забыл имя. Но через несколько лет увидел ее изображение – на афише фильма «Полина на пляже». Эта девушка стала знаменита. Eе звали Ариэль Домбаль.

Однажды, проходя мимо дворца, я столкнулся со старой знакомой: Мартиной Рапен, девушкой из Валлуара с голубыми волосами. В свои двадцать четыре она была все так же ослепительна. Мартина работала на съемках костюмершей. Она рассказала мне новости из Валлуара, а я ей – о моих брате и сестрах. Я был счастлив, что встретил ее, что обнаружил тонкую ниточку, которая связывала меня с моей семьей.

У нее было два билета на вечерний сеанс в большой зал дворца, и она предложила мне быть ее кавалером. Я помчался в камеру хранения забрать свой синий мундир, чтобы соответствовать дресс-коду. Мартина была в джинсах и серебристом мохеровом свитере. Но ее остановили на входе.

– В джинсах нельзя, – сказал ей пингвин с характерным марсельским акцентом.

Я понял, что вечер может окончиться фиаско, но Мартина не выглядела обеспокоенной.

– Подожди минутку, – сказала она.

Мартина сбегала в туалет, сняла джинсы, подтянула рукава свитера и подпоясалась шарфом как поясом. Под свитером на ней был маленький черный топ на бретельках. Она достала из сумки баночку с блестками и разукрасила себя ими. С ней произошла невероятная перемена, и теперь она была одета лучше, чем та булочница.

Пингвин пропустил нас, даже не моргнув глазом.

На этот раз места были прекрасные, сразу за сливками общества. Фильм назывался «Вопль», режиссера Ежи Сколимовского, с английским актером Аланом Бейтсом в главной роли. Прекрасный фильм. Странный. На выходе сливки снова шептались. «Это ветвь», «это провал», «это шедевр», «это под Тарковского».

Мартина пригласила меня переночевать у нее, но там было не так удобно, как у Ариэль. Я спал на подушках, которые уложил у окна, и завтрак пришлось готовить мне. Мартина была сама любовь, совсем как старшая сестра. Такая веселая, что все принимали ее за сумасшедшую. Просто она была полна жизни, таланта и любви.

Моя неделя прошла. Я забрал в камере хранения униформу и сел в поезд, который умчал меня в казарму Шамбери.

Едва я прибыл, как меня тут же вызвали к командиру. Он встретил меня с суровым лицом, лицом военного. Я сразу понял: он чувствовал, что его надули. Чувство его не обмануло, и я признал себя виноватым. А потом подробно рассказал о каннской неделе, стараясь передать то счастье, которое там испытал. На этот раз я действительно столкнулся с несколькими звездами и в мельчайших деталях описал ему эти встречи. Мой командир в конце концов заулыбался, и мы восхитительно провели время, словно я пережил все это за нас двоих.

Два месяца занятий завершились, но бумага, в которой было записано мое пожелание служить в особой кино-части, потерялась. Поэтому я должен был остаться в Шамбери еще на два месяца. Правда, меня освободили от шагистики – из-за отсутствия координации – и от стрельбы – так как допускать меня до нее сочли опасным. А поскольку я оказался также неспособным носить должным образом военную форму, военачальники не знали, куда меня девать. В конце концов я нашел себе место в бассейне: настоящий спасатель уехал на чемпионат Франции среди военных, поэтому я изо дня в день наблюдал за купанием рядовых, которые приходили группами по тридцать человек. Большая часть альпийских стрелков были местными, это были парни, которые родились на лыжах, в основном лесорубы и истопники.

Снег для них был родной стихией. Зато лесоруб в бассейне – это вызов гравитации, и даже когда они тонули, это заставляло их смеяться. Всю весну я провел в плавках, у кромки хлорированной воды, присматривая за кандидатами в утопленники. Едва у меня появлялось время, я писал. Записывал идеи, обрывки сцен, замыслы. Один из моих сценариев начал обретать форму. Он назывался «Камикадзе». Еще я написал сценарий для короткометражки, которую хотел снять сам, и мысль о том, что придется ждать еще полгода, была для меня невыносимой.

Призывникам полагался пятнадцатидневный отпуск, который можно было разбить на несколько краткосрочных отпусков. Но у меня были свои резоны. Я решил взять все пятнадцать дней подряд в конце августа. Я хотел снять историю про русалку. Если коротко, она звучит так: молодая девушка заманивает юношу в ночной клуб, а потом уводит на пляж. Там она превращается в русалку и забирает с собой свою жертву. Другой молодой человек становится свидетелем этой сцены, но, когда русалка приходит за ним, из любви к ней не противится своей участи. Как видим, тут уже недалеко до «Голубой бездны».

В качестве декораций я выбрал «Клуб» в Палинуро. Я хорошо знал место, и староста туристской деревни был готов меня принять. Кроме того, моя приятельница Коко была там хостесс, и она могла сыграть роль русалки.

Я достал со своей историей Патрика Гранперре, и тот согласился мне помочь. Он взялся собрать необходимую команду, а главное – оборудование для подводных съемок. Мы договорились, что эти два дня группа будет работать не за зарплату, а за последующие пять дней отдыха в «Клубе». Это была сделка.

Из Шамбери я добрался в Палинуро на поезде. В «Клубе» я сделал необходимые приготовления, технические выкладки и заставил Коко репетировать. Среди сотрудников я попытался найти исполнителя роли жертвы, но все они были один другого хуже. Что ж, я сам сыграю эту роль. Патрик приехал со съемочной группой, в общей сложности их было шестеро. Патрик отвечал за кадр. Доминик, его жена, – за режиссерский сценарий, костюмы и грим. Помощник оператора, который заикался, киномеханик, который хрипел, осветитель, который постоянно скандалил, и дебютант режиссер-постановщик. Это былакоманда мечты.

К тому же Патрик явился с плохими новостями. Во-первых, он не нашел звуковую камеру. У него был «Камефлекс», который издавал шум стиральной машины. Звук придется писать потом. Это не страшно, потому что он не взял с собой звукооператора. Во-вторых, его подвел приятель, и мы оказались без камеры для подводных съемок. Это сильно меняло дело, учитывая, что половина съемок должна была проходить под водой. Патрик предложил отказаться от этой работы и просто недельку отдохнуть. Не вопрос.

Я за ночь переделал сценарий, стараясь убедить себя, что моя новая история лучше предыдущей. И съемки начались. Черно-белое изображение. Формат 1.66.

Я хотел широкий объектив, но ассистент оператора забыл перед отъездом сменить объектив «Камефлекса». Я исполнял роли режиссера, актера и техника, поскольку переносил оборудование, так как у механика болела спина и он не мог ничего поднимать, кроме стаканчика с анисовым ликером после семи вечера.

Патрик играл в нашу игру, строил кадр и наставлял меня как актера. Он даже договорился со своей группой сократить отдых и снимать на один день дольше.

Через три дня у нас было полсотни отснятых планов. Я раздулся от гордости как индюк. Патрик уехал в Париж, чтобы проявить в лаборатории пленку.

Что касается меня, то я немного насладился морем, прежде чем вернуться к моим лесорубам.

* * *

Однажды вечером на следующей неделе я помчался на вокзал Шамбери, единственное место, откуда можно было позвонить по телефону-автомату. Я набрал Патрика, чтобы узнать у него о пленках. Все хорошо проявилось, картинка получилась красивая и четкая. Наконец-то я почувствовал облегчение.

Благодаря своей настойчивости я в итоге нашел монтажера, которая согласилась бесплатно делать эту работу, но только в выходные, так как в рабочие дни она монтировала полнометражный фильм. На выходные, если не дежурил, я устремлялся к ней в Париж. Монтажный стол стоял у нее в гостиной. Эта работа меня увлекала. Это было похоже на писательство, просто слова заменили образы.

Со звуком и микшированием все обстояло сложнее, я не мог этим заняться, пока служил в этой долбаной армии. Спасатель вернулся с чемпионата с пустыми руками, но это не означало, что он все потерял, ибо за ним сохранилось его место. Ничего страшного, мой командир подобрал мне подходящее занятие: я стал киномехаником.

Теперь я замещал парня, который отслужил свой срок.

– Ты умеешь пользоваться угольным проектором?

Я пожал плечами с таким видом, будто всю жизнь только этим и занимался.

– Отлично! – сказал парень, оставил мне инструкцию на три страницы и рванул в родные горы.

Как придурок, я вначале принялся искать мешок с углем и перчатки, чтобы не запачкать руки. В итоге выяснилось, что угольными были два маленьких стержня, которые фиксировались в аппарате на двух разных концах. Когда через них проходил ток, возникала мощная и очень яркая электрическая дуга. Чем больше угля расходовалось, тем больше нужно было сблизить стержни, вращая колесико, в противном случае интенсивность свечения экрана уменьшалась. Мне не хватало только кепки, чтобы походить на Нуаре в фильме «Кинотеатр "Парадизо"». Большую часть времени я крутил фильмы для новобранцев. Моим любимым был фильм об атомной бомбе, где объяснялось, что, для того чтобы наверняка защитить себя от поражения, надо лечь на пол лицом вниз. Неплохо сказано. Сам бы я никогда не догадался.

Мне хотелось заорать, что самый надежный способ – просто не нажимать на кнопку.

По пятницам я должен был ездить в военную фильмотеку в Гренобле, чтобы забрать фильм для тех, кто оставался на выходные без увольнительной.

Каталог был очень тонкий, а копии в отвратительном состоянии. И ни одного фильма с Каннского фестиваля. Выбор фильмов был в диапазоне от Жерара Ури до Филиппа Клэра[37].

Однажды в пятницу мне сказали, что кинотека закрывается на инвентаризацию, и направили меня к частному арендатору. Его каталог был значительно шире.

Вернувшись в казарму, я встретил своего капрала, антильца, который оставался здесь в выходные, так как жил в Пуэнт-а-Питре.

– Надеюсь, вы привезли нам вестерн, как я вас просил, – сказал он со своим характерным островным акцентом.

– Конечно! Лучший из вестернов. Он называется «Дзета», – ответил я.

– «Дзета» – это как «Зорро»? – немного скептически спросил он.

– Да, как «Зорро», – заверил я.

Воскресный показ прошел неважно. Надо признать, что «Дзета» – отнюдь не лучший вестерн Коста-Гавраса[38]. Капрал обвинил меня в подрывной деятельности. Из киномеханика меня перевели в теплотехника. Моя новая работа заключалась в том, чтобы менять два огромных газовых баллона, что стояли возле каждого здания, и обеспечивать подачу тепла.

К несчастью, однажды в пятницу, слишком взволнованный мыслью о предстоящем монтаже, я забыл поменять баллоны перед отъездом в Париж. Двести неудачников провели выходные в казарме при температуре +10 °C, как будто остаться на выходные дежурить было недостаточным наказанием. Меня отстранили от исполнения и этих обязанностей, из теплотехника я перешел в категорию бездельника в спортивном костюме.

В армии я не служил ничему и никому, в конце концов меня оставили в покое и дали заниматься единственным делом, которое меня интересовало: я уселся за письменный стол.

– 11 –

Был канун 18 марта, когда мне должно было исполниться двадцать лет. У меня была увольнительная на выходные, и я решил проведать маму и ее семью. Они по-прежнему жили в Сене-и-Марне, но переехали немного дальше, в еще более богатый дом. Дела у Франсуа шли хорошо. Это место называлось Пти-Париж, Маленький Париж.

На Лионский вокзал поезд, как обычно, опоздал, и я пропустил свою пересадку на Куломье на Восточном вокзале. Тогда я сел на 23-часовой поезд и доехал до Гретца. Мне оставалось преодолеть всего километров двадцать, чтобы добраться до места. Автостопом. Часовая стрелка миновала цифру 12, мне официально исполнилось двадцать лет, и, хотя я стоял с поднятым вверх большим пальцем вытянутой руки на обочине небольшой проселочной дороги, на моем лице играла широкая улыбка.

Передо мной остановился дальнобойщик. Он с трудом боролся со сном, и ему нужен был кто-то, с кем можно было поболтать. Я рассказал ему, как служу в армии, он рассказал, как служил в Алжире. Мой попутчик высадил меня на повороте. Мне оставалось пройти всего четыре километра вдоль замерзших свекольных полей. Было уже два часа ночи, и я понимал, что никто в такой час не поедет по этой дороге. Но мне было плевать, мне исполнилось двадцать, луна сияла, воздух был свеж, а свекольные поля покрыты снегом. Жизнь была прекрасна.

Около четырех утра я добрался наконец до дома. Первым поздравил меня с днем рождения Джерри. Я заварил себе чаю и смотрел, как светлеет небо, но усталость взяла свое, и я решил немного поспать. Через два часа я услышал, как во дворе завелся мотор машины. Я быстро оделся и спустился вниз. На кухне никого не было, но мама как раз вбежала с улицы, видимо, что-то забыла, уходя.

– Ах! Ты тут? Мы не хотели тебя будить. Мы уезжаем на юг. Собираемся подписать договор на покупку нового дома. Здорово, правда? Вернемся в воскресенье вечером. С днем рождения! – пробормотала она, разыскивая ключи.

В воскресенье вечером я как раз буду в поезде, но я не успел этого сказать, ей уже сигналил Франсуа. Мама исчезла, с едва заметной смущенной улыбкой. Я слышал, как заскрипели ворота и от дома, как всегда, на полной скорости отъехала машина. На столе лежала записка с поздравлением, которую я заметил издали. А рядом – худший из подарков: чек. Я предпочел бы цветок, яблоко, рисунок. Я предпочел бы все что угодно, только не чек. Я порвал его на тысячу клочков, даже не взглянув. У меня свело живот, а по щекам, без спроса, текли слезы.

Мне исполнилось двадцать лет. Я застрял в армейском бараке, в месте едва мне знакомом, в пятнадцати километрах от ближайшего города, где у меня опять-таки не было ни единого друга. Моя мать отправилась на юг, а отец находился на востоке. Даже Джерри вздыхал в своем углу, так ему было меня жаль.

Битый час просидел я за кухонным столом, плача и глядя на клочья моего чека. В таких случаях необходимо набраться терпения и ждать, когда пройдет гроза, чтобы машина снова завелась. Как это часто бывает, меня заставил двигаться голод. Был уже полдень. В холодильнике оставались лишь объедки, но я не намерен был сдаваться. Мне исполнилось двадцать, и я хотел не просто поесть, но отпраздновать это событие.

Я спустился в подвал, где стоял морозильник, достал из него отличного двухкилограммового лангуста, которого Франсуа запас на Рождество, и большой пакет малины.

Пока лангуст кипел в подсоленном масле, я приготовил себе малиновый пирог. Сварил пасту, заправив ее небольшим количеством соуса, красиво накрыл на стол и угостил себя целым лангустом. Затем установил двадцать свечек на малиновом пироге. Одно мгновение я смотрел на маленькие язычки пламени, плясавшие в мою честь. Я даже слышал их потрескивание, такой тяжелой была тишина в доме.

– С днем рождения, – сказал я себе немного дрогнувшим голосом.

Пирог получился отличным, так сказал мне Джерри. Правда, он не лез в горло, и я с трудом его глотал, даже с ванильным мороженым. Я оставил на видном месте три куска, рядом с клочьями чека, и в свою очередь черкнул пару слов: «Спасибо за все».

Потом бросил на дно сумки несколько чайных пакетиков и отправился в Шамбери на целый день раньше срока.

* * *

Меня демобилизовали 6 апреля, на пять дней позже моих товарищей. Я сдал униформу и уже в штатском в последний раз пересек плац. Ноги подгибались от страха, что меня не отпустят. В нескольких метрах от выхода с территории части какой-то голос выкрикнул мое имя, и сердце сжалось от страха. Ко мне неторопливо приближался мой командир. Я опасался худшего.

– Рядовой Бессон, удачи и снимайте нам прекрасные фильмы!

Руки у меня опустились. Впервые кто-то подбодрил меня, одобрив мой выбор. На глаза навернулись слезы.

– Благодарю, мой командир.

Едва миновав проходную, я ускорил шаг и шел все быстрее и быстрее, пока не побежал как угорелый. Я не хотел оборачиваться, не хотел, чтобы меня окликнули, я хотел просто убежать и забыть.

Приехав на вокзал, я сел в первый попавшийся поезд. Тот, что до Парижа, должен был отправиться через два часа, но я не хотел ждать, мне было слишком страшно, что меня найдут. Это сержант так травмировал меня, когда я покидал казарму.

– Вы завершили вашу службу, но не забывайте, что еще в течение полугода вы будете оставаться резервистом, – с садистской улыбкой бросил он.

– И что это значит? – наивно спросил я.

– Это значит, что у вас двенадцатимесячная подготовка, и вы будете в первых рядах в случае военного конфликта!

Напрасно я объяснял ему, что киномеханик-теплотехник будет в таком случае бесполезен, где бы ни произошел конфликт, сержант продолжал настаивать на моем статусе резервиста. Первый же поезд отвез меня в Лион, где я два часа ожидал поезда до Парижа.

Ничего страшного, ожидание в Лионе – это уже роскошь. Как только добрался до Парижа, я позаботился о том, чтобы завершить мой короткометражный фильм. Благодаря нескольким специалистам, которые бескорыстно взялись мне помогать, я смог монтировать фильм по ночам, в нерабочее время. Патрик Гранперре был коротко знаком с киномехаником «Одителя», и тот устроил мне показ. Я психовал, как бешеная муха. Патрик приехал со своей женой Доминик, которая была главным монтажером. Так как возвращался с рабочей встречи по поводу другого фильма, он привел с собой нескольких приятелей в качестве экспертов. Это был первый официальный показ моего первого короткометражного фильма. Фильм начался. Черно-белое изображение. Звук. Музыка. Все было как надо. Я был настоящим режиссером-постановщиком. Все в порядке. У меня на глаза навернулись слезы, а на губах блуждала довольная улыбка. Я это сделал. Все представлялось мне совершенным, за исключением, пожалуй, актера, занятого в главной роли. У него были слишком короткие волосы, правда, никто не знал, что на время съемок он прибыл из армии. Через двенадцать минут фильм закончился, в зале вновь загорелся свет, а у меня на губах все еще блуждала идиотская улыбка.

– Ну и как? – спросил я Патрика, готовый выслушать похвалу.

Но прочесть что-либо по его лицу было невозможно. Доминик что-то искала в своей сумочке, а их друзья уже ушли.

– Пойдем пропустим по стаканчику, – мягко предложил Патрик.

Мы зашли в кафе и заказали выпивку. Мы говорили обо всем, кроме фильма. Я уже потихоньку начал бледнеть и превращаться в студень. По доброте душевной Патрик не дал мне долго агонизировать.

– Люк, если ты хочешь остаться в этой профессии, есть кое-что важное, о чем ты должен знать.

Я уже весь обратился в слух, я так нуждался в советах, наставлениях.

– Когда нечего сказать, надо заткнуть пасть, – простодушно бросил он.

Его фраза упала, как нож гильотины, так что я даже не успел понять, в чем меня упрекают. Это был не приговор, а экзекуция. Патрик допил свой кофе, похлопал меня по плечу и исчез.

Я брел по Парижу в сторону вокзала. Я прокручивал в голове всю историю от начала до конца. Я должен был понять свои ошибки, знать, в какой момент я их сделал. Сценарий. Я изменил его в последний момент. Это была ошибка. Мне больше хотелось снять фильм, чем рассказать историю. Ошибка. Я хотел доказать, что способен снимать. Ошибка. Всем плевать. Люди хотят историю, которая строится по определенной логике. Моя история основана на воде. Кастинг был неудачный, особенно на исполнителя главной роли. Я не актер. Ошибка. Технически нарезка фрагментов была бессвязной. Не стоило строить красивых фраз ради красивых слов. Ошибка. Постепенно я понял…

Если я выдержу это испытание, мой следующий фильм будет лучше. Я добрался до станции Гретц ровно в полночь, самое время, чтобы найти дружелюбного дальнобойщика. В три утра я оказался дома. Спать я не мог. В голове у меня все клокотало, а кости ломало, как при гриппе. В пять часов я принял решение. Я взял с камина бутылку с алкоголем, положил кассету посреди сада, обрызгал из бутылки и поджег. Никто никогда не увидит этот фильм. Это не страшно, ничего значительного я в нем не сказал.

Через несколько дней я снова увиделся с Патриком и поблагодарил его за оплеуху. Это могло разрушить мою жизнь, но я решил продолжать, умерив амбиции, а главное – учиться ремеслу. Патрик улыбнулся и положил руку мне на плечо. Я принял решение, которого он ожидал, и он пообещал взять меня к себе ассистентом, когда будет снимать.

А пока у него были проблемы с короткометражкой, которую он никак не мог продать. Фильм был довольно удачным, но в нем снялись два никому не известных актера, Франсуа Клюзе и Кристоф Малавой. Мне очень нравился фильм, и я предложил Патрику съездить в Канны, чтобы его продать. Моя решимость вызвала у него улыбку, и он вручил мне копию.

У моей матери была подруга, которая жила в Каннах. Я ее не знал, но она любезно предложила приютить меня на время фестиваля, от которого сама бежала, как от чумы.

Так что я сел в поезд, который шел на юг, и отправился по адресу, записанному у меня на бумажке. День уже погас, дома стали темными прямоугольниками, заметными на фоне холмов. В первый момент я решил, что ошибся, потому что дом, который я нашел, смахивал на жилище в «Великом Гэтсби». Однако метрдотель в белых перчатках любезно приветствовал меня. Лачуга была огромной, с видом на сиявший в ночи Каннский залив. Мне предоставили роскошную комнату с висевшими на стенах картинами известных художников.

Только утром я смог увидеть истинные размеры здания, когда солнце проникло сквозь огромные окна и осветило высокие потолки. Настоящие декорации для фильма.

Метрдотель приготовил мне королевский завтрак. Я сидел один за огромным столом. Все стулья, кроме моего, были в чехлах. Это было великолепно, но все же у меня возникло ощущение, будто я трапезничаю на кладбище.

Я поблагодарил метрдотеля и объяснил ему, что чувствую себя немного неловко в этой роскоши и предпочел бы обедать на кухне вместе с ними, если они не возражают. Метрдотель улыбнулся и во все время моего пребывания перчаток больше не надевал.

В этот приезд мне не терпелось часами стоять в очереди и бороться за плохонький билет. Но я нашел намного более легкий способ попасть во дворец.

Грузовик телеканала «Франс 3» регулярно парковался у заднего фасада. Это напомнило мне киностудии в Бийанкуре. Я поднялся по маленькой лесенке сзади грузовика и перепрыгнул на задний двор, куда выходят двери из большого зала. Нужно было только хорошенько разведать, когда по расписанию кончаются сеансы, а потом смешаться с выходившей после сеанса толпой, чтобы туда проникнуть. Благодаря такой системе я мог смотреть фильмы каждый день. «Волосы» Милоша Формана, «Жестяной барабан» Шлёндорффа, «Норму Рэй» Мартина Ритта, «Сестры Бронте» Андре Тешине, «Дни жатвы» Терренса Малика, «Дорогого папу» Дино Ризи, а главное – «Апокалипсис сегодня» Фрэнсиса Копполы. Это был богатый урожай, и я заглотил его целиком. Чем больше я видел хороших фильмов, тем чаще я спрашивал себя, как мог я на что-то претендовать с моей короткометражкой. Одной решимости недостаточно. Нужны знания. Но главное – нужно научиться использовать каждый предмет из этого гигантского инструментария. Дом не строят с помощью гвоздей и молотка. Вначале изучают местность, ветра, почвы. Затем очередь доходит до материалов, их свойств и способов их применения. Затем делается проект в зависимости от предназначения, целесообразности, инсоляции. Фильм – это архитектура. Вот что я понял, увидев все эти шедевры. Я буду учиться, а когда состарюсь, построю свой дом, сниму свой фильм. А пока мне следовало продать короткометражку.

Я обошел абсолютно все продюсерские конторы, и везде мне отказали. За одним исключением: речь о Ксавье Желене, сыне великого Даниэля, замечательном актере. В силу своей молодости и того, что был новичком в ремесле, Ксавье еще не научился отказывать. Минут десять мы поболтали. Он пообещал мне посмотреть фильм в Париже. Фактически я повидался со всеми, но никто не удосужился посмотреть фильм. Раньше я думал, что Канны для того и существуют, чтобы смотреть фильмы. Но каждый день нам есть чему поучиться.

В итоге в Париже мы собираемся встретиться в Каннах, но в Каннах такое светопреставление, что мы договариваемся встретиться в Париже, в спокойной обстановке.

Фестиваль – это четыре четверти. Люди приезжают туда на четверть для того, чтобы провести время на солнце, на четверть для того, чтобы показать себя, на четверть чтобы повеселиться и на четверть – смотреть кино.

В эти дни на набережной Круазетт дефилируют старлетки, торгуют воздухом французы, работают американцы и покупают выходцы из Азии. Самые счастливые на фестивале – продавщицы темных очков. Самые несчастные – официанты на террасе, которые уже через три дня на дух не переносят парижан.

На пляже я слонялся от бара к бару в поисках возможного покупателя, который попался бы в мои сети. Я практически случайно наткнулся на Пьера и Марка Жоливе, которых встречал в «Клубе» с моим отцом. Пьер оказал мне очень теплый прием. Отец много занимался с ними, для Пьера это была возможность отблагодарить. Он представил меня своим спутникам: Диане Кюрис, пользовавшейся феноменальным успехом после выхода «Мятной содовой»; Александру Аркади, ее компаньону, который только что успешно выпустил «Порыв сирокко»; его брату, художнику-декоратору; Жан-Клоду Флери, успешному продюсеру; а также Морису Иллузу, бывшему тренеру «Клуба», который несколько сезонов работал с моим отцом; теперь он был занят в кино.

Среди них был еще один человек из «Клуба», отвечавший там за спорт: Эли Шураки. Он только что снял свой первый фильм с Ричардом Берри, который тоже присоединился к нашему столику. Впервые я осознал, что сижу за большим киношным столом. Они говорили только о фильмах, проектах и актерах. Я попытался принять участие, но мне нечем было поддерживать разговор. Со мной в основном говорили о моем отце и о том, как он великолепен.

Я молча кивал. Я немного рассказал о короткометражке, которую продавал, но главное – говорил о Франсуа Клюзе, которым восхищался. Кажется, мне удалось заинтересовать Диану Кюрис (она пригласила Франсуа в свой следующий фильм). За несколько часов передо мной прошел весь французский кинематограф. Все обнимались, поздравляли друг друга. Актеры демонстрировали себя, продюсеры говорили о деньгах, актрисы переодевались, журналисты выуживали информацию, а оппоненты пытались начистить друг другу физиономию. Я присутствовал на спектакле. Я попытался предложить себя в качестве ассистента режиссера, но это высокооплачиваемые места, так просто на них не попасть. Пьер оставил мне свои координаты и предложил увидеться в Париже. Он был единственным, кто обратил на меня внимание, и мне это было приятно.

В последний день на Круазетт все разделились во мнениях: «Апокалипсис сегодня» и «Барабан» были явными претендентами на «Ветвь». Мне очень нравились оба фильма, их мощь и напряжение. Это два совершенно разных лица войны, которые тем не менее вместе отлично показывают ее сущность.

Мы выпивали на террасе с Морисом Иллузом. Он познакомил меня с ассистентом режиссера Режисом Варнье. Когда первый ассистент встречает второго ассистента – это примерно то же самое, как если бы Тайгер Вудс подбирал себе кедди[39]. Режис быстро глянул на меня поверх темных очков. Морис пытался вовлечь меня в беседу, но я не умею себя продавать. Потом Режис заговорил о фильме, который хотел посмотреть. По счастливой случайности один приятель, помощник пресс-атташе, на предыдущей неделе пригласил меня на показ для прессы именно этого фильма.

– Да ну? Узнаю манеру, – саркастически бросил мне Режис.

– Какую манеру? – спросил я.

Тон Режиса сделался откровенно насмешливым, почти оскорбительным.

– Типа: да, я видел этот фильм раньше всех, на частном просмотре.

Изображая меня, он говорил пошлым и претенциозным тоном.

Кровь ударила мне в голову. Я не терпел, чтобы меня оскорбляли.

– А что ты хотел, чтобы я сказал? Что я не видел этот фильм раньше тебя? Чтобы польстить твоему самолюбию? – ответил я.

Разговор пошел на повышенных тонах, страсти накалились, и меньше чем за две минуты из кинофилов мы превратились в двух петухов на птичьем дворе. Мне уже доводилось драться с тридцатикилограммовыми морскими окунями, и этому каннскому попугаю было меня не испугать.

Морис попытался свести все к шутке, но мы распалились. Вместо того чтобы обменяться телефонами, мы обменялись ругательствами, и я ушел.

Каннский фестиваль великолепен, но там все наэлектризованы и моментально переходят от отчаяния к бурной радости. Все здесь обострено, все чрезмерно. Фотографы вас либо преследуют, либо игнорируют. Это как в джунглях, только жестче. К счастью, фестиваль завершился, и все убрали свои черные очки. До следующего фестиваля.

Когда я вернулся в Париж, Патрик предложил мне работу стажером на съемках рекламы на юге Франции. Единственное условие – нужно было иметь права и машину. У меня не было ни того, ни другого.

– Нет проблем! – ответил я, и мне назначили встречу в ближайший понедельник.

У меня было пять дней, чтобы получить права. Теорию я сдал, но уже дважды провалился на экзамене по вождению. Водить меня учил Франсуа. Поэтому у меня была манера вести машину на обычной дороге, как на гоночной трассе. Я помчался к моему экзаменатору и, как мог, принялся его убеждать. Мое будущее и моя жизнь зависели от него. Мне непременно нужно получить в пятницу права. В конце концов моя наглость его развеселила. Он нашел для меня время в своем графике, и через сорок восемь часов мне вручили права. Оставалось только уговорить маму одолжить мне свой «Фольксваген Гольф». Ее было намного сложнее убедить, чем преподавателя из автошколы, и в конце концов она сказала мне фразу, которую я так боялся услышать:

– Спроси у Франсуа.

Напрасно я объяснял ей, что это мой шанс, что такая возможность больше не подвернется, что я умру, если ее упущу, а главное – что, может быть, пришло время поддержать меня, но моя мать была неумолима, и в итоге мне пришлось обратиться к Франсуа, который сказал, что на мое имя нет страховки и тэ дэ и тэ пэ. Мне казалось, что я стою перед автомехаником, который объясняет мне, что замена свечи зажигания приведет к замене двигателя.

Я попытался втолковать ему, что почище его нуждаюсь в страховке. Я сказал, что существуют два вида рекламы, которые снимают совершенно разные режиссеры, Жан-Клод Бриали и Робин Дэвис, два великих кинематографиста того времени. Если у меня все получится, это станет моим входным билетом для работы над полнометражными фильмами, прямым доступом в первую лигу. Но Франсуа было плевать, он не знал ни одного из тех имен, что я назвал. Никакой страховки, никакой машины. Мама с его решением согласилась. То есть ни машины, ни съемок. Меня охватила глухая ярость. Я не мог поверить, что моя карьера прервется из-за какой-то страховки на автомобиль. Почему бы этой скотине не арендовать для меня недорогую машину? У него есть деньги, он только что купил дом на Лазурном берегу, чтобы проводить там несколько месяцев в году. Мама вошла в гостиную, одетая как буржуазка, из чего я заключил, что они собираются обедать у родителей Франсуа.

Франсуа предложил было подбросить меня до вокзала. Не по доброте душевной, а потому, что ему не нравилось, когда я оставался в доме один. Он не зря беспокоился: едва его «Мерседес» завернул за угол, я схватил ключи от «Гольфа», сел в машину и уехал.

Через девятьсот километров я оказался на окраине округа Ниццы. Машины для съемок были припаркованы в тени огромных платанов. Сверчки притихли, а солнце уже припекало.

Встретил меня Патрик. На съемках он отвечал за производство. Патрик представил мне своего второго режиссера, которым оказался не кто иной, как… Режис Варнье. Жизнь бывает порой жестокой. Я порвал со своей семьей, оказался в девятистах километрах от дома, и вот сейчас потеряю работу, причем раньше, чем к ней приступил.

Режис встретил меня хищной улыбкой. Так улыбается кошка, здороваясь с мышкой. Он не собирался ничем со мной делиться, но, поскольку я к такому привык, все шло хорошо. Мне следовало доказать ему, что я эту работу заслужил. К счастью, Жан-Клод Бриали был ко мне расположен. Я чувствовал, что он хотел поймать меня в свои сети, но не был склонен к таким играм. Я играл только своей жизнью, и это все. Я носился по съемочной площадке днями напролет, с пяти утра и до полуночи. Я отвечал «хорошо» на все просьбы и выполнял их раньше, чем от меня этого ожидали. Я все время улыбался и вообще не ел. Самое большее, что я мог еще сделать, – это умереть. Режис с явным удовольствием давал мне невыполнимые задания, но я выполнял их все.

Бриали увидел фонтан в центре старой провансальской деревни:

– О! Было бы здорово, если бы из фонтана била струя воды.

Мы снимали рекламу сыра, и никакого фонтана в раскадровке не было.

– Нет проблем, – сказал я, и Бриали одарил меня влюбленной улыбкой.

– У тебя двадцать минут, – добавил Режис, который знал, что эта задача невыполнима, так как фонтан уже лет сто не работал.

Я помчался, сам не зная куда и зачем.

Замерил расстояние между фонтаном и первым источником воды: сорок метров до крана в пекарне; сорок метров – это два двадцатиметровых шланга. Я обошел все окрестные сады в поисках шлангов. Потом стащил у ассистента оператора рулон клейкой ленты и соединил шланги.

Бриали установил камеру. Я незаметно подошел, чтобы глянуть в кадр. Шланг я протянул за фонтаном, чтобы его не было видно в кадре, прямо по земле и подключил к крану в пекарне. Из фонтана хлынула вода. Во всяком случае, так это выглядело в кадре. У меня это заняло двенадцать минут. Бриали развеселился.

– Ну, ты далеко пойдешь, – сказал он серьезно и добродушно.

Это все равно, как если бы Цезарь поднял вверх большой палец. Режис ничего не сказал, он считал очки.

* * *

Через два дня сменились сыр и режиссер. Робин Дэвис был настоящим профи. Он разбирался в музыке. Был обходителен со всеми, точен в своих требованиях и педантичен в работе с актерами. Жан-Клод был более легким, более женственным. Робин был настоящим мужчиной, и съемочная площадка у него вращалась, как швейцарские башенные часы. Этот парень знал свое дело и ничего не боялся, кроме как летать на самолетах. Он приехал из Парижа на поезде и на поезде же собирался уезжать.

В последний день съемки немного затянулись. Робин ничего не упускал, он хотел, чтобы все до последнего планы получились идеально. Доминик, исполнительный продюсер, попросил меня быть наготове с моим «Гольфом». Поезд режиссера отходил от вокзала в Авиньоне в 17:05. Ему нельзя было опоздать.

Я тут же отправился в дорогу, заправил бензином полный бак и засек 23 километра, расстояние, которое отделяло нас от вокзала. Вернувшись, я положил чемоданы Робина в багажник и дал задний ход, чтобы как можно ближе подобраться к съемочной площадке. Но режиссер-постановщик все еще снимал. Он делал дубль за дублем, недовольный работой актера. Было 16:30. Робин ничего не упускал из вида, он решил снять последний план для монтажа.

Исполнительный продюсер покрылся потом. 16:40. Мотор моего авто работал. Робин немного разозлился, и актер наконец выдал ему то, что он хотел. Конец съемок.

Режиссер попрощался со всеми и быстренько запрыгнул в мою машину. Было 16:45.

Я так резко стартовал, что осыпал всех гравием. У меня всего неделю были права, но я десять лет ездил с профессиональным гонщиком. Такое бесследно не проходит.

Робин, сидя в машине, держался за все, за что мог уцепиться.

Заряженный «Гольф» несся вперед по дороге местного значения, которая была не шире галстука. Робин начал потеть.

– Мы не успеем, уже слишком поздно. Это не твоя вина. Ты можешь убрать ногу с педали. Я поеду на следующем поезде, – говорил он, видимо, чувствуя, как живот свело от страха.

Но мне дали задание, и я готов был скорее умереть, чем не выполнить его.

– Успеешь ты на свой поезд, – ответил я, сосредоточенный, как астронавт.

Мы сделали ряд крутых виражей, к которым я был готов, потому что заприметил их издали. Вжав педаль в пол, я контролировал ситуацию, не переходя на скольжение. Робин стал звать маму. Его нога искала тормоз, но педаль тормоза была у меня, и я к ней не прибегал. Робин по-детски сморщил лицо.

– Останови, пожалуйста, я не хочу умирать! – выдохнул он.

Но я его не слушал, так как мы только что въехали в город и мне нельзя было ослабить внимание. Признаюсь, красный свет я игнорировал, но и напрасно не рисковал. Мы домчались до вокзала. Припарковав «Гольф» на тротуаре, я схватил багаж Робина и побежал на перрон. На вокзале как раз объявляли об отправлении поезда до Парижа. Я забросил в поезд чемоданы, а за ними и Робина.

У нас не оставалось времени попрощаться, двери поезда закрылись, и он тронулся.

Я смотрел сквозь стекло на его смущенное лицо. Руки у него еще дрожали, но он поднял большой палец и послал мне растерянную улыбку.

Возвращался я вполне спокойно. Дорога заняла у меня сорок минут. Это было обычное время. Рабочие все еще разбирали съемочную площадку и переносили оборудование в грузовики. Доминик встретил меня улыбкой:

– Ну как?

– Он в поезде, – ответил я не без лихости.

Мы уселись на террасе, и он предложил мне чаю. К нам присоединился Режис Варнье. Напряжение начало спадать и с него.

– Признаюсь, мое первое впечатление не было благоприятным, но ты отлично справился. Держи, вот мои координаты, – сказал он добродушно.

Я был тронут. Целую неделю я работал как одержимый и не спал ночами в надежде услышать эти слова.

Пользуясь случаем, я извинился за свое агрессивное поведение в Каннах. Он засмеялся, и атмосфера разрядилась, а солнце тем временем исчезло за платанами.

Впервые у меня появилось чувство принадлежности к семье киношников. Это была моя семья. Кучка психов, готовых убиваться ради сыра и живущих одними эмоциями, которые они ловят и фиксируют на пленке – для вечности.

Возвращение домой представлялось мне непростым, но удача была на моей стороне, так как я вернулся в День матери, с огромным букетом цветов. Мама не осмелилась улыбнуться. Она хотела казаться суровой, но цветы были прекрасны, а ее сын цел и невредим. Она обняла меня и поцеловала. Я даже немного загордился. Мы сели пить чай, и я начал говорить. Теперь мне наконец было что рассказать. Мама задала мне множество вопросов. Франсуа – только один:

– Ты хотя бы машину не разбил?

– Нет, и я помыл ее сверху донизу, – дружелюбно ответил я.

Такие ответы никогда его не удовлетворяли. Он вышел во двор и вместо того, чтобы осмотреть салон, открыл капот. И тут же вернулся в дом с воплями о том, что в моторе песок, а всюду морская соль, и машину можно выбросить на помойку. Это не человек, а ищейка, Шерлок Холмс с двигателем внутреннего сгорания. За три дня до этого я действительно заехал на пляж, и на машину попали брызги. Но даже после пробега в тысячу километров и капитальной мойки эта свинья была способна найти трюфель.

С того дня он всегда держал при себе ключи от всех своих автомобилей.

* * *

Диана Кюрис работала над своим новым фильмом с участием Франсуа Клюзе. Я всячески старался попасть в съемочную группу, но ничего не вышло. Ее группа была укомплектована, а в списке претендентов-стажеров передо мной значились двести человек. Патрик Гранперре снимал в качестве второго режиссера с Морисом Пиала. К сожалению, там тоже места для меня не нашлось, но Патрик попросил меня оставаться в резерве. Морис был известен тем, что разгонял свою группу каждые две недели, и мне могла представиться возможность войти в очередной состав. Бинго. Команда сменилась. Я прибыл на съемочную площадку в качестве неоплачиваемого стажера без контракта. Это не имело значения, поскольку к тому времени, когда контракт будет оформлен, можно было оказаться уже уволенным.

Фильм назывался «Лулу». Главные роли там играли Жерар Депардье и Изабель Юппер.

В восемь утра вся съемочная группа поджидала Мориса в загородном павильоне. Он прибыл в полдень и стал смотреть декорации. Ничто его не вдохновляло. Похоже, у него была депрессия длиною в год.

– Это все дерьмо, – бросил он Патрику, и тот кивнул.

В крошечном садике его заинтересовали только две вишни с набухшими бутонами. Морис потребовал у бригадира осветителей, чтобы тот выставил свою технику и вишни зацвели. Рабочие установили гигантские прожекторы на 15 киловатт и обеспечили бедным вишням полив. Тем временем Морис отправился обедать в кафе напротив. Всю трапезу он непрестанно плакался Патрику, который выслушивал его с ангельским терпением. Через два часа Морис пришел проверить вишни, они зацвели, но были полумертвыми от жары. Конец смены. Морис, брюзжа, уехал, а мы остались собирать оборудование. Камеру даже не пришлось доставать из коробки.

Исполнительный продюсер глотал слезы. Он должен был найти другой павильон. Морису не нравился ни этот, ни какой-либо еще из тех двадцати пяти, что ему предлагали каждое утро. Один за другим Морис швырял на пол поляроиды, кляня павильоны и продюсера за его хреновый вкус. Патрик отвечал за общую ситуацию, я – за носовые платки для продюсера, который был безутешен.

Патрик попросил его принести из дома поляроид, более легкий и не такой дорогой. Исполнительный продюсер выбрал один и передал его Патрику. На следующее утро, в перерыве между двумя походами в кафе, Патрик подошел к Морису.

– Кстати, сегодня утром я проходил мимо вот этого павильона. Он, конечно, дерьмовый, но я сказал себе, может, стоит его сфоткать, – как хороший актер подсунул ему снимок Патрик.

Морис тут же купился и с видом победителя обернулся к продюсеру:

– А! Ты видишь? Стоило всего-навсего ударить палец о палец! Или отыскать в себе хоть чуточку таланта! Патрик нашел за пять минут, а у тебя недели ушли на поиски этого гребаного павильона.

Продюсер, подыгрывая, опустил голову, словно признавая свое поражение.

Я никак не мог понять эту методику поисков, так же, как и то, почему Морис находился в таком депрессивном состоянии. Черт побери, он снимает свой фильм! И должен быть самым счастливым человеком на свете.

– Просто ему страшно, – с бесконечной нежностью ответил Патрик.

В одно мгновение я понял, что творческий акт может быть болезненным. Вы делаете нечто уникальное, и все вокруг будут судить вас за это. Морис мечтал лишь об одном: о возможности творить, и боялся лишь одного – возможности творить. Вглядывание в себя наталкивается на чужие взгляды. Вот дилемма. Как только я это понял, поведение Мориса стало казаться мне не таким ужасным.

В другой день мы снимали в метро. Жерар и Изабель раз пятнадцать забывали текст. Каждый раз Морис принимался бранить Изабель, поскольку боялся оскорбить Жерара.

– Ты ничтожество! Как я мог выбрать тебя на эту роль? В кино ты вообще полный ноль! Я в последний раз работаю с непрофессионалкой!

Морис сделал все возможное, чтобы дестабилизировать ее и чтобы это дестабилизировало Жерара. Но Изабель прекрасно знала Мориса. Она не моргнув глазом с олимпийским спокойствием отвечала:

– Да, Морис. Конечно, Морис. Я понимаю, Морис. Сделаем еще один дубль, Морис?

Изабель железная. Она выигрывала в каждом раунде, и это сводило его с ума.

Ассистент оператора должен был заправить новую пленку. Мы прервались на пять минут. Осветители налаживали свет. Изабель и Жерар в ожидании уселись на скамейку и обсуждали погоду. Я на минутку замер, глядя на двух этих прекрасных актеров. Между ними явно существовала какая-то сопричастность, и Морис об этом знал. Он хотел запечатлеть этот момент, ничем не примечательный, но «истинный».

Морис остановил парня, который нес камеру, и прошептал:

– Давай! Снимай!

Но проблема заключалась в том, что звук был выключен, свет погашен, а главный оператор ушел пить кофе, и камеру переносил механик. Ассистент оператора услышал и взял это на себя. Механик камеры поднес ему камеру на плечо, и ассистент оператора установил диафрагму и навел резкость. Ассистент звукорежиссера заметил какую-то активность и предупредил звукорежиссера, чтобы тот на всякий случай записал. У Мориса было радостное лицо, как у ребенка в рождественское утро. Он легонько подтолкнул своего нового оператора, чтобы тот приблизился к актерам, которые не знали, что их снимают. Впрочем, этого не знали не только они, но и фотограф, который увидел то же, что и Морис. Фотограф незаметно приблизился к актерам, загородив их Морису.

– Стоп! – завопил Морис, и все наконец поняли, что мы снимали.

Патрик вбежал в павильон. Бедняга отлучался в туалет.

– Ты хочешь помешать мне снимать мой фильм, да?! – кричал Морис фотографу.

Но тот был здесь старожилом, его не так-то просто было пронять.

– Морис, прекрати. Света не было, а твой главный оператор в баре. Я делаю мою работу, когда ты не делаешь свою, вот и все, – возразил ему бывалый фотограф.

Морис почернел от гнева и принялся проклинать всех и вся.

– Я возвращаюсь к живописи, раз в кино никому не нужен! – простонал он, направляясь к выходу. Патрик поспешал за ним.

Как и следовало ожидать, в тот же вечер съемочная группа была распущена. Это была уже третья. Морис вновь появился на съемочной площадке только через неделю. Поскольку я не был задействован в предыдущем составе, я вошел в этот. Патрик вызывал меня всего два раза в неделю, на большие сцены и ночные съемки, как та, которую мы как раз начали под наземным метро.

На маленькой улочке Морис показал направление, откуда придут актеры, чтобы войти в бар. Главный оператор сказал, что ему потребуется два часа на установку оборудования, так как нужно было осветить чуть ли не всю улицу. Это не было проблемой для Мориса, которому как раз требовалось время, чтобы поработать над тем, как будет двигаться Жерар. Морис увел его в бар. Битых два часа Морис жаловался ему на всех, кроме самого Жерара, его истинного и единственного друга. Он делал все, чтобы его умаслить, смягчить. Так мясник отбивает мясо, чтобы сделать его нежнее. Но у Мориса ничего не вышло. В начале съемок Жерар бросил пить. Он знал Мориса и не испытывал никакого желания в конце съемок пойти вразнос. Морис вскипел. Он не любил, когда ему сопротивлялись.

Через два часа главный оператор позвал Мориса, чтобы проверить, правильно ли поставлен свет. Морис бросил взгляд на улицу, которая сияла, как Елисейские поля, потом повернулся и посмотрел на другую часть улицы, темную, как духовой шкаф, и просто сказал:

– На самом деле актеры пойдут отсюда!

Пока главный оператор жевал свою кепку и менял весь свет, Морис возвратился в кафе. У него было еще добрых два часа, чтобы расколоть Жерара. Поскольку тому постоянно совали под нос маленькие рюмки, Жерар наконец хватил одну. Проблема заключалась в том, что для Жерара где одна, там и сто. За любовь, за дружбу, за жратву, за алкоголь, за кино, везде, за все и без остановки. Пропустив несколько рюмок, Жерар дошел до искомого состояния, и Морис мог наконец снимать.

Эта съемочная группа продержалась неделю, прежде чем была распущена. Морис не знал о том, что Патрик менял в команде одних и тех же специалистов, и на этот раз я встретил на площадке половину состава самой первой съемочной группы. Съемки шли на улице. Жерар и Изабель должны были идти на камеру. Оператор стоял с камерой на плече. Но ни один дубль, кажется, не удовлетворил Мориса. Ему нужно было что-то иное. Из пережитого, подлинного или просто драматичного.

– Мотор.

Актеры начали движение, но вместо того, чтобы их остановить, Морис велел им продолжать, а оператору – следовать за ними, чтобы снять, как они удаляются, со спины. Была только одна проблема: там как раз стояла вся съемочная группа.

Но мы уже были готовы ко всему. Патрик сделал знак, и в одно мгновение ассистенты собрали оборудование, вытянули рабочих за кадр, а оставшихся заставили упасть на землю. Все это было проделано молча, за несколько секунд, при работающей камере. Так что, когда Жерар и Изабель подошли к тому месту, поле было расчищено. К несчастью, жена Мориса, спиной к камере, болтала посреди улицы с костюмершей. Костюмерша, увидев наши манипуляции, моментально исчезла, оставив бедняжку посреди улицы одну. Это ее заинтриговало, она обернулась и наконец уразумела, что происходит. Она посмотрела на камеру, потом на Мориса, потом опять на камеру и поняла, что ей конец. Морис, слетев с катушек, заорал и помчался за ней по улице. Бедняжка от ужаса чуть не залезла под машину, чтобы спрятаться от разъяренного мужа.

– Ты хочешь помешать мне снимать, да?!

Патрик остановил его и попытался успокоить, но ничего не вышло. Морис покинул съемочную площадку и вернулся только через три дня. К несчастью, он наткнулся прямо на меня, и мое приключение на этом завершилось.

Несмотря на все эти эксцессы и деспотизм, с которым он третировал окружающих, но прежде самого себя, я не могу не испытывать к нему нежность. Он бежал за своей мечтой, мечтой о новом дне, который ни в коем случае не должен быть похож на предыдущий. Он хотел творить беспрестанно, никогда не повторяясь. Для него истина не была прекрасной, она была болезненной. Она происходила из хаоса. Все остальное было просто ненастоящим. Он наверняка устроил адский бардак, когда оказался там, наверху.

Благодаря этой съемке я встретил истинных актеров. Жерар и Изабель – мутанты. У них фарфоровые сердца, а тела из закаленной стали. Они живут не на земле, вместе с нами, они инопланетяне, связанные с иным миром, миром мечты и миром мыслимым. Они не знают ограничений. Ни в чем. Даже смерть их не страшит, потому что в нее легко играть.

– 12 –

Мой отец был уже не управляющим туристской деревни, он получил повышение. Его назначили региональным управляющим и перевели в Рим, откуда он контролировал работу всех туристских деревень компании «Клуб Мед», расположенных в Италии.

С тех пор как я стал понемногу заниматься кино, мои отношения с Кэти улучшились, так как она единственная в моей семье по-настоящему любила это седьмое искусство; во всяком случае, она одна забрасывала меня вопросами. Она хотела все знать об актерах и съемках. Она была немного наивной, но сознавала это, что делало ее ужасно симпатичной. Кэти – по-настоящему ласковая и добрая мама. Этого было для меня достаточно, чтобы полюбить ее и забыть прошлое. Отец, кажется, был с ней счастлив, и он стал гораздо более предсказуем. Правда, мы с ним по-прежнему не могли найти общий язык. Наши отношения ограничивались обменом банальностями и натянутыми улыбками. Но, как бы то ни было, в этой части моей семьи, кажется, установился мир. А когда на море штиль, не стоит привередничать.

К несчастью, это продолжалось недолго. Кэти заболела странной болезнью. После перенесенной желтухи у нее начался гепатит. Она похудела, хотя толcтой никогда и не была. Прежде я не знал, что печень перерабатывает яды в питательные вещества, и когда шалит печень, болит голова. У Кэти случались приступы слабоумия, и несколько раз она попадала в психиатрическую больницу.

Семья моей матери переехала на юг, где все проводили шесть месяцев в году, кроме пса Джерри, который предпочел переселиться в рай. После его смерти мама снова взяла бассет-хаунда, такого же, только моложе. Дом был красив, он стоял посреди холмов, заросших виноградниками, в нескольких километрах от Ла-Гард-Френе. Департамент Вар, оливковые деревья, лаванда и цикады. Как у Паньоля.

Брюс подрос, целыми днями барахтался в бассейне и скоро должен был вновь пойти в школу.

Франсуа восстановил команду «Формулы-2», с которой выступал за несколько лет до этого. Она называлась ГСА[40]. Завод, на котором производили автомобиль, находился у въезда в Гонфарон, гербом которого был летающий лиловый ослик, а специализировался город на засахаренных каштанах. Никто не смог мне объяснить, почему ослик был лиловым и летал, но, боюсь, тут не обошлось без абсента.

Маргарита переехала из своей квартиры в Ла Гаренн-Коломб в дом престарелых в департаменте Сена-и-Марна.

Моя вторая бабушка Ивонна вернулась с Мюриэль в родную Бретань, не оставив нам адреса. У меня больше никого не было в Париже.

Мне так хорошо было знакомо одиночество, с которым я прожил все мое детство, но в юности одиночество совсем иное. Ребенок не знает мира, который его отверг. Подростку он известен. В детстве у нас нет машины, поэтому мы ходим пешком, и это нормально. В юности машина уже есть, но нет бензина. Как будто одиночества было недостаточно, жизнь приносит новые разочарования. Поэтому я так вцепился в единственного приятеля, который меня принимал. Это был Пьер Жоливе. Возможно, он испытывал моральный долг перед моим отцом и хотел ему этот долг вернуть.

В то время я чувствовал себя одновременно сильным и хрупким. Мне бешено хотелось признания, но мою веру могла поколебать любая малость. Я был как могучий дуб без корней, растущий на песке. Малейшее дуновение ветра могло свалить меня на землю. Пьер держал меня за руку, а мне было нужно, чтобы кто-то меня обнимал.

Как-то я встретил в пекарне молодую хорватку. Она была довольно хорошенькой, с большими голубыми глазами, но, на мой вкус, слишком сильно красилась. Она с трудом подбирала слова на французском, зато говорила с очень милым акцентом. Я предложил себя в качестве переводчика, она согласилась, и я помог ей купить круассаны. Я помнил несколько слов по-хорватски еще со времен Пореча. Я поделился с ней своими знаниями, чем вызвал ее улыбку. Лед был сломан. Ее звали Ладва.

Изо дня в день у меня были одни и те же проблемы: найти работу и место, где переночевать. У Марка Жоливе, брата Пьера, была большая квартира напротив универмага «Бон Марше». Но гостевую комнату уже занял молодой актер со сломанной рукой. Ему едва исполнилось двадцать, и его звали Ришар Анконина. Марк предложил мне диван. Я был на седьмом небе. Я оставил чемодан в комнате Ришара, зубную щетку в туалете у входа, а постельные принадлежности в шкафу в гостиной. Мне казалось, что я расположился во дворце с панорамным видом на бульвар Распай.

По вечерам у Марка собирались друзья, и от этих встреч мир постоянно менялся. Пьер и Марк придумывали все новые игры, и мы забавлялись. Среди игр были две, которые мне особенно нравились. Братья показывали на большом экране фильм, отключив звук, и, импровизируя, придумывали диалоги. Я чуть не умер со смеху, когда в сцене между Лорен Бэколл и Хамфри Богартом последний сетовал на дурной запах от трусов партнерши.

Была еще одна игра, которая также пользовалась большим успехом. В словаре выбиралось сложное слово, которого никто не знал, и каждый должен был написать к нему толкование. Затем Марк зачитывал все толкования, включая верное, которое следовало угадать. Мы непрерывно хохотали, и нам ни разу не удалось угадать верное толкование. Эти игры на самом деле были некими упражнениями, которые изо дня в день заставляли меня развиваться.

Поскольку работу найти все не удавалось, я целыми днями писал. За несколько недель до описываемых событий со мной приключилась интересная история. После киносеанса в Але я на метро поехал домой к Марку. На платформе я заметил дверь с табличкой: «Посторонним вход воспрещен».

Естественно, я толкнул ее и обнаружил длинный коридор, безлюдный в тот ночной час. Вскоре я оказался под эскалаторами. Дальше коридор вывел меня на середину туннеля, туда, где были рельсы и на большой скорости проезжали поезда. Еще дальше я наткнулся на гигантский самолетный пропеллер, который нагнетал воздух во всех направлениях. Другие туннели имели выход к торговому центру «Форум Аля». Железная лестница вывела меня наверх. Это был вентиляционный канал. Я оказался на свежем воздухе, очень высоко, с видом на весь Париж.

Потом я спустился вниз и добрался до канализации. Я открыл некий новый мир, и эта запретная вселенная оказалась раза в три больше той, что была предназначена для публики.

В отдаленном углу я наткнулся на десятки свечных огарков, прилепленных к канализационным трубам. Чуть дальше была груда лохмотьев. Там жили люди, в этом не оставалось ни тени сомнения.

Когда я вышел из метро, было уже шесть утра. Это был шок. Я открыл целую вселенную, и мне оставалось только придумать для нее историю.

С тех пор раз в неделю я забирался в метро в поисках вдохновения. В то время это делалось не для сценария, просто я наблюдал десятки сцен и персонажей, однако, собранные вместе, мои наблюдения пока не имели никакого смысла.

* * *

Ладва оставила мне свой номер телефона, и мы наконец встретились. У нее был насыщенный график. Днем она училась в Сорбонне, а вечером посещала дополнительные курсы.

Она немного старомодно одевалась, и у нее на все было свое четкое мнение. Я слушал ее с удовольствием. Пока со мной разговаривали, я готов был слушать все что угодно. Гуляя, мы болтали, рассказывали друг другу истории, улыбались. О чем-то большем не было и речи. Но однажды она меня поцеловала. Боже, как же это приятно, получить поцелуй, когда тебя так долго никто не целовал! Но прежде чем я успел поблагодарить ее за этот порыв, она уже села на своего конька:

– Я не из доступных девушек, я придерживаюсь моральных принципов и не стану заниматься любовью до свадьбы, – предупредила она тоном, не терпящим возражений.

Признаюсь, я был удивлен. Я не спешил и мог полгода продержаться на одном поцелуе. Женитьба не входила в мои планы, даже ради того, чтобы покувыркаться в постели. Успокоенная, Ладва пожала мне руку и ушла. Я чувствовал, что с такой девушкой легко не будет, но мое одиночество было слишком велико, и я готов был терпеть ее характер.

Наша банда отправилась в Аль. Ресторан назывался «Фонтан невинных». Вокруг стола сидели Пьер и Марк, Ришар Анконина, Франсуа Клюзе, Кристоф Малавой, Диана Кюрис, Жан-Пьер Бакри, Жерар Дармон и Ришар Боренже. Им было едва за тридцать, они кипели энергией и блистали талантом. Боренже схватил меня за руку и не отпускал до конца вечера. От него пахло алкоголем, но о том, что Ришар пьян, никто не говорил, это называлось «он в форме». Ришар придвинулся ко мне и говорил чуть ли не в самое ухо. Он вовлекал меня в свой воображаемый мир целых три часа. Это была поэзия в чистом виде. Я не все понимал, но мне впервые довелось так близко видеть актера и дотрагиваться до него. Одно дело смотреть на бриллиант, и совсем другое – держать его в руках. Ришар был сумасшедшим, но столько шарма было в его сумасшествии. Он долгое время надоедал всем своими россказнями, и вот теперь взялся за меня, напал на новенького, и это здорово всех развеселило.

– Ты в порядке? – спросил меня Марк.

– Да, вполне, но я не все понял, – вынужден был признаться я.

– Это нормально: когда выпьет, он говорит наполовину по-испански, – ответил Марк под общий смех.

Смеялись все, кроме Ришара, который уснул, уронив голову на стол.

Мы вышли из ресторана около двух ночи, но у Марка сна не было ни в одном глазу. Он предложил пойти в одно местечко, совершенно новое, которое только что открылось, этот вид развлечений был завезен к нам из Америки. Он назывался пип-шоу. Анконина и кто-то еще решили пойти. Я падал от усталости, но у меня не было выбора, так как без ключа я бы в квартиру не попал.

Мы вошли в заведение. Всюду горели маленькие неоновые огоньки. Это было немного похоже на парк аттракционов. В центре была круглая комната с десятком закрытых дверей.

Администратор объяснил:

– Каждый входит в свою кабинку, опускает в щель две монетки по 10 франков, после чего свет погаснет, и вы увидите шоу через стекло.

Судя по фотографиям у входа, я понял, что это шоу предназначено для зрителей старше восемнадцати. Все были возбуждены и хотели разок попробовать, но я немного стеснялся и, сославшись на то, что у меня нет денег, решил подождать остальных снаружи. Понятно, что все принялись надо мной подтрунивать, и Марк дал мне две монеты, чтобы я смог посмотреть шоу.

Я вошел в свою кабинку. Это была маленькая мрачная комнатка со стулом, стоявшим перед зеркалом. Я уселся на стул и опустил в щель монетки. Свет погас, и зеркало превратилось в прозрачное стекло. Можно было смотреть, оставаясь невидимым. По другую сторону стекла была обнаженная девушка, которая стояла на четвереньках, спиной ко мне, с раздвинутыми ногами. Я отпрянул. Никогда секс не выглядел столь непристойно, с вагиной у самого лица. Отторжение было сильнейшим. Двумя руками я прикрывал рот, пока девушка извивалась на маленькой медленно вращавшейся сцене. Прислонясь к стене, я собрался было уйти, но сцена продолжала вращаться, и вскоре мне открылось лицо девушки. Это была Ладва.

Разум отказывался воспринимать. Это невозможно. Это не могла быть она. Она ведь в Сорбонне на вечерних курсах. Я решил придвинуться к стеклу и подождать еще один круг, чтобы узнать, не ошибся ли я. Она снова демонстрировала мне свои ягодицы, но я ждал ее лица. Это точно была Ладва. Маленькая хорватка из хорошей семьи. У меня не оставалось никаких сомнений. Меня чуть не вырвало. Я выскочил из кабинки и отправился подышать свежим воздухом. Мои товарищи в конце концов ко мне присоединились. Все они просмотрели три круга и нашли зрелище потрясающим. Я был бел как полотно и совсем не мог говорить.

– Ладно тебе, все не так страшно! Ты поправишься! – насмешливо сказал мне Марк.

Я сделал несколько глубоких вдохов и наконец сказал им правду.

Все развеселились.

– До чего же хороша! – сказал один из моих приятелей.

– Ты нас познакомишь? – вторил ему другой.

Я пожал плечами и ушел вперед, чтобы больше не слушать их смех и дурацкие шутки. Вернувшись на свой диван, я взял клочок бумаги, на котором был записан телефон Ладвы, и разорвал его на мелкие клочки.

* * *

Пьеру Жоливе пришла неплохая идея короткометражки: статичный план, снятый с потолка, – бандиты со сломанными руками, готовящие ограбление. Идея понравилась, Анконина был все еще в гипсе, роль была как раз для него. Я официально стал вторым режиссером и был страшно горд своим повышением. Мне даже собирались заплатить 20 франков – за подготовку, съемки и сопровождение. Мне было странно брать за работу столько денег. Я бы сделал все бесплатно, благожелательность друзей была для меня бесценна. Пьер позволил мне участвовать в работе на всех этапах, даже в написании диалогов. Постепенно я обрел уверенность и стал что-то предлагать. Пьер оказался из разряда берущих. Он меня слушал, отбирал и сохранял в памяти все, что ему подходило, как всякий хороший режиссер-постановщик. Короткометражка получилась веселая, и мы пообещали друг другу сочинить что-нибудь вместе.

Ришару Анконине наконец сняли гипс. Как птица, вновь обретшая крылья, он вылетел из квартиры Марка, освободив комнату. Мы с ним ночи напролет мечтали в ней о нашем будущем. Его будущем актера и моем – режиссера-постановщика. Я рассказал ему начало «Подземки», и он нашел его гениальным. Мы договорились встретиться через несколько лет и сделать вместе фильм. Я предложу ему сыграть в «Подземке» роллера.

Фигурная скобка. Эмоция. Расставание. Ришар ушел в свою жизнь, а я – в свою комнату.

* * *

Я узнал, что Гранперре готовил фильм как исполнительный продюсер. Я снова принялся его донимать, но без мобильника это делать было трудно. Приходилось дожидаться позднего вечера или раннего утра, чтобы попытаться застать его дома. Он велел перезвонить в понедельник, потом в среду, потом на следующей неделе. Он говорил, что съемки сложные, так как это дорожное кино, road movie, которое приходится снимать по всей Франции. Он меня мариновал, и я чувствовал, что тут обойдутся без меня. Чтобы заинтересовать своей персоной, я даже еще больше снизил требования к зарплате. Я и так был на нуле, тем не менее предложил принять меня на работу за еду и ночлег. Но даже на таких условиях Патрик ничего мне не обещал. Наконец однажды он сказал:

– Позвони завтра утром в офис «Альги».

У «Альги» арендовали камеры. Моя голова начала лихорадочно соображать. Если Патрик будет завтра утром забирать камеры, значит, они готовы загрузить оборудование и выехать на съемки. Я знал, что первые недели они будут снимать в Бретани. На следующее утро я позвонил, как и договорились, в восемь часов. Патрик сообщил, что съемки начнутся завтра, а прямо теперь он уезжает в Бретань. И смутно пообещал, что по возвращении в Париж подыщет мне работу. Я умолял взять меня с собой и клялся, что никогда его не разочарую. Патрик поколебался, потом сказал:

– Слушай, мы уезжаем через пять минут. Ждать тебя я не буду.

– Я звоню из кафе напротив «Альги». Чемодан у меня с собой, и я готов ехать, – сказал я.

Патрик не знал, что ответить. Он подыскивал аргументы.

– Люк, у нас очень ограниченный бюджет, мне нечем будет платить тебе за комнату в отеле.

– У меня с собой спальный мешок, я буду спать в грузовике с оборудованием, как раз могу за ним присмотреть, – ответил я.

На этот раз у Патрика уже не было аргументов. Моя страсть к кино была слишком сильной. Это ведь он меня заразил, и он нес за это ответственность.

– Хорошо, ну… приходи, – в конце концов сдался он.

Я бегом пересек улицу, ни с кем не поздоровался и сразу юркнул в грузовик. Механик камеры, который вел грузовик, был старожилом из старожилов, и я заставил его рассказывать мне о своих первых съемках. Он начинал с Фридкиным на «Французском связном» (1971). В ту эпоху механиков на каждой съемке было около двадцати.

В Бретань поехали всего трое. Я тут же предложил свою помощь. Поскольку моя роль на самом деле не была определена, я с радостью готов был поучиться ремеслу рядом с ним. Механик улыбнулся, он немало повидал таких бешеных щенков, как я, но обычно они бывали заносчивы и не разговаривали с рабочими.

– Механик, он всегда рядом с камерой, он все видит и все слышит. Это лучшее место для того, чтобы учиться, – доверительно сообщил он.

Я это знал уже с первого дня, едва ступив на съемочную площадку, но поблагодарил его за подсказку.

Патрик приготовил мне подвох. Он позволил мне выгрузить оборудование и дал первое задание: отогнать пустой грузовик в Париж. Мне стало погано.

– Завтра пойдешь в офис и будешь там стажироваться.

Видимо, я заслужил утешительный приз. На следующее утро я сел за руль грузовика. Через стекло я видел рабочих, которые были заняты подготовкой первого плана. От этого зрелища у меня свело живот. Я умирал от желания остаться, и на глаза навернулись слезы. В зеркало заднего вида я наблюдал, как включили первый десятикилограммовый прожектор, и он расцветил жизнь за моей спиной.

На следующее утро я был в офисе. Патрик, видимо, все-таки предупредил коллегу-продюсера. Но тот был чем-то раздражен, и в десять утра открыл уже вторую пачку сигарет.

– Сядь вон там. Тебе скажут, когда понадобишься, – бросил он не глядя.

Я тут же уселся на указанное место и терпеливо ждал, как на приеме у врача.

До 19 часов я не сдвинулся с места, и он меня наконец освободил:

– Завтра в это же время, – и хлопнул дверью.

На следующий день я пришел пораньше. Как знать, вдруг понадобишься. Он явился около полудня со своей четырехлетней дочкой. Была среда, и он взял ее на целый день. От всего этого попахивало разводом. Мать звонила каждые десять минут, и они ругались по телефону в присутствии малышки, которая умирала от скуки. А потому куксилась и мешала отцу работать. Парень был на грани нервного срыва.

– Послушай, пойди купи ей что-нибудь! – бросил он мне, роясь в кармане в поисках денежных купюр.

Я взял деньги, взял крошку за руку и спросил, как ее зовут:

– Матильда, – ответила она своим детским голоском.

Мы вышли на улицу, сначала купили конфет, потом – раскраски. Вернувшись в офис, мы устроились в пустом кабинете и провели весь день в мире фей, единорогов и летающих ослов. В семь часов ее отец, немного обеспокоенный, открыл дверь:

– А, вы тут! Я вас везде искал!

На прощание Матильда меня поцеловала и спросила, буду ли я в офисе в следующую среду.

– Может быть, – ответил я со смущенной улыбкой.

Я надеялся быть там хотя бы завтра. Отец взял девочку за руку и, уже закрывая дверь, спросил:

– Так как тебя зовут?

– Люк, – с готовностью ответил я.

– Спасибо за сегодня, Люк. До завтра, – бросил он мне почти добродушно.

На следующий день в офисе появился другой продюсер. Он вернулся со съемок в Бретани и вкратце сообщил: все идет превосходно, особенно благодаря ему. Парня звали Ив Дютей. Полный тезка певца, но ничего общего. Этот был трепло и хвастун, он лебезил перед начальством и был чудовищно груб с подчиненными. Он тут же взял меня в оборот. Прежде всего захотел узнать, кто меня прислал.

– Патрик Гранперре, – просто ответил я.

Было понятно, что Ив предпочел бы взять на мое место кого-нибудь из своих племянников. Мне нужно было сидеть тихо. И не делать ошибок.

На следующий день Ив ворвался в офис со словами:

– У них в Бретани кончилась пленка! Они слишком много снимали! Ну ты, бегом в «Кодак». Я заказал десять коробок. Они закрываются в 18 часов!

Это было адресовано мне. Я посмотрел на часы: было 17:55. У меня было пять минут, чтобы c бульвара Сен-Мартен добраться до Аля, бульвара маршала Нея и по окружной на север Парижа. В 18 часов, в самый час пик.

В то время, если вы были стажером и вам давали задание, вам следовало пулей его выполнять, никогда не задаваясь вопросом, возможно ли его выполнить. В соответствии с теорией шмеля. С научной точки зрения это насекомое летать не может, так как соотношение между весом, мышцами и площадью поверхности крыльев делает его полет невозможным. Однако шмель летает. Причина проста: он не знает, что не может летать.

Я спустился по лестнице, сел за руль служебной машины и стартовал, оставив половину резины на асфальте.

Я не останавливался ни на какой свет и легко поворачивал как налево, так и направо. Одна рука была у меня на руле, другая – на клаксоне. Я готов был оказаться в тюрьме, но с пленкой. Выбора я себе не оставлял. Внутренний бульвар был запружен машинами, как и всегда в это время. Я въехал на тротуар, сигналя на полном ходу, лавировал между деревьями и мусорными контейнерами и, наконец, примчался к складу «Кодака». Было 18:04. Я подбежал к калитке, где заметил служащего, который собирался опустить железные ставни. Вцепившись в стойку и задыхаясь, я разговаривал с ним через решетку. Я приехал за пленкой, которую заказали по телефону. Я даже заметил за его спиной приготовленные для меня коробки. Парень посмотрел на часы.

– Мы закрываемся в восемнадцать часов, а сейчас восемнадцать ноль пять, – бросил он, спокойный, как швейцарец.

Путаясь в извинениях, я сослался на трафик, но это не помогло. Чуть не плача, я принялся объяснять, что потеряю работу и что он погубит мою карьеру, но парню было плевать, он собирал свои вещи. Типичный дерьмовый француз-дебилоид. Я вышел из себя. По-обезьяньи схватившись за решетку, принялся трясти ее изо всех сил. Я обзывал его всеми известными мне названиями птиц и даже какие-то придумал по случаю. Я кричал, вопил, плевался. Парень изображал глухого, страшно довольный своей маленькой властью, пусть даже над мальчишкой, положение которого было еще более шатким, чем его. У Республики, с ее свободой и равенством, только что ампутировали братство. Мой взгляд почернел от злости.

– Ну ты, грязная крыса, ты не выйдешь со своего склада! Я всю ночь буду тут ходить и достану тебя, как только высунешься!

По его взгляду я понял, что ему стало страшно. Надо сказать, что я все еще висел на решетке, брызгая слюной.

Парень выключил общий свет, и здание погрузилось в темноту. Я тут же вышел и принялся бродить вокруг склада, как медведь-шатун. Вместо того чтобы попытаться выйти, парень предпочел затаиться где-то в углу. Через час мое напряжение спало, и я начал успокаиваться. Это не последняя сволочь, с которой мне придется иметь дело, значит, надо держать себя в руках. Я возвратился в офис, медленно и с пустыми руками.

Ив Дютей только того и ждал и с жаром набросился на меня:

– Ты отдаешь себе отчет?! Из-за тебя они завтра не смогут снимать! Тебе известно, сколько стоит простой съемочной группы? Можешь сказать кино «прощай»! Тебе остается только идти в «Призюник»[41] продавать чипсы! – расстреливал он меня словами.

Я молча сдерживал слезы. Я мог бы ему сказать, что чипсы в «Призюник» не продают, но, скорее всего, он никогда там не был, потому что делал покупки только во «Фло»[42]. Но как так получилось, что они израсходовали столько пленки? И кто именно взялся выполнить такой неадекватный заказ? Он.

Другой продюсер попытался было меня защитить. Невозможно было добраться до склада «Кодака» до закрытия, и Иву это прекрасно известно.

– Проваленное задание – это проваленное задание. На что они будут снимать завтра в Бретани? На извинения? – твердо ответил тот.

Около восьми позвонил Патрик. Ив подошел к телефону. Он объяснил ситуацию и приговорил меня к смерти. Мне оставалось жить всего несколько минут. Но Ив вдруг замолчал. Должно быть, Патрик его разубеждал. Ив повесил трубку и, немного помедлив, наконец произнес:

– В дальнем углу грузовика механик нашел две коробки с пленкой. Ассистент их не заметил.

Меня медленно отпустило. Значит, я еще поживу.

* * *

Через две недели съемки переместились в Париж, и я сложился вчетверо, чтобы угодить моему божеству. Я ел совсем немного, питался исключительно всухомятку и спал по четыре часа. Я не участвовал в больших собраниях, но всегда сидел неподалеку, навострив уши. Потребовались интерьерные съемки в банке. Режиссер-постановщик хотел, чтобы интерьер был достаточно примитивный, немного провинциальный. Мне был известен такой офис, и он мог подойти. В субботу утром я сгонял в Куломье, сделал несколько снимков на поляроиде. И на собрании в понедельник решился подсунуть снимки второму режиссеру, который передал их режиссеру-постановщику.

– А! Это в точности то, что я искал! – воскликнул он.

Режиссера-постановщика звали Клод Фаральдо. У него было изборожденное морщинами лицо и острый взгляд. Под этой бандитской внешностью скрывались определенная элегантность и добрая улыбка. У него была странность: он жил сразу с двумя женщинами, молодой и постарше.

– Кто нашел этот интерьер? – спросил Клод.

Продюсер, добрый товарищ, указал на меня пальцем. Я мгновенно покраснел. Клод задал мне несколько вопросов вначале об интерьере, затем – о моей жизни. Ничего особенного, просто он хотел знать тех, кто его окружал и кто на него работал.

В банк отвезли бумагу, и там приняли наше предложение. Мы собрались снимать в Куломье. Практически у меня дома.

Зеваки сгрудились у заграждений вокруг съемочной площадки. Там стояли все мои бывшие школьные приятели, все, кто смеялся надо мной, когда я уезжал из города. Ну а я был по другую сторону, c бейджем на груди, и страшно этим гордился. Но у меня не было желания отомстить, просто я был рад, что у меня получилось, и большинство из них в тот момент мной гордились. Кроме одного придурка.

– Эй! Там есть Ален Делон? – спросил он.

– Нет, но там есть Жан-Франсуа Стевенен и Жан-Пьер Сантье, – ответил я.

Но придурок ушел, не дослушав моего ответа.

Мое место было на съемочной площадке. Я наблюдал за всеми и старался предвосхитить малейшее движение каждого. Я заметил, что оператор, Карло Варини, начал клевать носом. Но он и сам уже нашел меня взглядом и подозвал:

– Люк, пожалуйста, ты не мог бы принести мне кофе?

И кофе был уже у него в руках.

– Два сахара, так? – спросил я.

Карло кивнул, ошеломленный скоростью моей реакции.

Я знал вкусы каждого члена съемочной группы, кто какие любил напитки и бутерброды. И хотя я был всего лишь третьим ассистентом режиссера, я знал, что, если приготовлю отличный кофе и вкусные бутерброды, группа будет в хорошем настроении, работа будет спориться, и фильм получится лучше. Так что качество фильма зависело от моих бутербродов.

Единственным, кого я не мог удивить, был режиссер-постановщик. Хоть и по-доброму, он на всех давил. У него двери были всегда распахнуты для творчества, а возможности безграничны. Он не желал довольствоваться тем, что знал, или тем, что задумал. Он готов был использовать ветер, приливы, юмор. Ему нравилось сбивать с толку съемочную группу. Карло знал, что в привычном нет творчества. Он работал в духе Пиала, только по-доброму.

Все три недели парижских съемок я пахал как вол, поскольку съемочная группа вскоре должна была отправиться на юг, чтобы завершить основную часть фильма, который назывался «Два льва на солнце», и я понимал, что за место нужно бороться.

Но вот однажды утром Патрик пришел и объявил, что меня в поездку не берут. Бюджет трещал по швам, и он не мог мне платить зарплату, не мог оплачивать гостиницу и питание. Я состроил печальные собачьи глазки, но Патрик был непреклонен, и от своего решения отступать не собирался. На съемочной площадке я делал все, что мог, но вдохновение меня покинуло. Карло забеспокоился, и я поведал ему о моей печали. Он ласково похлопал меня по плечу и постарался утешить.

Начался обеденный перерыв. На выездных съемках нас обычно сопровождала передвижная столовая. Повар готовил еду прямо в машине и накрывал на стол в разбитой по такому случаю большой палатке. Я уселся в уголке и ковырял вилкой в тарелке. Есть мне не хотелось. Ко мне подошел Патрик.

– Все в порядке. Ты победил. Ты тоже едешь, – объявил он с улыбкой.

Я признался, что ничего не понял.

– Группа скинулась, чтобы ты поехал, – пояснил он.

Я обернулся к залу. Все смотрели на меня с лукавой улыбкой. Я наблюдал за ними в течение нескольких недель, а тут внезапно понял, что и они за мной наблюдали. Карло Варини подмигнул мне, и я залился слезами.

* * *

Съемки были перенесены вглубь страны, в Роквер. Солнце сильно припекало, цикады затихли. Я не видел моря, но чувствовал его. Оно ощущалось в воздухе.

Здесь был добрый десяток мест для съемок, разбросанных тут и там. Увы, меня оставляли в базовом лагере на подхвате, и я редко бывал на съемочной площадке, за исключением случаев, когда снимали сложную сцену и нужна была моя помощь.

Однажды утром меня прихватили с собой для сцены в порту, так как требовалось перекрыть движение и блокировать зевак. Наконец-то я снова увидел мое дорогое Средиземное море, все такое же юное и прекрасное.

Жан-Франсуа Стевенен сидел, опустив ноги в воду. У него на ногах были водные лыжи. Он впустую тратил время и силы, так как актерская гордость не позволяла ему признаться, что он ничего в этом не смыслит. Режиссер-постановщик выражал нетерпение, и, пока второй режиссер срочно искал специалиста, остальные смотрели на воду как на раскаленную лаву.

– Я могу помочь, если хочешь, мой отец был инструктором по водным лыжам, – осмелился я сказать режиссеру-постановщику.

По его глазам я прекрасно видел, что он не усматривал никакой связи между водными лыжами и кино, но у него не было времени слушать рассказы из моей жизни.

– Если ты думаешь, что можешь помочь, иди и помоги, – ответил он немного скептически.

Через несколько секунд я был в воде. Я подплыл к Жану-Франсуа, успокоил его и объяснил: ноги должны быть согнуты, руки вытянуты. И удержал его ногами, чтобы стабилизировать. Актер поднялся из воды с первого же дубля. На пристани мне улыбался Патрик. Он гордился своим протеже.

Через несколько недель мы сидели в отеле в Роквере. Клод, режиссер-постановщик, с самого начала тщетно пытался найти интерьер для спальни. В конце концов он поднялся на чердак. Это было место, куда хозяин отеля сваливал старую мебель, как правило, сломанную. Помещение было большое, хорошо ориентированное по сторонам света и прекрасно освещенное, особенно по утрам.

– Вот это отлично подходит, – сказал Клод.

– У вас двадцать четыре часа, – добавил Патрик.

Миссия была поручена исполнительному продюсеру Доминику и мне, так как группа декораторов была занята на другом объекте.

В это время наш караван направился на съемки в замок в двадцати милях от нас.

На том чердаке не было ничего, что делало бы его похожим на комнату. А нам нужно было уложиться в двадцать четыре часа. Отлично, мы реально влипли, к тому же не спали уже шесть недель. Мы начали освобождать чердак. Там накопилось столько хлама, видимо, со времен Первой мировой, что через три часа мы еще не добрались до ближайшего окна. Такими темпами нам было ни за что не успеть.

Я знал, что хозяин отеля уехал на выходные на рыбалку. Это натолкнуло меня на мысль. Решение было рискованным, но Доминик его одобрил. На войне как на войне. Одно из больших окон выходило на задний двор, прямо на тот участок, где громоздился вышедший из употребления инвентарь. Мы принялись выбрасывать мебель из окна. С четвертого этажа. Высокие травы слегка смягчали падение, и нашего маневра никто не заметил. Через час чердак опустел, а лучшую мебель мы сохранили для декораций.

Пол был покрыт толстым слоем грязи, и было непонятно, что под ней. Я выплеснул на пол ведро воды и обнаружил красную пористую салтилльскую плитку, типичную для юга Франции. Я помчался покупать ведра и щетки, и мы отмыли сто пятьдесят квадратных метров плитки дочиста. Потом надраили ее мастикой, чтобы блестела.

Было два часа ночи. Я съел бы живого осла, так был голоден. Доминик отдал мне остатки печенья, которое завалялось у него в машине. В то время у нас не было мобильных, чтобы заказать куриные крылышки или пиццу.

Мы расположились в большой гостиной отеля. Нам оставалось только разрезать, сшить и повесить шторы.

К четырем утра я клевал носом и постоянно колол себе пальцы. Мне хотелось есть и спать, я шил шторы в двадцати километрах от съемочной площадки. Я на такое не подписывался. В бунтарском порыве я швырнул мою штору на пол. Доминик невозмутимо шил свою с таким видом, будто занимался этим всю жизнь.

– Ты прав. Если ты не готов на все, чтобы заниматься этим ремеслом, лучше остановиться прямо сейчас, – сказал Доминик подозрительно спокойным голосом.

А потом отчеканил:

– Это очень тяжелая работа, и не всякому дано такое вынести. Но за фильм ты не переживай: в листе ожидания значатся имена тысячи стажеров. Тебя заменят уже завтра, и никто этого не заметит. Ну а когда фильм будет готов… ты посмотришь его в кинотеатре.

Я молча замер на месте. У меня было такое чувство, будто я как придурок тщетно крутил кубик Рубика, а Доминик собрал его за пятнадцать секунд. Без усилий. Доминику было тридцать пять, мне – всего двадцать. Дорога обещала быть длинной. Я поднял свою штору и вновь принялся за шитье.

В пять утра мы повесили карнизы и занавески, и я направился в комнаты наших специалистов, чтобы позаимствовать бутисы, типичные для Прованса покрывала. В углу нам удалось установить умывальник и зеркало, подальше – старую ванну с занавеской в цветочек. Я в последний раз прошелся по полу шваброй, чтобы он сильнее блестел, и побежал к пекарю, который как раз открыл свою лавочку, чтобы купить у него первые круассаны.

Мы с Домиником устроились на террасе и роскошно позавтракали, наблюдая за восходом солнца. Я поблагодарил его за ночной урок, но он с трудом меня понял. Смирение было у него в крови. Он считал привилегией делать любимую работу.

Клод, режиссер-постановщик, приехал в семь утра. Он торопился посмотреть декорации. Мы поднялись вместе с ним на чердак и смотрели, как он открывает дверь. Солнце заполнило комнату, и плитка ослепительно сияла. Легкий ветерок играл с занавесками и шторами. Это был, возможно, самый красивый гостиничный номер в радиусе десять километров. Клод молча переступил порог. Глаза его блестели. Он был взволнован. Потом вернулся к нам и сказал:

– Я постараюсь быть на высоте.

Одной этой фразой Клод заставил улетучиться мою усталость, теперь он мог велеть мне шить ему шторы хоть до конца съемок.

Через несколько месяцев работа над фильмом завершилась, и я проник на первый показ для прессы. Он проходил в зале на улице де Понтьё, где обычно собирались журналисты. Клод был рад меня видеть и немного со мной поболтал, оставив на время своих гостей. Показ начался. Я совсем не видел самой истории: впечатления от съемок были еще слишком свежи, и мне казалось, что я листаю семейный альбом. Рядом со мной сидела старая журналистка, которая сразу же вырубилась. Никакого уважения к тысячам часов нашей работы. Во время сцены в спальне я толкнул ее локтем, чтобы она проснулась и хотя бы оценила мои шторы. Старуха кашлянула и тотчас снова заснула.

Когда фильм закончился, раздались аплодисменты. На выходе я стоял рядом с Клодом, который выслушивал впечатления каждого. Я впервые присутствовал на таком ритуале. Немного похоже на похороны, только вместо соболезнований вам говорят комплименты. От всего этого у меня остался странный привкус. Мы, как муравьи, трудились ради нашего божества, нашего произведения искусства, а люди говорили нам какие-то путаные фразы, которые можно было бы отнести к любому фильму. Мы подарили им истинное, а они нас отблагодарили фальшивым. Словно заплатили за работу фальшивой монетой. Старая журналистка подошла со своей вишенкой на торт:

– Это шедевр, Клод. Потрясающе. Так мощно, – произнесла она дрожащим голосом и со слезами на глазах.

Клод взял ее руки в свои:

– Правда? Тебе понравилось? Ты не можешь себе представить, как мне приятно, что тебе понравилось, – с чувством ответил он.

Я был ошеломлен. Эта старая мумия всю дорогу храпела, как могла она осмелиться… Мне захотелось разоблачить ее и отправить на эшафот, но я боялся ранить своего режиссера, выбить его из колеи в тот момент, когда он казался мне таким уязвимым. Пять минут я размышлял, но жажда справедливости была слишком сильна, и я не удержался.

– Ты знаешь, та журналистка, я сидел с ней рядом на показе, и она почти все время спала. – Я постарался произнести эту фразу как можно более тактично и тут же извинился за болезненную правду. Клод улыбнулся и приобнял меня за плечи.

– Я знаю, я это видел, – сказал он с озорной улыбкой.

В тот день я понял одну важную вещь. Существует божество/фильм, а еще существуют журналисты/Церковь. Бог никогда никого не убивает, но Церковь убила многих во имя Бога.

* * *

Несмотря на болезнь, Кэти вновь была беременна. Ничто не могло ее остановить. Мою третью маленькую сестренку назвали Фанни. С мальчиком и на этот раз не получилось. Возможно, поэтому отец сблизился со мной, однако его чувства все так же не находили выхода, застряли где-то между сердцем и мозгом. Я не знал, как их высвободить.

Несколько дней я провел в Риме, в огромной квартире отца, рассказывая им мою жизнь, к которой они не имели никакого отношения. Хорошей новостью было то, что мне это уже не доставляло страданий, как прежде. Мне пришлось повзрослеть.

Вернувшись в Париж, я вновь встретился с Пьером Жоливе. Пьер и Марк покончили со своим знаменитым дуэтом «Реко и Фриго»[43]: они вышли из возраста клоунов. Пьер выпустил альбом со своими песнями, а я стал его помощником, бесплатным, конечно, но мне было плевать. То, чему он меня учил, не имело цены. В то время денег для нас не существовало. Мы питали голову и сердце и лишь иногда – желудок. Деньги не вписывались в наше уравнение. Они были бензином, который заливают в машину, а так как в то время мы передвигались пешком, вопрос о бензине перед нами не стоял.

Через несколько недель мы были в студии звукозаписи. Звукорежиссер представлял собой разновидность аутиста с телосложением будды и походил на персонажа из «Властелина колец». Его звали Дидье Лозахич по прозвищу Дидива. Пьер сочинял музыку и сотрудничал с басистом Ван ден Бошем, талантливым, но скандальным. Взгляд у него был стеклянным, как витражная мозаика. Ударника звали Джеки Буладу. Он был очень хорош, когда психовал, в остальное время еле шевелился, как в замедленном танце. Для одной песни Пьеру нужно было соло на гитаре. Лозахич был знаком с подходящим парнем, молодым, одаренным и недорогим, в ту пору сочетание двух этих качеств было необходимо, чтобы найти работу.

Молодой гитарист явился. Не старше девятнадцати, робкий, с ремнем футляра на плече. Рокер с головой кокера. Он был одет в кожу и носил ковбойские сапоги. Вид у него был бунтарский, но он был вежлив, как монах.

Пьер поговорил с ним тридцать секунд, затем дал ему послушать песню и указал точки входа и выхода. Парень понял. Пьер заторопился и предложил попробовать прямо сейчас.

– Запиши на пробу, мало ли, – учтиво предложил ему юноша.

Лозахич нажал на «запись» и начал играть этот кусок. Гитарист, с наушниками на голове, дождался, когда нужно было вступать, и выдал нечто умопомрачительное. Прямо Джими Хендрикс в лучшие годы. Парень доиграл соло. Мы были в шоке.

– Что-нибудь в этом роде? – смиренно спросил виртуоз.

Пьер молча кивнул. Ему такое и не снилось.

– В самом деле, здорово. Оставим этот вариант, – наконец бросил Пьер, слегка обескураженный таким даром.

Парень практически с одного раза исполнил соло для всех отрывков. В перерыве я отвел его в сторону. Мы были почти ровесниками, это нас сближало, и мы разговорились.

– Как тебя зовут?

– Эрик Серра, а тебя?

– Люк Бессон.

– Ты на чем играешь? – спросил меня Эрик.

– Ни на чем. У меня толстые пальцы. Я снимаю кино.

– Класс.

– Ты играешь суперздорово. Всех уложил на обе лопатки.

– Я волновался. Гитара – не совсем мое. Вообще-то я бас-гитарист.

– И чем ты сейчас занимаешься?

– Играю в группе, с приятелями.

– На гитаре или на басах?

– На ударных, мои приятели не слишком хорошо играют.

Я получил доказательство, что передо мной гений.

– Ты сочиняешь музыку?

– Немного.

– Ты смог бы сочинить для фильма?

– Никогда не пробовал, но почему бы нет. Это может быть круто.

Я еще не знал, о чем будет моя следующая короткометражка, но уже нашел для нее композитора.

* * *

Через несколько недель альбом появился в магазинах. Это был хороший альбом, однако рассчитывать на успех не приходилось. Пьер был скорее красавчиком и человеком-оркестром, но в том-то и заключалась проблема. Было неясно, чего от него ждать, и люди не воспринимали его как певца. К тому же звукозаписывающая компания, не особенно в нем заинтересованная, не захотела выделить бюджет на продвижение в виде такого продукта, как клип, совершенно нового по тем временам.

Пьер был немного подавлен, но из гордости о том не говорил.

Однажды ночью я ворочался в постели без сна. Эта история нервировала меня. Я хотел помочь Пьеру, он того заслуживал. И вдруг в моей голове что-то щелкнуло. Почему бы нам самим не снять клип? Разве это так дорого стоит? Где взять камеру? У меня есть приятель, который занят на съемках, я могу одалживать у него камеру по воскресеньям. Нам нужна пленка? Я могу раздобыть остатки. Нам нужны костюмы – жена Пьера работает костюмером. Понадобятся декорации – семейство Лила не пользуется своим бассейном, и я уже положил на него глаз для другой съемки. В полночь я позвонил Пьеру и все это ему сказал.

Я чувствовал, что он тронут моей заботой, но его мои слова не убедили.

– Мы не можем сварганить фильм из ничего, не вкладывая средств. Это невозможно.

– Да нет же, это возможно! – твердо ответил я.

Я уже знал, что фильм всегда является из ничего, из невозможного. Я чувствовал себя шмелем.

На следующей неделе я снял свой первый клип в пустом бассейне семейства Лила. В этом клипе можно видеть Пьера и его музыкантов, но особенно Эрика Серра – спускающимся в бассейн, сидящим на усилителе, исполняющим свое знаменитое соло на гитаре.

Клип имел успех, и звукозаписывающая компания в конечном итоге даже выплатила нам небольшую часть сборов за него. Альбом стал хорошо продаваться в магазинах, но этого было недостаточно для того, чтобы стать настоящим хитом. Надо сказать, что в то время у Пьера был грозный противник, который пользовался всеобщим успехом. Его звали Даниэль Балавуан. По иронии судьбы это был большой приятель Пьера.

Моя первая короткометражка была столь ужасной, что клип представлялся мне шедевром. Его уж точно не потребуется сжигать. На этот раз я сосредоточился на содержании, словах песни и ритме. Все мои идеи были связаны именно с ними. При этом формат клипа позволял большую свободу и полет фантазии.

Все меня хвалили, но я буквально ничего не слышал. Следует признать, что это было слишком непривычно. Видимо, у меня была остаточная травма после первого фильма.

На самом деле, за это время я многому научился, сам не отдавая себе в том отчет, и теперь знал, что успех фильма – это чудо. Для создания успешного фильма нужны два года – и достаточно двух минут, чтобы его испортить. Две минуты невнимания к актеру в главной сцене, две лишних минуты при монтаже, две минуты неудачного диалога, две минуты слишком мрачной сцены, две минуты чересчур навязчивой музыки… Сто раз следует браться за работу, задавая себе тысячу правильных вопросов, выслушать каждого и слышать только себя, не доверяя своему тщеславию и шарахаясь от него, как от чумы.

Пьер, как обычно, тут же переключился на другое. Он писал пьесу и предложил мне ему ассистировать. По бумаге водила его рука, но я мог участвовать в работе. Дело шло споро, так как у него был опыт. Я многому у него учился, а если он принимал мою идею, распускал хвост, как павлин.

Пьесу должны были ставить в театре де Ла Виллетт, который возглавляла его мать, Арлетт Тома. Это была комедийная актриса, очень известная, так как она была французским голосом цыпленка Калимеро. У нас с ней контакта не получалось. Она была убеждена, что я виноват в ссоре ее сыновей, Пьера и Марка. Я, конечно, был совершенно ни при чем, но проще было заставить отвечать за это меня, чем обвинять их. Впрочем, это неважно. Я любил Пьера и был предан тому, чем он занимался.

Приближалось Рождество, и Париж засиял иллюминацией. Моя мать была на юге, а отец, как всегда, в Италии. Пьер мне позвонил. В парижскую квартиру, которую я снимал у уехавшего на сезонную работу управляющего туристской деревней. Мне не хотелось оставаться одному в канун Рождества, и он пригласил меня на семейный ужин. Я опасался, что буду не к месту, но он разубедил меня, и я тут же принялся гладить свою единственную рубашку, чтобы соответствовать случаю.

Однако через час программа поменялась. Он предупредил мать о том, что я приду, и оказалось, что она хотела провести вечер по-семейному, а я к ее семье определенно не принадлежал. Пьер был искренне огорчен, и я изобразил спокойствие и даже в последнюю минуту сочинил, что как раз буду занят. Пьер c облегчением вздохнул, и мы договорились встретиться 26-го, чтобы поработать. Я повесил трубку и добрый час безутешно плакал.

Я не мог больше переносить одиночество, привязавшееся ко мне, как мигрень, которую ничем не унять. Я ощущал его как неумолимо тлеющие угли, и мне не хотелось превращаться в пепел.

– 13 –

Единственное лекарство от одиночества – выходить из дома. На улице полно народу, и даже если ты никого не знаешь, все равно возникает ощущение, что в толпе ты не один.

Я направился на Елисейские поля. В кино шли «Невезучие» Франсиса Вебера с Жераром Депардье и Пьером Ришаром. Фильм пользовался бешеным успехом, но в рождественский вечер зал был почти пуст. Я уселся в седьмом ряду. Никакого попкорна, я предпочитал сэкономить последние су на рождественский ужин.

Прямо перед началом фильма передо мной расположилась кучка подростков. Они пришли не для того, чтобы смотреть кино, а чтобы повыпендриваться. Все они были из Сантье. Совсем как мои школьные приятели с улицы Сен-Дени, с прыщами впридачу. Парни все время отпускали комментарии и жестикулировали, словно ехали в поезде-призраке на аттракционах. Когда же дошло до сцены с гориллой, они принялись гоготать и никак не могли остановиться. Смотреть фильм в такой обстановке невозможно. Эти придурки испортили мне мое рождественское шоу. Ну что ж, я наверстаю упущенное за ужином.

Я вошел в «Макдоналдс», пересчитал мелочь и посмотрел на вывеску, чтобы составить себе меню. Но как назло эти уроды перед самым Рождеством повысили расценки. Ситуация была безвыходная, мне нечем было заплатить за «королевское меню». Денег не хватало даже на чизбургер с картошкой фри. Я подошел к кассирше в симпатичной рождественской кепочке. Улыбнулся ей своей обезоруживающей улыбкой и объяснил, что мне не хватает 20 сантимов, чтобы поменять мой бургер на чизбургер. В рождественский вечер это могло прокатить.

– Возьмите просто бургер, и вы сэкономите 60 сантимов! – ответила она безо всяких эмоций.

У меня не было сил спорить и тем более злиться. Она протянула мне бургер, и я даже не был удостоен услышать «Счастливого Рождества!».

Не торопясь я съел бургер, единственное, что мог себе позволить, и вернулся домой пешком, потому что денег на метро у меня уже не было. Я мог бы перепрыгнуть через турникет, но в тот день я был особенно удачлив, и мне не хотелось провести ночь в кутузке.

* * *

Патрик Гранперре наконец решил снять свой первый фильм, и меня официально пригласили на должность второго ассистента режиссера-постановщика, а также исполнительного продюсера и оператора – по совместительству: бюджет обязывал.

Там я встретил Доминика, исполнительного продюсера фильма Фаральдо.

Сценарий состоял всего из нескольких страниц, остальное было в голове у Патрика. Как и его учитель Морис Пиала, он тоже искал правду, неповторимое, неожиданное. С той только разницей, что Патрик всего добивался обаянием и улыбкой, а Морис все крушил, чтобы потом заново построить.

Патрик сначала строил, а потом разбирал. Чтобы понять, как он работал, стоит рассказать, как проходил его обычный съемочный день.

Начать стоит с того, что накануне, часов в шесть, в конце съемочного дня, Патрик скручивал себе жирный косяк, и мы перемещались в бар, чтобы обсудить планы на следующий день. Патрик делал несколько затяжек и принимался фантазировать.

– Завтра я хотел бы снять сцену свадьбы. Надо, чтобы были молодожены, их семьи и дети, которые бросают рис. Да, еще белый «Роллс». Этой сцены нет в сценарии. Это просто декорация, фон для героя, который выходит из церкви.

– И где ты хочешь все это снять? – вежливо спрашивал Доминик.

– Слушай, на днях, возвращаясь с натурных съемок, мы проезжали церковь справа, – отвечал Патрик откуда-то из своей реальности.

– Да-да, конечно, – кивал Доминик, понятия не имея, о чем он говорил.

Патрик просил меня уточнить прогноз погоды на завтра, я мчался к телефону и притворялся, будто звоню в справочную.

– Туман до полудня! – возвещал я, возвращаясь, как делал почти каждый день.

– Как, опять? – удивлялся Патрик.

Доминик тут же предлагал назначить время съемок с 12 до 19:30. Патрик делал затяжку и принимал его предложение, прежде чем совсем отключиться. Наш маневр предназначался для того, чтобы выиграть несколько часов на подготовку. В противном случае этот упрямый осел распорядился бы начать съемку в 8 утра.

Поэтому подготовка началась уже в 19 часов, прямо в кафе. В бюджет сцена не заложена. Бабок на то, чтобы ее подготовить, не было. Нам четверым предстояло все это разрулить, и мы до дыр залистали свои записные книжки.

У меня был армейский приятель, который с месяц назад женился. У его жены сохранилось подвенечное платье, но сама она назавтра была занята. У Доминика была подружка, которой очень хотелось изобразить невесту, но она носила одежду 40 размера, и в платье 36-го ей было не влезть. Один из ассистентов нашел портниху, которая могла прийти и на месте все устроить.

Мы нашли белый «Роллс», но он был не на ходу. У бригадира осветителей был двоюродный брат, который мог одолжить нам эвакуатор. Что касается детей, то мы намеревались собрать всех детишек членов съемочной группы и их маленьких приятелей, мы всем были рады. Другой ассистент нашел ту самую церковь и тут же обсудил со священником, который не выказал особой радости, все детали. Ассистент сказал ему, что двери Божьего храма должны быть всегда открыты, и священник в конце концов с ним согласился.

Было уже 22 часа, и мы неплохо продвинулись, но оставалась большая проблема – двести человек массовки, которых Патрик хотел видеть в церковном дворе. Это я взял на себя.

У моей мамы была подруга, которая держала гостиницу на Восточном вокзале. Я останавливался там несколько раз, когда мне негде было переночевать. Гостиница была заполнена иностранными студентами, которые учились в расположенном рядом университете. Я помчался туда. Было уже 23 часа, и я стучал во все двери. На неуверенном английском я предлагал принять участие в потрясающих съемках фильма следующим утром, с участием Алена Делона. Возможность приблизиться к звезде сама по себе – уникальное предложение, поэтому студентам предлагалось поучаствовать в массовке бесплатно. Мне удалось подцепить полсотни бельгийцев, горсточку голландцев и несколько словаков. Всего около восьмидесяти, но вместе с несколькими моими приятелями должно было получиться сто человек. Если их правильно расположить в кадре, могло сложиться впечатление, будто их в два раза больше, так что мы вполне могли сказать Патрику, что их двести.

Около двух часов ночи я забрал свадебное платье у моего приятеля, который жил в Компьене. Несколько часов поспал на диване, и в шесть мы встретились с Домиником на церковном дворе. «Роллс» доставили к девяти утра. Можно было не сомневаться, что Патрик потребует, чтобы мы завели сломанный «Роллс». Доминик распорядился, чтобы машину поставили на небольшом пригорке, так, чтобы при необходимости он мог немного проехать вниз.

Стали появляться мои голландцы, и я расположил их возле церкви, не имея возможности даже снабдить бутылкой воды. В это время портниха в кафе порола подвенечное платье, чтобы в него могла влезть подружка Доминика.

Патрик приехал в полдень.

Молодожены были на месте, с двумя сотнями гостей. Дети были готовы бросать рис, а сияющий «Роллс» стоял у паперти.

Патрик был доволен. Он расставил своих актеров и начал снимать. Моя массовка одолевала меня вопросами, где же Ален Делон.

– Он на гриме, его план следующий, – говорил я всем, кто хотел это слышать.

Но волна возмущения поднималась, и я опасался бунта.

Патрик уже разошелся и, как и предполагалось, захотел, чтобы «Роллс» уехал.

– Не беспокойся, – ответил Доминик.

Водитель был в курсе, ему оставалось просто снять ручной тормоз.

– Начали!

Патрик снимал с плеча. Дети бросали рис, молодожены улыбались, голландцы вопили, а «Роллс» выехал из кадра.

– Снято!

План получился великолепный, и Патрик был доволен.

– Хочешь сделать еще дубль? – предложил ему Доминик.

Мое сердце затрепетало. Парень играл с огнем, и у меня на лбу выступили капли пота.

– Нет, все в порядке. Этот дубль превосходный, – ответил Патрик.

Доминик мне подмигнул. Конец смены. Я мгновенно исчез, чтобы не столкнуться с голландцами, которые искали Алена Делона. Мы встретились с Домиником в баре неподалеку. Явился и Патрик с косяком в руке. Он заказал кофе и рассказал нам, что мы будем снимать на следующий день.

– Я хотел бы снять сцену ареста с поличным. Около двадцати копов в штатском, тачки, надо, чтобы они дорого смотрелись, – сказал Патрик.

Понятно, что бюджет на эту сцену предусмотрен не был. Сверившись, как обычно, с прогнозом погоды и выяснив, что утром снова ожидался туман, мы начали в полдень. Без четверти двенадцать я заканчивал кастинг в супермаркете. Пара ходила по магазину и делала покупки. У мужа была отличная голова копа. Я предложил ему сделку. Он уделит нам десять минут, а на десерт явится Ален Делон. Парень оставил жену, и я отвел его прямо на съемочную площадку. На него надели кожаную куртку, позаимствованную у механика камеры, полицейскую повязку, и дело было в шляпе.

Поскольку он ничего не понимал на съемочной площадке, я был его поводырем. Парень следовал указаниям режиссера и в целом неплохо справлялся. Но Патрик нервничал. Он никак не мог добиться желаемого от комиссара, которого играл профессиональный актер. Оба уже схватились за голову, и кончилось тем, что Патрик его прогнал. И тогда он обернулся к тем, кто оставался на площадке, чтобы подобрать замену. Я опасался худшего. Бинго. Кончилось тем, что мой парень разжился ролью из трех фраз, которые следовало заучить. Я его поздравил, представив дело так, будто он выиграл в лото. Я заставил его репетировать текст, но парень к такому не привык: он был сталеваром. Пока готовили площадку, я старался изо всех сил, а потом отвел его к Патрику, который был убежден, что имеет дело с настоящим актером.

Первые дубли были скорее неудачными, и Патрик начал выходить из себя. Но ему не стоило слишком затягивать процесс: я чуял, что мой сталевар уже тянется к своей тележке. Наконец Патрик успокоился и не торопясь объяснил, что от него хочет. Парень понял и принялся играть вполне естественно. Дубль был снят. Поздравления режиссеру. А мой актер увидит свое имя в титрах.

Съемки длились восемь недель. Каждый план был вырван из небытия. Для нас эти восемь недель можно было считать за десять лет, и каждый похудел на пять кило, но фильм получился красивый, и мы гордились, что это наша работа.

1981

Мне позвонил Доминик, исполнительный продюсер. С ним связался неизвестный режиссер, который написал сценарий и хотел снять по нему свой первый фильм. Парень утверждал, что располагал бюджетом, и Доминик послал меня на разведку.

Встреча была назначена в полдень. На шестом этаже довольно ветхого здания, вниз по Монмартру. Я надел свою красивую сорочку, чтобы солидно выглядеть. Мне открыла девушка в трусиках. Я явно поднял ее с постели.

– У меня встреча с Филиппом, – вежливо сказал я.

Девушка пошла его будить, а я остался ожидать в гостиной, где спали с десяток его приятелей.

С трудом разлепляя глаза, вошел Филипп, с взъерошенными волосами и лицом, багровым от прыщей. У него тоже не было времени надеть штаны. Целая банда в одних трусах.

Мы перешагивали через спальные мешки, чтобы добраться до кухни. Филипп сдвинул немного груду посуды, освобождая краешек стола.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – спросил он меня голосом испорченного подростка.

Я глянул на кладбище бутылок, украшавшее кухню:

– Чаю, если есть.

Филипп наполнил стакан горячей водой из-под крана и опустил в него пакетик с заваркой. Я достал блокнот, изображая настоящего ассистента режиссера, и ждал его рассказа про эту аферу.

Филипп протянул мне свой сценарий: «Свободный человек, любить ты будешь море»[44]. Оказалось, что наш друг – поэт, хоть он и выглядел, как человек, который держит коз. В сценарии было всего тридцать пять страниц, но чувак, который выносит в название море, не может быть совсем безнадежным.

Филипп жил в Безансоне, в департаменте Ду. У его семьи там было большое укрепленное имение XVIII века с обширным хозяйством. У него только что умерла бабушка, которая оставила ему в наследство 700 тысяч франков. И он хотел снять фильм в память о ней.

– А съемочная группа – это те, что в гостиной? – спросил я с беспокойством.

– Нет-нет, это мои приятели. Мы отмечали мой день рождения, – ответил он.

Филипп признался, что ничего в этом деле не понимает и ищет команду, чтобы осуществить свою мечту. Он хотел снимать у себя в имении. Ему нужны были несколько актеров, в остальном он планировал занять членов семьи. Я обещал ему рассмотреть его заявку и покинул квартиру, стараясь никого не разбудить.

Я вкратце рассказал обо всем Доминику, и мы принялись читать сценарий.

Реминисценция на стихотворение Бодлера была смутной, а море там появлялось лишь один раз, на восходе солнца. Во всем остальном это смахивало на Пиала. Но без Пиала. Однако другой работы у меня не было, а парень был трогательный. Несколько дней у нас ушло на составление бюджета и затем на то, чтобы урезать его и вместиться в сумму, оставленную в конверте бабушкой.

Снова мы встретились с Филиппом в баре. На этот раз он надел штаны и явился один, без приятелей. Мы продиктовали ему наши условия. Четыре недели съемок, кормежка и размещение для двенадцати членов группы и аванс за две недели. Филипп ошалел от радости. Этот чувак обладал простодушием и добротой, которые делали его трогательным и приятным. Похожим на рыбку-клоуна. Хорошо, что он напал на нас. В киноиндустрии плавают такие акулы, они бы с удовольствием откусили от бабушкиных денег.

Следующая встреча была на Восточном вокзале. Мы с Филиппом уезжали в Безансон готовиться к съемкам. Он расплатился чеком за билеты, и оказалось, что удостоверение личности было у него истрепанным. Он забыл вытащить его из кармана джинсов, и оно успело немного простирнуться в стиральной машине, прежде чем он это заметил.

Из-за испорченного удостоверения личности заскучавший без дела полицейский в штатском отвел нас в участок на проверку. Мы сидели в маленьком зале ожидания вокзального комиссариата. Филипп страшно нервничал, я был совершенно спокоен. Мы ничего не сделали, нам не о чем было волноваться. Но тут Филипп незаметно бросил под скамейку маленький шарик из фольги. Кровь застыла у меня в жилах. Я попал на наркомана, хуже того: на наркодилера.

– Что за фигня? – спросил я, оживая.

– Да так. Немного дерьма, которое осталось от дня рождения, – сказал он почти обычным тоном.

Я был в панике. Я не пил, не курил, никогда в жизни не пробовал наркотиков, и теперь, когда с таким трудом начал свою карьеру, мог получить десять лет за торговлю наркотой. Все криминальные фильмы, которые смотрел в киноклубе, прокрутились в моей голове. Кроме того, я был убежден, что человек, которого я едва знал, лгал мне и что в его шарике был либо кок, либо дурь.

Я осмотрел помещение в поисках скрытой камеры. Сколько кретинов избавились здесь от дури до нас? Это было похоже на ловушку, но никакой камеры я не заметил. Коп вернулся и вручил нам наши документы, посоветовав Филиппу обновить удостоверение личности.

Всю дорогу из Парижа в Безансон я постоянно оглядывался, проверяя, не следят ли за нами. Но, исходя из опыта, которого набрался из фильмов, я уже не сомневался, что всем было плевать на эти три грамма дерьма.

Территория хозяйства была огромной. Здесь даже имелась своя часовня. Роскошное крыло постройки занимала семья. Местные фермеры сняли береты, чтобы поприветствовать Филиппа, который, опережая моду, был в дырявых джинсах.

Здесь все еще жили как при Старом режиме. Некоторые слуги явно не были осведомлены о событиях Французской революции. Мать была полусумасшедшей, сестра – чистая аутистка, а дедушка неподвижен, как скала. Если бы сюда нагрянули социальные службы, все они в итоге оказались бы в психушке.

Филипп показал мне свою комнату подростка. Постеры на стенах, груда грязной одежды и две колонки до потолка. Он поставил на полную мощность Пэт Бенатар. Мы друг друга больше не слышали, только какой-то отдаленный шум: это сестра вопила, чтобы он сделал потише. Другим членам семьи было плевать, они все были глухи.

Через несколько недель на территорию въехали два грузовика. Один – с операторской техникой, другой – генератор. Все остальные поместились в двух пикапах. Магали, жена Пьера Жоливе, занималась не только костюмами, но также гримом, прическами и немного хозяйством. У нас был один механик камеры, один осветитель и главный оператор-постановщик. Съемочная группа была в самом деле сокращена до минимума, в нее входили только те, кто с трудом сводил концы с концами. У Филиппа не было никакого опыта, но он был полон энтузиазма и слепо нам доверял. Это было трогательно, и никто из нас его доверием не злоупотреблял, как раз напротив. Он был по-настоящему влюблен в свой фильм и, хотя все мы уже знали, что шедевр у нас не получится, мы уважали его чувства. Не обязательно быть красивым, чтобы тебя любили. Нужно просто быть чистосердечным.

Через четыре недели фильм был снят, Филипп отработал все планы, какие хотел. Я продолжал следить за судьбой фильма во время подготовки к его выходу, которая длилась три месяца.

Наконец в один прекрасный день работа была завершена, и Филипп устроил показ в Париже, в присутствии его семьи и приятелей. Впечатление было сильным, его сестра даже расплакалась. Расстались мы добрыми друзьями, но фильм на экраны так и не вышел.

* * *

Едва эта работа закончилась, как со мной связался один продюсер. Его офис находился на улице Тремуай, в восьмом округе. Речь шла о солидном предложении. У него шли съемки, и они только что расстались с первым ассистентом. Им срочно нужна была замена. Получилось удачно, я только что четыре недели тренировался в казарме Безансона.

Продюсер поинтересовался моей фильмографией в качестве первого ассистента.

– Пиала, Фаральдо, Гранперре и Филипп де Шуан, молодой многообещающий кинорежиссер, которого наверняка отберут для Канн, – ответил я, не моргнув глазом.

Лгал я весело, и, поскольку тот прежде занимался порно, мог не опасаться, что ему довелось где-то пересечься с Пиала.

Меня взяли вторым ассистентом, и я приступил к работе прямо на следующий день. Фильм назывался «Большие маневры». Режиссер был из бульварного театра, его звали Рафаэль Дельпар. Из звезд в фильме был занят Мишель Галабрю. Он получил своего «Сезара» не за эту роль, но ему можно было дать премию практически за любую работу. В качестве декорации продюсер выбрал замок и территорию вокруг него. Даже зажмурившись, его невозможно было принять за казарму, но продюсер хорошо знал это место, он снял здесь несколько порнофильмов и уже заключил сделку по аренде замка с его владельцем, который был немало разочарован, увидев военных. Он предпочел бы медсестер.

Нужно было срочно провести кастинг. У фильма был бюджет, но недостаточный, чтобы нанять директора по кастингу, и эту работу поручили мне. Я искал шесть парней и шесть девушек. Передо мной прошли по шестьсот тех и других. По две минуты на каждого кандидата. Я увидел всех красавчиков Парижа, всех не попавших на курсы Флорана[45], всех неприкаянных и даже нескольких бывших сотрудников «Клуб Мед». Выбор был беден. Сыновья богачей из соседнего Нейи и девушки из неблагополучных семейств в розовых мохеровых кофточках. Все они торопливо рассказывали мне о своей тусклой жизни. Но однажды явился странный чувак. Рост 1,93, телосложение грузчика, орлиный нос и взгляд, как у сибаса.

Его звали Жан Рено.

Внешность парня меня впечатлила. Этот был не таким, как остальные. К тому же Жан оказался молчалив, как карп. Я спросил его, есть ли у него фото, и он достал из сумки визитную карточку манекенщика. Парень оказался фотогеничным, можно было в том не сомневаться.

– А кроме этого? Ты уже немного снимался? Может, работал в театре? – спросил я, впечатленный.

Жан взял у меня из рук карточку и, не говоря ни слова, ее перевернул. На обратной стороне была его фильмография.

– А! Практично… прямо на обороте, – пробормотал я; меня ошеломила аура этого персонажа.

Я пообещал, что с ним свяжутся, и мы пожали друг другу руки. За всю нашу встречу парень не произнес ни слова. Ни «здравствуйте», ни «до свидания». Ни единого. Я был покорен.

Ворвавшись в кабинет Рафаэля, я объявил, что нашел жемчужину. Рафаэль ответил, разглядывая фото, что этот профиль нам для героя не подходит. Я был согласен, но настаивал, чтобы мы привлекли его к съемкам. Он бы идеально подошел для роли неподкупного сержанта. Рафаэль хмыкнул, но согласился, чтобы я назначил с парнем встречу.

Через несколько дней Жан Рено вновь появился на съемочной площадке. Его встреча с Рафаэлем длилась пять минут. Выйдя от него, Жан зашел в мой кабинет. Его лицо изменилось. У этого колосса подгибались ноги и кровь отхлынула от лица.

– Прости за прошлый раз. Я вел себя гнусно, но эта профессия, она жестокая, и каждый защищается как может, – бросил он мне с обезоруживающей честностью.

Одним словом, он вошел в мою жизнь. Я еще ничего не знал о нем, но уже понимал, что мы с ним пришельцы с одной планеты. Оба мы влачили наши тела в одном и том же океане одиночества.

– У меня для тебя хреновая роль, но если тебе нужны деньги… – сказал я откровенно.

– Я согласен, – не колеблясь ответил Жан. У него тогда уже было двое детей. – Никогда не забуду, что ты для меня сделал, – сказал он со слезами на глазах.

Я очень надеялся, что он вернет мне сторицей, так как я написал сценарий короткометражки, в которой он был бы великолепен, и уже знал, что у меня не будет денег, чтобы ему заплатить.

По утрам, как все правильные первые ассистенты, я раньше всех добирался до замка, но Жан каждый раз был уже там, на площадке, одетый в униформу сержанта, с руками, скрещенными за спиной.

– Добрый день, рядовой Бессон, – небрежно бросал он.

– Мое почтение, сержант Рено, – обычно отвечал ему я.

Мы обменивались шуточками и перемигивались, между нами установилась некая связь, которая могла стать основой будущей дружбы. В остальном режиссер меня напрягал. Он не имел ни малейшего понятия ни о кадре, ни о правиле 180 градусов. Ему были знакомы лишь театральные подмостки.

Двадцать раз на дню он переспрашивал, можно ли поставить камеру здесь или там. Двадцать раз на дню я отвечал, что он пересекает линию и что так делать нельзя.

– Опять эта ось?! Черт бы побрал эту ось! Куда мне деваться? – целыми днями вопил он.

Не теряя терпения, я предлагал ему композицию кадра. Я делал его работу, но это мне не докучало, наоборот. Я набирался опыта, при этом не возлагая на себя никакой ответственности. Через неделю Рафаэль вошел во вкус, он неизменно отправлял меня готовить следующую сцену. Когда он приходил, я предлагал ему раскадровку, и он ее одобрял с довольным видом генерала, которому доложили о построении.

Мишель Галабрю с трудом покидал свою гримуборную. Эти съемки его не вдохновляли. Если он задерживался более чем на полчаса, за ним всегда посылали меня. Я входил в гримуборную, и Мишель опускал голову, как ребенок, которого собираются бранить.

– Ты текст знаешь? – ласково спрашивал я.

– Мда! – отвечал он с такой гримасой, что можно было умереть со смеху.

Каждый раз я заставлял его пять минут репетировать. Мишелю с трудом давались эти идиотские фразы. Я его понимал.

– Чем быстрее мы закончим съемки, тем быстрее вернемся домой, – убеждал его я.

Тогда Мишель вскакивал и отправлялся на съемочную площадку, дурачась и изображая, будто идет на войну.

Одна история с ним особенно меня впечатлила. Мы готовили сцену в кабинете, заполненном военными и знатными людьми. Скоро должны были начать снимать. Мишель вполголоса рассказывал анекдоты обступившим его актерам, и все они хохотали. Вдруг режиссер крикнул «Мотор!», и Мишель за секунду собрался. Зато другие оказались не в форме, вытирая слезы от смеха. Он всех обезоружил и ликвидировал конкурентов. Выживших не осталось.

Я был впечатлен и запомнил этот урок. Актеры – сложные, злые, трогательные, страшные и могучие животные. Мне следовало остерегаться и стараться получше их узнать, чтобы научиться ими управлять.

1982

Жан-Жаку Бенексу присудили сразу несколько «Сезаров» по нескольким номинациям. Он тоже явился из ниоткуда, и c фильмом «Дива» у него было много проблем. Жан-Жак – герой целого поколения тех, кто мечтал о кино. Он был нашим кумиром, живым доказательством того, что успех возможен.

Мне очень хотелось посмотреть церемонию, но в моей квартирке не было телевизора. На Елисейских полях в витрине магазина «Локатель» был телевизор, который оставался включенным всю ночь.

Поэтому я стоял перед витриной, покрываясь гусиной кожей.

Жан-Жак Бенекс поднялся на сцену, и это наполнило меня счастьем и надеждой. Жаль только, из-за толстого стекла витрины я ничего не услышал из его длинной речи. Но я видел в его глазах свет надежды, которая так была мне необходима. Пора было мне снова взяться за короткометражку.

После провала первой короткометражки клип Жоливе вернул мне уверенность в моих режиссерских способностях. За несколько недель до этого, слоняясь по восемнадцатому округу, я наткнулся на невероятную декорацию. Это был предназначенный к сносу кинотеатр, одна стена у него была раскурочена. Зал был этажом выше, и с улицы можно было видеть красные кресла, обращенные к экрану. В этой картине было что-то непристойное, словно некто нарушил личное пространство зрителя. Тогда я принялся разыскивать дворы, в которых имелись предназначенные к сносу строения, все эти безжизненные полуразрушенные дома. Это были декорации конца света, на которые пришлось бы потратить целое состояние, если бы пришлось их возводить.

Тогда мне пришла в голову простая история в постапокалиптической декорации. Один человек сражается с другим, чтобы быть последним выжившим. Когда он наконец побеждает, появляется третий, который его убивает. Название фильма будет «Предпоследний». Мой сценарий не представлял собой ничего революционного, но я ни на что такое и не претендовал. Мы попробуем сделать фильм просто, красиво и хорошо, и уже это будет неплохо.

Я позвонил Жану Рено, и мы встретились в баре, чтобы все обсудить.

– Предупреждаю, я не работаю бесплатно, – сразу заявил он.

Признаюсь, я был несколько удивлен его напором и попытался, смущаясь, объяснить, что у меня совсем нет денег на фильм и что в качестве оплаты я могу предложить всего 100 франков (то есть 15 евро).

– Хорошо, и больше не будем об этом, – сказал он.

Сделка была заключена. Для него была важна не сумма, но принцип. Он хотел, чтобы ему непременно платили за работу – как профессионалу. Под панцирем этого гиганта скрывалась неуверенность, которую я внезапно обнаружил. Это был великан на глиняных ногах. То есть он обладал всеми качествами, которые мне импонировали.

Ради того чтобы раздобыть еще одного актера, я выпил бокал вина с Франсуа Клюзе. Карьера у него еще начиналась, но в городе только о нем и говорили. Франсуа – человек рассудочный. Он задал мне миллиард вопросов об истории, о линии персонажей, об их индивидуальных особенностях, их эмоциональных следах. Я рассказал ему, что это короткий метр на восемь минут, о двух парнях, которые бьются друг с другом, и что, хоть фильм и черно-белый, это не «Гражданин Кейн». Но Франсуа был увлечен. Он жил и дышал профессией. Он был воодушевлен, как альпинист у подножия Эвереста. Он мог играть Мольера за завтраком и Шекспира за ужином. Я не соответствовал его уровню, мое предложение его не заинтересовало. И он любезно мне отказал.

Я рассказал о своих неудачах Пьеру Жоливе и почувствовал, что он воспринял мой рассказ как-то не так. Зачем было идти к Клюзе, когда твой приятель – вот он, рядом? Я так поступил именно потому, что он мой приятель. Я переживал кризис признания и не хотел, чтобы актер сделал мне одолжение ради дружбы, я должен был убедить всех только тем, что у меня получилось. Но в те времена я не умел продавать себя, и никто не интересовался моей работой. Кроме моих приятелей, тех, кто в меня верил. Первыми тремя были Пьер, Жан и Эрик.

Пьеру и Жану достались две главных роли, а Эрик напишет музыку.

Я связался с Мартиной Рапен, девушкой-панком из Валлуара, с синими волосами. Она займется костюмами. Филипп де Шуан, режиссер из Безансона, будет моим ассистентом. Теперь его очередь. Карло Варини, просто оператор на «Двух львах на солнце», будет главным оператором. Съемки мы запланировали на выходные. Декорации у нас были натуральные, ничье разрешение нам не требовалось. Камеру и оборудование мы позаимствовали со съемок фильма, который не снимали по выходным.

На фабрике у отчима я набрал целую кучу производственных отходов. Мы с Мартиной несколько ночей провели за изготовлением костюмов из этих отбросов.

У нас не было денег, чтобы арендовать операторский кран. Ничего страшного, мы воспользовались лестницей. Зафиксировав камеру с одной стороны, противовесы – с другой, мы вставали на середину лестницы, чтобы обеспечить опору. После небольшой тренировки получалось лучше, чем со всех кранов в мире.

Подготовка к съемкам проходила в барах. О том, чтобы арендовать офис, не было и речи. Деньги следовало тратить только на съемки.

Мне вспоминается, как Жан Рено вытянул свои огромные ручищи посреди кафе, чтобы Мартина Рапен могла определить его размер. Наш офис обходился нам в три чашки кофе в день, но кафе мы меняли ежедневно, чтобы не злоупотреблять терпением хозяина.

В субботу, в 6 утра, начались съемки, которые походили на диверсионную операцию.

Я наметил каждый план, который следовало снять меньше чем за пять минут, чтобы нас не успели заметить рыскавшие поблизости охранники. В то время не существовало планов антитеррористических операций, и сторожа на стройплощадках проводили выходные, ночуя в своих будках.

Каждая декорация представляла собой разрушенное или предназначенное к сносу здание. У нас было впечатление, что мы проводим уикенд в конце света.

Фильм мы снимали в широкоэкранном формате, и я выстраивал архитектуру каждого плана. Пьер и Жан слушали мои указания, и съемки шли гладко, как по маслу. Я стал строже придерживаться сюжета.

Съемки я закончил довольно быстро, и мы устроили командный показ. Мы ждали перед зрительным залом, так как прямо перед нами черновые материалы своего последнего фильма собирался просматривать Бертран Тавернье. Две съемочных группы встретились, и Пьер пригласил Бертрана посмотреть с нами наш короткий метр. Бертран был в кино тяжеловесом, его все уважали, и сердце у меня бешено забилось.

Когда просмотр завершился, на губах Бертрана играла улыбка. Он поздравил меня, но, будучи профессионалом, высказал несколько критических замечаний. Большего удовольствия он не смог бы мне доставить. Комплименты ничего не дают, только тешат наше самолюбие. Критикуя фильм, Бертран словно принял меня в профессию. Отныне я буду заниматься только этим, и эта мысль сводила меня с ума.

Мы попытались представить фильм на несколько фестивалей, и его отобрали на Международный фестиваль научно-фантастических фильмов в Авориазе по категории короткометражек.

Французские Альпы – и этот чудесный горнолыжный курорт, который похож на приземлившийся на снегу большой космический корабль.

На фестиваль было отобрано десять короткометражек. Мы присутствовали на показе, который проходил не особенно успешно. Публика вела себя очень безалаберно. Зрителям было плевать на кино, они постоянно входили и выходили. Прямо как в «Загорелых на лыжах»[46]. На самом деле фильмы были не такие уж плохие, все мы ишачили ради того, чтобы сюда приехать, и заслужили хотя бы толику уважения.

Мой фильм был в показе предпоследним, и вот на экране появилось название: «Предпоследний». Раздался гомерический хохот и аплодисменты.

– Наконец-то! – крикнул какой-то журналист, и все снова покатились со смеху.

В такой обстановке смотреть фильм было невозможно, и я предпочел покинуть зал.

Гран-при за короткий метр достался некоему де ла Рошфуко. У него были длинные волосы, длинный шарф, и он приехал из Нейи. Он выдавал свой фильм за эзотерический, но если это в самом деле так, тогда Годар снимал комедии. Де ла Рошфуко получил 20 тысяч франков и право в следующем году привезти на фестиваль новую короткометражку. Мой фильм не вызвал никакого отклика и прошел совершенно незамеченным. Я не получил приглашения на следующий год и уехал с пустыми руками.

Вернувшись в Париж, я решил закончить сценарий, где действие происходит в метро. Пьер протянул мне руку помощи, и история наконец обрела свою жизнь. Я стал искать продюсеров.

Главное, что изменилось, – у меня было теперь два фильма, которые я мог показать. Клип Жоливе и «Предпоследний». Цветной музыкальный фильм и научно-фантастический, черно-белый. У меня была широкая палитра, но мне не хватало главного: имени. Меня вообще никто не знал, и я не принадлежал к какому-либо известному киносемейству. Большинство продюсеров меня даже не приняли. Единственным продюсером, сделавшим над собой усилие, была Мари-Кристин Монбриаль. Она работала в «Гомон». Это была типичная буржуазка лет тридцати, с пронзительным голосом, но материнской улыбкой. Она не была уверена в том, есть ли у меня талант, но мои упорство и любовь к кино ее тронули. Она посоветовала подобрать актеров, чтобы появился шанс добиться финансирования.

Я вновь обратился к Франсуа Клюзе. Теперь у меня были фильмы, которые я мог ему показать, и я почувствовал, что почти его убедил, но Франсуа был на мели, и ему сложно было согласиться работать со мной. Мне удалось вырвать у него одно «может быть», которое я тут же превратил в окончательное «да» у Мари-Кристин.

Однако кинокомпания «Гомон» была дамой на возрасте, которая не знала этого молодого актера, и история с фильмом о метро продолжения не получила. Мари-Кристин сообщила мне эту новость по телефону, и я был уничтожен. Я сидел в кресле посреди крошечной квартирки, которую мне любезно предоставили на два месяца. У меня больше не было сил, жизнь меня покинула. Я ничтожество. У меня нет таланта. Нет семьи. Нет любви. А теперь нет и будущего. В таких случаях я обычно час или два плакал, это было как гроза, которой необходимо пролиться дождем. Потом принимался ждать.

И если дул легкий ветерок, все бесследно проходило. Утром мне уже было не о чем плакать, и небо вновь сияло синевой. Выйдя из дома в поисках еды, я наткнулся на предназначенное к сносу здание. Декорации к фильму все еще оставались на месте, и они были разбросаны по всему Парижу. Выгодное местоположение. Не затратно. У меня было ощущение, будто мне отправили месседж. Я проиграл в мгновенную лотерею, но у меня оставался шанс выиграть в тиражной. Мне на память пришел один разговор с Андре Ноденом, шумовиком моей короткометражки «Предпоследний». Ему очень нравился фильм, и он сказал нам с Пьером:

– Почему бы вам не сделать из этого полный метр? История хорошая, декорации бесплатные, и вам не нужна большая команда. И потом, раз вы умеете снимать короткометражку, значит, сумеете снять и полный метр.

В тот момент мне показалось, что он еще более сумасшедший, чем мы; но по здравом размышлении я понял, что в его словах была своя правда. Полный метр – это тот же короткий, только немного длиннее.

Я позвонил Пьеру и заразил его своим энтузиазмом. Он был готов. Жан Рено и Эрик Серра тоже согласились в этом участвовать. Мы с Пьером за неделю написали сценарий на двенадцать страниц. Наш фильм будет называться «Последняя битва».

Пьер достал свою записную книжку и принялся ее листать, перебирая имена, одно за другим. Два человека согласились нам помочь. Две женщины. Певица Мари-Роль Белль и продюсер Мишель де Брока. Пьеру удалось уговорить каждую вложить по 30 тысяч франков (5 тысяч евро) в наш фильм. Бесконечное спасибо обеим. Из всего шоу-бизнеса только эти двое поверили в наш проект. Признак того, что способность нашей системы к самообновлению вызывает вопросы.

Как получилось, что никто в профессии не смог распознать, что парень с двумя короткометражками способен написать шестьдесят сценариев, поставить восемнадцать и спродюсировать сто пятьдесят фильмов? Между тем все занятые в автомобильной сфере, кому довелось встречать Льюиса Хэмилтона[47], когда ему было всего двенадцать, точно знали, что он далеко пойдет.

Но искусство – не спорт, и художник – единственный, кому дано знать. Остальные стоят у причала и смотрят, как мимо проплывают корабли.

Все продюсеры и дистрибьюторы Парижа отказывались от нашего фильма, как американские киностудии отказывались от «Звездных войн», самого успешного хита всех времен. Пример Джорджа Лукаса воодушевлял меня, и мы продолжали искать средства, но уже вне сферы кино.

Нам на помощь пришли четверо.

Первого звали Константин Александров. Русский по происхождению, он был владельцем туристического агентства. Он пообещал нам 300 тысяч франков (50 тысяч евро).

Вторым был Филипп Шуан. Он еще не до конца промотал бабушкино наследство и предложил мне все, что от него оставалось.

Третьим был владелец обувного магазина, приятель Жоливе. Его вклад был 20 тысяч франков (3 тысячи евро).

Последним был случайно встреченный мальчик. Он попал в автомобильную аварию и лишился ноги. Он захотел передать мне деньги от своей страховки при условии, что получит в фильме маленькую роль. Я согласился, но в итоге никакой роли он не получил. Зато на съемках присутствовал каждый день.

Вот четыре продюсера моего первого фильма. Четыре настоящих продюсера в самом высоком смысле этого слова. Они приняли в нем участие не ради денег, но следуя за художником, чтобы участвовать в авантюре, в мечте. А у мечты нет цены.

Главные роли должны были играть Пьер Жоливе и Жан Рено, но мне нужен был третий. Первым моим желанием было пригласить Жана Буиза. Я любил этого актера, но мы не могли с ним связаться, его агент тому препятствовал.

В то время «Артмедиа» было самым большим актерским агентством, и его никак нельзя было миновать. Я не мог даже сам назначить встречу с актером. К счастью, кто-то из нашего окружения знал Изабель Садоян, его жену, и только через нее мы вышли на Буиза.

Наша встреча проходила в баре. Жан пришел с Изабель. Оба были красивы. Настоящие голубки. Обоим понравились сценарий и короткометражка, и Жан согласился принять участие в фильме. Я ошалел от радости, но тут же забеспокоился, что скажет его агент, ведь он был не в курсе и мог плохо воспринять эту новость. Жан меня успокоил. Его устраивал гонорар и число дней на съемки. Что до остального, то он сам готов был позаботиться о том, чтобы успокоить своего агента.

Неужели художникам приходится творить втайне от тех, кто представляет их интересы? Мир перевернулся вверх тормашками. Это то же самое, что прятаться со своей верой в пещере, чтобы не показываться в церкви.

– 14 –

Постепенно наша команда сложилась, и работа над фильмом началась. Первым ассистентом у меня был приятель, с которым я познакомился в пабе. Он был немного старше меня и тоже писал сценарий своего первого художественного фильма. Он был умнее и намного лучше организован. Он забавлялся, глядя, как я бросился в омут с головой, и моя решимость его завораживала. Но однажды, насмотревшись, как я пытаюсь одолеть все более непробиваемые стены, он пришел к выводу, что я вот-вот лишусь опоры, и предпочел покинуть корабль. Он даже не нашел другой, лучше оплачиваемой работы, просто решил, что я абсолютно не понимаю, что делаю, и что я не в состоянии смотреть реальности в лицо.

– Ты никогда не снимешь этот фильм, Люк. Ты никого не знаешь, и у тебя нет денег. Ты мечтатель, – дружески посочувствовал он.

Мне было больно это слышать, но в его поступке было так мало высокомерия, что я даже не смог его послать. Я просто принял на себя ударную волну от шар-бабы, которая обрушила мою стену определенности. Но было слишком поздно сомневаться. Нет смысла разворачивать корабль посреди океана.

– Хорошо иметь честолюбие, но тут ты просто упрямишься, и это уже выглядит глупостью, – добавил он еще одну бандерилью, чтобы заставить быка встать на колени.

Но глупость я предпочел позору.

– Честолюбие заключается в том, чтобы мечтать больше, чем другие, – гордо выдал я в ответ.

Он улыбнулся и пожелал мне удачи, прежде чем уйти навсегда.

Когда нет денег, выбирают не лучших, а тех, кто готов делать фильм почти бесплатно.

Я нашел другого первого помощника. Он был заикой. Симпатичный парень, но мы теряли кучу времени, пытаясь понять друг друга. Чтобы выиграть время, я старался закончить фразу вместо него, но каждый раз не угадывал, что он хотел сказать, и ответа приходилось ждать еще дольше. Поэтому я стал так формулировать свои вопросы, чтобы он мог ответить только да или нет.

Он привел с собой кучу приятелей, безработных, которые не хотели менять свой статус. Они не хотели устраиваться на работу официально. В тот момент меня это не особенно смущало, так как в любом случае мне нечем было им платить.

Еще один способ найти недорогих специалистов – это поднять их в должности. Поэтому я предложил Карло Варини, оператору на фильме Фаральдо, оформить его главным оператором. Он уже ставил свет на моей короткометражке, и это будет его первый официальный художественный фильм.

Так, худо-бедно, подготовка к съемкам шла с применением подручных средств и тяжкого труда.

За три недели до первого съемочного дня заика целый час объяснял мне, что уходит. Он только что нашел хорошо оплачиваемую работу на съемках телефильма. Я не мог по-настоящему на него рассердиться, потому что уже три недели ему не платил. Беда была в том, что он уходил, уводя с собой половину группы. У меня больше не было ассистента, второго режиссера, художника. Оставались только костюмер Мартина и оператор Карло. Стажер остался нам верен, и я предложил ему стать первым ассистентом. Он вежливо отказался, так как, понятное дело, не был к этому готов.

– Или ты будешь первым ассистентом, или я тебя уволю, – сухо сказал я.

У меня больше не оставалось времени на пустые уговоры. Съемки начинались через две недели, а у нас не было пленки нужной чувствительности и не было разрешения. Но парень согласился. Это всегда лучше, чем остаться без работы.

Его звали Патрик Алессандрен, ему едва исполнилось двадцать. В качестве второго ассистента я приставил к нему приятеля, который, вместе со своим акцентом, прямиком приехал к нам c юго-запада. Его звали Дидье Груссе. Через несколько лет я буду продюсировать их первые фильмы.

В то время мы готовились к съемкам у Софи Шмидт, которая стала моей подругой. Похожая на пичугу, она едва весила 40 килограммов и выкуривала пачку сигарет в день. Мы познакомились на монтаже «Предпоследнего». Она была у нас ассистентом монтажера.

Ее квартира была на последнем этаже, под крышами многоквартирного дома, в Насьон. Она напомнила мне Аньер. В одном конце коридора были гостиная, кухня и ванная, а в другом – спальня.

Софи верила в меня, и это было взаимным. Помимо привязанности, я нашел в ней истинного друга. Она была строптива и не стеснялась высказывать обо всем свое суждение, даже когда ее об этом не просили. Но ее поддержка была бесценна, и я чувствовал отныне ее плечо.

C бюджетом все было плохо, и мы держались только благодаря деньгам, которые Филипп де Шуан предоставил нам в качестве аванса. Большую часть средств мы должны были получить от Константина Александрова, русского туроператора, но он отложил платежи, ссылаясь на административные проблемы.

В сценарии была сцена в «Дарти», магазине электроники. Поскольку речь шла о конце света, магазин на метр затапливало водой. Фирма готова была немного вложиться в наше предприятие, но они собирались заплатить свои 10 тысяч франков только после просмотра фильма, чтобы удостовериться, что их вывеска смотрится хорошо.

Так что в первый день съемок у нас на счету было 1 800 франков (300 евро). То есть мне было чем заплатить за обед в первые два дня. И это все. Поэтому мы назначили съемки на полдень, указав в извещении о съемках, что нужно прийти, «пообедав». К тому же мы снимали в руинах, где просто невозможно расположить походную столовую.

В первый день съемок я проснулся в 6 утра. Я солидно позавтракал, целиком перечитал сценарий и проверил раскадровку на день. Я чувствовал, что готов. Сев на метро, доехал до станции «Гарибальди».

Мы снимали в полностью разрушенном здании. Тонны щебня усеяли землю чудовищными грудами. Я подошел к декорации и вдалеке увидел свою съемочную группу. Внезапно нутряной, первобытный страх сдавил мне желудок, и весь мой завтрак вышел наружу. Ноги у меня подгибались, а в памяти всплыли слова бывшего первого ассистента: «Ты обманываешь сам себя. Ты никогда не снимешь этот фильм».

Первое, чему учишься, когда начинаешь нырять, – не давать волю эмоциям. Паника – это смерть. Надо глубже вдохнуть, успокоиться и дождаться, пока сердечный ритм придет в норму. Я стоял посреди тротуара, словно пойманный в рыбацкую сеть на глубине сорока метров. Тогда я закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Какова моя задача на сегодня? Сделать восемь планов. Ты сумеешь снять план? Да. Значит, ты сумеешь снять восемь планов? Да.

Ты снимаешь свой фильм не один день, а целый год. Сегодня нужно снять всего восемь планов. Чтобы построить дом, мы кладем кирпич на кирпич, потом еще кирпич и так далее, пока не возведем одну стену, а потом возводим остальные.

С фильмом то же самое. Сначала один план, потом – следующий.

Паника ушла. Я почувствовал себя лошадью, которой надели шоры, чтобы она не пугалась пустоты.

Сначала один план, потом другой. Это все.

Я пришел на съемочную площадку как ни в чем не бывало и быстро распорядился, что нужно сделать, чтобы подготовиться к съемкам первого плана. Через пятнадцать минут все было готово. Мне оставалось всего семь планов.

Первая смена завершилась легко, даже непринужденно. У меня было такое чувство, будто я занимался этим ремеслом всю жизнь. В следующие три дня мы снимали драку Пьера и Жана. Двадцать пять разных планов для монтажа. Мы репетировали до упаду, поскольку у меня было так мало пленки, что я мог снять только два дубля каждого плана. На четвертый день мы впервые пересмотрели отснятый материал и нашли, что наши первые черно-белые опыты безупречны. Вся съемочная группа была под впечатлением. Каждый подошел меня поздравить и отметить мое мастерство. Их комплименты наполнили меня счастьем, и мое самолюбие раздулось, как воздушный шарик.

На следующий день я пришел на съемочную площадку в темных очках фирмы «Рэй-Бэн». Я был уже на пути в Канны. И наткнулся на статиста, актера лет сорока, тяжко работавшего, чтобы выжить. Он занимался своим нелегким ремеслом уже более двадцати лет. Мимо него немало прошло таких, как я, придурков.

– Вот как? Три дня поснимал и уже зазвездил, в рэй-бэнах ходишь! – бросил он мне.

В его словах не было агрессии, он просто протянул мне зеркало. Я что-то надменно пробормотал в ответ и удалился, но его фраза застряла у меня в голове. Мне удались около тридцати планов, но фильм я еще не снял. У меня впереди была только одна цель: снять намеченные планы до перерыва. В тот день я понял, что самодовольство – худший враг творчества и что смирение будет моим лучшим союзником. Я больше никогда не надевал на съемки мои рэй-бэны.

Утром в пятницу мы с Пьером собрали группу, чтобы сообщить, что не можем заплатить за неделю работы. Русский все тянул время и обещал перевести деньги в следующем месяце. На самом деле он хотел увидеть как можно больше рабочего материала, прежде чем окончательно подтвердить свое участие. Съемочная группа гордилась отснятым материалом, и, для порядка слегка скривившись, все согласились подождать еще немного. Я безмерно поблагодарил всех за доверие, и съемки возобновились.

Что касается монтажа, то нам удалось пригласить работать с нашим материалом монтажера Клода Лелюша. Это было истинное завоевание, так как из всех нас он был единственным, у кого имелось стоящее резюме. Когда, обсуждая какой-то фильм, упоминали не режиссера или актеров, а говорили: «У нас монтажер Лелюша», – этого было достаточно, чтобы вызвать всеобщее восхищение.

Дома у него был собственный монтажный стол, «Стэнбек» на два экрана, и он согласился получить гонорар с отсрочкой. Кроме того, он взял себе в помощники Софи.

В воскресенье я пришел к нему, чтобы увидеть первую сцену, которую он монтировал: драку Пьера и Жана.

Я тщательно подобрал все двадцать пять планов, и мысль о том, что я сейчас увижу, как они совместились, меня страшно возбуждала. Но монтажер не стал следовать моему порядку и смонтировал на свое усмотрение. Я впервые увидел всю сцену и остался озадаченным. Либо он ничего не понял в том, что я снял, либо он обладал эзотерическим видением, которое мне недоступно. Но поскольку я имел дело с Его-Светлостью-монтажером-Лелюша, я взял перчатки и попросил его еще раз показать мне сцену, чтобы выразить мою мысль яснее.

Второй просмотр оставил еще худшее впечатление. Парень стоял у монтажного стола. Я попытался вежливо объяснить, что мне бы хотелось увидеть монтаж, сделанный в порядке съемок, прежде чем рассматривать другую версию. Парень улыбнулся, остановил свою технику и откинулся назад с выражением непереносимой досады. Орсон Уэллс станет учить меня кино.

– Послушай, парень, съемки – это такое дело. Ты снимаешь первичный материал, а я, при монтаже, даю ему жизнь. Реальность, существующая на съемках, не имеет отношения к тому, что получается при монтаже. Я здесь для того, чтобы вторгнуться в то, что делает режиссер, и вытащить из фильма что-то такое, чего сам он не увидел. А если ты с этим не согласен, лучше сразу прекратить наше сотрудничество.

Я не мог даже предположить, что он решится на подобный шантаж. Это был первый день монтажа. Он знал, что шла первая неделя съемок моего первого фильма, он знал, что у нас нет денег, и воспользовался моей слабостью, чтобы навязать мне то, что скорее всего никогда бы себе не позволил в отношении Лелюша. Парню нужно было существовать, как и всем нам, но он забыл об одном: в мои двадцать лет мне было нечего терять, и если бы он продолжил говорить со мной в таком духе, вполне мог получить по морде.

– Послушай, я снимаю в определенном порядке, и мне нужно, чтобы он соблюдался при монтаже, и я не намерен позволять кому бы то ни было силой навязывать мне свое мнение. А потому – привет! – рявкнул я, стиснув зубы.

Парень запаниковал. Его натиск имел обратный эффект. Он внезапно сменил тон на медовый, осыпал меня комплиментами и предложил все уладить, но я уже собрал отснятый материал и вышел в коридор.

Так Софи стала главным монтажером.

* * *

На второй неделе мы снимали на улице Вивьен, в предназначенном для сноса проезде. Там собирались построить корпус Национальной библиотеки Франции. Мы там уже снимали короткометражку и поэтому отлично знали, как перехитрить рыскавших в выходные охранников. Самой большой сценой недели был рыбный дождь, вызванный чудовищным ураганом, который разметал океаны и перебросил рыбу более чем на тысячу километров вглубь суши. Во всяком случае, так было написано в сценарии.

Наш герой находился во дворе, среди четырех разрушенных зданий, и одна благословенная рыба свалилась на него с неба. Потом две. Потом четыре. А потом пошел рыбный дождь. Сегодня с помощью любого устройства VFX[48] можно сделать это за неделю, но у нас не было денег на спецэффекты. Поэтому утром в воскресенье мы собрали всех наших приятелей и каждому доверили сетку с рыбой. Это были мелкие рыбешки, каких обычно оставляют кошкам. Наши друзья вскарабкались на полуразрушенные этажи и каждый встал у окна. Не только друзья, а еще гример, костюмер и все те, кому не нужно было находиться возле камеры.

Я объяснил Пьеру, что надо сразу сделать удачный дубль, поскольку нет никакой уверенности, что рыба доживет до второго дубля.

Чтобы получился дождь, мой помощник где-то стащил два полихлорвиниловых шланга, и мы подключили их к воде у консьержки в соседнем здании.

Мотор. Одна рыба, вторая, третья.

У Пьера все получилось. Я выкрикивал указания, чтобы регулировать рыбный дождь, а мой ассистент держал перед камерой водопроводный шланг.

Если смотреть со стороны, это было похоже на замедленную съемку, но результат получился волшебный. Даже с ILM[49] не вышло бы лучше.

Мы сделали второй дубль, так как рыбки еще трепыхались, но он получился хуже. Конец смены.

Группа помогла собрать рыбу, и мы загрузили ее в фургон, который одолжил один друг якобы для семейного переезда.

После того как рыба была загружена, наша реквизитор помчалась в «Киткэт», фирму, производящую корм для кошек, и продала им эту партию за 3 тысячи франков. Накануне она купила ее за 5 тысяч в порту Довилля. Так что самая большая сцена фильма обошлась нам в 2 тысячи франков, то есть чуть более 300 евро. Ровно такую сумму тратит американская продюсерская компания, чтобы каждое утро ставить цветы в гримерке звезды.

Следующие несколько недель мы провели у набережной Андре Ситроена. Этот гигантский район был предназначен под снос, там собирались строить головной офис «Канала+». Нам следовало действовать быстро, так как работы шли в ускоренном темпе.

Наши декорации примыкали к спецстоянке, огромному хранилищу металлолома, где находились тысячи припаркованных автомобилей.

В тот день мы снимали песчаную бурю. «Поднялся сильный ветер, и нашему герою трудно возвращаться к себе», – говорилось в сценарии. Мы взяли в аренду огромный вентилятор, практически авиационный двигатель.

Во время съемок дублей я попросил всех кидать лопаты песка в пропеллер, чтобы изобразить бурю.

Мы сняли несколько планов один за другим, пока у нас ничего не осталось от трех тонн песка, который мы позаимствовали на соседней стройке.

Получилось отлично, и целую неделю у нас в голове было потом полно песка.

Бригадир, ответственный за спецстоянку, подошел и похлопал меня по плечу. Я снял специальные очки, которые защищали глаза от песка, чтобы его поприветствовать.

Он ничего не сказал, только поднял большой палец, но вовсе не для того, чтобы меня поздравить, а чтобы показать на свой металлолом, покрывшийся двумя сантиметрами песка.

Песок, который мы швыряли, яростно стуча по стене, пролетал над нами и оседал на стоявших у него машинах.

Я принялся извиняться, и весь остаток смены у нас ушел на то, чтобы смести песок с металлолома.

* * *

Через несколько дней мы должны были снимать сцену в «Дарти».

На втором этаже нашего здания на набережной Андре Ситроена мы заприметили огромное помещение; мы закрыли выходы из него небольшими кирпичными стенами; выстлали пол и стены пластиковой пленкой, которую крестьяне используют, чтобы устроить в лесу водопой.

Мой главный художник-декоратор с самого начала работал как вол. Ему надоело перебиваться обрывками веревки и всяким хламом, как и то, что зарплату не платили, а только кормили обещаниями. Совершенно неожиданно он ушел с нашего фильма на другой, в студию, с зарплатой, бюджетом и отоплением.

Это был жестокий удар, так как он ушел, не закончив подготовку декораций и нарушив непреложное правило: не покидать корабль посреди океана. Он предпочел личный комфорт и остался посредственным главным художником до конца своей карьеры.

Как смогли, мы сами завершили работу над декорацией и привезли два танкера соленой воды температурой 10 °C. Эта декорация была точной копией подвала «Дарти» в «Мадлен».

Пьер перепрыгивал с одной машины на другую, пытаясь найти маленькую газовую плиту, как вдруг невидимое чудовище зашевелилось в воде и стало опасно к нему приближаться. Мне не удалось найти добровольца на роль монстра. Все хотели хорошенько поесть один раз как за два и чтобы им тут же заплатили, но никому не улыбалось бросаться в мерзлую грязную воду, никто не соглашался на роль, в которой даже мать родная не узнает.

Тогда я натянул гидрокостюм, перепоручив следить за кадром Карло Варини. Мартина навесила на меня целую груду хлама, и мне нужно было пробраться по дну отвратительного бассейна, задержав дыхание. Это было не лучшее мое погружение. Мы сделали несколько дублей, и мой ассистент посоветовал мне остановиться, так как мое лицо стало обретать цвет, который обычно можно встретить только в покойницкой. К тому же пленка стала пропускать воду, и в бассейне недоставало воды для еще одного дубля.

Я грелся у маленького газового радиатора, когда снова пришел бригадир, отвечавший за металлолом. После пляжа получилось море: его металлолом залило водой. Наш бассейн со второго этажа весь перетек к нему. Съемочная группа провела остаток дня, осушая груды металла.

Для финальной битвы я заприметил умопомрачительную декорацию на перекрестке Плейель, в старом здании «Электрисите де Франс». Это была диспетчерская с контрольными циферблатами и стеклянным навесом. Великолепная декорация. Но тут явился мой ассистент с дурной вестью: утром в понедельник бульдозеры должны были нашу декорацию снести.

Сцену планировалось снимать два дня. Значит, нужно было выложиться за один, и сделать это в воскресенье.

В воскресенье на рассвете мы начали с планов погони. К полудню мы перешли в зал. Для того чтобы в него попасть, нужно было буквально проползти через дыру в стене. Это была единственная возможность туда забраться. Все-таки мы снимали конец света. Жан и Пьер уже пробрались вперед, и так глубоко, что Пьер зацепил металлическую стойку и разбил Жану лицо. Жан залился кровью. Двух пластырей, что были у гримера, не хватило, чтобы кровь остановить. Мой ассистент вызвал «скорую», и врач высадился в нашем аду. Он пробрался через тонны щебня и прополз через дыру, чтобы наконец оказаться возле Жана, который сидел на складном стуле. Его гигантская фигура была облачена в доисторические доспехи, а в руке он все еще держал меч. Все мы были чертовыми зомби, апокалиптическим племенем, затерявшимся в руинах мира. У доктора были все основания заявить на нас в полицию, и нас бы отвезли в тюрьму, но, видимо, он понял, какая страсть нас обуяла, и потому ничего не сказал. Он довольствовался тем, что зашил Жана прямо на месте, наложив четыре шва. Карло Варини одолжил мне денег, потому что мне нечем было с доктором расплатиться.

– Все в порядке? Жан, мы можем продолжать? – с тревогой спросил я.

Жан кивнул. Это было в духе его персонажа: ничто не могло его остановить. Он жаждал последней битвы с врагом, хотя знал, что той ночью должен умереть. Но из-за этого инцидента мы потеряли время и к последней декорации вышли на два часа позже, чем предполагалось. Было 16 часов. Через час с четвертью солнце перестанет пробиваться сквозь стеклянный навес, и нам не хватит света, чтобы снимать.

Карло считал, что успеть в принципе невозможно, но разве у нас был выбор? Декорации должны были уничтожить на следующий день. Значит, надо сменить мизансцену. Мы будем снимать с плеча. Понятно, что у нас не было времени тщательно отрепетировать драку, но у меня в голове уже сложились первые два – три движения. Мы начнем с них.

Мы выпроводили всех из помещения и заперлись, Жан, Пьер, Карло, ассистент оператора и я. Первое движение. Я кадрирую дубль, Карло делает второй. Обратная точка. Следующее движение. Мы использовали мебель, стены, всякую мелочь, найденную на месте: нас подхватил поток невероятной творческой энергии.

Ничто не упускалось из внимания, ничто не терялось, словно эта волна никогда не остановится. План шел за планом, словно продолжение одного и того же движения, плавного и быстрого.

Мы были мокрыми от пота и вытирались футболками. Каждые пять минут мы заправляли новую пленку. Ничто другое не имело значения, кроме движения, которое нас подхватило. Это был момент осмоса, незабываемый момент творчества. Мы жили лишь для того, чтобы служить нашему божеству – фильму, готовые ради него умереть, как завтра умрет эта декорация.

Последний план. Камера была у меня на плече. Железным прутом Пьер убил Жана и рухнул на землю. Он вышел из кадра, и я инстинктивно глянул вверх. Солнце, которое было в самом углу навеса, исчезло из вида. Конец плана. Конец сцены. Мы выжали из этой декорации все до последней капли, до последнего солнечного луча.

Пьер и Жан пожали друг другу руки, как два самурая.

Я сел на пол. Ноги меня больше не держали.

К нам присоединились остальные члены съемочной группы. Мы о них почти забыли.

Как и планировалось, следующим утром декорация была разрушена. Этот старый завод находился всего в ста метрах от другого завода «Электрисите де Франс», который шестьдесят лет был заброшен и который через несколько лет после наших съемок станет центром «Ситэ-дю-Синема»[50].

* * *

На следующей неделе мы снимали в совершенно белом карьере, который я обнаружил в нескольких километрах от Пти-Парижа, где жила моя мама. В этом было преимущество, так как она могла готовить для съемочной группы еду и привозить ее прямо на площадку. На еде не было смысла экономить.

Карьер был заброшен. Его стены были выщербленными и белесыми, а холмы по бокам разрыты и выпотрошены. Настоящая декорация конца света. Именно там жила «автомобильная банда», племя спасшихся, которое укрывалось в полуразвалившихся машинах.

В нескольких километрах от того места один автомеханик хранил у себя автохлам, и он согласился предоставить нам для съемок несколько машин. Нам нужно было только оплатить бензин эвакуатору, которому несколько раз пришлось съездить туда-обратно, чтобы доставить пятнадцать остовов автомобилей в центр карьера. Когда они прибыли, я попросил группу помочь перетащить их, чтобы получилась фотогеничная груда.

Начались пятидневные съемки в карьере. В полдень мама каждый день привозила нам обед. Я попросил ее раскладывать еду по пакетам. Поскольку членам группы я не платил, они хотя бы полноценно питались. Maма кормила их как наседка. Франсуа тоже заехал на съемки, но вид нагроможденных друг на друга остовов машин был для него непереносим. Он пробыл на площадке пять минут.

Съемки шли успешно, и я на полную использовал три рельса для операторской тележки, которые мы смогли оплатить.

У меня было только два объектива на весь фильм, 32- и 50-миллиметровый. Мы не могли арендовать всю линейку оптики на время съемок. Когда я хотел снять крупный план, мы заказывали 100-миллиметровую у «Альги». Ассистент оператора делал вид, что хочет протестировать объектив на улице, и передавал его сидевшему в машине моему ассистенту, который срывался с места и привозил объектив на съемочную площадку. Я снимал крупный план, и мой ассистент мчался, чтобы вернуть объектив ассистенту оператора, который поджидал возле офиса «Альги». Тот возвращал объектив обратно под предлогом, что заметил в нем некий дефект, и аннулировал заказ. Однако нашу хитрость быстро раскусили. Вот почему на весь фильм у нас получилось всего три крупных плана.

Отснятый на предыдущей неделе материал был великолепен, и я начал чувствовать себя уверенно.

Единственное, что огорчало: мы обычно снимали всего два дубля, и при этом один из них всегда получался размытым. Ассистент оператора уверял меня, что все дело в настройке, поэтому мы перепроверили настройку камеры. Ничего не поделаешь, размытость в картинке оставалась. К счастью, у нас всегда получался один хороший дубль, но это сильно ограничивало меня при монтаже. На следующей неделе у нас такой проблемы не должно было быть, так как мы готовились снимать экстерьер с бездонным голубым небом. Диафрагма будет прикрыта, а глубина резкости существенно улучшится.

Я уже собирался подняться в операторское кресло, как вдруг меня остановил запах. Сам я не курю, но мне хорошо известен запах косяка, так как мой отец смолил такие много лет. Кстати, он много раз предлагал мне попробовать, но видя то, каким мрачным становился его взгляд, я ни разу не соблазнился.

Прямо как фокстерьер, я принялся искать, откуда исходил запах.

А исходил он от ассистента оператора, сидевшего в операторской тележке и как раз готовившегося раскурить косяк.

Оказалось, что не камера была неточно настроена, а он. Этот придурок уже десять дней устанавливал мне размытые планы, потому что с утра до вечера дымил как паровоз. И я оказался полным идиотом, потому что все знали об этом с самого начала.

Ругался я на чем свет стоит. Парень спустился с операторской тележки, и я проводил его до машины. Его ассистентка, девушка с бритым черепом, бунтарка с яйцами, из солидарности последовала за ним. Для этих двоих приключение закончилось.

На другой день появились два новых помощника, Винсент Жанно и Франсуа Жанти. В тот же вечер они посмотрели отснятый материал и были рады к нам присоединиться. Пять следующих фильмов мы будем делать вместе.

В тот день мы воспользовались видом голубого неба, чтобы снять панорамный план.

Камера была установлена на операторской тележке.

Мотор. Группка выживших продвигалась среди остовов машин. План получился прекрасный, но что-то меня смущало. Ясно, что: к нам направлялся человек, прямо посреди картинки.

– Стоп!

У нас не было исполнительного продюсера, чтобы регулировать всеобщее движение, но какого черта делал этот чувак посреди карьера? Пришлось ждать, пока он доберется до нас, чтобы узнать ответ на этот вопрос.

Парню было лет двадцать, у него было тело крестьянина и вид как из 1970-х. Он указал пальцем на машину без колеса, посреди кучи автохлама.

– Машина, вон та, моя! – выдал он угрожающим тоном, точно мы увели у него жену.

Его ржавая тачка стояла у автомеханика два года, но парень привык считать, что она в работе.

– Мне она нужна прямо сейчас, – сказал он тоном избалованного ребенка.

– Бери, – зло ответил я.

Парень тут же смекнул, что не сможет уйти с машиной под мышкой, и это привело его в бешенство. Гнев и унижение образовали взрывную смесь, и он повел себя как полный придурок. Он не выйдет из кадра, пока не получит свою машину. Что до меня, то я был в состоянии конца света, и парень мог уже через несколько секунд его увидеть.

Мой ассистент отвел меня в сторонку и начал с пришельцем переговоры. Кончилось тем, что тот согласился предоставить нам в аренду свой автомобиль за 20 франков: 10 сразу, а остальные в конце съемочного дня. У меня не было и одного. Тогда вся группа скинулась, чтобы заплатить этому козлу, и съемки продолжались.

Благодаря терпению членов съемочной группы, которые так и жили в ожидании зарплаты, съемки никогда не останавливались, но нам не хватало пленки.

Отснятый материал каждый раз получался очень удачным, но на некоторых планах мы замечали белые полосы, похожие на потеки. В лаборатории нас заверяли, положа руку на сердце, что это не по их вине, а из-за качества пленки. Тогда мы вызвали представителя фирмы «Агфа», который прибыл на съемочную площадку в великом раздражении. Он намеревался провести собственное расследование. Открыв багажник машины, набитый коробками с образцами, он предложил нам коробку с 120-метровой пленкой. Для нас это было равноценно слитку золота.

C того раза мы каждую неделю принялись названивать на фирму и жаловаться. Как только представитель фирмы появлялся на съемочной площадке, один из ассистентов парковал его машину вне зоны видимости камеры и доставал из багажника две коробки с пленкой. Десять процентов фильма мы сняли благодаря этому исключительно щедрому подарку, предоставленному нам домом «Агфа».

Вкратце история с белыми полосами, которые были видны на пленке, заключалась в следующем. Партия пленки переправлялась из Германии в товарном поезде, который перевозил в том числе ядерные отходы. При транспортировке пленка частично засвечивалась. Как видим, это напрямую было связано с сюжетом фильма.

На следующей неделе мы снова снимали в столице. Обычно съемки начинались в полдень, так как по утрам Пьер рыскал по Парижу в поисках денег. «Гомон» следил за ходом дела, но не вмешивался. Другие кинокомпании Пьера вообще не принимали.

Однажды мы снимали на улице Вивьен, рядом с биржей. Там располагался головной офис «Клуб Мед», где на четвертом этаже работал мой отец до своего отъезда в Тунис.

Во время перерыва наша съемочная группа обедала в ресторане, и мне нечем было оплатить счет. За пятнадцать человек – более 600 франков (100 евро). Я поднялся к отцу и пригласил его пообедать с нами, а в конце трапезы сообщил, что рассчитываю на его помощь с оплатой счета. Не моргнув глазом, отец расплатился, но я видел по его взгляду, что он беспокоился за меня. Я был капитаном пьяного корабля, который, казалось, плыл без ветрил и компаса. Но это было не совсем так. На самом деле я знал, куда держал путь. Единственное, чего я не знал, – удастся ли мне туда добраться. Каждый завершившийся съемочный день был чудом, и это чудо позволяло на следующий день начать новые съемки, хоть у нас и не было гарантий, что мы их завершим.

Константин Александров уже располагал достаточным количеством отснятого материала и начал мелкими крохами перечислять нам деньги.

Пьер нашел дистрибьютора из Бордо. Не высококлассного, но, кажется, надежного. Он пообещал нам авансовый договор на дистрибуцию на 60 тысяч франков (10 тысяч евро), то есть контракт, который гарантировал нам деньги потом – нечто вроде «сгодится на».

Значит, оставалось найти банк, который выдал бы нам означенную сумму под гарантию этого контракта. Существуют специализированные финансовые организации, которые обслуживают киноконтракты, чтобы поддержать этот сектор, но мы частью сектора не являлись, а моя кинокомпания даже не имела права официально производить полнометражные фильмы, только короткий метр.

Пьер проводил все утра, пытаясь урегулировать эти вопросы, прежде чем появиться на площадке и надеть на себя костюм героя конца света. Оглядываясь назад, хочется сказать, что в фильме показывался мир после конца света, где больше ничто не существовало, но тот мир был менее враждебен, чем этот, вполне реальный, чем это реальное общество. Когда приходил на съемочную площадку, я погружался в жизнь. Остальное представлялось мне гигантской неразберихой, нагромождением ложных представлений, в которых заблудилось человечество.

Мы были живы в нашем пустынном сне и уже мертвы в неконтролируемой реальности. Наша мечта защищала нас от нее.

– 15 –

Съемки завершились. Одиннадцать недель галерного труда. Фильм был нами вырван из небытия, из несбыточного, но на этот раз мы преодолели черту, и ничто уже не могло нас остановить.

В честь окончания съемок наша реквизитор устроила поздний ужин в пиццерии своего отца. Мы были счастливы. Никто из нас не знал, выйдет ли когда-либо фильм в прокат, так как предстоял еще долгий путь, чтобы его завершить, но мы уже знали, что вехи намечены и что нам удалось просочиться в разломы системы, которая нас не принимала. Мир творчества должен быть открытым, однако это один из самых закрытых миров. Вход туда разрешен только элите. Но конь был уже в стенах Трои, и воины, которыми мы являлись, были готовы сражаться до последней мечты.

Нам оставалось снять еще один эпизод, в ограниченном составе. Несколько планов пустыни с Пьером, бредущим в дюнах. Мы отправились в Тунис, к моему отцу.

Как только мы приехали, я помчался в министерство за разрешением на съемки. Я просидел там около четырех часов и в итоге закатил скандал.

– Меня направило сюда Министерство культуры Франции для пропаганды Туниса, и вы меня так принимаете?! – возмущался я в министерских коридорах.

Через несколько минут меня принял сам министр.

У него на столе я увидел две коробки с наборами открыток «Мсье Синема». Поскольку оказалось, что имею дело со знатоком, я рассказал ему об Алене Делоне, Пиала, Трентиньяне и обо всех моих друзьях, которые так мне помогли.

У министра заблестели глаза, он был весь внимание. Я объяснил ему, что мы приехали на несколько дней на пробные съемки, и если останемся довольны и нас хорошо примут, вернемся уже на несколько недель, чтобы снять невероятный фильм о Сахаре, о котором я пока ничего не могу рассказать, потому что это большой секрет. Министр все это проглотил и поставил печать на бумаге с разрешением.

Мой отец завел себе приятеля, босса «Еврокара», и тот предоставил нам на выходные «Рено 9».

Мы проехали 500 километров, прежде чем добрались до настоящей пустыни. Нас было четверо плюс оборудование: Пьер, Карло, Венсан Жанно – ассистент оператора – и я за рулем.

По дороге туда и обратно нас постоянно проверяли. Часто полицейские просили предъявить им наше разрешение, но было видно, что читать они не умели. Мы предъявляли письмо на бланке с министерской печатью, и этого было достаточно, чтобы удостовериться, что никаких правил мы не нарушали.

Снимали мы всего несколько часов. Шесть планов.

Я так решительно приблизился к дюнам, что нас буквально засыпало песком! Два часа мы из него выбирались, разгребая песок руками, потому что не захватили с собой лопаты.

Возвращались ночью, при свете звезд восхитительного неба, и приехали прямо к завтраку. Отец встретил нас как героев и накормил до отвала.

Не откладывая, мы вернулись в Париж. Cъемки окончательно завершились. Сил у меня не осталось совсем. Тотчас по приезде я заболел и целую неделю провалялся в постели.

Софи успешно монтировала фильм, но у него пока не было саундтрека. Нужно было его придумать. Денег уже остро не хватало.

Нам не на что было сделать видеокопию для Эрика Серра, чтобы он мог начать работу над музыкой.

Поэтому необходимо было закончить монтаж, чтобы организовать показ без звука, в надежде, что фильм окажется достаточно хорош, и это убедит инвесторов помочь нам завершить работу.

Нужно было урегулировать все дела с различными учреждениями. Фильм мы делали по-дикарски, у нас не было необходимых для такой работы разрешений. В Национальном совете по бухгалтерии[51] у меня попросили документы об окончании съемок, в то время как я не составил никаких документов при их начале. Я понятия не имел о том, что такие бумаги необходимы.

Я оказался человеком без документов, но явился из мира, в котором в них не было нужды.

В конце концов мне удалось узнать имя одного директора по производству: Луи Дюшен. Ему было около шестидесяти. Он очень давно занимался кинобизнесом, знал все ниточки и правила и обычно имел дело с независимыми фильмами.

Я вручил ему толстый конверт, в который сложил все записи о расходах и счетах. Это единственное, что я по этой части делал. Луи не поверил своим глазам и посмотрел на меня, как на вышедшего из джунглей туземца. Ему понадобилось полгода, чтобы все оформить и добыть для нас регистрационный номер, который легализовал наш фильм.

Через несколько недель мы организовали показ для нашего расчудесного дистрибьютора из Бордо, который так и не перевел нам деньги. Показ проходил в одном из кинозалов на Елисейских полях. Я впервые увидел фильм целиком, на большом экране, и хотя он был немного сыроват и к тому же без звука, воодушевился. Фильм удался. У него был свой стиль. Кадры были красивы, а актеры безупречны. Там имелись смысл и высказывание. Патрик Гранперре будет мной гордиться. Что до родителей, то это будет ясно позднее.

Можно сказать, что показ прошел хорошо, но дистрибьютор был другого мнения. Он счел, что фильм получился вялым, непонятным и неинтересным. Ему было бы неловко показать такой фильм своим партнерам.

Это был жестокий удар, но я старался оставаться позитивным, выслушивая его советы.

– Начать с того, что герои должны разговаривать! – проворчал он.

Я попытался ему напомнить, что концепция фильма заключалась в том, что никто из выживших не мог говорить из-за газов, повредивших им голосовые связки. Так значилось в сценарии. И потом, если даже исходить из того, что концепция перестала ему нравиться, я не видел, каким образом можно заставить их говорить, ведь фильм уже снят, и на экране видно, что губы актеров не шевелятся. Тогда он выдвинул самый убедительный довод в истории кино:

– Они могут у тебя говорить, когда камера снимает их со спины, – сказал он на полном серьезе.

Я был ошеломлен. На мгновение я представил себе весь фильм с актерами, говорящими спиной. Невозможно. Почему тогда не снять Жана Рено в балетной пачке, раз уж на то пошло? Я почувствовал, какая пропасть разделяет финансистов и творцов. Неужели какой-нибудь продюсер говорил что-то подобное Чарли Чаплину? Не исключено.

Но наш инвестор из Бордо на том не остановился.

– И цвет надо добавить! – добавил он.

Я напомнил ему, что речь с самого начала шла о черно-белом фильме. Я также уточнил, что, будучи снятым в черно-белом варианте, фильм обретает некую вневременную значимость и благодаря этому переживет свое время. Но инвестору было плевать, потому что в его понимании у фильма не было будущего. Вот он и предложил его раскрасить. Мы напомнили ему, что у нас нет на это средств, но он настаивал.

– Существует не особо дорогая техника покадровой отрисовки. Надо всего-навсего покрасить актерам глаза в синий цвет, уже это даст некоторый эффект. Я знаю одну польскую фирму, которая это сделает почти бесплатно, – сказал он с уверенностью, свойственной дуракам.

Я все еще был ошеломлен услышанным и не знал, что ответить.

– Я подумаю об этом, – в конце концов нашелся я.

Он почувствовал мое смятение и воспользовался этим, чтобы осыпать нас упреками и высказать еще одно важное замечание:

– И необходимо переснять последнюю сцену, с девушкой. Надо, чтобы мы могли видеть ее сиськи! – заключил он, словно шеф-повар, который один знает рецепт готовящегося блюда.

Короче говоря, нашему фильму не хватало диалогов, красок и задниц.

Я оставался вежливым, но с Пьера было довольно, и он решил вмешаться. Надо сказать, что девушка, сиськи которой наш инвестор захотел увидеть, была его подругой.

Разговор пошел на повышенных тонах, и Пьер уже не подбирал слова. Он мог бесконечно импровизировать, в то время как наш оппонент очень скоро исчерпал свой словарный запас. Софи, которая вскипела с самого начала, перестала себя сдерживать и тоже принялась его обзывать. Недовольный инвестор был взят в кольцо и вынужден отступить под градом оскорблений.

На самом деле он хотел выйти из сделки еще до показа фильма. Остальное было всего лишь позой, манерой осадить нас и унизить, чтобы проще было снять с себя вину и взвалить ее на наши плечи.

Пьер разозлился на меня за то, что я организовал этот показ, и, раздосадованный, ушел.

Софи тоже не успокоилась и кончила тем, что оскорбила меня, обозвав слабаком, после чего удалилась. Я остался один на Елисейских полях, лицом к лицу с моим темным будущим.

Несколько часов я пребывал в хандре, но наконец буря миновала. У меня в руках был хороший фильм, во всяком случае, так я себя успокаивал.

Я созвонился с шумовиком, Андре Ноденом, который и посоветовал нам снять полный метр вместо короткого.

Он согласился сделать шумовое оформление фильма во внерабочее время. Я присутствовал на всех сеансах и так познакомился с его миром.

Андре – настоящий художник. Он оживлял персонажей, изобретал говорящие, обогащавшие фильм звуки. В фильме Жан Рено толкал тачку. С помощью старой кухонной утвари Андре воссоздал скрип колеса при движении тачки, и сцена стала комичной, допотопной; характер Жана с этим скрипом обрел новые черты. Он стал казаться бестолковым, немного гротескным. Кровожадный воин превратился в обычного человека.

Ночи напролет Андре перезаписывал озвучку, по его же словам, его действия можно было сравнить с действием проявителя на фотобумагу.

Пьеру удалось убедить своего друга, который был главным на RCA[52] Music, и тот дал денег на запись музыки к фильму. Эрик мог приступать к работе, и я как будто начал видеть свет в конце туннеля.

Эрик сочинял, а потом играл почти на всех инструментах подряд. Было очевидно, кто оказал на него влияние. Бас звучал как у Жако Пасториуса, а клавишные – как у Херби Хэнкока. И только саксофоном Эрик Серра владел неважно. Чтобы играть на саксофоне, он позвал молодого музыканта, непозволительно талантливого.

Шеф RCA время от времени заходил послушать. Он был вполне удовлетворен и поздравил Эрика, а после дал ему два-три совета. Он явно знал свое ремесло, и нам было приятно иметь дело с профессионалом. Ничего общего с нашим знакомцем из Бордо.

Как-то шеф RCA подвозил наc c Пьером на машине. Подъезжая к церкви Святой Магдалины, мы увидели огромную афишу нового спектакля Шанталь Гойя.

– Мы продюсируем ее и продвигаем, и это хит! – сказал он с улыбкой.

C высоты своих двадцати лет я тут же возмутился. Как мог он, меломан, фанат фри-джаза, знающий наизусть произведения современных музыкантов от Майлза Дэвиса до «Weather Report», опуститься до того, чтобы работать c этой дешевой певичкой?

Он посмотрел на меня с добродушной улыбкой и ответил:

– Знаешь, Люк, именно благодаря Шанталь Гойя я смог вложить деньги в твой фильм.

Его фраза прозвучала в моей голове как удар молотка.

Мне только что преподали урок. Я отреагировал на его слова как столичный засранец, которому непереносимо все то, что не вертится вокруг его пупка. Негатив ничего не создает, зато позитив – это дверь, открывающая путь к возможному.

Быть позитивным – значит открывать пути, перспективы. Это не дает никаких гарантий качества или целесообразности, но расширяет поле действия, в то время как негатив напрочь закрывает перспективу.

Все великие художники, с которыми я встречался впоследствии, имели такую позицию, такую открытость. Среди них были Карл Лагерфельд, Мебиус, Жан-Поль Готье, Хенри Хэнкок.

Одним словом, я понял, что в успехе одного человека заключена надежда для всех остальных. С того дня я очень уважаю Шанталь Гойя и благодарю ее за то, что смог закончить работу над моим фильмом.

Впрочем, работа не была еще завершена, поскольку нам оставалось сделать миксаж. Это заключительная и самая дорогостоящая стадия. SIS[53], компания по озвучке фильмов, расположена в Ла Гаренн-Коломб. Именно там Андре Ноден сделал шумовое оформление к нашему фильму. Босс у них был довольно симпатичный, но он объяснил мне, что не выживет, если будет делать свою работу бесплатно. Однако решение все-таки, кажется, имелось. Они готовились тестировать новое оборудование, с новым пультом. Понятно, что никто не хотел выступать в роли подопытного кролика и предоставить свой фильм для такой авантюры. Босс предложил мне микшировать фильм в новом формате, только это можно было делать по ночам, после закрытия. Я тут же согласился, и мы начали микширование в тот же вечер в 22 часа, на пульте, установленном на подставках. Техника выходила из строя каждые пять минут, и нам иногда приходилось ожидать часы, прежде чем можно было снова приниматься за работу. Не страшно. Мы установили в зрительном зале стол для пинг-понга и коротали время за игрой.

Через несколько дней первая бобина была готова, звук получился классный, и это сделало наш фильм еще лучше. Мы уже почти гордились собой.

Через несколько недель «Последняя битва» станет первым фильмом во Франции, озвученным в новом формате, который получил название «Долби Стерео»[54].

1983

К тому времени нам удалось попасть в список фильмов, отобранных для кинофестиваля научно-фантастических фильмов в Авориазе, на этот раз в категории полнометражных художественных фильмов. Через год после презентации моей короткометражки мы снова отправились на этот горнолыжный курорт.

Поскольку в лаборатории еще шла работа над копией, мы попросили разрешения показать фильм ближе к концу, и нас поставили в программу на последний день.

Я выехал на фестиваль пораньше, так как нам нужно было найти дистрибьютора, чтобы продать фильм за границу. Это можно было сделать только при личной встрече, не на бумаге. В самом деле, кому захочется купить французский научно-фантастический фильм, черно-белый, снятый молодым, никому не известным режиссером с бывшим комиком в главной роли. Покупатели явно не встали бы в очередь. Киностудия «Гомон» как будто проявила интерес, но, как я ни старался повстречать Мари-Кристин де Монбриаль, ее нигде не было видно.

Показ фильма должен был состояться через неделю, значит, у нас была неделя, чтобы дать о себе знать. Неделя, чтобы избежать провала. Неделя, прежде чем я отправлюсь продавать чипсы в «Призюник».

Никто не ждал нашего фильма, и мы с трудом попали в фестивальный каталог. Дать о себе знать было необходимо. Я стучался в двери всех СМИ, всех радиостанций, и меня отовсюду выпроваживали.

– Это решает Париж, мы ничего не можем поделать, – невозмутимо отвечали мне.

Напрасно я спорил, объяснял, что они обязаны рассказывать обо всех фильмах, участвующих в конкурсе, никто даже не пошевелился.

Я был страшно разочарован. Никакого любопытства. Все они ради привычного комфорта готовы перекрыть доступ кислорода всем тем, кто делает нечто непривычное; так растение-паразит высасывает соки у растений, вокруг которых вьется.

Кино держится на нескольких мечтателях, которые завораживают своими мечтами сентиментальную толпу и обеспечивают прибыли кучке буржуев без амбиций.

За всю неделю я не дал ни одного интервью. За всю неделю я не встретил ни одного дистрибьютора. Я столкнулся наконец с Мари-Кристин Монбриаль посреди снежных сугробов. Она объяснила мне, что «Гомон» завален предложениями и что они посмотрят мой фильм в Париже. Я получил пинок «лунным» сапогом, сопровождаемый милой улыбкой.

Между тем копия фильма все еще не была готова, и я беспокоился, так как синоптики обещали снежную бурю, из-за которой могла быть перекрыта дорога, что вела к горнолыжной станции. Четверг я провел, изучая город, заваленный тоннами снега. Мои кроссовки растрескались от мороза, а дистрибьюторы залегли в своих люксах, и у меня по-прежнему не было никаких перспектив дать интервью. Я уже начал отчаиваться. Мне стало казаться, что я одолел все горные вершины, но общество отгородилось от меня другой, невидимой и предательской стеной, которой мне никогда не одолеть. Я уже попытался войти в дверь, влезть в окно и проникнуть через дымоход. Но у меня ничего не вышло. Мне оставалось только протиснуться, пробив эту стену.

Я силой прорвался на «Радио 7», чтобы защитить свою работу. Я пообещал журналистке прийти на ее утреннюю передачу с круассанами, если она меня пригласит. В конце концов девушка улыбнулась. Надо сказать, что тому была причина. Я был похож на дровосека с головой канарейки, который в кроссовках прогуливался по снегу, волоча за собой железную тележку с логотипом «Кока-колы». Девушка несколько изменила сетку программы, чтобы уделить нам немного времени в своем утреннем ток-шоу. Это было мое первое интервью.

Наконец копия была готова, и мой ассистент отправился в Авориаз. Но небо уже потемнело, и снег засыпал горы напротив моего окна.

В пятницу утром ассистент позвонил мне из долины. У него не было никакой возможности подняться до горнолыжной станции. Снега уже выпало слишком много, и жандармы перекрыли дорогу. Показ фильма должен был состояться в субботу утром, нам оставалось всего несколько часов, чтобы заполучить копию.

Я позвонил Франсуа. Мама всегда говорила мне, что этот медведь любит меня, просто не знает, как об этом сказать. Я готов был предоставить ему возможность доказать это на деле.

У него было два часа, чтобы доехать до моего ассистента, забрать у него копию и доставить на станцию. Правда, на самом деле Франсуа не собирался приподнимать свою задницу, но мама выдернула его из кресла и заставила сесть за руль. Это был момент, когда невозможно притворяться и изображать аутистов. Сын нуждается в ее помощи, а она нуждается в помощи своего мужа. И он обязан это сделать для нее, которая стольким ради него пожертвовала.

Франсуа правильно понял ее месседж, и они выехали из Ла Гард-Френе в Вар, чтобы добраться до Морзина, где их ждал мой ассистент. Франсуа забрал бобины и направился в Авориаз, но жандармы уже перекрыли дорогу. Я стоял у входа на станцию в ожидании «Мерседеса», который все не приезжал. Мама начала паниковать. Если бы показ не состоялся, ей пришлось бы всю оставшуюся жизнь таскать на себе эту гору вины передо мной. У Франсуа было самое лучшее в мире оправдание, чтобы развернуться и отправиться домой. Он сделал попытку доехать, но жандармы помешали. Так что он был чист, как падающий снег.

Но мама оказалась права. Под этим панцирем, под тонной отработанного масла скрывался маленький мальчик, который тоже страдал. От отсутствия внимания. От отсутствия привязанности. Совсем как я. И чтобы не было больно, он запрятал свои страдания куда-то очень глубоко, пока не забыл о них. А забыв о своих, забыл и о чужих.

В этой ситуации старые раны открылись. Родители хотели, чтобы он стал инженером, а он мечтал о карьере гонщика. В тот момент он понял, что, спасая мою жизнь, он в каком-то смысле спасает и свою. Франсуа уболтал жандарма. Он сказал, что приехал проведать друзей в полукилометре отсюда, и тот в конце концов его пропустил.

Снег так и валил, а у Франсуа не было цепей на колесах. Вот теперь он мог показать, что он за чертов водитель.

Через тридцать минут я заметил фары, пронзавшие ночь. Я знал, что это он. За последние три часа по этой дороге не проехало ни одной машины, и только такой псих, как он, мог на это решиться. «Мерседес» остановился передо мной, и у меня на глаза навернулись слезы.

Теперь я знал, что мама и отчим меня немного любят, и что лучше любить вопреки всему, чем не любить вовсе.

– Ну ты достал со своим фильмом! – сказал Франсуа, прежде чем взять маму под ручку.

Я засмеялся и обнял обоих. Через несколько минут я был в зале, на ночном прогоне. Киномеханик собрал бобины, и мы просмотрели фильм целиком. Лаборатория отлично справилась со своей работой, и копия получилась великолепной.

После просмотра мы пропустили по стаканчику. В баре отеля все пытались угадать, кто получит приз. Нас даже не упоминали, потому что наш фильм никто еще не видел, ведь первый показ был намечен на следующий день. Мы слышали, как некоторые журналисты обсуждали фильм, даже его не видя:

– Никому не известный режиссер, который сделал научно-фантастический черно-белый фильм с бывшим комиком в главной роли? Брось! Я возвращаюсь в Париж!

Было похоже, что это конец, и меня охватила тоска.

В субботу в 10 утра зал был переполнен, и публика пребывала в хорошем настроении. Я видел, как вошли члены жюри: Жерар Ури, Мишель Морган, Клод Риш, а также Джордж Миллер, Жан-Жак Анно, Марта Келлер, Алан Дж. Пакула и Роберт де Ниро, председатель.

То есть я увидел, как мимо меня прошли «Большая прогулка», «Война за огонь», «Вся президентская рать», «Безумный Макс» и «Таксист». А еще до того, как я вошел в зал, мне свело живот.

Фильм начался, и оказалось, что звук слишком слабый. Заполненный людьми зал существенно поглощал звук, и настройка, сделанная накануне, не помогла. Я бросился в проекционную, чтобы поднять звук на три децибела.

Вернувшись, я остался стоять в углу, не в силах сесть, настолько был взволнован. Через пять минут несколько человек вышли из зала, и я проклял их взглядом, когда они проходили мимо. Но за ними встали и вышли еще несколько зрителей, потом еще. В течение пятнадцати минут более сорока человек вышли из зала, и поток этот не иссякал. Это было невыносимо, и у меня в животе начались спазмы, так что пришлось выйти из зала, поблевать в сугроб.

Я присоединился к Пьеру, который не захотел присутствовать на показе, так он психовал. Мы встретились в баре отеля, раздосадованные, уничтоженные. Способность Пьера собраться была лучше, чем у меня, и через полчаса он уже взял себя в руки. Мы сделали фильм, мы можем им гордиться, и это главное. Теперь мы сели в лужу, но в следующий раз будет лучше. The show must go on.

Я вяло выслушал его и достал листок бумаги. Мы начали считать расходы и долги. Лаборатория, «Транспалюкс», Бюро по сбору отчислений в фонд социального обеспечения и семейных пособий, НДС и другие прелести. Общий счет составил около четырех миллионов франков, или 700 тысяч евро. Ни у Пьера, ни у меня не было таких денег, и мы стали рассматривать вариант банкротства, не имея ни малейшего представления о том, как это делается.

После часа депрессивных разговоров и подсчетов мы решили все же поприсутствовать на показе. Но когда подошли к кинотеатру, сеанс был уже окончен, и зрители начали выходить из зала. Я заметил группку зрителей, которые что-то обсуждали, и подошел, чтобы послушать комментарии. Мне было несложно среди них затеряться, так как меня никто не знал. Один гей, громадного роста, со стрижкой как у грузчика, вопил, стоя в снегу:

– Фильм гениальный!

Я подошел ближе и спросил, о каком фильме речь.

– «Последняя битва». Это шедевр! – сказал он.

– Но… это я его снял! – глупо ответил я.

Немного помедлив, парень спросил мое имя, и я готов был показать ему паспорт. Тогда он снова принялся вопить:

– Фильм гениальный, и этот чувак гений!

Так Жан-Мишель Гравье, журналист с «Радио 7», стал моим первым официальным фанатом. Тут из зала вышел Жан Буиз. Он впервые посмотрел фильм, у него на лице сияла широкая улыбка, и он меня сердечно поздравил.

– Пойдем, с тобой кое-кто хочет познакомиться, – сказал он.

И подвел меня к актрисе Марте Келлер, которая поразила меня в фильме «Жизнь взаймы» Сидни Поллака, с Аль Пачино. Марта была прекрасна, как ясный день, и у нее была ангельская улыбка.

– Я не имею права с вами говорить, будучи членом жюри, но я нахожу ваш фильм потрясающим. Это восхитительно. Вы можете собой гордиться, – произнесла она со своим замечательным австрийским акцентом.

Я кивал, как завороженный, и изо всех сил сдерживался, чтобы не попросить автограф. Марта вернулась к своему жюри. Пьер тоже выслушал немало комплиментов. Наши взгляды встретились, и он широко улыбнулся, прежде чем заключить меня в свои объятия. Мы чуть не погибли, но смерть придет не сегодня.

Вместе с эйфорией возродилась надежда, однако единственный выход из наших финансовых затруднений заключался в том, чтобы оказаться среди лауреатов.

Ночь и холод заморозили станцию. Было –15 °C. В баре отеля было тепло, мы ожидали, что и шумно, но на самом деле нет. Известные журналисты уехали накануне, уверенные, что сюрпризов уже не будет. Главным фаворитом был «Темный кристалл» Фрэнка Оза и Джима Хенсона, придумавших «Маппет-шоу».

Мы скромно надеялись на небольшие призы: нам вполне сгодились бы приз киноиндустрии, приз страховой компании «GAN» или французского первого канала – ТФ1, но наши ожидания не сбылись.

Мы расположились в переполненном и даже чересчур разогретом зале. Все были наэлектризованы, так как жюри сумело избежать утечки информации. Жан-Мишель Гравье, выше всех на голову, был все в том же приподнятом настроении. Он все еще был возбужден и кричал про наш гениальный фильм всем, кто готов был его слышать. Пьер оказался в другом конце зала: толпа нас разделила.

Но вот началось вручение призов, вначале не самых значительных, и у меня сжималось сердце при объявлении лауреатов. Однако ни один из призов нам не достался.

Я пожал плечами и вжался в кресло. Надежда жила недолго. Всего несколько часов, в течение которых я уже видел себя вышедшим из поганого положения, но судьба этим сюжетом пренебрегла. Нам не присудили ни приз за исполнение, ни единого приза за кинематографию или постановку.

Я был так раздавлен, так вжался в свое кресло, что уже не смотрел на сцену, когда ведущий вдруг объявил:

– А теперь – серьезные дела! Четыре последних награды!

Хоть я ничего не имел против победителей, которые безусловно работали так же тяжело, как и я, у меня не получалось сердечно их поздравить. И тогда я захлопнул створки раковины, наполовину убавил звук и убежал в один из своих воображаемых миров, как ребенок, которому больше не хочется слушать упреки взрослых.

– Приз зрительских симпатий – «Последняя битва»! – провозгласил ведущий.

Софи толкнула меня локтем и одарила широкой улыбкой.

Я ничего не понимал. Сначала я подумал, что это шутка, так как не знал о существовании такого приза, но все аплодировали, обернувшись ко мне.

Я поднялся на сцену как зомби, еле слышно произнес «спасибо» и вернулся на место. Я совершенно не понимал, что происходит.

– Специальный приз жюри – «Последняя битва»! – крикнул ведущий.

Зал неистовствовал. Софи снова вытолкнула меня на сцену, и Де Ниро вручил мне приз. У меня было ощущение, что все это понарошку, как в кино. Де Ниро играл просто классно, массовка была на месте, и мне казалось, что Алан Дж. Пакула сейчас крикнет: «Стоп, снято!» – и потребует еще один дубль, так как я лажанулся. Де Ниро протянул мне микрофон. Я, естественно, не был готов говорить и бессвязно пробормотал несколько слов.

Я слышал, как Жан-Мишель Гравье завопил, что фильм гениальный, в два раза громче, чем обычно, и зал его поддержал. Это был бред. Я был похож на птенца, который только что вылупился из яйца и тут же получил в свое распоряжение курятник.

Я вернулся на свое место, чтобы услышать, какой фильм удостоен гран-при, и это, как и ожидалось, был «Темный кристалл». Два американских режиссера не приехали на фестиваль, приз за них получил представитель фирмы-дистрибьютора. Но церемония еще не завершилась, и Анри Беар, критик журнала «Премьера», поднялся на сцену и взял микрофон:

– А теперь приз критиков, и он присуждается… единогласно… «Последней битве»!

Зал бесновался, словно команда Франции только что забила гол, который вывел ее в финал. Я уже не знал, что со мной происходит. Мое сердце билось, как дизельный двигатель, слишком много адреналина, слишком много счастья. Я к такому не привык, и со мной чуть не случился обморок. Кто-то дал мне кусочек сахара, и я смог наконец подняться на сцену. Я снова схватил микрофон и произнес практически те же десять слов, но в другом порядке. Раздался гром аплодисментов, и публика стала покидать зал. Мои руки были заняты призами, и я очутился с ними в одной рубахе на снегу, при –20 °C: свитер я забыл в кинотеатре. На меня тут же опустилось облачко репортеров. Они совали мне микрофоны прямо в лицо, и я увидел на них логотипы Европы 1, Радио Люксембург, Радио Монте-Карло, «Франс Интер». Все это были те, с кем я пытался связаться в течение целой недели и кто так и не пожелал со мной говорить. Но я был слишком счастлив, чтобы думать о мести, и принялся с грехом пополам отвечать на сотни вопросов, столь же сумбурных, сколь и глупых.

– Что изменится для вас после победы?

– Эта победа была неожиданной?

– Что вы ели сегодня на завтрак?

– Вам нравятся эти места?

Никто не говорил со мной о фильме, так как никто из них его не видел. Когда облачко репортеров рассеялось, как стайка голодных воробьев, я обнаружил, что моя рубашка порвана и на ней не хватает двух пуговиц.

Кто-то накинул мне на плечи пальто. Это был инвестор из Бордо, в момент нашего успеха явившийся из ниоткуда со своей улыбочкой гробовщика.

– Какой фильм! – сказал он голосом невыносимо медовым.

– Да. Как ни хреново, что он черно-белый и без диалогов! – ответил я, сбросив пальто на снег.

Перед кинотеатром стихийно собралась толпа, сотни людей обсуждали мой фильм ночью, посреди снежных сугробов. Мне сложно было отыскать в толпе своих, но в итоге я наткнулся на маму. Ее лицо было залито слезами. Она плакала уже целый час. Мама бросилась в мои объятия со словами:

– Прости! Прости!

Она была не в состоянии произнести что-то еще и тысячу раз повторяла это слово, плача навзрыд, как маленькая. Я прижал ее к себе, но она никак не могла успокоиться.

– Простить за что? – наконец спросил я.

– За… то… что… я… н-не… верила… в тебя, – с трудом пролепетала она.

Ее слова так часто прерывали рыдания, что я не сразу уловил их смысл. Она говорила о страхе, тоске и неуверенности, но не время было сводить счеты. Надо было наслаждаться этим праздником, который, возможно, продлится всего несколько часов. Франсуа смотрел на меня так, словно я выиграл в лото. Он не вполне понимал значение происходившего, но было видно, что он за меня рад. Я снова поблагодарил его за то, что он спас мою жизнь, привезя копию фильма. Он пожал плечами и подтолкнул маму к «Мерседесу». В полночь, при температуре, близкой к –20 °C, при двухметровом слое замерзшего снега, он собирался вернуться домой на машине.

Я направился в «Гранд-отель», где проходил ужин, посвященный закрытию фестиваля. Как только я появился, метрдотель отвел меня к предназначенному мне месту. Когда проходил мимо, мне улыбались, поздравляли, и я удивлялся, что все меня знают. Всего два часа назад парень из службы безопасности отеля даже не впустил меня. Изменение статуса было столь внезапным, что показалось мне подозрительным. Это не я изменился за прошедшие два часа. Изменились другие. Я просто стал счастливее, чем два часа назад, но остался все таким же. Утром на меня смотрели как на нищего, а вечером пригласили к королевскому столу.

Это ненормально, насколько общество чувствительно к политесу, к бренду. Ведь если у меня есть талант, я обладаю им не только в последние два часа. Но в глазах общества особую ценность представляют призы.

Кто-то схватил меня за руку. Человек с широкой улыбкой и толстой сигарой. Это был Патрик Сабатье, телеведущий. Я впервые увидел его живьем, а не на плоском экране телевизора.

– Браво, Люк! Потрясающе! Скажи, ты говоришь по-английски? – спросил он.

В последний раз, когда оценивали мои знания английского, преподавательница поставила мне два балла из двадцати и прокомментировала: «Это прогресс».

– Конечно, – ответил я Патрику, который в том и не сомневался.

Такой великий режиссер, как я, с такой известностью, непременно должен свободно говорить по-английски. Мне казалось, что я управляю ставками, и у меня неограниченный кредит. В тот вечер я мог объявить, что мой ближайший фильм будет о шулере, который влюбился в отвертку, и все нашли бы это гениальным.

Сабатье утащил меня под лестницу и представил главе киностудии «Двадцатый век Фокс». Сигара у американца была еще толще, чем у Сабатье. Он предложил сигару мне тоже, но я вежливо отказался. Он заговорил со мной по-английски, и я понимал одно слово из десяти. Это не помешало мне принять умный вид и часто и мелко кивать, как это делает фигурка в салоне. В итоге он велел мне связаться с ним, когда буду в Лос-Анджелесе. Словно я ездил туда каждые выходные. Я поблагодарил и взял у него визитку. А когда он удалился, рассмеялся. Я никак не мог поверить, что это происходит со мной. Я чувствовал себя потерпевшим кораблекрушение, десять лет скитавшимся по морю, которого подобрал корабль миллиардеров, готовившихся к веселому празднику. Но я не отказал себе в удовольствии и от души веселился на вечеринке, где все аттракционы были бесплатными.

На торжественном ужине Пьер восседал за большим столом с сигарой во рту. Это вызвало у меня улыбку. Он правильно делал, что наслаждался моментом, ведь во время просмотра он трясся как в лихорадке, а без него фильм никогда бы не получился. Я был счастлив видеть, что он счастлив. И, конечно, лучше было сразу воспользоваться успехом, так как никто не знал, что будет завтра.

Жан-Жак Анно схватил меня за руку, ему нужно было мне что-то сказать. Я не осмелился признаться ему, что смотрел «Борьбу за огонь» три вечера подряд и что он – единственный француз, так же, как Бенекс, кто меня вдохновляет. Он хотел поговорить со мной о продвижении. Я должен сопровождать свой фильм и не бросать его. Я должен сделать турне по крупным провинциальным городам, а потом последовать за ним за границу. Я слушал его советы, навострив уши, хотя на самом деле не понимал, о чем он говорит. В самых безумных мечтах я представлял себе, что мой фильм демонстрируют в одном из кинотеатров на Елисейских полях, но даже не думал о том, что его будут показывать в остальной Франции, а тем более о том, что он выйдет на экраны за границей.

Жан-Жак изменил мое мироощущение. Мне следовало быть не парижанином, а гражданином мира.

– Твой фильм немой, у тебя нет языкового барьера, а месседж фильма общемировой. Ты можешь выйти с ним везде, если пробьешься, – с воодушевлением сказал он, словно был моим продюсером.

В самом деле, творческий выбор, который я сделал и который был продиктован только экономией, теперь оправдывался коммерчески. Я никогда об этом не думал до своей встречи с Жан-Жаком Анно.

Но в тот момент у меня не было дистрибьютора ни в одной стране, и мне следовало бороться хотя бы за то, чтобы получить один зал на Елисейских полях.

Мы вернулись в Париж. В понедельник утром практически все ежедневные газеты вышли со статьями о нас. Мы просматривали их, я и Софи, в нашей крошечной гостиной. Мы были довольны, но нам не верилось, что это говорили о нас. Все выглядело слишком красиво и не раскрывало той нищеты, в которой мы находились. Моя компания была опутана долгами, и у нас все еще не было настоящего дистрибьютора. Все эти статьи были как мазь, которая немного смягчала боль, но раны не лечила.

К нам зашли приятели, поздравить. Почти сразу я почувствовал в них перемену. Они разговаривали со мной уже не так, как прежде. Я получил право на некое уважение, на дистанцию, словно мое изображение, появившееся во всех газетах, изменило мой реальный образ или, по крайней мере, тот образ, который был у них в головах. Они держались настороженно, больше не закидывали ноги на стол, не рыгали, смотря по телеку футбол, и не опустошали без спросу холодильник.

Дух товарищества развеялся, потому что мое имя было теперь в газетах. И все же мне казалось, что я как будто вернулся в раздевалку после победы на поле, а команда почему-то исключила меня из своих рядов. Я стал знаменитостью и впервые услышал от своих приятелей:

– Мы не хотели тебя беспокоить.

С каких пор это стало для них проблемой? Для людей, которые являлись ко мне в любое время, которые спали у меня на диване и доедали из моей тарелки?

Эта ситуация расстраивала меня, и мне казалось, что меня хотят лишить опоры. А потому я попытался все переиграть и предлагал только то, что мы могли делать вместе. Но напрасный труд: неожиданная робость поразила их как проказа. Через несколько месяцев почти все мои друзья от меня отдалились и оставили нас одних. Они сами вышли из кадра, словно не желая его испортить.

Мне трудно было переносить свою оставленность, c которой я ничего не мог поделать, и я начал проклинать эту бумажную известность, которая, кроме того, что пять минут льстила моему самолюбию, ничего мне не принесла.

Мари-Кристин Монбриаль оставила мне двенадцать сообщений. Я был счастлив узнать, что она раздобыла мой телефон. Даже она изменилась и больше не говорила со мной как с ребенком.

Вообще-то она любила меня и поддерживала, но одна она в огромном здании, и ей приходилось совсем непросто. Судьба предоставила ей немного больше свободы действий, чем обычно. Она хотела организовать показ в «Гомоне», тот самый показ, которого я добивался несколько недель.

– С удовольствием. Когда? – довольный, спросил я.

– Что если завтра в полдень? Если вам удобно, – торопливо сказала она.

Столь заметный просвет в ее ежедневнике я наблюдал впервые.

На следующий день я принес в «Гомон» копию и потолковал с киномехаником, с которым был хорошо знаком. Пожалуй, его я знал лучше всех в восьмиэтажном здании киностудии, так как часто по ночам, не говоря никому ни слова, он позволял мне смотреть отснятый материал.

Охранник был по-настоящему рад за меня, я это чувствовал. У него тоже был небольшой повод для гордости, так как и он, на своем скромном уровне, участвовал в этой авантюре.

У меня бы ничего не получилось, если бы не благородство всех этих людей, простых любителей кино и простых защитников свободы творчества. Победа фильма на фестивале – это победа каждого, маленькая месть обществу, которое низводит человека до уровня потребителя. Пока делался фильм, каждый по-немногу творил, каждый преодолевал заданные рамки, свод правил и даже закон гравитации.

Мы сделали несколько тестов, чтобы настроить звук и изображение, а потом я пропустил стаканчик, чтобы не мучиться все девяноста минут показа.

Я вернулся в проекционную за несколько мгновений до окончания фильма и с изумлением обнаружил, что зал был полон. Мари-Кристин пригласила всех своих новых друзей. Когда свет в зале вновь загорелся, я увидел весь штатный состав киностудии.

Там были представлены отделы производства, дистрибьюции, кинозала, видео, маркетинга, международный. Все были там, даже Тоскан дю Плантье, генеральный директор, которого я раньше видел только на фотографии.

Со своими роскошными усами и вычурной манерой изъясняться он казался явившимся из другой эпохи. Ему очень понравился мой фильм, и он так хорошо о нем говорил, что я даже не узнал свою работу. Его послушать, получалось, что я сделал умный фильм. Умнее меня самого.

Впервые я поднялся на восьмой этаж – на седьмое небо, – в кабинет директора. На этаже было всего два кабинета, Тоскана дю Плантье и Николаса Сейду, собственника, мистического персонажа, о котором все говорили, но никто никогда не видел.

Один был все время на свету, другой руководил из тени. Цикада и муравей, как у Лафонтена.

Тоскан вовлек меня в большую игру, и я присутствовал на спектакле. Он был очень обаятельным. В ту эпоху «Гомон» выпускал более тридцати фильмов в год, от Пиала до Феллини, не говоря уже о Жераре Ури. Это была крупнейшая в Европе компания по производству фильмов, и оказаться в ее команде было очень почетно.

Он спросил, есть ли у меня идея следующего фильма. Я уже два года доставал Мари-Кристин де Монбриаль со своей «Подземкой», но, видимо, мой сценарий так и не дошел до восьмого этажа.

Я вкратце принялся рассказывать свою историю, и он меня прервал:

– Превосходно! Парижская подземка, изнанка декораций. Амбициозно. Современно. Это точно для нас!

Он любезно проводил меня до двери и попросил зайти к Мари-Кристин, чтобы обсудить детали.

Встреча длилась семь минут, включая лифт.

Итак, «Гомон» готов был стать официальным дистрибьютором «Последней битвы» и обеспечить прокат фильма, при условии, что я решу одну проблему: со своим «инвестором» из Бордо.

У нас с ним был подписан контракт, и теперь, когда фильм получил признание на фестивале в Авориазе, человечек этот сделался сладким как мед. Он обещал нам громкий выход и королевское продвижение, но пока был не способен даже выплатить сумму, которую по контракту должен был выдать нам еще во время съемок. Теперь он дал мне чек, столь же нелепый, как арахис перед ужином. Я тут же разорвал его, и «инвестор» ушел с нашей встречи, разыгрывая возмущение.

К счастью, благодаря нескольким новым друзьям из «Гомон», мы узнали, что парень из Бордо в самом деле обладал разрешением на дистрибьюцию, но только в регионе Бордо. То есть он не имел права проката фильма на остальной территории Франции. Иначе говоря, наш контракт не гарантировал нам общенационального показа. Таким образом, он оказался не просто дрянным человеком, но еще и мошенником.

Мы назначили с ним новую встречу. Было просто необходимо, чтобы он подписал расторжение договора. Мы с Пьером пошли на небольшую уловку. Мы явились на встречу в гостиную отеля «Фронтенак» в восьмом округе Парижа. Пьер сел с ним рядом, а я остался в холле, издали за ними наблюдая.

Пьер разоблачил его махинацию и сунул ему под нос бумагу о расторжении договора. Прохиндей оскорбился и принялся было что-то из себя изображать, но не на того напал – Пьер был намного убедительнее. Он принял серьезный вид.

– Я-то хочу решить вопрос спокойно, но видишь там Люка? Я попросил его держаться от нас подальше, потому что, если приблизится, он тебя прибьет, – сказал Пьер.

Моя задача заключалась в том, чтобы издали изображать быка, увидевшего красную тряпку. Я расхаживал по холлу отеля, объятый яростью.

– Он просто рехнулся, я его еле сдерживаю. Парень весит уже больше ста килограммов, и ему нечего терять! Он тебя порвет! – добавил Пьер обеспокоенно.

Тем временем я бросал на них взгляды голодного льва. У меня чуть ли не пена была на губах. Лучше подписать, так как в противном случае будет совсем плохо.

У прохиндея на лбу выступили бисеринки пота, Пьер протянул ему ручку, чтобы поскорее избавить от страданий. И тот в конце концов подписал.

– Знаешь, если бы я был на твоем месте, я бы какое-то время не выезжал из Бордо, – бросил ему Пьер, прежде чем уйти.

На улице мы расхохотались и отпраздновали нашу победу в кафе на углу.

– 16 –

«Гомон» стал официальным дистрибьютором фильма, который выпустили в одиннадцати копиях. Семь для Парижа, остальные – для провинции. Рекламный бюджет был незначительный, а впечатление от победы в Авориазе давно поблекло. Выход обещал быть трудным, но благодаря Пьеру, который был очень дружен с Ивом Мурузи[55], звездным ведущим дневной телепередачи, у нас появилась возможность впервые выйти на телевидение.

Более десяти миллионов человек смотрели эту передачу каждый день. Поэтому она имела для нас решающее значение. Ив фильма не смотрел, он просто был тронут нашей просьбой.

Мы приехали к 10:30 утра, чтобы подготовиться и выбрать фрагменты для показа, но Ив приехал в 11:50 – большего легкомыслия трудно себе представить, так как эфир начинался в 12. Что до меня, то я уже два часа не находил себе места. Темой дня была шпионская история и высылка 47 сотрудников советского посольства. Прямые репортажи показывали сотни полицейских, окруживших посольство[56]. Редакция была на взводе, но Ив следил за событиями по радио в машине, которая везла его на телевидение.

– Скажи, что за Игорь? Это тот чокнутый? Он точно работает в посольстве? – спрашивал он своего помощника.

Тот подтвердил, и Ив попросил его найти ему номер телефона Игоря.

– Так, а что у тебя? Что за фильм? Расскажи в двух словах, – бросил он мне.

Я пробормотал несколько слов, не в силах сосредоточиться в напряженной ситуации, которую наблюдал в режиме онлайн.

– Игорь на проводе, – сказал помощник.

Ив взял трубку.

– Ну что, моя цыпочка? Что там за бардак? – с улыбкой спросил он.

Цыпочка что-то ему рассказывал из посольства, которое я видел на экране и которое было оцеплено полицией. Разговор длился недолго.

– Увидимся в субботу, – бросил Ив, прежде чем повесить трубку.

Я тревожился, не откажется ли он от вставного сюжета о нашем фильме, но Ив меня успокоил:

– Нет, это ничего. Это все фигня. Они просто вернутся домой. Это все.

Через несколько минут я был на съемочной площадке, и 13-часовой выпуск, который смотрела вся Франция, начался.

Я был крут как столб под высоким напряжением.

Ив начал интервью в непринужденной, доброжелательной манере, а главное – очень позитивно по отношению к фильму, но мои ответы постоянно прерывались для прямых репортажей.

Показывали, как несколько десятков русских, с чемоданами «Тати» в руках, садились в охраняемые полицией автобусы.

Было сложно объяснить научно-фантастический черно-белый фильм в таких условиях, и мое интервью стало настоящим фиаско.

Цыпочка Игорь и его чемодан «Тати» сорвали мою промоакцию.

Передача завершилась. Ив извинился, но таков уж закон прямого эфира. Он пожелал мне удачи, прежде чем закрыться в редакционном кабинете.

* * *

Через несколько дней фильм вышел на экраны.

Я приехал на первый сеанс на Елисейские поля. У нас был маленький зал «Гомон Колизей» (ныне он не существует).

За билетами стояла небольшая очередь, человек пятнадцать. Я рассматривал их всех одного за другим. Мне было страшно любопытно, что за люди могли заинтересоваться моим фильмом. Они были скорее немолоды. Чувствовалось, что они образованы и что это настоящие парижане. Среди них было несколько студентов. Все они не выглядели особенно взбудораженными. Им просто было любопытно. Мне хотелось обнять их, одного за другим, сказать, до чего мне приятно их присутствие и что я буду им вечно признателен за это. Они решились мне поверить, довериться, даже не зная меня, как девушка из съемочной группы, которая так хорошо отнеслась ко мне в первый день моего присутствия на съемочной площадке.

В тот день я понял, что зрители – часть нашей семьи. Они верили в то же самое божество – кино. Божество для тех, кто его делает, и тех, кто его смотрит. Так что семья была теперь в полном составе, и показ можно было начинать.

Я остался стоять у кассы. Я ждал, когда показ начнется, прежде чем проскользнуть в зрительный зал, чтобы почувствовать атмосферу, когда к кассе подошли два опоздавших.

Паре было под шестьдесят, это были марокканцы, и они явно приехали издалека. У мадам был на голове красивый платок, мсье приоделся в свой воскресный костюм.

– Два билета на «Последнюю битву», пожалуйста! – попросил мужчина, аккуратно доставая бумажник.

Признаюсь, я был удивлен, увидев двух этих зрителей, своим видом совершенно не соответствовавших моему фильму. Меня распирало любопытство. Я любезно обратился к ним и спросил, почему они решили посмотреть именно это кино.

– Потому что я хорошо знал его отца, и в молодости я смотрел его бои по телевизору! – ответил мужчина.

Я тут же понял, что он перепутал «Последнюю битву» с «Эдит и Марселем», фильмом Клода Лелюша о жизни боксера Марселя Сердана, который вышел на экраны в тот же день, что и наш.

– Желаю вам хорошего просмотра, мсье! – сказал я с широкой улыбкой.

Не стоило терять и этих двух.

Я отправился в кафе напротив, присоединившись к моим приятелям, и мы занялись подсчетом зрителей других «наших» парижских кинотеатров. До тысячи мы не досчитали. Я не знал точных цифр, но мне показалось, что это совсем немного.

Молодой парень из «Гомона» утешал меня, рассказывая о подобных случаях, но я не видел фильмов, о которых он говорил, и это меня не успокаивало, а еще больше огорчало.

В то же самое время я понимал, что большинство французов не испытывали большого желания смотреть черно-белый фильм о конце света в среду в 14 часов. Оставалось лишь надеяться, что на вечерних сеансах дело будет обстоять получше.

Я вернулся в «Колизей», чтобы понять, что там происходит. На экране Пьер Жоливе и Жан Буиз собирались приготовить себе еду, в минималистской атмосфере и последовательном длинном плане. Увы, в соседнем кинозале Рэмбо собирался разрушить город и уничтожить мой фильм. Мне страшно захотелось отобрать у него нож и искромсать его копию. Но в углу я заметил мою пару марокканцев, целиком захваченных фильмом, даже животные вопли Сталлоне, кажется, им не мешали. И я ушел, немного успокоившись.

На следующее утро настало время провести подсчеты.

За первый день проката наш фильм посмотрели четыре тысячи двести зрителей во всей Франции, из них две тысячи восемьсот восемьдесят один человек только в Париже.

«Рэмбо» и «Эдит и Марсель» посмотрели сто тысяч человек каждый.

Это был провал.

Фильм фактически не существовал. Рецензии в прессе были хорошие, но это были заметки в несколько строк, в то время как фильму Лелюша посвящали по несколько страниц. К примеру, на обложке нового журнала «Старфикс», редакции которого очень понравился мой фильм и в котором ему были посвящены десять строк, красовался Рэмбо.

Те, кто выходил из залов, были в восторге, но их было недостаточно для того, чтобы началась цепная реакция, что называется, из уст в уста.

Нам нужно было больше восторженных зрителей.

Я позвонил в «Гомон», чтобы поинтересоваться, не забыли ли они приписать ноль в наш рекламный бюджет. Увы, они снова были на каком-то семинаре. Я поинтересовался, не проходит ли это внезапное сборище в Лурде[57], но моя шутка никого не насмешила.

Проблема заключалась в том, что мы рисковали потерять наши зрительные залы уже на второй неделе показа. В ту эпоху существовало простое правило: если посещаемость зала превышала планку в тысячу зрителей в воскресный вечер (то есть после пяти дней показа), фильм признавали жизнеспособным. У нас залов было семь, и мы превысили эту цифру, но нам нельзя было терять ни одного.

Поэтому мы решили в пятницу напечатать листовку с лучшими отзывами на фильм.

Я провел переговоры с парнем, который обычно печатал нам сценарии. Он напечатал черно-белую листовку по минимальному тарифу и согласился подождать с оплатой. Мы собрали всех наших приятелей и в субботу в 14 часов перед семью нашими залами раздавали листовки в очередях за билетами. Мы не просто распространяли листовки, мы брали наших возможных зрителей в оборот и рассказывали о фильме, пока они не занимали очередь за билетами именно на него. Мы поносили Рэмбо и его амфетамины, мы уничтожали Эдит и ее старомодные песни, мы заставляли их смеяться, мы пробуждали в них дух солидарности. Короче, мы сделали все, чтобы в воскресенье они пошли смотреть именно наше кино.

В понедельник утром «Гомон» составил свой график на следующую неделю. Мы сохранили семь наших копий в Париже, но в провинции копии были уже переправлены в соседние города.

Мне на память пришел совет Жан-Жака Анно.

– Ты должен сопровождать твой фильм, – несколько раз повторил он мне в Авориазе.

И тогда мы заполучили в «Гомоне» список директоров кинозалов и вызвали их на встречу одного за другим.

Мы предложили устроить после сеансов обсуждение. Директора были в восторге. В то время ни одна съемочная группа не приезжала к ним в провинцию, кроме группы Жан-Жака Анно.

Встречи были назначены, и мы провели месяц, следуя за фильмом из города в город. Пьер сопровождал меня, если мог. Зато Жан Рено и Эрик Серра принимали участие во всех встречах. Именно тогда наша дружба окончательно сложилась. На всю жизнь.

Поскольку это был совершенно новый подход, директора залов выкладывались по полной, и мы собирали не просто полные – переполненные залы.

Обсуждения обычно продолжались уже на улице до двух ночи или трех утра. Самыми истовыми были зрители в студенческих городках. Экс-ан-Прованс, Монпелье, Бордо, Тулуза – в этих городах нам был оказан исключительный прием. Надо заметить, что очень скоро об этих обсуждениях стали говорить как о спектаклях.

Это были волшебные дни, от которых остались незабываемые впечатления.

Обмен мнениями со зрителями был теплым и очень искренним. Мы были для них незнакомцами, и нам нечего было терять.

Мне казалось, что я крестьянин, который беседует с человеком, только что съевшим выращенный мной салат. Наша связь с аудиторией была прямой, подлинной и по-настоящему обогащающей. Во время этих встреч я больше узнал о своем фильме, чем из всех написанных о нем рецензий. Еще мне запомнилась статья одного критика, который назвал три фильма, оказавших на меня явное влияние. Фраза была составлена таким образом, чтобы было понятно, что автор с циничным парижским юмором намекал, будто мой фильм – обычный плагиат. Проблема заключалась в том, что ни одного из этих фильмов я не видел. Уровень моей кинематографической культуры в то время был почти нулевым.

Заинтригованный, я одолжил у приятеля видеопроигрыватель и взял напрокат фильмы, из которых якобы что-то позаимствовал. Все три были хороши, в особенности фильм Тарковского, о котором я никогда не слышал. Но я не обнаружил ничего общего между ними и тем, что сделал я. В этом крылась какая-то загадка, однако Пьер чуть позже помог мне ее разгадать.

– Да, ничего общего. Чувак просто называет имена известных режиссеров, чтобы показать, что он в теме. И это все.

Я перечитал статью под таким углом, и все сразу встало на свои места. Журналист просто стремился показать себя в выгодном свете. И все же спасибо ему, ведь он заставил меня открыть для себя Тарковского.

* * *

Несмотря на наши усилия, фильму не удалось преодолеть планку в сто тысяч зрителей. Зато вся киношная тусовка фильм посмотрела. Наш рейтинг серьезно вырос, и фильм был отобран для участия в дюжине фестивалей.

Мировое турне началось.

Первым был фестиваль в Ситжесе, Испания. Здесь мы участвовали в конкурсном показе почти тех же фильмов, что и в Авориазе. На каждом фестивале мы получали значимый приз и завоевывали местную публику.

На престижный итальянский фестиваль в Таормине мы приехали уже с пятью призами в кармане.

Таормина – живописный город, прилепившийся к склонам сицилийских гор. Там было Средиземное море, все такое же величественное, и я мог любоваться им из окна своего гостиничного номера.

Там был лифт, который опускался к морю, а затем – туннель, который вел к бассейну и пляжному ресторану. Это было волшебно и так кинематографично. Идеальная декорация. Я сделал несколько заметок. Если когда-либо мне доведется снимать фильм о голубой бездне, надо будет приехать сюда.

Город был прекрасен. Клубок маленьких улочек с каменными домами, стоявшими там от века. Я знал, что город основали греки, прибывшие сюда с острова Наксос более чем за семьсот лет до нашей эры. Наксос, расположенный по соседству с Иосом, был островом моего детства. Появившиеся на острове более чем через шестьсот лет после греков римляне построили амфитеатр на три тысячи мест. Именно там был установлен гигантский экран, и там, на открытом воздухе, на фоне моря и под звездным небом, шел показ фестивальных фильмов.

У тех, кто любит кино, было ощущение, будто они попали в рай. За одним исключением: акустическая установка была средней мощности, и шум города перекрывал саундтрек, что некритично, когда показывают постапокалиптический фильм, где почти нет выживших. Но этот шум был полегче Рэмбо за стеной, и я получил огромное удовольствие от просмотра фильмов в таких условиях.

Ко мне подошла молодая женщина, довольно симпатичная, журналистка из «Премьеры». Я рассказал ей историю своего отъезда из Куломье, как я предпочел купить ее журнал, а не билет на поезд. Это сняло напряжение, и мы начали беседовать о кино, нашей общей страсти. Мы вместе ходили на показы и поедали между сеансами пасту. Я был так счастлив, что завершил работу над фильмом и что фильм вышел. Так счастлив стать частью этой семьи, так счастлив разъезжать по миру с фестиваля на фестиваль.

Я знал, что буря в конце концов разразится, у меня было слишком много долгов, чтобы забыть об этом, но пока наслаждался солнцем и подаренным мне покоем.

Через три дня журналистка стала странно кукситься. Ей было как будто неловко, и в конце концов она призналась, что ей принадлежит рецензия на мой фильм в «Премьере».

– Да? Здорово! – бросил я с улыбкой, не решаясь признаться, что совсем ничего о той рецензии не помню.

– Нет. Не здорово. Это была дурная рецензия, – выдавила из себя она.

Я немного покопался в памяти и припомнил в самом деле довольно неприятную рецензию.

– Я не понимаю. Когда мы познакомились, ты сказала, что фильм тебе понравился, – слегка растерявшись, сказал я.

– Очень понравился, но мой редактор нашел, что рецензия чересчур позитивная, и заставил ее трижды переписать! – призналась она для очистки совести.

Редактора, о котором шла речь, звали Маркез Позито. Во всяком случае, ему приписывали именно такую фамилию. Некоторые также звали его «фармацевтом», так как, кажется, он снабжал парижскую интеллигенцию антидепрессантами всех расцветок. Он проводил свое время в кинозалах и в «Бэн-Душ», модном тогда ночном клубе, а свои статьи писал по дороге туда и обратно.

– Но зачем ты ее переписывала, если была с ним не согласна? – спросил я.

Она ответила мне почти ироничной улыбкой. Моя наивность только что разбилась о цинизм общества. Это были два мира. На5одной планете.

Мир денег, мир сильных, где единственным правилом было либо съесть, либо быть съеденным. А еще мир искусства, где все возможно и приемлемо. Брать или отдавать. Вот истинный выбор.

Свой выбор я сделал. Я предпочел быть наивным, но не циничным. Пусть даже через страдания.

Внезапно небо Таормины потемнело, и налетела гроза.

В своем гостиничном номере я наконец вскрыл конверт с дурными вестями, который передал мне мой директор по производству Луи Дюшен. Дела со счетами были ужасны. Фильм не набрал достаточно средств, чтобы покрыть долги, и даже продажи трансляции новому каналу, который назывался «Канал+», было недостаточно, чтобы закрыть проблему.

Даже эти ублюдки из «Дарти» нам не заплатили. В кадре было прекрасно видно вывеску, но, согласно контракту, она должна была присутствовать в видеоряде в течение тридцати секунд, и нам не хватало пяти. У нас не было средств привлечь их к суду, и они это знали. Речь шла всего-навсего о 10 тысячах франков. Капля в море для них, океан для меня.

Я вынужден был признать, что экономика является обязательной составляющей фильма. Фильм, который зарабатывает деньги (или, во всяком случае, покрывает расходы), – своего рода залог: «сгодится для следующего фильма».

Таково правило. И так оно и есть. А значит, мне придется заигрывать с миром циников.

Но можно было посмотреть на вещи иначе. Танцовщица может творить сколько хочет, и у нее только один предел: ее тело, которое в конце концов может не выдержать, если она потребует от него слишком много.

Иметь предел – то же самое, что ставить кадр, то есть задавать рамку. Даже у художника есть рамка – размеры холста. Моим пределом будет необходимость убеждать. Я должен сочинять истории, которые будут нравиться всем, чтобы деньги больше не были проблемой. Вот новое правило. Вот мой предел. Он, как и все прочие, вполне разумен.

Мы не можем заставить финансиста тратиться на фильм, который ему не нравится, точно так же, как не можем заставить зрителя этот фильм смотреть, если у него нет такого желания. Все эти вопросы очень меня занимали, и я целыми днями перемалывал всю эту черноту, наблюдая морскую синь.

Пьер не поддерживал меня в этом. Он приехал в Таормину со своей невестой, купил себе солнечные очки «Порше» и буквально наслаждался происходящим. Конечно, он этого заслуживал, и мне доставляло удовольствие видеть, как он пользуется своим положением, но будущее тревожило меня, и мы решили вместе пообедать, чтобы это обсудить.

Я рассказал ему о наших финансовых проблемах, о бюджете фильма и о том, что, несмотря на награды и почести, мы все еще оставались в дерьме.

О том, чтобы вступить в клан циников, не было и речи, но теперь, когда мы выявили врага, мы должны были научиться с ним бороться. Пьер ответил мне улыбкой. Он был совершенно уверен в себе. И влюблен. В качестве единственного ответа на все мои вопросы он бросил на стол шестьдесят исписанных от руки страниц. Это был его следующий фильм.

– Прочти, он решит все наши проблемы! – спокойно сказал Пьер.

Такой была наша сделка. Пьер помогал мне снимать мой первый фильм, а я потом должен был помочь ему снять свой.

Пьер был старше меня, и я всегда и во всем брал с него пример, с восхищением и любовью. Эти шестьдесят страниц были ответом на мою тревогу. Пьер давно уже все понял и, пока я переживал, работал на опережение. Он был на шаг впереди. Правда, слишком широкий.

Я был совершенно счастлив иметь такого друга, как он, и страшно горд, что он доверил мне свои шестьдесят страниц.

Так что моя тревога немного рассеялась, и я снова смог улыбнуться.

В тот же вечер я не пошел на показ и устроился в номере, чтобы проглотить эти шестьдесят страниц. Несколько месяцев назад Пьер уже рассказывал мне замысел своего фильма, и я находил его гениальным: «Полицейский вынужден расследовать дело в собственной семье».

Я быстро прочел написанное, потом перечитал, уже медленнее. Я заварил себе чай и прочел исписанные странички в третий раз.

Мне трудно было в это поверить, но я был разочарован. Я трижды прочел сценарий, убеждая себя, что читал невнимательно, или что я недостаточно умен, чтобы понять, или недостаточно образован, но вынужден был признать очевидное: сценарий был неудачным. В нем было слишком много самоуверенности, все слишком понятно, и в нем не хватало труда. Не хватало пота.

Это было сделано неплохо, но небрежно. Пьер был способен написать в десять раз лучше. На следующее утро мы встретились за завтраком, и Пьер уселся передо мной, как завоеватель, пришедший получить свои лавры.

Но вместо этого был холодный душ. Я честно сказал, что думаю о его сценарии. Однако Пьер был слишком самоуверен, чтобы увидеть ситуацию такой, какой она была, и вышел из нее с юмором, обозвав меня паникером, хотя я продолжал настаивать на своем.

– Если мы не отреагируем правильно, если не выйдем с фильмом, который всех порвет, мы погибнем! – уверенно твердил я.

Мало-помалу Пьер, кажется, понял, и его хорошее настроение улетучилось. Теперь он замолчал, переживая шок.

Уже несколько дней дурные мысли терзали меня. Фильм – это мечта, но его нельзя делать, мечтая.

Я впервые так с ним говорил. Я больше не был его ассистентом, я был его партнером, равным.

Он был слегка ошеломлен от этой перемены, весьма неожиданной, какой и не предполагал, но я был воином, и я не хотел один идти на войну. Я нуждался в поддержке друга. Пьер долго молчал и в конце концов сказал, что подумает обо всем этом. Это было единственное, чего я от него ожидал. Я заверил его в моей поддержке, в моей дружбе и в том, что готов целиком посвятить себя его фильму.

Я даже предложил ему взяться за работу на следующий день, но Пьер меня почти не слушал. Наш разговор его потряс, и ему нужно было с этим переспать.

На следующий день мы вновь увиделись за завтраком. Пьер уже снова был в строю, в очках «Порше». Я чувствовал, что он готов идти в атаку, и радовался, что мы вместе вот-вот отправимся на фронт. Но наступил мой черед окунуться в холодную воду.

Пьер долго говорил со своей невестой, и она разубедила его, погладив по шерстке. Он – гений, а я всего-навсего ассистент, завидующий его таланту.

Руки у меня опустились. Я испытывал к нему только восхищение и благодарность. И во мне не было даже намека на зависть.

Хотя все-таки было – несколько граммов, так как я считал его красавчиком, не очень хорошо ощущая себя в моем собственном теле. В остальном Пьер был для меня полубогом, проявившим ко мне благосклонность. Я защищался как мог, но Пьер замкнулся, как устрица в своей раковине. Я завистлив и самонадеян, и он сделает свой фильм без меня, чтобы преподать мне урок.

Я чувствовал, как заново рушился мой мир. Мне потребовалось двадцать лет, чтобы научиться держаться на ногах, и вот одним махом мой мир рассыпался, как карточный домик. Я был опустошен.

Он заставил меня заплатить за то зло, которое я причинил ему накануне. Это было проще, чем услышать меня и опомниться, но с его стороны это была вполне человеческая, можно сказать, мужская реакция.

Я использовал все средства, чтобы выйти из тупика. Я сказал, что перечитал ночью сценарий и пожалел о сказанном, так как сценарий просто превосходный.

Я признал, что я и в самом деле паникер, отравленный моими семейными проблемами, я признал, что у меня совсем небольшой талант, который я смог реализовать только благодаря ему. Я сказал бы что угодно, только бы не потерять его, но ничто не помогало. Пьер оставался холодным как мрамор, замуровавшись в своей правоте. За несколько часов нашей дружбе пришел конец, словно два ребенка оборвали шерстяную нить, каждый со своего конца.

Я никак не мог поверить, что наша дружба так закончится – после всего, через что довелось пройти. В таких случаях все решает время. Только оно в состоянии восстанавливать подобные связи.

Между тем «Последняя битва» собрала тринадцать международных наград и почти 4 миллиона 200 тысяч франков долга (700 тысяч евро).

Вернувшись в Париж, я попытался решить финансовые проблемы. Дидье Диас из «Транспалюкса» вел себя с нами благородно. Фильм ему понравился, и он согласился, чтобы я заплатил долг позднее, когда обращусь к нему со следующим фильмом. Он был чуть ли не единственным, кто не сомневался, что у меня будет следующий фильм. У Бертрана Дормуа, шефа лаборатории «Эклер», было примерно такое же отношение. «Гомон» заплатила ему за копии, и это было все.

Благодаря деньгам русского мне удалось выплатить небольшую зарплату съемочной группе. В этом смысле проблем больше не осталось. Все они гордились, что работали над нашим фильмом, и у всех уже была новая работа.

Мне осталось разобраться с несколькими государственными учреждениями, в том числе с Бюро по сбору отчислений в фонд социального обеспечения и семейных пособий.

Молодая чиновница, к которой я пришел на прием, не поверила своим глазам. Бумаги, что я представил, были составлены словно четырехлетним ребенком. Потребовалось четыре встречи, чтобы она стала хоть что-то понимать и смогла подсчитать мой долг: 1 миллион 800 тысяч франков (300 тысяч евро). Не считая НДС, гонораров, отпусков и так далее.

Молодой женщине стало меня жаль, и она распределила мои выплаты на четыре года. Теперь мне точно придется вкалывать. Я был счастлив, что у меня есть фильм, что он существует, что он признан во всем мире и что благодаря ему у меня состоялись такие прекрасные встречи, однако теперь мне следовало заплатить за это счастье, выплатив около 6 миллионов франков долга (1 миллион евро), в двадцать один год. Единственный, кто никак не участвовал в этой истории и заработал кучу денег, это государство.

Хотя поступлений от фильма было совсем немного, почти вся профессиональная тусовка его увидела и вполне оценила.

Мне позвонил Александр Аркади. Он принадлежал к числу тех, кто был особенно впечатлен. Александр предложил мне работу. Он снимал большой фильм в Тунисе, и ему нужен был режиссер второй съемочной группы. Я был рад и тронут его предложением. Заехав в офис обсудить условия работы с его продюсером Ариэлем Зейтуном, я сделал вид, что торгуюсь, хотя сумма, которую мне предложили, была огромна. Я настолько не привык, чтобы мне платили за работу, что с удовольствием согласился бы и на половину.

Через несколько недель я был уже в Тунисе на гигантских съемках «Большого карнавала». Едва я появился, как Александр Аркади тут же дал мне работу. У него была сцена, которую он не смог завершить на предыдущей неделе, и ему хотелось, чтобы я сделал несколько планов, которых ему не хватило. За тридцать секунд он объяснил мне, что это за сцена, и исчез. Поскольку отснятый материал уже отправили во Францию на проявку, у меня не было никакой возможности увидеть, что он снял. Поэтому я опирался только на режиссерский сценарий. Я видел, какие он использовал объективы, в какое время снимал и сколько длились съемки. Затем я осмотрел декорации, чтобы найти подсказки. На проезжей части оставался тальк, что подсказало мне положения операторской тележки. Наконец, я пообщался с актерами, чтобы верно ухватить настроение и ритм.

Жан-Пьер Бакри и Жерар Дармон не особенно обрадовались, что ими взялся командовать какой-то парень из второго состава, это давало им ощущение, что они сами играют во втором дивизионе, но я проявил о них заботу, и в итоге они приняли ситуацию. В конце дня пленка была отправлена в Париж, и у меня не было никакой возможности узнать, сочеталось ли то, что я снял, с отснятым ранее материалом.

В последующие дни Александр отдал мне в работу все неудачные планы, которые у него не было ни времени, ни желания переснимать. Это были начинавшие движение машины, парковавшиеся танки, даже выступавшие вперед ослы.

Такая работа не вызвала у меня затруднений. В моем распоряжении никогда не было столько материала, и все эти планы меня заводили.

Съемки проходили в месте, чем-то напоминавшем туристскую деревню «Клуб Мед», только для бедных.

Тунисским продюсером был Тарак Бен Аммар. Этот довольно красивый мужчина участвовал буквально во всем, словно мы снимали у него в саду. Он принимал Джорджа Лукаса, когда тот приехал на несколько недель в Тунис, чтобы снимать «Звездные войны». С того дня Тарак влюбился в кино.

Все актеры разместились в деревне. Нуаре, Анен, Бакри, Дармон, Брюэль, Бенгиги и Фиона Желен. Чтобы изображать солдат американской армии, продюсеры привезли двести статистов из США. Остальную массовку составляли переодетые в американскую униформу тунисцы. По вечерам некоторые ньюйоркцы собирались в лагере вокруг костра, чтобы поиграть на гитаре. Там я встретил Артура Симмса и его брата, двух выдающихся исполнителей, которых просто нельзя терять из виду.

Даже молодой Артур Брюэль воодушевился, и я часто видел, как он бренчал на гитаре и строчил какие-то тексты. Правда, как актеру ему приходилось нелегко среди этих священных монстров. Оставалось лишь надеяться, что с песнями ему больше повезет.

Александр, наш режиссер-постановщик, жил как в тумане. У него был масштабный фильм, а он влюбился в свою актрису. Получилось адское сочетание, и это могло привести к полному провалу. Порой он часами оставался в своем трейлере, в то время как все ожидали его на съемочной площадке, или снимал своего трехлетнего сына на качелях, а массовка из шестисот человек ожидала начала съемок праздника. Филипп Нуаре начал терять терпение. Этот актер явно не относился к разряду статистов.

Что до меня, то я вел войну с главным оператором. Каждый раз, когда Александр ставил камеру, я старался расположить мою по оси, которая ее покрывала, затем подходил к его камере удостовериться, что я не в кадре. Но когда возвращался к своей камере, обнаруживал, что ее заменили прожектором.

Каждый раз, когда я ставил камеру, главный оператор велел ее переставить. Эта игра начала меня раздражать. Я вежливо спросил его, где мне установить камеру, чтобы не нарушить освещение, но чувак даже не удостоил меня ответом с высоты нескольких своих «Сезаров».

Унижение длилось еще несколько часов, и в конце концов я поместил свою камеру между двумя столами, под краем скатерти, чтобы никто ее не видел. Туда невозможно было поставить прожектор, в противном случае его было бы видно в кадре.

Я отошел удостовериться, что моя камера не попадает в кадр и что ее не видно из-за стола. Когда я вернулся, камера снова исчезла.

Было два часа ночи, я был зверски голоден, и кровь у меня начала закипать. Я быстро нашел Его Высочество-главного-оператора-из-нас-двоих и вперился в него взглядом.

– Если ты еще раз тронешь мою камеру, я тебя урою! – сдержанно-спокойно сказал я, повторяя интонацию моего отца.

Месседж дошел до адресата, и мою камеру больше никто не трогал. Я смог наконец подстраховать режиссера-постановщика и сделать с десяток планов, которые пригодились бы ему при монтаже.

На следующий день Его Высочество главный-оператор Первый велел передать, что он приглашает меня на обед. Я с удовольствием принял приглашение. Он был изысканно любезен и объяснил мне, что был против второй съемочной группы, так как не смог бы держать под контролем одновременно две камеры в двух разных композициях. Он оказался перфекционистом, и это делало ему честь. Но поскольку на подхвате у режиссера-постановщика на площадке появился я, он понял, что не должен мешать мне работать. Это было бы нечестно.

Он улыбнулся, и мы отметили установление мира чашкой мятного чая.

На следующей неделе мы снимали большую сцену высадки десанта. Я встал в 3 утра и направился к пляжу, где мы наметили снимать еще на прошлой неделе. Три тысячи тунисцев, одетые в униформу армии США, рассредоточились ночью на десантных баржах. Александр установил свой кран на вершине дюны, чтобы снять сцену панорамным объективом.

Мне трудно было не попасть в объектив. Поэтому я помчался в костюмерную вместе с ассистентом оператора, где мы тоже переоделись в униформу. Теперь я мог ходить по пляжу с камерой на плече, словно военный репортер.

Силуэты трех катеров тунисского флота, находившихся у берега, вырисовывались в ночи. Все было готово, и мы смотрели, как постепенно светлело небо. Теперь мы видели многочисленную американскую армию, готовую к высадке при поддержке флота.

И нам стало отлично видно грузовое судно, неподалеку севшее ночью на мель. Аркади не верил своим глазам.

Посредине, прямо в кадре, огромный корабль. Его невозможно было обойти при съемке. Пока искали решение, ассистент начал репетировать с актерами. Ну а я уже разобрался с проблемой. Прямо на пляже установил огромную канистру с бензином с символикой армии США, которая полностью скрыла от моей камеры грузовой корабль.

Я снимал все репетиции, так что у меня было много планов для монтажа.

На вершине дюны тоже нашли выход: решили сдвинуть кран на сто метров вправо. Но трем тунисским военным кораблям следовало перейти с левой стороны бухты на правую.

Командир тунисцев, в безупречном белом костюме, выслушал Александра, который объяснил ему, в чем должен был заключаться их маневр. Он кивнул и отошел немного в сторону, чтобы передать соответствующий приказ по огромной рации.

– Алло! Рашид? Да, слушай, ти двигаль лево, и ти говорить Ахмед и Юссеф, они делаль такое же сразу сзади тебя.

Я старался не засмеяться. Парень держался так, словно был в Пантеоне, а говорил как на базаре. Оставалось надеяться, что военные хорошо друг друга понимают.

В полдень три катера буквально застряли посреди бухты.

Александр терял терпение, командир тунисцев тоже.

– Юссеф? Ти придурок или что? Я тибе гаварить лево, а не сзади! Иди мимо пляж, будто домой, а ти останавился! За Юссеф! – вопил он в свою огромную рацию.

К 15 часам все три катера оказались на позиции еще более нелепой, а главное – недоступной для съемок.

Александр капитулировал и объявил конец смены.

Танки и три тысячи человек снова двинулись на грузовиках в направлении Бизерты.

Тогда мне пришла в голову одна мысль. На обратном пути дорога представляла собой длинную прямую, которая шла вдоль моря. Если повезет, я мог заснять всю колонну и солнце, которое садилось прямо за ними.

Я вскочил в джип и устремился к передней части колонны. Камера была у меня в ногах.

Дорога шла немного под уклон, и колонна постепенно выровнялась. Вначале двигались танки, затем – десятки грузовиков, а потом уже солдаты, маршировавшие колонной вдоль обочины. Солнце еще немного опустилось и подкрасило картинку. Теперь вся армия была у меня в кадре, и я начал снимать в длинном фокусе. Великолепное зрелище. В кадре слева было море, и тут, к своему великому удивлению, я увидел, как из-за мыса появились три военных корабля, идеально выстроившихся в линию; они возвращались в порт Бизерты.

Даже если бы захотели, мы никогда не смогли бы заполучить такую картинку.

Через несколько недель Александр позвонил мне из монтажной. Он только что обнаружил все эти планы, которые я для него сделал.

– Ты спас мне жизнь! – с чувством сказал он.

Но это я должен был его благодарить – за доверие. Я в нем так нуждался.

– 17 –

1984

Едва я вернулся в Париж, как мне снова предложили работу. Невероятно. В течение нескольких лет я каждый день искал работу, а теперь мне не нужно было никуда бежать, просто прослушать записи на автоответчике. «Последняя битва» на самом деле изменила мою жизнь.

Работа, о которой шла речь, – заказ на рекламу колготок «Дим». На черно-белую пленку. По этому поводу мне и позвонили, будто я специализировался на подобных вещах. В самом деле, у рекламщиков была своя логика: молодой, замеченный публикой режиссер заснял на черно-белой пленке конец света, это, конечно же, идеально подходило для рекламы колготок.

Мир рекламы очень своеобразен, и я не всегда его понимаю. Слишком много фальши, слишком много самолюбия, слишком много борьбы за власть. Это вовсе не моя семья, однако я был рад и такому опыту. Во-первых, это позволило подзаработать приятелям из моей съемочной группы, которым я так долго недоплачивал, к тому же я смог повозиться с тоннами оборудования, которое до этого видел только в каталогах.

И потом я впервые снимал женщину. Выстроить свет, который сделает ее красивой, найти ракурс, который удлинит ее ноги. Снимать женщину – это привилегия, удовольствие, которое было мне доселе неизвестно, еще один способ открыть для себя женственность. Моя камера кружила вокруг нее, как легкий ласковый ветерок.

Перед камерой актер демонстрирует мускулы, а актриса открывает душу. Это именно так. Актриса может мгновенно стать непринужденной, в отличие от актера, от которого этого состояния еще следует добиться. И только Депардье все умеет. Он одновременно и красавец, и чудовище.

* * *

С Пьером Жоливе дела немного наладились. Несколько месяцев он на меня злился, но, благодаря моей настойчивости, вроде оттаял. Он написал второй вариант сценария и наконец согласился мне его показать. Я прочел и тут же осыпал его комплиментами. Я не хотел повторять ошибку, сделанную в Таормине, где я сказал ему то, что на самом деле думал, как и положено другу. На этот раз я нагнал три тонны комплиментов, но Пьера не проведешь. Я плохой актер и играю фальшиво. У сценария были все же недостатки, и Пьер их по-прежнему не замечал. И все же мое поведение тронуло его, и у нашей дружбы, кажется, снова появился шанс. Он даже предложил мне несколько акций продюсерской компании, которую собирался основать. Я был польщен, и через несколько недель у нас была назначена встреча у адвоката.

Когда я вернулся домой, мой автоответчик снова предложил мне работу. Изабель Аджани записала альбом песен, и продюсер (который также работал в «Гомоне») предложил ей мою кандидатуру в качестве режиссера первого клипа. На этот раз все было серьезно. Изабель видела «Последнюю битву» и дала свое согласие. В то время Аджани была общепризнанной звездой. Ей достаточно было сказать «да», чтобы фильм за один день получил финансирование.

Наше первое свидание прошло довольно гладко. Она опоздала на час и явилась в кафе запыхавшись, будто поднималась в гору. Она стремилась защититься от всего. Он света, взглядов, зеркал, сквозняков, микробов…

Едва усевшись, похвалила мой фильм. Сдержанно. Ровно так, как нужно. Она была умна и искренна. Сообщила, что может распознать режиссера по первому взгляду. Ее признание сильно тронуло меня. Я ожидал, что звезда будет на меня давить, что мне не позволят сказать ни слова, что я буду просто выполнять прихоти богини…

Совсем наоборот. Актеру нужен кто-то, кто позаботится о нем, кто его приободрит и успокоит, чтобы отпустило. Режиссер – это как страховка у воздушного гимнаста. С ней актер может делать вид, будто рискует жизнью.

Изабель почти мгновенно внушила мне доверие.

Я был этим очень польщен. Я не мог ее разочаровать и готов был ради нее в доску расшибиться.

Песня, написанная Сержем Генсбуром, называлась «Синий свитер». Изабель не была в себе уверена, так как не являлась профессиональной певицей. Ей доставила большое удовольствие запись альбома, но теперь, когда он должен был выйти, она пребывала в сомнениях. Изабель боялась, что ее засмеют, боялась, что это повредит ее карьере. В самом деле, с публикой все не так просто. Мы принадлежим ей, но не наоборот. Публика может сегодня нас любить, а завтра возненавидеть.

Но Изабель напрасно волновалась. Исполняя песни, она ни на что не претендовала, и все понимали, что она просто развлекалась между съемками в кино. Я немного поработал, готовясь к нашей встрече, и рассказал ей сценарий, который придумал для песни. Изабель моя история увлекла, и она с энтузиазмом на это согласилась. Продюсер скривился, но дал добро, и подготовка к съемкам началась уже на следующий день.

Съемки получились довольно продолжительными, так как у Изабель очень много времени уходило на макияж и костюмы. Я к такому не привык. Я работал только с выжившими после апокалипсиса, измазанными в грязи с головы до пят.

Как только она оказывалась перед камерой, начиналось волшебство. Изабель просто создана для света. Едва она входит в образ, как буквально вбирает в себя свет, а ее взгляд становится гипнотическим. Даже не стоит усложнять себе жизнь декорациями или аксессуарами, они становятся несущественными. Изабель, настоящий суперпрофессионал, была вежлива со всеми и внимательна к своему режиссеру. Какое счастье! У меня не было ощущения, что я выполнял работу, я был просто охренительным везунчиком.

У клипа был сопродюсер, бизнесмен, который имел намерение заняться политикой. Его звали Бернар Тапи. Его помощник спросил, можно ли посадить возле студии вертолет.

– А откуда прилетит вертолет? – уточнил мой ассистент.

– Из Парижа, – ответил тот.

– Но… киностудия в трех километрах от Парижа!

– Ну да, но нам сказали, что в квартале небезопасно!

Я еще даже не был знаком с этим бизнесменом, но уже знал, что не буду за него голосовать, и оставалось лишь надеяться, что он никогда не станет министром.

В конце концов бизнесмен приехал на машине, как и все. Так у него появилась возможность восхититься цветущей местностью и щедрыми на улыбки жителями.

Изабель пришла со своим бойфрендом, который весь день провел в гримерке. Уоррен Битти был американской звездой во всем своем великолепии. Высокий, красивый, сильный, улыбчивый и умный. Он проживал свою жизнь как в кино, словно камера никогда не прекращала его снимать. Он был воплощенным образом Америки, мощным и привлекательным. Возле него я почти сразу почувствовал себя деревенщиной, со своим багетом, зажатым под мышкой.

Уоррен целый день провел в гримерке Изабель, он писал речи для Гэри Харта, который баллотировался на президентских выборах. И по коридорам бродили чуваки из ЦРУ, со своими спагетти в ушах.

Съемочная площадка стала напоминать Каннский фестиваль.

Наконец явился Тапи, опоздав на четыре часа. Он обошел вокруг съемочной площадки, пожимая всем руки. Отвесил комплимент Изабель и поздоровался с Уорреном Битти, не имея понятия, кто он. Помощники водили его, как ведут на беговую дорожку шустрого ребенка. У него не было времени на привязанность, не было времени ни оценить, ни хотя бы понять. Одна картинка тут же вытесняла другую. Между тем парень был естественным, довольно симпатичным, даже трогательным. Но можно было не сомневаться, что политика его погубит.

Настал последний день съемок. Назавтра Изабель улетала с Уорреном в Нью-Йорк. Значит, нам нужно было закончить этим же вечером, с переработкой. Исполнительный продюсер обеспечил нас бесперебойными поставками пиццы, и мы завершили к пяти утра, измученные, но счастливые.

Из-за всех этих обстоятельств я совершенно позабыл о том, что встречаюсь с Пьером у адвоката. В 18 часов я должен был подписать документы, чтобы стать совладельцем его компании. Охваченный безумием съемок я совершенно выпал из времени, а мобильных телефонов тогда не было, и я не смог его предупредить.

На следующий день Пьер был в бешенстве. С него довольно. Теперь, когда я снимаю звезд, мне стало плевать на приятелей, и я забыл, что они для меня сделали. Это была неправда, потому что даже сегодня не проходит недели, чтобы я не думал о Пьере и о том, что он для меня сделал. Мои любовь и благодарность неизменны.

Но я был тогда слишком молод, я был захвачен водоворотом, и это меня пьянило. Я был похож на собирающегося на танцы подростка, позабывшего об обещании вовремя прийти домой.

Пьер – человек гордый и бескомпромиссный. Он не принял ни моих объяснений, ни извинений. Пьер был прямолинеен. Возможно, слишком. Он наказал меня как взрослого, тогда как я еще даже не знал, что значит быть взрослым. На этом наша история закончилась, к моему величайшему огорчению. Он сделал свой первый фильм без меня, и я ни в чем не смог ему помочь. Через несколько месяцев фильм вышел на экраны и не имел большого успеха. В нем были все просчеты, о которых я говорил Пьеру в Таормине. В одиночку фильм снимать нельзя. И это – благодаря ему – я уже знал.

* * *

Благодаря работе с Аркади я познакомился со сценаристом Аленом Ле Анри, который согласился поработать со мной над сценарием «Подземки». У меня была уже пятая версия сценария. Раньше в этой работе время от времени участвовал Пьер, но сценарий еще не был завершен. Я меня была целая галерея персонажей, которых мне никак не удавалось совместить. Ален Ле Анри был человеком строгих правил. Встречались мы ровно в назначенный час, его текст всегда был в полном порядке, а квартира – в безупречном состоянии. Мне казалось, что я в музее. Но приверженность к порядку имела положительные стороны, и постепенно сценарий стал обретать окончательный вид. Ален двигался вперед с неумолимостью нотариуса, а я был просто бешеным псом, но эта смесь быстро дала свои результаты. Главные герои обрели лучший вид и наконец-то встретились в извилистых тоннелях метро.

Я уже знал, что роллер станет культовой фигурой. Надо сказать, что меня вдохновил реальный роллер, карманник, которого я встретил в одну из ночей, когда слонялся в метро.

Верный данному обещанию, я созвонился с Ришаром Анкониной. Теперь он был признанным актером и уже получил «Сезара» за великолепную роль в фильме «Чао, паяц»[58]. Мы пропустили по стаканчику, и я торжественно вручил ему сценарий, гордый за нас и за проделанный нами путь.

Всего три года назад мы с ним нашли приют у друга и делились последним. Теперь мы готовы были бороться за то, чтобы платить по счетам. Фигурная скобка. Ришар ушел с улыбкой на губах и сценарием под мышкой.

У меня была немного сумасшедшая идея пригласить на главную женскую роль Шарлотту Рэмплинг. Эта актриса – настоящая звезда. Мы передали наше приглашение через ее агента, и – о чудо! – она согласилась с нами встретиться.

Встретились мы в баре шикарного отеля. У Шарлотты был колдовской голос. И такие же глаза. Мне показалось, что я Маугли перед удавом Каа. Ее буржуазность меня очаровала. Она пришла со своим парнем, Жан-Мишелем Жарром, который, к сожалению, говорил больше, чем она, и пытался предложить мне свою кандидатуру в качестве композитора. Я оставался вежливым, но предать Эрика Серра не мог. Шарлотта листала сценарий с таким видом, с каким листают журнал «Вог». Более женственных свет не носит. Она идеально подходила к этой роли.

В ту эпоху «Гомон» переживала не лучшие времена. Компания вложила значительные средства в итальянское кино, но итальянцы, кажется, больше тратили деньги на венецианские палаццо, чем на фильмы. Тоскан, видимо, испытывал из-за этого финансовые трудности, и список из тридцати финансируемых компанией фильмов каждую неделю сокращался.

Но «Подземка» в нем по-прежнему значилась, и я продолжал готовиться к съемкам.

Анконина позвонил и сообщил, что не сможет у меня сниматься. Я тут же подумал, что дело в датах съемок, но оказалось – в строчках! Ришар подсчитал строчки своего текста в сценарии и обнаружил, что их меньше, чем в фильме «Чао, паяц», а потому не мог себе позволить сниматься в моем фильме. У меня опустились руки. Бешеный пес, весело рвавший жизнь на части, превратился в салонную таксу, которая ест строго по расписанию. Мне стало так противно, что я не стал тратить время на уговоры.

Он выбрал темную сторону, тем хуже для него, и я пожелал ему успехов в карьере официанта.

На первой рабочей встрече с Шарлоттой она сообщила, что сценарий ей понравился, но у нее есть замечания. У нее безусловно имелся опыт, какого не было у меня, а ее голос был столь прекрасен, что я слушал ее замечания с большим удовольствием. Но она была непостоянна, и сценарий приходилось менять в зависимости от ее настроения. Сегодня она была полна энтузиазма и готовилась сказать «да», а завтра работа откладывалась, и она готова была отказаться от своего участия.

Контракт с «Гомон» был составлен, но подписи под ним никто еще не поставил.

Всюду были свои «да, но», везде вопросы без ответов. Я собирался начать съемки настоящего фильма, с настоящим продюсером, настоящими актерами, следуя всем процедурам и правилам Национального совета по бухгалтерии, но у меня ни в чем не было определенности.

Я начал сожалеть о старых добрых временах, когда мы ничего не соблюдали и вырывали наши фильмы из небытия, как шайка пиратов.

Мне было некомфортно в этом истеблишменте. Мне не нужен был золотой храм, чтобы молиться моему божеству. Мне не нужен был даже молельный коврик. У меня началась депрессия. Я чувствовал себя чайкой, ожидающей ветра с моря. Но однажды утром я получил неожиданную радостную весть. Фильм «Последняя битва» был номинирован на премию «Сезар» в категории Лучшая дебютная работа. Невероятно. После четырнадцати международных наград меня признали в моей стране. По такому случаю я купил себе пиджак и в день «икс» явился на церемонию по своей маленькой пригласительной карточке. Я вошел в зал, затаив дыхание. Здесь присутствовало все французское кино, без исключения. Длинные платья, бриллианты, безупречные костюмы. Все это впечатляло, но очень скоро я почувствовал себя неуютно. Все друг друга знали, улыбались, целовались, обнимались, но я не знал никого и прошел через зал невидимый, как официант.

Шарлотта, единственная, кого я знал, встретила меня быстрой смущенной улыбкой. Между тем накануне мы три часа работали с ней над сценарием. Но в тот вечер я был всего лишь молодым режиссером, знакомство с которым не стоило афишировать. Поэтому я оставил ее порхать возле великих и занял отведенное мне место. Оно было сбоку, в дальнем углу. Я уже понял, что место победителя не для меня. Вечер был долгим, скучным и претенциозным. Раздраженный, я вернулся домой на метро.

Тот вечер привел меня в бешенство. На станции «Обер» я мысленно пообещал вернуться, чтобы снять второй фильм, который станет пощечиной для всех.

У меня по-прежнему не было актера на главную роль. Мне казалось, что на нее подходит Стинг, солист группы «Полис».

– Почему бы тебе не спросить у него, вдруг согласится? – бросил мне приятель.

Эта мысль даже не приходила мне в голову. Стинг – звезда мирового уровня. Его песня «Роксана» занимала первое место в радио-рейтингах во всем мире. Он проживал свою жизнь в самолетах и на стадионах, заполненных сходившими по нему с ума фанатами.

Но лишь тот, кто даже не пытался, может испытывать разочарование.

Мы нашли в Лондоне его адвоката, и случилось чудо. Стинг захотел посмотреть «Поледнюю битву» и встретиться со мной. Я решил, что у меня галлюцинации. На самом деле Стинг очень хотел сниматься в кино и не видел ничего зазорного в том, чтобы начать с фильма молодого режиссера. Это не Анконина.

Я подхватил свои бобины и помчался в Лондон, чтобы все подготовить в зале для показов, арендованном по такому случаю. Стинг пришел один, немного замкнутый, вежливо поздоровался, и показ начался. Я стоял в глубине зала, держа руку на регулировке громкости – на случай, если поблизости окажется «Рэмбо». В середине фильма Стинг поднял вверх большие пальцы. Он был увлечен действием и казался очень довольным. Конец показа. С широкой улыбкой Стинг сердечно меня поздравил, словно я отныне стал частью его мира, его банды.

Он пригласил меня выпить, и мы устроились в пабе напротив. Через пять минут к витрине бара приклеилась сотня фанатов, но он не обращал на них внимания или, точнее, жил с этим. Он привык. Стинг начинал преподавателем английского в провинциальном городке. Он тоже не родился богатым, у него тоже было только одно божество – музыка. Это она текла в его жилах, и ничего другого. Мне показалось, что я обрел старшего брата.

На своем франко-английском я принялся рассказывать ему сюжет «Подземки», и через час он сказал:

– All right, let’s do it.

Он обнял меня, надел темные очки и прорвался сквозь толпу фанатов к своему водителю.

Его адвокат, рыжеволосая девушка, подскочила ко мне с широкой улыбкой:

– Это гениально! Congratulations!

Я не мог в это поверить.

– А… когда он говорит «Let’s do it» – это значит, что он готов сниматься? – немного растерянно спросил я.

Адвокат была в истерике. Она знала Стинга целую вечность и могла засвидетельствовать, что он никогда ни с кем не встречался дольше десяти минут. Мы проговорили два часа. Я поставил рекорд.

– Стинг хочет сниматься, – четко артикулируя, произнесла она, словно говоря с глухим.

Я наконец понял, но тут же снова забеспокоился.

Я не уверен, что у меня хватит денег, чтобы заплатить звезде мирового уровня.

– Он мультимиллионер, ему плевать на деньги. Он согласен на такой же гонорар, как у Шарлотты Рэмплинг, и все будет хорошо.

Мне казалось, что я это вижу во сне.

В то время никаких мобильных не было, и я не мог поделиться своей радостью, а потому мне хотелось вопить от восторга в поезде, который вез меня в Париж. Я тут же помчался в «Гомон» и прорвался в кабинет Тоскана дю Плантье. Меня так распирало от счастья, что я боялся взорваться. Тоскан сдвинул свое расписание и принял меня в промежутке между двумя встречами.

– Главную роль согласился сыграть Стинг! – выдал я, стараясь не завопить от радости.

– Кто? – спросил Тоскан, едва разжав губы.

Акустическая система дала сбой. Кто-то только что выстрелил в розетку. Мне в голову не приходило, что на земле существует человек, который не знает Стинга. К моему несчастью, этим человеком был он, Тоскан дю Плантье, облеченный властью решать, быть или не быть моему фильму.

Тоскан слушал радио «Франс Интер», смотрел шоу Бернара Пиво[59], посещал оперу и любил бродить по Лувру. Он умудрился ни разу не встретить это имя. У меня было десять секунд на то, чтобы ликвидировать упущение.

– Вы знаете «Битлз»? – спросил я.

– Да, – немного поколебавшись, ответил он.

– Так вот, Стинг – он сам по себе «Битлз».

Тоскан на эти слова вообще не отреагировал. Словно я говорил с ним о футболе, о котором он судил по опере Бизе «Кармен», поскольку собирался ее продюсировать.

Я потребовал, чтобы Тоскан мне доверился. Стинг – кумир молодежи, и он согласился на мизерный гонорар. Надо прыгать в самолет и лететь подписывать с ним контракт прямо сейчас, пока он не очухался и не передумал. Тоскан обещал подумать: я его не убедил.

Я рассказал об этом Шарлотте Рэмплинг, которая тоже обещала подумать.

– Это интересно, но он ведь не актер, – возразила она.

Парень поет каждый вечер перед сотней тысяч человек и двенадцатью камерами, как может мой жалкий фильм оказаться для него проблемой.

Шарлотта захотела его увидеть, чтобы и самой наконец принять окончательное решение. Стинг согласился на встречу, и мы отправились в Лондон на ужин, который Труди, жена Стинга, устроила у них дома.

Шарлотта была дружелюбной, но никогда не открывалась. Она держала сугубо английскую дистанцию и ни во что не давала себя вовлечь, подходя ко всему методично и с холодной головой. Я воспользовался путешествием, чтобы попытаться взломать ее броню, но у меня ничего не вышло. Шарлотта оставалась в своей высоченной башне, защищенная ее прочными стенами. Когда мы оказались перед домом Стинга, она неожиданно сказала:

– Люк, Стинг, как и я, англичанин. Мне бы хотелось переговорить с ним, прежде чем мы соберемся все вместе. Дай мне десять минут, спасибо.

Я не знал, что ответить, так уверенно она говорила. Она вошла в дом, а я остался дожидаться на улице. Я не вполне понимал, что происходит, но все это отдавало чем-то нехорошим.

На улице было холодно, уже спустилась ночь. У ворот стояли две девочки-подростка, из фан-клуба Стинга. Каждые два часа они менялись, двадцать четыре на двадцать четыре, каждый день недели. На всякий случай, если Стингу вдруг что-то потребуется. Я им немного сочувствовал. Их преданность была абсолютной. Стинг был их божеством, как кино – моим.

Через четверть часа я позвонил в дверь.

Труди встретила меня, милая и дружелюбная, но она была явно не в духе.

Стинг выглядел смущенным. Что до Шарлотты, я ее просто не узнавал. Она как будто была на сцене. Она рассказывала о своей жизни, своих встречах, своем опыте, своем таланте. Она выдала на-гора три тонны всякой лабуды, чтобы произвести впечатление на Стинга, чтобы с самого начала установить соотношение сил, показать свою власть. Мы все долго слушали ее выступление. Наконец она бросила, словно невзначай:

– Мы со Стингом поговорили и пришли к общему мнению. Сценарий не готов, с ним еще работать и работать.

Меня опустили на землю. Это было откровенное предательство, а обделано все было мило и обаятельно. По-английски.

Стинг сидел, опустив глаза, Труди криво улыбалась. Я, как устрица, захлопнул створки. Ужин прошел без меня.

Шарлотта попрощалась и покинула сцену под предлогом, что у нее в Лондоне дела. Я остался у Стинга, он предложил переночевать у него. Едва дверь за ней закрылась, я взорвался. Я был зол на Шарлотту, которая предала меня, и больше не хотел ее снимать. Я хотел снимать только его и никого другого. Стинг улыбнулся и успокоил меня. Он понял ее уловку и дал ей себя вполне проявить. Он заверил меня в своих дружбе и поддержке, и я немного расслабился.

Потом мы приготовили с ним несколько бутербродов и вышли на улицу. Он подошел к двум фанаткам, что стояли у ворот его дома, и угостил их бутербродами. Они обменялись несколькими словами, трезвые, вежливые, без всяких истерик. Они знали и уважали друг друга. Это были части одного и того же пазла. Все, что Стинг отдавал им через свои песни, они ему возвращали этими своими дежурствами. Их беседа была простой и трогательной. Им было далеко до Шарлотты и ее оркестровки.

Утром меня разбудила негромкая музыка. Я спустился в гостиную. Стинг сидел за фортепьяно и напевал слова новой песни. Я забился в угол и наслаждался этим маленьким домашним концертом.

– I hope the Russians love their children too, – пел он своим особенным надтреснутым голосом.

Песня потом стала общемировым хитом. Еще до завтрака он заработал миллионы долларов, просто дав себе волю и подарив нам частицу себя. Он ничего не продавал, только отдавал. Это главный принцип искусства, и именно за это я его люблю. Творить – это все равно что сдавать кровь.

Вернувшись в Париж, я позвонил Шарлотте. Поскольку она еще не решила, я принял решение за нее. Я убрал ее из моего фильма. По-французски. Шарлотта приняла это спокойно. Мне даже показалось, что я сделал ей одолжение. Я сразу же набрал Изабель Аджани.

– Роль написана не для тебя, но если история тебе понравится, я могу ее переписать, – честно сказал я.

Изабель рассмеялась.

– Мне впервые предлагают сняться в фильме, говоря, что он не для меня, – весело сказала она.

Следует признать, что я повел себя как дурак. В распоряжении Изабель были все сценарии Парижа, и продюсеры коленопреклоненно просили, чтобы она соизволила прочесть то один, то другой.

Я пришел встретить Изабель после передачи на радио, и отдал ей сценарий. Теперь следовало набраться терпения.

Вечером я ужинал с Софи в нашей новой квартире возле площади Пигаль. К нам приехала из провинции ее подруга, которая спала у нас на диване.

Утром, за завтраком, подруга выглядела встревоженной.

– Вы… Вы знаете Изабель Аджани?

– Да, мы делали вместе клип, – ответил я.

– А она могла позвонить вам среди ночи?

Около двух ночи зазвонил телефон и некая женщина, которая назвалась Аджани, оставила мне сообщение.

– И что за сообщение? – ожидая ответа, я был как натянутая тетива.

– Ну… она сказала, что сценарий гениальный и она хочет играть эту роль.

Я чуть не подпрыгнул от радости. Изабель действительно самая великая актриса. За несколько часов она прочла сценарий и уже дала ответ, в то время как Шарлотта мариновала меня несколько месяцев.

Я сообщил об этом в «Гомон». Мой сценарий, который накануне еще нуждался в доработке, за одну ночь стал лучшим сценарием года. Все встало на свои места.

Стинг – Аджани. Я не мог в это поверить. Это будет афиша мечты. Оставалось только урегулировать вопрос с расписанием.

До нас Аджани должна была сниматься у Анджея Жулавского, а Стингу предстояло мировое турне. Свободное время у них не совпадало.

Мы готовились к съемкам на улице Понтье. По невероятному совпадению Жулавский готовил свой фильм в том же здании. Его офис находился через двор от нашего. Оба первых ассистента друг друга знали. Изабель уже работала с Жулавским, и их отношения не выглядели простыми, однако его фильм был в приоритете, и у меня это не вызывало никаких возражений. Нам просто нужно было узнать даты их съемок, чтобы мы могли организовать наши. Однако Жулавский с нами не сотрудничал. Я попытался встретиться с ним, чтобы все ему объяснить, но безуспешно.

Наконец мой ассистент его обнаружил. Он был в кафе напротив. Я тут же спустился туда.

– Здравствуйте, меня зовут Люк. Это я снимаю фильм с Изабель после вашего, – сказал я с широкой улыбкой, выказывая всяческое уважение к этому великому режиссеру.

– Ах, так это ты меня предал? Это ты нанес мне удар в спину? – спросил он в ответ с таким видом, будто уже истекал кровью.

К несчастью для него, я прошел через Пиала. Я знал этот вид животных, которые питаются чувством вины, смятением, растерянностью.

– Вы, должно быть, путаете. Я если уж бью, то только в лицо.

Тон был задан. Теперь можно было пропустить по стаканчику.

– Изабель обожает твой фильм. Она очень ясно дала понять, что ты в приоритете, и я очень рад, что следую за тобой. Надо просто согласовать даты, – спокойно сказал я.

Анджей немного расслабился. Я воспользовался этим, чтобы выразить ему свое восхищение. Сдержанно, иначе бы это выглядело подозрительно.

Он принялся поносить кино, своего продюсера, людей, жизнь. Но за всей этой чернотой были видны только его раны, отсутствие любви. Определенно, у художников это нечто общее. Мы расстались, тепло пожав друг другу руки.

Позже он все-таки нашел другую причину, чтобы не снимать.

Стинг был очень занят, а мы все никак не могли назвать ему даты, и Тоскан так и не удосужился заключить с ним контракт. Итог получился такой, какого я больше всего боялся. Стинг позвонил мне напрямую. Он больше не мог откладывать мировое турне. Он предложил встретиться на следующем проекте и пожелал мне удачи.

Я был опечален, но он такой классный, и у меня не было аргументов, чтобы оспорить его решение. Тоскан был не в лучшем состоянии, и мы начали подготовку к съемкам до крайности бестолково.

Поскольку я все еще оставался поклонником Франсуа Клюзе, я предложил его кандидатуру Изабель Аджани. Роль была совсем не его, но я знал, что он способен сыграть все что угодно. Изабель очень хорошо к нему относилась, но она только что снялась с ним в «Убийственном лете» и предпочла бы играть в паре с другим партнером.

– В этом фильме все по-новому, поэтому следует идти до конца и даже взять на эту роль никому не известного актера, – сказала она.

В то время как все звезды ее уровня стремились лишний раз подстраховаться, Изабель продолжала рисковать. Она хотела, чтобы ее дом был без двери и окон, продуваемым всеми ветрами.

Молодая агентша ушла из крупного и модного актерского агентства, чтобы открыть маленькое собственное. Изабель последовала за ней. Ей нравилось постоянное движение. Ту молодую женщину звали Маржори. Она была франко-американкой, но походила на настоящую жительницу Нью-Йорка. В тот момент у нее было всего три клиента: Изабель Аджани, Жан-Хью Англаде и молодой начинающий актер Кристоф Ламбер, который только что снялся в своем первом фильме у британского режиссера Хью Хадсона. Фильм назывался «Грейстоук: Легенда о Тарзане, повелителе обезьян», и он играл там Тарзана.

Мы тут же нашли общий язык, с первой встречи. Кристоф был подростком, который слишком быстро вырос. У него огромное сердце, и он весь изранен. К тому же он обладал странным обаянием, необычным, словно он с другой планеты. Это его роднило со Стингом. Его каштановые волосы были в полном беспорядке, но это можно было исправить. В моих глазах он обладал очень важным качеством: Кристоф не был порочным. Он был таким, каким и казался: по-настоящему добрым, нежным и наивным. То есть имел все необходимые качества, чтобы стать Фредом в «Подземке». Мы ударили по рукам. Поскольку у Кристофа и Изабель был один и тот же агент, контракт мы подписали за десять минут.

Остальные актеры тоже постепенно подобрались. Конечно, Жан Буиз. Без него снимать просто невозможно. Это наше все. Еще я предложил небольшую роль Изабелле Садоян, его жене. Ришар Боренже, помнивший маленького Люка, терпеливо слушавшего его из глубины бара, согласился на роль продавца цветов. Жан-Пьер Бакри тоже меня помнил, как и те несколько планов, которые мы сделали с ним на съемках «Большого карнавала». Он сыграет Бэтмена, полицейского-мстителя. Мишель Галабрю знал, что я не буду донимать его заучиванием текста, и согласился сыграть комиссара Жибера.

На роль, которую я предлагал Анконине, я решил пригласить молодого актера, который потряс меня в фильме Патриса Шеро. Его звали Жан-Юг Англад. Тут обошлось без проблем, потому что он тоже оказался у Маржори. Парень был робкий, замкнутый и говорил совсем немного. Зато обладал неоспоримой харизмой и голосом, идеальным для кино. Жан-Юг совершенно не походил на тот образ, который сложился в моем воображении. Я представлял себе роллера грубым, крепким, немного вульгарным. Ну а если сделать его впечатлительным? Немного потерянным, всегда неловким? С оголенными нервами? Если он в самом деле будет больше походить на Жан-Юга? Так было бы намного интереснее. Поэтому, вместо того чтобы заставлять Жан-Юга влезать в шкуру роллера, я изменил моего персонажа, чтобы он подходил актеру, как руке перчатка.

Роль барабанщика я предложил Жану Рено. Безработный барабанщик, который слоняется по метро в поисках заработка. И Жан месяцами тренировался на батарее.

Еще у меня была роль басиста. Конечно, я предложил ее Эрику Серра. Он не был актером, но по крайней мере ему не пришлось бы притворяться, что он играет на бас-гитаре. Братья Симмсы, с которыми я познакомился на съемках «Большого карнавала», присоединились к группе музыкантов, которая была теперь в полном составе.

Мне предстояло еще найти актера на небольшую роль мужа героини Аджани. Мне нужен был циник, холодный и мужественный. На эту роль у меня была идеальная кандидатура: Константин Александров, русский продюсер фильма «Последняя битва». Парень был симпатичный, но, когда не улыбался, его боялась даже Аджани.

Я регулярно бывал у Изабель в ее прекрасной квартире на первом этаже. Она хотела говорить о своей героине и разучивать со мной текст своей роли. Мне очень нравились эти моменты. Изабель нежна и грациозна, а наши чтения всегда сопровождались чаем и пирожными. Мы оба гурманы, она и я.

Однажды я пришел к ней ради наших обычных занятий, но ставни оказались закрыты. Я позвонил, и никто мне не ответил. Через какое-то время дверь приоткрылась, и я проскользнул в квартиру. Изабель пряталась.

– Что происходит? – спросил я, немного обеспокоенный.

– Они сказали, что я умерла, – ответила Изабель.

В течение нескольких часов по городу ходили слухи, что она умерла от СПИДа. Новость обсуждали во всех редакциях, и все разыскивали Изабель, чтобы проверить информацию. Поэтому Изабель пряталась, желая посмотреть, хватит ли наглости хотя бы у одного журналиста опубликовать эту информацию, не проверив.

Так что мы репетировали шепотом в темноте, и она попросила меня выйти с черного хода и посмотреть, нет ли на улице толпы папарацци. Один из журналистов все-таки не выдержал, и новость о ее смерти была опубликована, правда как непроверенная.

Изабель Аджани была вынуждена отправиться в вечернюю газету, которую выпускала ТФ1, чтобы доказать, что она жива и здорова. Прискорбно. Но я говорю о времени, когда никакого интернета еще не существовало…

В «Гомон» дела шли неважно. Это сообщество звездной ромашки было в смятении из-за двух дел, одного – в Бразилии, другого – в Италии. Похоже, кто-то из сотрудников компании злоупотребил доверием великого босса Николаса Сейду, чтобы выкачать из него колоссальные суммы. Тоскан дю Плантье не относился к числу этих жуликов, но он был генеральным директором. А значит, нес за все ответственность, и ему грозила отставка. В итоге список из тридцати фильмов, находившихся в производстве, стал таять, как снег на солнце. Каждую неделю производство одного или двух останавливали. Каждую неделю «Подземка» чудом избегала этой участи. Через несколько недель после начала наших съемок в списке оставались лишь три фильма. Один южноамериканский, фильм Пиала и мой. Никто не мог дать мне никаких гарантий, и я снимал фильм с дамокловым мечом, занесенным над моей головой.

Что касается остальной съемочной группы, я взял почти всех, с кем снимал «Последнюю битву». Я был совершенно счастлив тем, что мог наконец предложить им достойную зарплату. И, конечно, по-прежнему сотрудничал с Дидье Диазом из «Транспалюкса» и Бертраном Дормуа из «Эклер».

Эдит Кольнель, которая принимала участие в судьбе моих сюжетов для киножурнала, выпускавшегося «Гомон», была тогда на фрилансе. Я предложил ей должность директора по производству, отвечающего за контроль над бюджетом и за тем, чтобы мы его не превышали. Это была на самом деле сложная задача, так как «Гомон» каждый день сокращал свое финансовое участие в нашем фильме.

Вначале бюджет составлял 22 миллиона франков, теперь это было всего 14. Кроме того, я должен был дать письменные гарантии, что мы уложимся в бюджет. Это означало, что если фильм выйдет за рамки, то уже за мой счет. Я согласился. Для меня это не составляло проблемы, потому что у меня не было никаких счетов.

Я даже воспользовался этим, чтобы поставить свое условие. Если я отвечаю за бюджет и за перерасход бюджета, я также хотел отвечать за остальное и иметь возможность все решать сам. Поэтому я потребовал «final cut», то еcть права самому принимать решение при окончательном монтаже фильма. Сделка состоялась. «Гомон» окончательно подтвердил финансирование за несколько недель до съемок. Собственно, я напрасно переживал.

– Съемки фильма с Аджани нельзя останавливать, – признался Тоскан с лукавой улыбкой.

Спасибо, Изабель. Моя вечная тебе благодарность.

Только с одним видом работ были проблемы: у меня не было художника-декоратора, а съемки начинались послезавтра. Мари-Кристин де Монбриаль предложила мне одного.

– Он немолод, но обаятелен и очень талантлив, – сказала она своим тихим голоском буржуазки, который в конце концов стал мне нравиться.

Мы тут же отправили ему сценарий. У него было только утро, чтобы его прочесть, так как встречу с ним я назначил уже на 14 часов. Я приехал на мотоцикле и припарковался перед его обшарпанным домом в шестом округе. Квартира казалась огромной, человек – совсем маленьким. Он был похож на Йоду. Я так нервничал и торопился, что был буквально на грани и говорил почти грубо.

– Итак, сценарий. Он вам понравился? – бросил я ему без предисловий.

Хозяин квартиры улыбнулся и подал мне чашку чая на такой низкий столик, что мои колени под ним не поместились.

– Да, это занятно. Он мне напомнил «Зази в метро»[60], – сказал он с акцентом, характерным для выходцев с Востока[61].

Я не знал фильма, на который он сослался.

– Хорошо, вот каковы наш бюджет и ваша зарплата. Мне жаль, но обсуждать тут нечего, так как я отвечаю за бюджет, и у меня нет возможности для маневра.

Мой собеседник снова улыбнулся.

– Деньги – это не так важно. Мы договоримся. Давайте лучше поговорим об этом великолепном сценарии, – сказал он все так же безмятежно.

Я слегка расслабился, и разговор перешел на художественные темы. Мари-Кристин была права, мой собеседник оказался восхитительным человеком. В его гостиной на всех стенах висели полотна мастеров. Это были подлинники Кокто и Шагала. Я подумал, что прежде мне следовало хотя бы одним глазком взглянуть на его резюме. Мы сделали паузу, и он указал мне, где туалет. В коридоре стояли стеллажи, один из которых был сломан. Там валялись покрытые пылью «Сезары» и «Оскары».

Мне действительно следовало осведомиться об этом человеке, прежде чем терроризировать его своим бюджетом. Вернувшись в гостиную, я сменил тон и перестал изображать из себя бешеного пса.

В конце концов мы пожали друг другу руки и назначили встречу уже на следующий день на станции «Обер», чтобы сделать первую прикидку. Едва придя домой, я открыл кинословарь на букве «Т», меня интересовал Траунер Александр.

Оказалось, что он сделал декорации более чем к ста фильмам, в том числе к «Детям райка»[62], «Бульвару Сансет»[63] и еще двум или трем фильмам Орсона Уэллеса.

Я почувствовал себя полнейшим придурком. Как мог я проявить такие глупость и самонадеянность? На следующее утро я попросил у него прощения, совершенно искренне. Его это очень позабавило. Он нисколько на меня не обиделся. Я обладаю энергией и нетерпением, свойственными всем творческим людям, он это отлично усвоил за пятьдесят лет.

Через несколько недель он представил мне свои декорации, написанные маслом на деревянных досках. Это были истинные произведения искусства, и у меня на глаза навернулись слезы. Я понял, что мне еще многое предстоит узнать, и ощутил свою исключительность, поскольку меня окружали такие великодушные художники.

Через два или три дня мы отправились на киностудии в Булони. Войти туда с Траунером было все равно что войти в церковь с папой римским. Перед ним снимали шляпы, его называли мэтром. Но маленький венгр плевать хотел на почести, он был поглощен своими конструкциями.

На входе я столкнулся с охранником, который гонял меня несколько лет назад. Я поприветствовал его обаятельной улыбкой, но тот меня не признал. Не страшно. У меня не было настроения кому-то мстить. Я готовился снимать свой второй фильм.

Мы собирались выстроить в студии все декорации мест, куда в метро посторонним вход запрещен.

За несколько дней до этого мы встретились с дамой из АОПТ – Автономного оператора парижского транспорта[64], ответственной за съемки. Все было непросто. Весь день она талдычила фразу, которую я чаще всего слышал, когда начинал в кино:

– Ничего не выйдет.

Она отказала нам в половине сцен, прописанных в сценарии. Поэтому я снова сел писать и за сорок восемь часов состряпал ей подслащенную версию, где все прекрасны и добры. Она это проглотила и выдала нам разрешение. Все удаленные сцены мы снимем потом в студии или возле «Форум де Аль»[65], на территорию которого ее власть не распространялась. Она не оставила нам иного выбора, кроме как солгать. Но были две сцены, которые я не мог снять в студии: нападения охранников в метро и роллера, перепрыгивающего через путь. Мы начали съемки, собираясь решить эту проблему по ходу дела.

Кристоф Ламбер побывал у парикмахера. Теперь у него были всклокоченные светлые волосы, под Стинга. Ему это очень шло, он превратился в настоящего Фреда, заплутавшего героя «Подземки».

– 18 –

Настал первый день съемок.

Мы начали с трюка, без актеров. «Пежо 205» и преследующий его «Мерседес» должны были слететь с балюстрады.

Каскадер установил трамплин, на который ему следовало приземлиться; он был в темных рэй-бэнах и изображал из себя Клинта Иствуда. Компания «Мерседес» не захотела платить за участие в съемках, поэтому мы взяли машину напрокат в «Герце». Если хорошо подготовить трюк, проблем не должно было возникнуть. Джек Ланг, министр культуры, приехал к нам, чтобы в первых рядах поучаствовать в съемках. Я был рад его видеть, но не особенно понимал, что он здесь делает. Я не отдавал себе отчета в том, что съемки «Подземки» в тот момент вызывали самый горячий интерес и что с его стороны было великодушным жестом показаться у нас с несколькими фотографами. Я вообще ничего не видел, слишком поглощенный своим трюком, который нельзя было провалить.

«Пежо» взлетел, пролетел над камерой и приземлился на краю трамплина, выехав передними колесами на асфальт. Горячо. Каскадеру следовало притормозить, чтобы не оказаться вне подготовленной площадки.

Каскадер все в тех же рэй-бэнах изобразил, что пересмотрел свои расчеты. Он строил из себя образованного, в то время как все мы знали, что он бросил школу в четвертом классе, чтобы заняться воровством мопедов.

«Мерседес» рванул вперед, взлетел и упал на 15 метров дальше приемной площадки. Дубль получился превосходный, но у «Мерседеса» рассыпалась подвеска.

– Так и должно быть? – спросил Джек Ланг.

Я ему даже не ответил, потому что бросился к каскадеру и обложил его нехорошими словами.

– Не понимаю, как так получилось, я все тщательно рассчитал! – сказал он с невинным видом цыпленка Калимеро.

– Ничего ты не рассчитал! Ты даже до двух считать не умеешь!

Я больше не злился, и парень отправился домой. На метро.

К счастью, план получился превосходный, и у нас не было пострадавших. Около часа ночи продюсер доставил «Мерседес» к офису «Герца» по словами извинений.

На следующий день приехали актеры, и все пошло более-менее размеренно.

Съемки в метро проходили с двадцати двух до пяти утра. Мы раздавали команде каротин: неоновое освещение плохо сказывалось на зрении.

Мы снимали на новую пленку, «Фуджи 250». Осветительные приборы делали из мешков, как у Санта-Клауса, набитых неоновыми трубками, чтобы гармонизировать цвета в туннелях метро.

Мы даже закрепили один небольшой неоновый светильник на конце бума, чтобы получше осветить лицо Изабеллы. Мы также взяли в аренду новую систему, только что привезенную из США, которая называлась «Стэдикам»[66]. Система была великолепная, благодаря ей мы стали гораздо более маневренными.

Я изучил пассажирские потоки в метро. Люди все время прибывали волнами, как море. Значит, нужно было уловить ритм этого движения и снимать между двух волн. Система работала хорошо, и мы cэкономили на статистах, c которыми в толпе было бы не управиться.

Для съемок планов погони в метро мы использовали карт, закрепив на нем камеру. Водителю оставалось только следовать за Кристофом, которого преследовали Бэтмен и Робин.

С нами связалась редакция журнала «Премьера». Они хотели сделать большой сюжет о фильме. Итак, я встретился со знаменитым главным редактором, тем самым, который заставил трижды переписать рецензию на «Последнюю битву», сочтя ее чересчур положительной. Но я не стал ему об этом напоминать. Что было, то прошло. Они хотели привезти своего фотографа. Я согласился при условии, что они не дадут ничему хода без нашего согласия. Мое условие было принято, они дали мне честное слово журналистов.

Кристоф Ламберт вполне справлялся с ролью, и мы отлично ладили. Тем не менее однажды все переменилось. Фильм «Легенда о Тарзане» вышел в прокат. Люди начали узнавать его в метро, и Кристоф за несколько недель стал звездой.

На самом деле он не изменился, однако изменились все вокруг. Его везде приглашали, все к нему подкатывали. Ему предлагали любые сделки и фильмы.

Кристофу приходилось прилагать немалые усилия, чтобы оставаться в роли, и я помогал ему заземлиться.

Эдит Кольнель предупредила меня, что мы превысили бюджет. Примерно на один миллион франков, возможно, больше. Я ее услышал, но ничего не изменил. Я разберусь с этим потом. Ни о чем таком, что могло негативно сказаться на качестве фильма, и речи быть не могло. Но дело было не только в деньгах. Мне вспоминается, к примеру, история со свитером Кристофа, который Мартина Рапен (девушка из Валлуара с голубыми волосами) отыскала на блошином рынке. Я в него влюбился, но у Мартины он имелся в единственном экземпляре. Тем хуже, мы решили рискнуть. Никаких гарантий у нас не было. Как только заканчивалась смена, Мартина забирала у Кристофа свитер и прятала его в свою сумку. Она даже спала с этим свитером под подушкой, чтобы он не потерялся. Свитер был ценнее россыпи бриллиантов, и Мартина мучилась с ним все шестнадцать недель съемок.

Аджани – просто ангел. Располагающая, открытая, точная. Не актриса – мечта. Снимать ее – все равно что есть пирожные.

Отснятый материал был просто великолепен, а Изабель – светозарна. Каждое утро мы заканчивали около шести, и собирались за добрым завтраком. Мартина Рапен, Карло Варини, Жан Рено… старинные приятели. Это всего лишь мой второй фильм, но у меня было такое чувство, будто мы уже столько наснимали! И моя кожа задубела.

Однажды утром я увидел в киоске «Премьеру». Они посвятили фильму двенадцать страниц, не предупредив, не дав нам выбрать или одобрить фотографии. Я был в бешенстве, и меня нисколько не успокоили пустые извинения, которые, заикаясь, выдавил из себя главный редактор.

Что за шайка мерзавцев! В природе столь порочные животные просто не встречаются. Кроме гиены, пожалуй. К тому же статья хоть и была как будто благожелательной, никак не отражала нашу работу. Они приезжали на съемочную площадку несколько раз, но ничего не поняли. Это была не речь, а гримасы и ужимки. Ни одного искреннего слова. Никакой сопричастности. Они называли себя «ныряльщиками», но вода у них доходила только до лодыжек. Оставалось надеяться, что эти журналисты были исключением и что нам еще предстояло встретить настоящих профессионалов.

Первые шесть недель были нами отработаны. В «Гомон» и ТФ1 нами довольны, съемочная группа на подъеме, а отснятый материал безупречен. Внезапно все расслабились и начали понемногу выпендриваться. Мне на память пришла моя «Последняя битва». Я вспомнил месяцы тяжкого труда, огромные долги, как мы уговаривали людей посмотреть наш фильм.

На съемочной площадке все ворковали и поздравляли друг друга, но на самом деле никто не знал, как обстоят дела с фильмом. Если скоро перерыв – это не значит, что игра выиграна. Нам необходимо было подняться на ступеньку выше. Нам необходимо было прорваться, избавиться от самонадеянности и самодовольства и заменить их потом. Я хотел уставать от того, что попытался что-то сделать.

На следующий день мы снимали танец на платформе метро. Жан-Юг Англад танцевал с Изабель, потом Кристоф занял его место. Я сделал пятьдесят два дубля. Мой уровень требований возрос на пять ступеней. Все были выбиты из колеи, кроме Изабель. Стремление к совершенству – ее любимая игра.

На следующий день я снова начал с того же плана. Шестнадцать дублей. Съемочная группа была в полной растерянности, зато все наконец проснулись. Теперь точно все поднимутся на ступеньку, а фильм станет волшебным.

Но магия имела свою цену, и Эдит, директор по производству, сообщила мне, что расходы еще возросли. Мы уже миновали планку в два миллиона франков, которую я сам себе поставил. Теперь мне следовало научиться фокусу повышать качество, снижая затраты.

Я бы предпочел научиться этому в школе, вместо того чтобы зубрить дату битвы при Ватерлоо.

Съемки подходили к концу. Мы вели себя образцово с дамой из АОПТ, и она в конце концов разрешила роллеру перепрыгнуть через рельсы. Мы перекинули тонкую широкую доску с одной стороны на другую, чтобы доказать ей, что никакой опасности нет. Камера была установлена с краю, поэтому доску не было видно. Прыжок представлялся реальным, но под другим углом, что делало его совершенно безопасным.

Зато все обстояло намного сложнее со сценой ограбления в поезде метро. Я даже не осмеливался с ней об этом говорить. Я знал, что она откажет. Поэтому в последний день мы планировали снять планы для монтажа и переехать на станцию «Обер». Я заметил, что каждые десять минут к платформе подъезжал пустой поезд. Мы готовили наше действо так же тщательно, как ограбление.

Два приятеля-актера в костюмах перевозчиков стояли внизу и ждали моего сигнала на другом конце платформы. Карло снимал с плеча. Мы отрепетировали движение на стоянке. Я стал расспрашивать даму из АОПТ о ее отпуске, и она принялась рассказывать мне об Африке. Ловушка захлопнулась. Я подмигнул первому ассистенту, и тот исчез.

Через минуту по репродуктору стали транслировать объявление. Нашу даму попросили зайти в диспетчерскую. Она извинилась и оставила нас. В тот самый момент, когда она исчезла на эскалаторе, снизу бегом поднялись и заняли свои места продавец цветов Боренже и Кристоф.

Реквизитор достала из карманов брюк пистолеты и протянула актерам. Я достал из полиэтиленового пакета куртку АОПТ, надел ее и нацепил на голову кепку. С помощью треугольного ключа, который раздобыл во время прогонов, я открыл кабину состава и стал изображать водителя. Мотор.

Кристоф держал на прицеле перевозчиков, в то время как флорист держал на прицеле меня. По моим расчетам, план должен был длиться сорок секунд. На то, чтобы дойти до диспетчерской и вернуться, требовалось четыре минуты тридцать секунд.

Мы сделали три дубля подряд, даже не выключая камеры. Дубли получились один другого лучше. Каждый следующий получался более плавным и быстрым. Я был убежден, что еще один был бы самым лучшим, но снять его мы уже не успевали. Наша дама должна была объявиться на платформе с секунды на секунду. Тем хуже. Мы пошли на риск. Напряжение нарастало, и теперь у нас на самом деле было ощущение, будто мы совершаем ограбление. Дубль получился превосходным. Я снял куртку и кепку в тот момент, когда дама из АОПТ появилась на платформе. Мартина сунула куртку под свитер и отошла подальше.

– Мне очень жаль, это был звонок на компьютер, – сказала дама, присоединяясь к нам.

– Ничего серьезного?

– Не знаю, там повесили трубку.

Перевозчики у нее за спиной испарились, а Боренже спрятал под цветами оружие. Сцена была снята. Ограбление удалось.

Большой удачей фильма стала разнородность талантов занятых в нем актеров. Ришар Боренже – поэт, который околдовал всю съемочную группу своим волшебным голосом. Жан-Пьер Бакри заставил всех смеяться своей затейливой игрой. Мишель Галабрю с его макиавеллическим лже-добродушием, которое просачивалось в произносимый им текст, как мед в дырочки тартинки. Кристоф Ламбер, ощипанный воробышек, человек без места под солнцем, кот, ослепленный светом фар. Жан Рено, выживший в апокалипсисе, не говоря ни слова, стучавший своими палочками по всему, что попадало под руку. Изабель, божественная хозяйка здешних мест. Она для кино – то же, что Клеопатра для Египта. Жан-Юг Англад – как раненое животное, потерянный, озабоченный, интровертный и фотогеничный. Нас брал за живое даже его голос. Анконина ему в подметки не годился.

А еще Жан Буиз. Босс. Метроном. Мировой судья. Человек, который каждое утро напоминал нам о том, почему мы любим это ремесло.

Я столькому у них научился! Они предложили мне столько красок для моей палитры, и я растерялся, не зная, что рисовать. Вариантов было бесконечное множество, и все они были мне доступны. Я был самым счастливым режиссером на свете.

Спасибо им от всего сердца.

В конце съемок мы устроили грандиозную вечеринку. Такова традиция. Чистовая обработка шла хорошо, и на этот раз у меня не было необходимости гоняться за деньгами. У нас было время для монтажа, красивый зал для микширования (в системе «Долби»), а Эрик Серра писал музыку во Дворце конгрессов.

Мы больше не работали тайком, в тени великих. У нас уже было место, хоть и не исключительно наше.

В SIS известные монтажеры с одиннадцати утра отправляли своих стажеров резервировать для них столы, тогда как другие стажеры мчались за белыми перчатками в химчистку на углу.

Белые перчатки были знаком профессии монтажеров, которые имели дело с пленкой. Для большего шика мэтры надевали обычно только левую.

В первый день, сидя за обеденным столом, мы исподтишка наблюдали этот балет маленьких маркизов, которые о кино говорили так, как епископ вещает о Боге, позабыв, что никогда с Ним не встречался.

Я постепенно открывал для себя неведомый мир, который существует вокруг кино. Мир поз, притворства и догм.

Только серьезные фильмы чего-то стоят, только бедные могут зваться художниками, а истинны из них лишь те, кто входит в элиту.

Поскольку я попал в категорию «жирных везунчиков, что работают с Аджани», и рассуждал о кино как профан, я мгновенно лишился доверия. Для них я был всего лишь безбожником, которого влекли деньги и известность.

Чтобы тебя признали честным и талантливым, ты должен снять социальную драму у себя на кухне, а не разудалую комедию в цвете и музыке, признанную хитом года.

Одна мысль о перспективе подобного успеха была им невыносима, и члены съемочных групп других французских фильмов, глядя мне вслед, качали головой, хотя не видели ни единого снятого мной кадра. Это меня огорчало, но у меня был фильм, и мне нужно было завершить работу. Поэтому в обеденный перерыв я оставался в монтажном зале, глотая бутерброды и работая по восемнадцать часов в день.

Изабель пригласила меня поужинать. Ей хотелось узнать, как обстоят дела.

Я ее успокаивал, но она не очень-то и волновалась.

– Ты уже знаешь, что будешь снимать потом? – спросила она со свойственным ей интересом ко всему на свете.

Я признался, что даже не думал об этом. Просто какая-то смутная идея.

Но фильм будет о море. Изабель была заинтригована и принялась меня расспрашивать. Это была серьезная ошибка. Никогда не следует наводить меня на эту тему, так как я просто не смогу остановиться. Я могу говорить о море целыми днями, я могу выплеснуть на вас тонны историй, пока вы не промокнете с головы до ног.

Изабель жадно слушала меня с широко раскрытыми голубыми глазами. За два часа я показал ей целый океан.

В тот вечер Изабель стала первой фанаткой моей «Голубой бездны».

* * *

Монтаж был завершен. Фильм получился хороший, но слишком длинный. Это было очевидно. Два часа двадцать минут. Получая удовольствие от съемок, я забыл о важном правиле: о необходимости соблюдать равновесие между тем, что говорят, и тем, сколько времени это занимает. Если баланс склоняется в ту или иную сторону – равновесие нарушается.

Если слова произносятся слишком быстро, теряется главное, точка зрения, утонченность, понимание.

Если слишком медленно – мы оказываемся во власти скуки, избыточности, притязаний.

Я снимал все время так, словно каждая сцена была самой главной. Ошибка дебютанта, влюбленного в свое дело и изголодавшегося по работе.

Первый показ я устроил для «Гомона» и ТФ1, которые были сопродюсерами фильма. В то время ТФ1 все еще был общественным каналом. Босс вышел из «Ягуара» и обдал меня дымом своей сигары, прежде чем пожать мне руку. Старый элегантный красавец с загаром из солярия, в красном кашемировом шарфе и атласном синем костюме. Его можно было принять за сибарита c Лазурного берега. Он вел свою жену, как прогуливают пуделя на бульваре Круазетт. Все как я люблю.

Одного его присутствия было достаточно. Кино – это он. Он рухнул в кресло, утомленный уже тем, что пришлось пройтись до Гаренн-Коломб.

У меня возникло неприятное ощущение, будто я снова в школе, лицом к лицу со своими преподавателями на педсовете.

Я был слишком уязвим. За эти годы я нарастил мышцы, и моя кожа, конечно, стала твердой как панцирь, но черепаху ничего не стоит перевернуть на спину и положить кверху брюхом.

Я набрал побольше воздуха и произнес обычную небольшую речь:

– Фильм еще не закончен, не микширован, не откалиброван, и у него лишних десять минут, но мы над этим работаем.

– Все в порядке, мы все это столько раз слышали, – хихикнув, бросил мне босс из ТФ1.

Фильм начался. Это была двухчасовая пытка.

Показ обернулся катастрофой. Я совершил роковую ошибку: в зале не было ни одного человека моложе пятидесяти, и нога ни одного из зрителей не ступала в метро с далекой юности.

У меня было такое чувство, будто я заставил банкира слушать рэп.

Босс из ТФ1 сказал, что мне следует сократить фильм не на десять минут, а минимум на полчаса, и предрек мне провал, как у моего друга Бенекса с его «Луной в сточной канаве».

Рядом с ним сидела его жена, с которой он обращался как с вещью, и пыталась что-то сказать своим тихим голоском. Ей понравился фильм, и она хотела о нем поговорить. Муж проигнорировал ее слова. Она ничего не понимает и не принадлежит к кругу избранных. У него за спиной она одарила меня улыбкой и подняла вверх большой палец.

Уходя, она отвела меня в сторонку и на ухо прошептала:

– Я еще раз приду посмотреть его с детьми, я уверена, они будут в восторге.

Женщины обладают способностью чувствовать чью-то беду и никогда не пользоваться этим. В отличие от мужчин.

Они знают, что слова утешения лечат раны и возвращают нас в строй. Они также знают, что следует непременно помогать хрупкому ребенку, даже если он прячется в теле взрослого мужчины.

Этот показ меня сильно расстроил. О том, чтобы отнести всю критику на счет чьей-то глупости, не было и речи. Мне следовало ее суммировать, проанализировать, разобрать и использовать все, что возможно, чтобы сделать фильм лучше.

Мы начали понемногу сокращать фильм, стараясь не повредить целому.

У меня была идея, как его порезать, чтобы выиграть целых шесть минут, но там была сцена с Изабель, и я не знал, как это уладить. Кончилось тем, что я ей позвонил, и она приехала в монтажную, в Ла-Гаренн-Коломб. Изабель уселась перед монтажным столом и просмотрела фрагмент, о котором шла речь, как хирург смотрит рентгеновский снимок.

– Конечно. Так будет лучше. Вырезай, – сказала она, решительная, как скальпель.

Она даже пошла дальше и предложила убрать и предыдущую сцену. Мы попробовали сразу ее вырезать, и получилось действительно лучше. Так, одним махом мы сократили фильм на двенадцать минут.

Изабель относилась к эпизодам как к сырью, даже если там была задействована она сама. Что до меня, то я был все еще влюблен в свои картинки и никак не мог от них освободиться.

Изабель была как доктор. Она резала, но делала это хорошо. Благодаря ей мое отношение к монтажу изменилось. Из режиссера я превратился в техника.

Эдит Кольнель закончила подсчеты. Я знал, что мы превысили бюджет по меньшей мере на два миллиона, и был к тому готов.

Но она сообщила, что у нас семь миллионов долга, и я упал со стула.

– Но я не понимаю! В конце съемок ты сказала, что у нас перерасход примерно на два миллиона!

– Да, но… Я просто не все подсчитала, – тупо ответила она, и я вдруг понял, что она не умеет считать.

Я на нее наорал. Из нее такой же директор по производству, как из меня главный парикмахер. Повторился кошмар «Последней битвы», просто долги можно было заплатить позднее. А пока следовало завершить работу, уповая на то, что картина будет успешной.

* * *

Наконец фильм продолжительностью менее двух часов был готов. Я счел, что мы неплохо поработали. Эрик отлично справился со своей задачей, а видеоряд цвета синий электрик придавал фильму неоспоримую современность.

Я позвонил Изабель, чтобы показать ей фильм. Она спросила, может ли присутствовать на показе Уоррен Битти. Американец собирался дать ей роль в своем следующем фильме и очень хотел посмотреть, что она сделала в «Подземке».

Ну конечно, он – желанный гость. Уоррен прыгнул в «Конкорд» и в тот же вечер был в Париже. Мы вместе поужинали в шикарном ресторане. Они заставили меня попробовать крошечные черные шарики.

– Это называется икра, – уточнила Изабель. Я предпочел поданные с ней маленькие блины.

Изабель заставляла меня говорить о море и «Голубой бездне», но Уоррен меня смущал. Правда, недолго. Я бросился в воду, и вот мы уже отправились в путешествие на корабле.

На следующий день я показал двум влюбленным «Подземку».

Уоррен поздравил меня и признался, что хотел посмотреть вовсе не на Изабель. У него не было никаких сомнений в ее таланте. Он хотел составить суждение о моей работе и остался доволен. Он был готов продюсировать мой следующий фильм. Тот самый, о море. Изабель улыбнулась мне улыбкой заговорщицы.

Когда французский продюсер говорит вам, что готов продюсировать ваш следующий фильм, вы точно знаете: один к двум, что в итоге он вам откажет.

Уоррен Битти играл в эту игру по-американски, он дал мне чек на 25 тысяч долларов, просто так, из рук в руки. Это был аванс, чтобы я не дергался, чтобы мог спокойно работать. Договор мы заключим позже.

Я не знал, что сказать. Я думал, что такие истории случаются только в кино.

Я поблагодарил, тронутый его жестом.

Я не собирался сразу обналичивать чек. Всю неделю я демонстрировал его своим приятелям, которые приходили в восторг, увидев подпись звезды.

Но пока что мне нельзя было отвлекаться. У меня на выходе был фильм.

Выход обещал быть громким. «Последняя битва» шла в семи парижских залах. На этот раз «Гомон» выкатил тяжелую артиллерию. «Подземку» выпустили более чем в двухстах пятидесяти копиях. У меня от этого кружилась голова.

Дама из АОПТ уже несколько недель требовала, чтобы я показал фильм, и я находил все мыслимые и немыслимые предлоги, чтобы оттянуть это мероприятие. Она должна была санкционировать фильм, и теоретически у нее было право заблокировать его выход.

Значит, нам придется снова прибегнуть к уловке.

Мы начали с показа фильма Иву Мурузи, который был покорен. Он собирался представить в 13-часовых новостях в прямом эфире станцию «Обер» и съехать вниз между двумя эскалаторами, как роллер в нашем фильме.

Поэтому мы организовали встречу Мурузи и главного начальника АОПТ. Наша дама начала орать. Она требовала показать ей фильм перед этой встречей. Не стоило так беспокоиться. Мы ей его показали… за два часа до встречи. Дама сделалась белой как полотно. Атака перевозчиков, грабитель – продавец цветов, опасные трюки, люди, тайно проживающие в метро, и имеющие там хождение пистолеты.

– Вы меня провели?! – спросила она севшим голосом.

– Да, но, если бы вы были более открыты, мне не пришлось бы это делать.

– Но вы преступили все границы! – Она задыхалась от возмущения.

– У кино нет границ, – пожав плечами, возразил я, состроив извиняющуюся гримасу.

Мурузи пожал руку боссу АОПТ, который был взволнован встречей со звездой. Мурузи знал о моей проблеме и постарался помочь. Он пообещал передачу, прославляющую АОПТ, которую посмотрят десять миллионов французов. У босса загорелись глаза, в то время как наша дама тянула его за рукав, пытаясь привлечь к себе внимание. Встреча завершилась, и мужчины ударили по рукам, но дама не унималась и вывела своего начальника из себя.

– В чем дело? Что такое?

– Фильм. Там такие вещи… Я не уверена, что имидж нашей компании… – пролепетала она.

– Там что, машинист онанизмом занимается? – бросил он.

В знак одобрения Мурузи громко засмеялся его шутке.

– О… нет, – растерялась она.

– Ну что ж, значит, все хорошо! – сказал ей начальник, провожая Мурузи до дверей. Через несколько дней знаменитый ведущий ТФ1 провел новостной 13-часовой выпуск на станции «Обер», съехав между двух эскалаторов и побив все рекорды рейтинга.

В день премьеры я вел себя с дамой из АОПТ как с принцессой и поставил ее не сцене чуть позади Изабель Аджани.

Через несколько дней фильм вышел на экраны.

На Елисейских полях была гигантская очередь в кинотеатр «Гомон Амбассад». Было множество молодежи, приехавшей на метро.

В первый день проката фильм посмотрели в Париже двадцать восемь тысяч четыреста четыре человека в двадцати восьми кинозалах.

Это был триумф. Фильм был лучшим в прокате.

Видимо, журналисты меня раздражали потому, что я им больше не принадлежал. Они меня открыли, выдвинули, а теперь я предал их, так как стал принадлежать всем. Я был рад успеху, но уже чувствовал, как во мне росла досада. Успех меня не воодушевлял. Успех меня раздражал. Признаться, я не вполне понимал, что это значит. Для меня успех был счастьем, и я желал его всем.

– 19 –

Через несколько недель меня пригласили в Канны.

Спать на пляже не пришлось – в моем распоряжении был отличный номер в отеле «Мажестик». Я даже позволил себе достать свои рэй-бэны. У меня было алиби, которое предоставило мне солнце.

Я устроился на террасе, чтобы выпить чаю. Фильм был по-прежнему номером один в прокате, и я чувствовал себя человеком, который выиграл в лото.

Тем не менее я был за столиком один, и никто ко мне не присоединился. Через несколько часов я понял, до какой степени я не подходил к этому ремеслу. Я родился не в той клинике. Я не посещал правильную школу. У меня неподходящая семья.

Я вырос, как сорняк, между песком и галькой. Мое имя коверкали, к моему фильму относились как к клипу для умственно отсталых подростков. Меня начали ненавидеть. Меня, который снимал фильмы, чтобы быть любимым.

Тем временем дама из АОПТ уволилась и уехала в Африку.

Кристоф Ламбер стал звездой. После «Тарзана» и «Подземки» он снимался в «Горце». Не проходило недели, чтобы его портрет не появлялся на обложке журнала.

Я встретился с ним в Нью-Йорке на премьерном показе нашего фильма в США. Всего несколько залов: такова участь фильмов на французском языке. Максимум сто один зал против трех тысяч для американской тяжелой артиллерии. Нам плевать: «Самое трудное – выбраться из пещеры», – пел по радио NTM[67].

На каждого из нас был забронирован люкс в роскошном отеле на Манхэттене. Кристоф жил там уже несколько недель, и я постучал к нему в номер. Дверь мне открыла ослепительная черная манекенщица. Она едва прикрыла свою наготу краешком простыни. Добро пожаловать в Нью-Йорк.

Я решил, что ошибся комнатой, однако молодая женщина остановила меня и заверила, что Кристоф не опоздает. Она даже предложила мне подождать его в номере. Но я предпочел сделать это в баре.

Кристоф объявился через час. Он был на репетиции. Мы договорились поужинать в итальянском ресторане.

– Не возражаешь, если Де Ниро пойдет с нами? – спросил он таким тоном, будто говорил о своем кузене.

– Да нет, – тупо ответил я.

Де Ниро. Суперзвезда. Папа римский. Нью-йоркский «Таксист», рядом с которым я несколько секунд находился на сцене в Авориазе. Де Ниро вошел в вестибюль отеля, практически никем не замеченный. Он так скромно держался, что мог сойти за бухгалтера. Зато когда он пожимает руку, вы можете прочувствовать всю его мощь. У него пронизывающий взгляд и обезболивающая улыбка. Этот парень не случайно стал звездой.

Он пришел с Кристофером Уокеном, который оказался поблизости. Это был его приятель со времен «Охотника на оленей»[68].

– Вы не возражаете, если к нам присоединится Аль Пачино? – вежливо спросил Роберт.

Я решил, что это шутка, но через несколько минут явился Аль Пачино с Гарри Дином Стэнтоном, мифическим актером из «Чужого»[69].

У Аль Пачино были очень длинные волосы, как у Роберта.

Один из них снимался в «Революции» Хью Хадсона, другой – в англо-французском фильме «Миссия» у Роланда Жоффе. Весь этот маленький мирок, все эти звезды набились как сардины в банку во внедорожник и направились в ресторан.

К нам присоединился Терри Гиллиам[70]. Даже в Каннах мне не доводилось видеть за столом подобной компании. Я втиснулся между Аль Пачино и Кристофером Уокеном. Де Ниро был напротив, рядом с Кристофом. С моим скудным английским я попытался участвовать в разговоре, но был страшно напряжен и старался сделать так, чтобы по лицу не катились крупные капли пота. Я опустил голову к моцарелле с помидорами, как страус зарывает голову в песок. Но напряжены были все, прямо как деревянные.

Вся эта гопкомпания сияла при свете прожекторов, но, едва их выключали, тут же тускнела. Прямо сборище интровертов. Англичанка, директор по кастингу, подошла поздороваться с Кристофом и поздравить его со счастливым случаем находиться в такой невероятной компании. Единственным темным пятном за столом был некий человек с маленькой белокурой головой, привинченной к телу дровосека, физиономия которого ей ни о чем не говорила. Кристоф объяснил ей, кто я, и она принялась кричать на весь ресторан:

– Oh my God! You are the director of Subway? О боже! Вы – режиссер «Подземки»?

Тут все взгляды обратились ко мне, и я мгновенно покраснел. Это был самый неловкий момент в моей жизни.

Пачино улыбнулся, Де Ниро хихикнул, остальные засмеялись.

Девушка сказала минутную речь о моем шедевре, и мне хотелось ей заплатить, чтобы она замолчала.

Зато все тут же расслабились, и атмосфера стала более располагающей. Аль Пачино взялся рассказывать мне о короткометражке, которую снимал. Он принял меня за французского интеллектуала. Что до меня, то я вежливо кивал, но почти ничего не понимал из того, что он говорил.

В 22 часа все вернулись домой, так как назавтра всем предстояла работа. Кроме Кристофа. Он подхватил свою невесту, которая в одежде была еще красивее, и они отправились на экскурсию по ночным клубам. Разница во времени выбила меня из колеи, и я лег спать. Уснуть я, конечно, не мог, но хотя бы восстановил нить разговора.

Даже в безумных подростковых мечтах я не мог себе вообразить ужин в таком составе.

Что поразило меня более всего – это великодушие и простота, с которыми они меня приняли. И от этого было тепло на сердце.

* * *

Я вернулся в Париж, к своим долгам. Тоскана дю Плантье уволили. Успех «Подземки» уже не мог его спасти. Слишком много неразберихи и убытков. Вместо него «Гомон» возглавил Патрис Леду. Князя заменили бухгалтером. У Леду была голова банкира, а потому я заговорил с ним о моем долге, который мне бы хотелось сократить, учитывая прибыль, которую «Гомон» получил от проката моего фильма.

– Сколько ты хочешь? – вдруг спросил он.

Я не успел еще задать вопрос. Я только объяснял суть дела.

– Хм… Один миллион… – пролепетал я. Цифра казалась мне огромной.

– Oкей, один миллион. Теперь давай поговорим о твоем следующем фильме.

Считал он молниеносно. Вернувшись домой, я испытал неприятное чувство, что меня обманули. Он дал мне столько, сколько я попросил, но у меня оставалось еще 6 миллионов долга, который «Гомон» должен был взять на себя. Бизнес – это точно не мое.

Я отправился на ТФ1, к сопродюсерам, рассчитывая на их добросердечие. Ничего. Ноль. Отвали от нас со своими долгами. В двадцать лет у меня было 3 миллиона долга, в двадцать пять – 7. Это прогресс.

У меня оставалось лишь одно решение, как заплатить Бюро по сбору отчислений и другим дружественным организациям: сделать еще один фильм, в надежде, что он избежит провала.

Первая версия сценария «Голубой бездны» мне очень нравилась. Я отдал ее на перевод и отправил Уоррену Битти. Он подтвердил, что над ним еще надо поработать. Уоррен предложил работать с американской сценаристкой у него дома, в Лос-Анджелесе.

Его дом был расположен на Молхолланд Драйв, знаменитой горной дороге, которая ведет к Голливуду. Соседом слева был Джек Николсон, а справа – Марлон Брандо. Соседи, у которых каждые пять минут хочется попросить соли. Дом Уоррена был огромным и роскошным, с бесподобным видом на долину.

Он бегал по беговой дорожке, вперившись в гигантский экран, который показывал канал Си-эн-эн. Изабель перемещалась из кухни в бассейн и обратно и, похоже, немного скучала. Я заподозрил, что Уоррен предложил мне приехать, чтобы я составил ей компанию. К моему величайшему удовольствию.

Сценаристку звали Мэрилин, ей было около сорока. У нее был мягкий и приятный голос. Она ничего не знала о море, но умела копаться в психологии персонажей. У американцев совершенно другой подход к сценарию. Более точный, более техничный, более строгий. Они долго работают над каркасом, в то время, когда французы уже подбирают цвет сидений.

Я многому у нее учился, и ее мягкость мне импонировала. У меня была привычка разбрасывать вещи. Она просто научила меня их собирать.

Однажды утром меня разбудило шуршание шин. Во двор въехало десять полицейских машин. Парень из ЦРУ без стука вошел в мою комнату и проверил, не прячу ли я кого-нибудь в шкафу. Вообще-то мог хотя бы поздороваться.

Дом был заполнен агентами в штатском: сенатор Гэри Харт пришел за текстом своего выступления, которое Уоррен ему писал. Харт стоял в плавках на краю бассейна и таращился на Изабель, пока Уоррен на кухне подправлял текст.

Тут явился Джек Николсон в халате.

Добро пожаловать в Голливуд.

У Джека закончился кофе, и он зашел выпить чашечку к Уоррену. Нормально. Оставалось только дождаться, когда Марлон Брандо придет за тартинкой.

Голливудская жизнь бесподобна, и я не устану благодарить Уоррена за то, что предоставил мне возможность ею насладиться. Но моя голова была забита другими вещами.

Я с головой ушел в «Голубую бездну» и предпочел бы часами говорить о ней на краешке стола, чем разъезжать по городу с его шофером. У Уоррена было для меня совсем немного времени. Впрочем, как и для всех остальных.

В Париж я вернулся со второй редакцией сценария. И я уже знал, как делать третью. А пока отправился на Лазурный берег, чтобы встретиться с Кристианом Петроном, режиссером подводных съемок. Он показал мне подводные камеры, которые сделал в своей мастерской. Кристиан отлично знал свое дело, но я хотел снимать в широком формате. Для такого формата подводных камер не существовало. Нужно было начать с нуля и изготовить две камеры. Кристиан мог это сделать, но проблема была в объективах. Следовало учитывать дифракцию воды, подводную колориметрию и даже соленость. Короче, следовало изготовить объективы на заказ. Кристиан был знаком с швейцарским инженером, который смог бы их калибровать.

Через несколько недель Кристиан прислал смету. Нужно было выложить 300 тысяч франков (50 тысяч евро) и ждать восемь месяцев. То есть производство фильма необходимо было начать прямо сейчас, чтобы иметь возможность снимать следующим летом.

Я отправился в Нью-Йорк. Уоррен снимался в «Иштаре» с Изабель и Дастином Хоффманом. Он пригласил меня на съемки. Я забился в угол и смотрел, как они работали.

Элен Мэй, режиссер-постановщик, немного растерялась перед этими священными чудовищами. Уоррен навязал ей свой ритм, адски медленный.

На самом деле он держал двери открытыми и что-то решал лишь в последнюю минуту, когда все уже были на грани нервного срыва.

Дастин Хоффман, этот старый лис с блестящими глазами, не позволял себя в это втягивать и постоянно его дразнил. На съемочной площадке он чувствовал себя, как рыба в океане. Дастин был бесподобен. Он заполнял собой все пространство и постоянно играл, в том числе со своими ногами, даже когда они не были в кадре.

Я впервые видел великого американского актера за работой.

Весь съемочный день я смотрел только на него.

Мне так хотелось однажды с ним поработать, хоть я и чувствовал, что в данный момент на это неспособен.

Ужинали мы с Уорреном и Изабель. У меня по-прежнему не было договора, не было замечаний по новому варианту сценария и по-прежнему не было денег, чтобы заказать изготовление камер. Он не собирался тратиться, пока не будет готов сценарий, а поскольку для того, чтобы завершить работу над сценарием, мне нужны были его замечания, я чувствовал себя белкой в колесе.

* * *

Вернувшись в Париж, я встретился с Патрисом Леду. Этот парень с внешностью провинциального нотариуса оказался не так уж плох. Он действовал как партизан, быстро шел вперед и делал то, что говорил.

В противоположность Уоррену Битти.

Патрис Леду был готов сотрудничать. Он хотел мою «Голубую бездну». Я доверился ему и рассказал о своих трудностях с Уорреном. Патрис понял мою уязвимость и предложил мне встретиться с Николасом Сейду, главным боссом, человеком-невидимкой. Николас всегда оставался в тени Тоскана дю Плантье, Леду хватило ума немного выдвинуть его на свет. Он хотел, чтобы Николас вышел наконец на сцену, самоутвердился и стал принимать участие в обсуждении фильмов. Передавая ему власть, Патрис прекрасно понимал, что в случае неудачи его одного в ней винить уже не смогут.

Так я впервые вошел в кабинет главного босса на восьмом этаже. На седьмом небе.

Николас был, конечно, не из той же семьи, что и я. Его семья была богата и знатна на протяжении поколений. У него было безупречное образование и манера изъясняться, как у министра.

Наша встреча была вполне сюрреалистична. Это было похоже на беседу благородного жирафа с выдрой, вылезшей из воды. Лафонтену бы понравилось.

И все же с первой нашей встречи я заметил неяркий свет в глубине его глаз. Это свечение было мне хорошо известно. Так светятся глаза у детей, разочарованных, нелюбимых или просто брошенных. В детстве Николас страдал. Не материально, это точно, но эмоционально. Он скрывал свои эмоции за ловко выстроенной речью, однако боль ощущалась там, позади слов.

Мы начали говорить о море. Николас слушал, и глаза его светились все ярче. Этот человек любил море, в том не могло быть никаких сомнений. Он признался мне, что лучше всего чувствует себя на борту своего корабля. Тогда я сказал, что лучше всего чувствую себя, когда нахожусь под кораблем. Это чувство нас связало, и, вопреки всем ожиданиям, жираф и выдра решили отправиться вместе на пляж.

Уоррен Битти был великолепен, но темпы у него были не мои. Я не испытывал желания ждать два года, чтобы снять фильм. Я послал ему любезное письмо, поблагодарив за все, и вернул себе свою свободу. Завершая эту историю, я вложил в конверт чек на 25 тысяч долларов.

На следующей неделе его адвокат вернул мне чек по почте. Очевидно, мой английский настолько плох, что он ничего не понял. Я снова вернул чек, и через несколько дней он опять ко мне вернулся.

Значит, налицо была проблема. Патрис Леду позвонил адвокату, чтобы разъяснить ситуацию.

Уоррен Битти через адвоката сообщил, что у него со мной договор, и он хотел бы, чтобы этот договор соблюдался. Я недоумевал. Я ничего никогда ни с кем не подписывал. Тогда Патрис Леду провел собственное расследование и все выяснил.

Маржори, представлявшая интересы Изабель, сделала вид, будто представляет и мои тоже, она уступила ему права на «Голубую бездну», чтобы проще договориться по «Иштару». Обычным телексом передала права на «Голубую бездну» за 25 тысяч долларов. Она не имела никакого права и тем более разрешения так поступить, но людей, злоупотребляющих белым порошком, такие мелочи не останавливают.

После того как права, переданные по телексу, были у него в кармане, Уоррен отправился к своему приятелю в «Фокс» и добился там аванса в 500 тысяч долларов на производство фильма.

Поэтому согласиться принять от меня 25 тысяч долларов для него означало вернуть «Фоксу» 500 тысяч, а Уоррен вовсе не собирался это делать, тем более что значительную часть суммы он уже потратил. Вот такое досадное недоразумение.

Изабель не имела ко всему этому никакого отношения и была огорчена, узнав о сложившейся ситуации.

Я еще не завершил работу над сценарием, который мне больше не принадлежал. Для того чтобы вернуть себе свои права, мне следовало судиться с Маржори, Уорреном и киностудией «Двадцатый век Фокс». Патрис Леду проконсультировался со своими адвокатами. Права останутся у американцев на десять лет.

Я не мог поверить, что самый важный фильм моей жизни, отчасти автобиографический, отражавший саму суть моего существования, больше мне не принадлежал. У меня украли мое имя, мою личность. Мою жизнь.

Патрис видел только одно решение: выкупить права у киностудии «Фокс». Все перевернулось с ног на голову! Я должен был купить у перекупщика права, которые он у меня украл. Даже хуже: Уоррен был оскорблен, он хотел, чтобы я перед ним извинился! Разоблачив его маленькую игру, я поссорил Уоррена с его большим другом в киностудии «Фокс».

Встреча была намечена в баре на Голливудском бульваре. Патрис в ускоренном темпе меня проинструктировал. Как с улыбкой спускать штаны. Получалось, что у меня не было выбора, и при малейшем промахе я мог лишиться прав. Патрис заставил меня идти туда, куда ноги идти отказывались.

Уоррен опоздал. Я воспользовался этим, чтобы подышать воздухом во дворе бара. Я клокотал от гнева, и эта буря готова была прорваться наружу. Я чувствовал, что не смогу продержаться и потеряю свои права навсегда. Поэтому принялся колошматить мусорные баки, вопя от злости и в кровь разбив кулаки. Потом вернулся в бар и обмотал кулаки салфетками. Буря миновала. Я мог теперь спокойно ждать Уоррена, который опоздал на два часа.

Он изобразил оскорбленную добродетель и ждал компенсации. Тогда я склонил голову, сжал зубы и произнес те слова, которые он желал услышать. Что я маленький придурок, который не оценил привилегии работать с ним, что я воспользовался его добротой, чтобы он позволил мне сделать мой малобюджетный французский фильм. Большего унижения я в жизни своей не испытывал.

Это была демонстрация злоупотребления властью во всей красе. Никакого величия души. Никаких угрызений совести. Просто отчужденность одного человека от другого.

У него в руке был муравей, и он ждал только одного неверного слова, чтобы его раздавить. Я впервые почувствовал на себе вредоносность власти. В дурных руках она служит не для созидания, а для разрушения.

Пока я произносил нежные слова, которые он желал услышать, я пообещал себе две вещи. Никогда больше не оказываться в такой ситуации и никогда не использовать силу как оружие массового уничтожения. Власть должна быть властью созидания и любви, а не истребления.

– 20 –

Через несколько недель я подписал контракт на свой третий фильм с киностудией «Гомон».

Прежде чем заняться новой версией сценария, мне следовало встретиться с одним человеком: Жаком Майолем.

Мы вышли на его след через посредничество итальянского адвоката, и оказалось, что с ним можно было связаться только по средам. Желая узнать, почему, мы выяснили, что он находился на острове Эльба и его нельзя было беспокоить во время тренировок.

Следовало ждать, пока он приедет в Марсель, чтобы повидаться с семьей. Однажды нам позвонил адвокат и наконец-то назначил встречу. Назавтра, в полдень, в Марселе, на вокзале Сен-Шарль.

Я пришел на встречу на час раньше, так мне было важно, чтобы она состоялась.

Наконец-то я встречусь со своим кумиром. Сердце у меня бешено колотилось. Я был счастлив, что встреча наконец произойдет, но заранее страдал оттого, что мой проект мог оказаться ему не по душе. Я хотел вдохновляться его жизнью, но не мог этого себе позволить против его воли, без его согласия.

Пять минут первого. Даже в толпе Жака Майоля было легко разглядеть. Он был единственный, кто шел с высоко поднятой головой и двигался в собственном ритме.

Он совершенно не замечал торопливую тысячную толпу, которая его окружала. Можно было подумать, что он шел по девственному лесу.

У него была дельфинья улыбка и маленькие усики а-ля Кларк Гейбл. Это был красивый мужчина, который держался прямо и смотрел вам прямо в глаза. Ничто его как будто не трогало и не волновало. Он лишь временно находился в мире землян и не собирался оставаться в нем надолго. Слишком шумно. Не хватает воздуха.

– Пойдем, посмотрим на море, – сказал он, едва мы представились друг другу.

Мы сидели в дальнем конце гавани, глядя на сверкающую воду. Это его успокаивало. Мы начали болтать. Обо всем и ни о чем.

Наша беседа была совершенно бессвязна и бессмысленна.

Он едва слушал то, что я говорил, постоянно меня прерывал, неточно отвечал на мои вопросы и внезапно проголодался. Можно было подумать, что передо мной подросток в пубертате. На самом деле это была рыба, которая билась, оказавшись вне своей стихии. День так и прошел: мы слонялись по Марселю и болтали, словно нам было по четырнадцать лет.

Внезапно оказалось, что он должен уйти: у него разболелась голова. Ему не хватало воздуха. У меня совершенно не было времени рассказать ему, что я собирался сделать, и я опасался, что мой проект станет так же сильно его заботить, как первые ласты. Но в последний момент он обнял меня и сказал:

– Это хорошо, что ты снимаешь фильм о голубой бездне. Люди должны знать. Сними его. Я тебе доверяю. Увидимся.

После чего пересек бульвар, не дожидаясь зеленого света, и четырежды чуть не попал под машину. Водитель-марселец со своим колоритным акцентом принялся его обзывать, но Майоль ничего не слышал. Его голова была уже под водой.

Патрис спросил меня, как прошла встреча, и я с легким сердцем соврал:

– Все хорошо. Ему очень понравилась идея, и он согласен участвовать в съемках!

Майоль ничего этого не говорил, но я знал, что, если я отнесусь к нему с уважением и сделаю красивый фильм, он будет доволен. Остальное его не интересовало.

* * *

Наступило лето, и Патрис Леду выделил немного денег на изготовление камер и на то, чтобы я мог ехать готовиться к съемкам. Мы арендовали четырнадцатиметровую яхту и вышли из Антиба. Наша идея заключалась в том, чтобы спуститься к Корсике, пройти вдоль Италии, пересечь Грецию через Коринфский пролив и осмотреть каждый остров архипелага Додеканес. Я там знал только Иос. Мне хотелось удостовериться, что остров моего детства самый красивый из всех. Путешествие длилось двадцать четыре дня, как у Жюля Верна.

Со мной были Жан Рено и Эрик Серра. Это было самое замечательное из пережитых нами приключений.

Каждое утро я поднимался на палубу, чтобы работать над новой версией сценария, глядя на море, то самое Средиземное море, которое я так любил. Мы немного рыбачили, чтобы добыть себе пропитание, потом поодиночке методично осматривали острова.

* * *

За несколько недель до этого я отвел Жана в бассейн недалеко от его дома, в Сен-Жермен-ан-Ле.

Он будет идеальным Энцо, но для начала мне нужно было проверить, каков он в воде. Первая попытка – катастрофа. Он держался на воде хуже наковальни. У нас был год, чтобы сделать из него ныряльщика. На яхте Жан плавал каждый день, и постепенно у него стали проявляться повадки моряка, однако не так-то легко было запихнуть андалузского быка в рыбью шкуру.

Эрик Серра адаптировался чуть ли не быстрее, чем он. Море радовало его и вдохновляло. Прибыв в Грецию, мы обходили каждый остров и исследовали каждую бухту, каждую заводь, каждый пляж. Я все фотографировал и исписал несколько тетрадей своими заметками.

Как ни удивительно, Иос, остров моего детства, действительно оказался самым красивым.

Я нашел отель, где работали мои родители. Деревня Манганари была на месте. Идя вдоль берега, я даже обнаружил скалу, под которой прятал ласты, и она оказалась совсем небольшой.

Я хотел снимать здесь, хотел видеть, как Жак Майоль достает свои ласты из-под этой скалы. В моем воображении две наши истории перемешались. Я мало знал о жизни Майоля, поэтому одолжил ему свою.

Его главным соперником в то время был сицилиец Энцо Майорка.

Я попытался связаться с ним, но вмешался адвокат и сообщил, что его клиент не желает участвовать в этой авантюре.

Поскольку в то время книг о Майорке не существовало, я ничего о нем не знал, кроме нескольких анекдотов, которые мне доверительно рассказал Майоль. Мне очень хотелось отдать должное этому великому итальянскому ныряльщику, но у меня не было такой возможности, поэтому я изменил ему имя. Отныне его будут звать Энцо Молинари, и я придумал ему двух братьев, сестру и мать. Я создал собственный персонаж, идеального антагониста, который заставит бороться и развиваться моего Майоля.

Два брата-врага. Два разных моря. Моцарт и Сальери. Оставалось только написать симфонию, но это легко сказать и непросто сделать. Над сценарием я работал как каторжный. Мне не удавалось разъяснить Майоля, определить его эволюцию от начала и до конца.

Я все чувствовал, но у меня было недостаточно опыта, чтобы завершить работу, даже если я занимался ею восемнадцать часов в день.

Роберт Гарленд был американским сценаристом. Мы работали вместе несколько недель. Парень был приятный, хороший специалист, но он предпочитал равнины Дикого Запада бухтам, обозначавшим границы голубой бездны. Тем не менее сценарий постепенно выстраивался, и я начал все видеть яснее. Это была седьмая версия.

В одном журнале, посвященном кино, я заметил маленькую фотографию актрисы, которая мне очень понравилась. Она играла героиню в фильме, который должен был вскоре выйти во Франции: «Отчаянно ищу Сьюзен», с Мадонной. Ее звали Розанна Аркетт. Ее агент назначил нам встречу в Лос-Анджелесе.

Розанна была великолепна, забавна, у нее уникальный голос и необыкновенный шарм. Она говорила так быстро, что из-за своего скромного английского я не все схватывал. Поэтому я смеялся всем ее шуткам, которых не понимал. Примерно через час она наконец позволила мне говорить, и я рассказал ей о море, с любовью и страстью. На глаза Розанны навернулись слезы. Я почувствовал, что эта прекрасная креветка будет частью нашей банды. Она задыхалась в Голливуде. Ей хотелось культуры, приключений, преодоления. Она не будет разочарована, по этой части мы чемпионы.

Через несколько недель контракт был подписан, и у Розанны началось приключение. Она оказалась действительно храброй, так как ничего не знала ни о наших актерах, ни о производстве. Она пошла на огромный риск. У нее как раз наметился карьерный взлет, большие киностудии положили на нее глаз, а она решилась на полгода уехать в Грецию, чтобы сниматься в фильме у никому не известного режиссера. Просто она влюбилась в бездну и в одушевлявшее нас безумие.

Вечное спасибо Розанне за ее мужество, талант и дружбу. Достаточно сказать, что ее агент скривился, когда узнал, что она исчезнет на полгода, и сделал все, чтобы ее от этого отговорить, вплоть до того, что выдумал необходимость вводить некие тропические вакцины тем, кто едет в Грецию. Но ничто не помогло. Розанна оставалась на палубе, несмотря на ветер и приливы. Кастинг шел хорошо, но мне не хватало главного: актера на главную роль.

Я вновь увиделся с Кристофом Ламбертом, моим товарищем по «Подземке». Физически он совсем не подходил для этой роли, но я знал, что могу заставить его работать. Кристоф присоединялся к нам – Жану, Эрику и мне – во время нашего похода на корабле, и провел несколько дней на борту. Я показал ему, как нырять, но у Кристофа было слишком много энергии, желания, страсти. У него не было времени учиться, и погружение он совершил на ходу – так подросток посещает музей.

В итоге я дал ему сценарий, но Кристоф в него даже не вникал. Он не чувствовал атмосферы и полагал, что ему там нечего играть. По правде говоря, он только что сыграл в «Горце», где у него на каждом плане была сабля в руке, а я предложил ему сыграть пингвина, который едва умеет ходить.

Я плохо это воспринял, но не слишком настаивал, так как в глубине души знал, что роль не его.

Я обошел все кастинги, но никого не нашел. Был только один актер, внешность которого подходила для этой роли, Жерар Ланвен. В «Гомоне» были бы в восторге, но образ актера на самом деле не подходил персонажу. Что ж, зачем судить, не зная наверняка: Жерар согласился на встречу.

Парень действительно симпатичный, естественный, адекватный и довольно открытый. Предложение его заинтересовало, однако он был привержен земле, и ему требовалось время, чтобы все обдумать.

Я начал осторожно воображать, как вместить его мощное тело а-ля Вентура в шкуру дельфина. Это было бы нелегко, но я пересмотрел все его фильмы и нашел, что парень точно талантлив. Мы должны были это сделать.

Жерар мне позвонил. Он несколько часов провел на скале в Биаррице, глядя на море.

– Ничего не выйдет, Люк. Море со мной не говорит. Я слишком земной. У нас не получится, – сказал он почти грустно.

Жерар действительно пытался, и я считал себя не вправе его разубеждать. У него было внутреннее чувство, и он понимал ситуацию лучше, чем я. Нужно было начинать все сначала. У меня не было актера на главную роль, и это меня уже тревожило. Мы запустили кастинг в США, на восточном и западном побережье, и еще один – в Лондоне.

Восьмой вариант сценария получился лучше, но теперь никто не отваживался мокнуть. Когда до съемок остается совсем немного, фильм становится наиболее уязвим. Люди должны проявить себя, и именно в этот момент дают задний ход.

«Гомон» с трудом смонтировал фильм. ТФ1 еле сводил концы с концами, «Канал+» тоже. Фильм будет на английском, и это им не нравилось.

– Французский фильм должен быть на французском! – кричал хозяин одного канала.

– Фильмы о море никогда не пользуются популярностью! – выдал другой телегений.

Мой фильм столкнулся с чисто французским конформизмом. Вновь я имел дело с хранителями Храма.

Однако экономические мотивы моего решения несложно было понять: фильм на французском одномоментно выходил в десяти странах, фильм на английском – в девяноста. Кино существует не для того, чтобы защищать французский язык. Это не его задача. Фильм может быть снят на английском, но это французский фильм, потому что его режиссер, продюсер, главный герой, его душа, его музыка и вся съемочная группа французские. Ван Гог был голландцем, он написал французские ирисы, а картина висит в Нью-Йорке. Искусство не знает границ и языка, и я всегда буду отстаивать эту идею, что искусство – единственная страна, в которой не нужен паспорт. Пусть министр культуры защищает французский язык, кино тут ни при чем. Кстати, разве фотография или скульптура его защищают? Японцы читают Виктора Гюго на японском, и он остается Виктором Гюго.

Николас Сейду начал проявлять заинтересованность. Ему очень понравился сценарий, и он хотел сделать фильм. Он первым был готов промокнуть и послать всех куда подальше. «Гомон» сделает фильм, с телеканалом или без. Такая радикальная позиция вдруг убедила нерешительных, и все цепочки постепенно выстроились в общий ряд.

У Патриса Леду была идея, как навести лоск на сценарий. Он имел в виду Франсиса Вебера, человека с миллионной аудиторией. Признаюсь, я был настроен несколько скептически. Франсис был королем комедии, и мне казалось, что с дельфином ему будет не так комфортно, как с козлом.

Но у Франсиса была еще и репутация великого сценариста. Он написал их уже почти сотню.

– Позволь ему что-то тебе предложить. Если тебе не понравится, ты ничего не примешь, – добродушно сказал Патрис.

Я согласился и застолбил у Франсиса десяток сеансов.

Он был приветлив и даже радушен. Очень скоро мы приступили к работе.

На первом же чтении он попросил меня рассказать всю историю и беспрестанно прерывал мой рассказ одним и тем же вопросом:

– Почему?

Я отвечал как мог, но на каждый мой ответ он вновь задавал мне все тот же вопрос: почему?

Я начал потеть. Он загнал меня в угол и тыкал пальцем туда, где болело. Я чувствовал фильм, море, бездну, но у сценария не было жесткой структуры. Необходимо было заменить дерево сталью.

Франсис никогда не критиковал мою работу, но высвечивал все ее недочеты. Он и в самом деле мне помогал и знал, как это делать.

Следующие недели прошли превосходно, мы были словно два товарища, которые решали одну и ту же задачу. Очень скоро структура обозначилась четче, сцены встали на свои места, и соперничество между Жаком и Энцо стало более очевидным. Всякий раз, когда Франсис доходил до подводной сцены, он переворачивал страницу, словно не желая этого касаться.

– Когда что-то происходит под водой, ты знаешь, о чем говоришь. Мне тут нечего сказать, – объяснял он.

Он уже знал, что эти сцены будут визуальными и музыкальными и что он не сможет придать им большее значение. Франсис был точен, результативен и уважителен по отношению к работе, которой занимался.

За десять дней с Франсисом я узнал больше, чем со всеми сценаристами, с которыми работал прежде. Благодаря ему сценарий был наконец готов. Мне оставалось только найти актера на роль Жака.

Розанна приехала в Париж, чтобы примерить свои костюмы.

Я был немного смущен, так как у меня еще не было актера, которого я мог бы ей представить.

– Почему бы тебе самому не сыграть? – спросила она как о чем-то само собой разумеющемся.

Моей первой реакцией было тупо ответить:

– Ну… потому что я не актер!

Но Розанна настаивала:

– Он проводит половину времени под водой, и никто эту роль не сыграет лучше тебя. И потом, по части актерства на репетициях ты хорош, а я могла бы тебе помочь, это не так уж сложно! Тебе надо только похудеть на десять килограммов.

Ее доводы были исполнены здравого смысла, но фильм уже представлялся мне достаточно сложным для постановки, чтобы я взял на себя дополнительную работу. И потом, если я буду играть, кто станет мной руководить? Эта идея меня не грела, но в то же время у меня не было другого выхода, к тому же энтузиазм Розанны меня воодушевлял.

Она бесподобная актриса. Если она считала меня способным сыграть и готова была рискнуть, значит, была уверена в том, что предлагала. Поэтому я решил для себя три вещи: держать про запас свою кандидатуру, пройти тесты на актерское мастерство и на всякий случай сесть на диету.

Тесты мы решили провести на следующей неделе. Чтобы давать мне указания, мне нужен был кто-то достаточно твердый, кто не побоится сказать, если у меня будет плохо получаться. Я позвонил Жану Беккеру, с которым познакомился на одном фестивале. Его развеселило предложение провести со мной тесты в понедельник – в выходные мне нужно было лететь в Лондон на последний кастинг.

Мне предстояло посмотреть пять актеров. Четырех англичан и одного американца. Первым приехал американец. Я увидел его в гостиничном люксе. Его звали Жан-Марк Барр.

Меня сразу поразила его красивая физиономия. В его лице было что-то ангельское. Голос у него был тихий, а вид такой же потерянный, как у Майоля на вокзале Сен-Шарль.

На самом деле у него только что угнали машину, он не нашел квартиру и невесту, с которой приехал, и у него не было работы. К тому же, говоря об этом, он смеялся.

Я спросил его, нырял ли он когда-нибудь. Он ответил, что работал спасателем на пляжах Сан-Диего, когда был подростком, к тому же он бегло говорил по-английски и по-французски. Мне показалось, сам Господь послал мне эту жемчужину.

Я поблагодарил Жана Беккера и заменил свои тесты на тесты для Жан-Марка. Я представил его Розанне. Между ними пробежал ток, и Розанна включилась в работу. Я с облегчением отказался от роли. Жаком Майолем будет Жан-Марк. Фильм становился реальностью.

1987

До съемок оставалось несколько недель.

Теперь я жил в квартире немного посветлее, рядом с Трокадеро, с одной актрисой. Я расстался с Софи, монтажницей двух моих первых фильмов. Переход между двумя мирами оказался для нас роковым. Мы перешли из тени в свет. Наша дружба это пережила, но любовь пострадала.

После Софи два года я жил с другой девушкой, Магали, но с ней мы тоже расстались. Мое эмоциональное развитие еще не завершилось, и я совершал одну и ту же ошибку, заводя отношения с девушками, которые пребывали в таком же эмоциональном состоянии, что и я.

Мне до сих пор не вполне понятно, как строить любовные отношения. Меня этому не научили. Моей семейной моделью была катастрофа, а «Клуб Мед» был плохим учителем жизни. И потому я составил себе некое представление о любви, на самом деле не основанное ни на чувствах, ни на понимании. Мне была известна только схема – та, которую на протяжении долгих лет внушал Дисней: «Они любили друг друга, жили счастливо, и у них было много детей».

После разрыва с Магали я вступил в отношения не с девушкой, но с женщиной. Однако я не был к тому готов. Мои наивность и эмоциональная неразвитость были вопиющи. У меня не было естественной защиты. В отличие от нее. Она была актрисой и уже очень хорошо знала общество и как в нем все устроено. Она вошла в меня как нож в масло и уничтожила созданный мной хрупкий образ любви. Ее представление было иным. Съесть или быть съеденным. Вооружен или безоружен. Настоящая самка богомола.

Очень скоро она забеременела. Мысль о ребенке одновременно радовала и пугала меня. Я совершенно не был готов, и в то же время мне так необходимо было создать семью, так хотелось прижать к сердцу этого ребенка.

В голове у меня все перепуталось, а сердце было разбито. Я больше не буду говорить об этой женщине, с ней у меня нет ничего общего, кроме этого ребенка, который вскоре появится на свет и которого я решил любить, несмотря на коварство его матери, даже беременной.

В самом деле, предательство стало частью моей жизни. Кто-то, должно быть, еще при рождении меня на это подписал. Я так остро нуждался в семье, что позволил использовать себя. Тем хуже. Я не хотел наказывать этого ребенка еще до того, как он явится на свет. А пока душу и тело я посвятил своей «Голубой бездне», которая явно играла с моей жизнью.

* * *

Через пять недель после начала съемок подводные камеры все еще не были готовы, и съемочная группа начала тренироваться в бассейне.

Маркус, мой бывший начальник в «Клуб Мед», отвечал за организацию и проведение глубоководных съемок. Жан-Марк много тренировался, но ему было вполне комфортно. Что касается Жана… он исчез. Тренер не видел его два дня.

Я позвонил к нему домой, но жена тоже два дня его не видела. Мы связались с близкими друзьями Жана, но его не было нигде. Я начал беспокоиться, и мы обзвонили все больницы и комиссариаты Парижа. Никаких следов Жана. Я сел на мотоцикл и объехал его близких друзей, одного за другим. Жан имел обыкновение засиживаться в ресторане, который держала пара геев, его давних друзей, но они тоже ничего нового не сообщили.

Я начал паниковать. Усевшись за стол в своем офисе, я закрыл глаза и часами копался в памяти в поисках подсказки, чего-то такого, что могло бы вывести меня на верный путь. Исчезновение Жана было полнейшей тайной. Вдруг мне пришла на ум крошечная деталь: один из владельцев того ресторана показался мне странным. Между исчезновением Жана и тем, как он на это отреагировал, было некоторое несоответствие, что-то неестественное или плохо сыгранное. Это единственное, за что я зацепился, и потому решил вернуться в ресторан.

Когда туда приехал, я увидел панику на лице ресторатора. Бинго. Они что-то знают. Я предложил им поговорить, и мы все трое уселись за столик в пустом в тот час ресторане. Несколько мгновений я молчал, потом сказал, спокойно и основательно:

– Послушайте… Через четыре недели я начинаю снимать фильм. Это самая дорогая картина в истории французского кино, а мой главный актер, Жан, исчез. В этом фильме вся моя жизнь. Поэтому, если я рано или поздно узнаю, что вы что-то знали и скрыли от меня, я вернусь и переломаю вам руки и ноги. А теперь я вас спрашиваю в последний раз: вы знаете, где Жан?

Оба тотчас кивнули, с потными лицами.

Я облегченно вздохнул:

– Где он?

– В Солони, в нашем загородном доме.

– У вас есть там телефон?

– Да.

– Можете назвать номер?

Один из них трясущейся рукой нацарапал номер прямо на бумажной скатерти.

– Спасибо, – и я его отпустил.

Я схватил большую трубку на стойке бара и набрал номер. Жан подошел к телефону.

– Алло!

– Это Люк.

– A!.. Ты меня нашел!

– Ну да! Что с тобой, Жан?

Жан забыл о дистанции и говорил со мной как с братом.

– Люк, я перечитал сценарий. Ты совсем рехнулся! Мы никогда не снимем этот фильм. Это «Бен-Гур», только подводный, эта твоя вещица! Это колоссально, я никогда не смогу быть на высоте!

Жан был подавлен. Он до смерти перепугался. Ему тоже придется пройти испытание. Он должен принять тот факт, что фильм – это уже не фантазия, которую мы с удовольствием пересказывали друг другу за ужином, но реальность. Одно дело говорить, что ты отправляешься на Луну, и совсем другое – отправиться туда.

– Как мы будем это делать, Люк?! Как мы будем это делать! – психовал он.

Жан был в панике, и я знал, что у меня всего минута, чтобы найти нужные слова. Задача ему представлялась сверхчеловеческой, и, чтобы выполнить ее, нужно быть богом. Мне нужно было напомнить ему о чем-то вполне понятном. Таком, что может делать кто угодно.

– Жан, ты умеешь снимать план?

– Какой план?

– Что значит какой? План! Когда говорят «мотор, начали, снимаем»! Просто план!

– Да, план я могу.

– Так вот, мы снимем план, потом другой. Ты же спросил, как мы будем это делать, ну вот, мы будем снимать сначала один план, потом другой!

Жан молчал. Я чувствовал, что в голове у него что-то происходит. Я только что надел шоры на лошадь, которая боялась пустоты.

– Хорошо… Если так… Тогда, видимо, получится, – наконец сдался он.

На следующий день Жан вновь приступил к тренировкам.

В ожидании съемок в тот же вечер я решил отвезти Жана и Жан-Марка на Лазурный берег. Я хотел, чтобы они провели у моря целый день. Я хотел, чтобы оно с ними говорило, чтобы оно успокоило и смягчило их. Каждый день более шести часов мы проводили в воде. За три недели тренировок Жан стал опускаться на сорок метров на задержке дыхания, и он был способен не дышать более трех минут.

«Море, ты всегда знаешь, когда оно тебя хочет и когда оно тебя не хочет», – говорит Энцо в фильме.

Жан Рено стал Энцо Молинари, и море стало ему другом на всю жизнь.

Съемки начались 11 мая, одновременно с Каннским фестивалем. Только одна из двух камер для подводных съемок была готова, а видео не работало. Поэтому ставить кадр приходилось вслепую, по стрелкам, насаженным на пластиковый визир.

В первый день море мы снимали совсем недолго. Половина группы была уже больна, другая половина пыталась установить аппаратуру на воде. Бардак получился полнейший. Рабочие разложили на палубе инструменты, которые из-за крена очень скоро оказались на дне.

На этом мы прекратили массовую порчу имущества. Маркус и я, мы спустились на 50 метров, чтобы собрать все утонувшие инструменты.

Понадобилось три дня в море, чтобы группа скоординировалась и смогла наконец снять наш первый план.

К сожалению, пленку приходилось отправлять на проявку в Париж, и я мог увидеть планы только через три дня. На картинке у Жака Майоля была отрезана голова и тонны синевы под ластами.

Кадр был поставлен слишком низко, три дня мы так и снимали. Я сразу изменил фокус и переместил рамку выше, но через три дня результат был не лучше: над головами была синева, а ласты я обрезал! Двенадцать дней ушло у меня на то, чтобы правильно выстроить кадр.

После двенадцати дней съемок у нас не было ни одного отснятого кадра. Ни одной секунды, которую можно было показать и которая вошла бы в фильм. Патрис Леду начал паниковать. У фильмов о море дурная репутация, и мне следовало непременно отснять несколько пригодных планов, в противном случае он остановит фильм.

В тот день море было спокойным, а команда молчаливой. Я спустился на сорок метров. Жан-Марк сделал несколько движений в сторону от своей чушки, затем настала очередь Жана. Синева была прекрасна и необъятна. Я надеялся, что этот материал уже сгодится.

Я поднялся на три метра за мои сорок минут декомпрессионной посадки. Достал несколько хохочущих коров и проглотил их, чтобы не умереть с голоду. Мне в воду опустили дощечку с сообщением: «Надо ехать в больницу. Срочно».

Я понял, что это про Жюльетт, которая вот-вот родится. И написал на доске: «Пришлите мне кислород». Кислород сокращает время, необходимое для декомпрессии, вдвое. Единственный недостаток – это приводит в состояние эйфории, что не вполне совместимо с вождением автомобиля.

Для того чтобы домчаться из Ле-Лаванду до больницы в Ницце, оставляя на дороге черный след, мне потребовалось меньше времени, чем нужно, чтобы это сказать.

– 21 –

Прекрасным вечером 22 мая 1987 года родилась Жюльетт Бессон.

Я страшно боялся взять ее в руки, но акушерка, ни о чем не спросив, сунула мне младенца.

И хотя меня объял страх, должен признать, что держать на руках новорожденного – самое прекрасное ощущение, какое существует на свете. У меня на глаза навернулись слезы, и я не смел даже вдохнуть. Хорошо, что я тренировался вместе с группой и мог задерживать дыхание более чем на четыре минуты.

Жюльетт была прекрасна, хрупка и безмятежна. Она стала доказательством того, что я существую, и я поклялся ей в вечной любви.

В тот же вечер нам прислали из Парижа съемочный материал. Три плана были просто великолепны. Фильм наконец начал жить, одновременно с Жюльетт. Но ничто не длится вечно, и счастье всегда короче несчастья. Погода испортилась, на море поднялись волны, а врачи обнаружили проблему с сердечком у Жюльетт. Плохо циркулировал кислород.

– У нее синдром голубого ребенка, – сказал мне врач.

Какая ирония!

Доктора все-таки хотели нас успокоить. Они назначили ей лечение и велели следить за состоянием ребенка по возвращении домой.

Съемки возобновились, несмотря на скверную погоду. Чтобы избежать плохой видимости, мы снимали все ночные сцены. В глубине, начиная с восьмидесяти метров, света нет. Поэтому все подводные сцены, подразумевавшие эту или большую глубину, мы снимали ночью на глубине тридцать метров.

Ночи были разные, перепады глубин бесконечные, но мы снимали планы один за другим.

Через восемь недель подводных съемок у нас накопилась добрая сотня отснятых планов. К нам присоединилась Розанна, и мы наконец смогли начать съемки на земле.

Сняв несколько сцен на Лазурном берегу, мы перебрались в Таормину, на Сицилию. Я мог наконец снимать те замечательные места, которые заприметил за несколько лет до этого, во время фестиваля.

Теперь мы снимали центральные сцены фильма, в которых люди встречаются, определяют свое отношение один к другому. Розанна и Жан-Марк, кажется, приладились друг к другу и даже были чуть ли не в начале маленького романа, и это меня не огорчало, совсем наоборот.

Я даже обеспечил им места на оперном спектакле, который давали в великолепном античном театре. В тот день, под предлогом головной боли, я оставил их одних.

Жак и Джоана ходили кругами, Жан-Марк и Розанна – тоже. В это же время Марк Дюре (Рикко в «Подземке») присоединился к своему брату Энцо, и они больше не расставались.

Таормина расположена на Сицилии, и чтобы там снимать, необходимо было попросить защиты. Исполнительный продюсер навел справки и договорился с местным крестным отцом. Так я оказался на съемочной площадке с тремя парнями из мафии. Они всегда держались немного в стороне и были не очень разговорчивы. Карманы их пиджаков оттягивали лежавшие в них тяжелые тупые предметы. Крестный отец делал доброе дело. Думаю, его забавляло следить за тем, как я дергался из-за всяких пустяков.

Однажды он застал меня в расстроенных чувствах. Я не мог выстроить план на приморском бульваре. Там были тысячи туристов, а местная полиция притулилась возле стеночки.

Капо спросил меня, что происходит, и я объяснил, в чем моя проблема. Он громко свистнул, чтобы привлечь внимание начальника полиции, и красноречивым жестом велел ему очистить набережную. Менее чем через две минуты набережная была пуста. Власть, которой обладают эти люди, вовсе не мифическая.

С того момента я испытывал к нему симпатию, и он позволил мне задать ему несколько вопросов, особенно один, который обжигал мне губы:

– Почему, когда вы приходите в полдень в ресторан, вы не заглядываете в меню, а хозяин все равно приносит вам еду?

Капо улыбнулся, его явно позабавила моя наблюдательность.

– Если хозяин ресторана признает нашу власть, он подает нам все лучшее, что у него есть, даже если это не очень вкусно, это не имеет значения. Но если он нас не признает… приносит меню, – ответил он, улыбаясь.

Можно было подумать, что я оказался в «Крестном отце».

Все время съемок этот человек провел в трех метрах от камеры, наблюдая за мной. Благодаря ему толпа рассеивалась, грузовые машины с техникой не требовалось запирать, оборудование не растащили, а поезда прибывали вовремя.

Съемочные дни были трудными, но это было счастье. Я этим счастьем наслаждался. Я знал, что оно не продлится долго.

Патрис Леду пригласил меня на завтрак. Это всегда дурной знак. Мы встретились в 6:30 на балконе его люкса с видом на бескрайнее море.

Между поеданием двух круассанов он бросил мне на стол двенадцать страниц сценария.

– Мы опаздываем на двенадцать дней. Поскольку на одну страницу приходится примерно один день съемок, этой ночью я перечитал сценарий и убрал ненужные сцены. Так мы сможем ликвидировать отставание, – бросил он мне с нестерпимым апломбом.

Он ни слова не сказал о великолепных планах, которые каждый вечер видел, отсматривая отснятый материал, ни слова о трех восхитительных актерах, ни слова о первых смонтированных впечатляющих сценах. Ничего. Только бизнес. Назад к циникам. Съесть или быть съеденным.

Он выбрал неудачный момент. Я был возбужден отснятым материалом и съел бы за него осла прямо с копытами. Я взял эти листки и бросил их с балкона. Патрис подавился круассаном.

– Но что такое?! Что ты творишь? По какому праву ты себе позволяешь? Ты безответственный! Я твой продюсер! – обиделся он.

– Вот именно! Ты не сценарист!

– Да, но…

– Тогда по какому праву ты себе позволяешь? Ты подсунул мне Франсиса Вебера, которому заплатил целое состояние за то, чтобы закрутить сюжет, а теперь, бессонной ночью, выбрасываешь все, что он сделал, выбрасываешь эти сцены, потому что они показались тебе бесполезными? Это ты совершенно безответственный человек! – проорал ему я.

– Но бюджет фильма трещит по швам, и это именно моя роль: искать решения! – объяснил он.

– Это я найду решения, а сейчас, если хочешь убрать какие-то сцены, звони Веберу, привози его сюда, мы с ним поработаем ночь, если надо, но это он закручивает и раскручивает, и никто другой! А пока я буду снимать все сцены, которые есть в моем сценарии!

Выпятив грудь, я гордо вышел из-за стола, но в глубине души я ни в чем не был уверен. Я не знал, пройдет или не пройдет.

Патрис не появлялся на съемочной площадке целых три дня.

Мне было известно, что за моей спиной он пытался завести себе союзников, но директор по производству заверил его, что я веду дела экономно, а ход нашей работы показывал, что я понапрасну не терял ни секунды.

На самом деле я на всех давил, и не в человеческих силах было делать все быстрее, разве что если пренебречь качеством.

Патрис не стал звонить Франсису Веберу и кончил тем, что доверил мне самому сократить все, что возможно.

* * *

Вернувшись в Париж, мы четыре недели снимали в студии. Я опаздывал на десять дней, но потом ликвидировал опоздание, час за часом, минута за минутой. И тут одним махом небо заволокли тучи.

Как и планировалось, Жюльетт вновь осмотрели, но пришли к выводу, что врачи Ниццы ошиблись с диагнозом. Жюльетт осталась в больнице, и ее должны были срочно прооперировать уже на следующий день.

Мой мир рушился. Я не понимал, за что мне приходится платить. Неужели небо дало мне ребенка, чтобы тут же его забрать? И фильм, который оно не хочет дать мне закончить? Как будто мне следовало выбирать между одним и другим. Что за извращенная игра?

Ноги меня не держали, живот постоянно болел. Я больше не мог говорить без аспирина, так гудела моя голова. Я остановил съемки. Жюльетт попала на операционный стол. Ей едва исполнилось пять месяцев.

Хирург вскрыл ей грудную клетку, достал сердце и трудился над ним четыре часа. Четыре часа, в течение которых жизнь больше не имела смысла. Я был всего лишь животным, спрятавшимся в своей норе в ожидании смерти. Ее смерть была бы хуже, чем моя.

Жюльетт перевели в реанимацию. Она лежала на кровати, которая была в десять раз больше, чем она сама. К ней были подсоединены с десяток трубок.

Хирург заменил ей артерию, ведущую к сердцу, так как она была наполовину атрофирована. Он заменил ее артерией быка. Восьмого размера.

Мне казалось, я слушал не хирурга, а водопроводчика. Теперь нужно было ждать двадцать четыре часа, чтобы выяснить, правильно ли прошла пересадка. Двадцать четыре часа мне предстояло видеть свою крошку в коме. Двадцать четыре часа слез и молитв всем богам.

Эта операция не была окончательной. Артерия оказалась слишком маленькой. Жюльетт вернулась на операционный стол еще на четыре часа. Хирург удалил у нее артерию восьмого размера и заменил ее на артерию десятого размера. У меня больше не было ни сил, ни мужества. Я расползался на глазах. Но операция прошла успешно, и Жюльетт вернулась в реанимацию.

Теперь к ней были присоединены пятнадцать трубок. И нужно было ждать еще двадцать четыре часа. Мне кажется, я отсчитывал их по секундам.

Мы больше не ели, ничего не слышали и перепутали день с ночью. Слезы текли из наших глаз, и мы не могли их остановить, а когда нам уже нечем было плакать, наши тела вновь вырабатывали воду, чтобы мы могли продолжать.

Артерия прижилась, но теперь в сердце поступало слишком много крови. Жюльетт вновь вернулась на операционный стол, в третий раз за одну неделю. Хирург поставил на артерию небольшой зажим, чтобы немного уменьшить приток крови.

Жюльетт вновь оказалась в реанимации.

Жюльетт оставалась там семнадцать дней, прежде чем врачи смогли принять решение. Каждое утро мы считали трубки, которые торчали из ее тела. Каждый раз, когда медсестра убирала одну, мы воспринимали это как знак надежды. Это единственная цифра, которая отныне имела значение в моей жизни: число трубок, что торчали из ее тельца. Это число постепенно сокращалось. День за днем. Двенадцать, одиннадцать, десять, девять… Снова десять, одиннадцать… Девять… Восемь… Вся жизнь сводилась к этой цифре. Жюльетт по-прежнему находилась в искусственной коме.

И вот однажды, когда оставалось семь трубок, хирург объявил нам, что они собираются вывести Жюльетт из комы. Она приоткрыла мутный, затуманенный глаз. Ей нужно было время, чтобы оценить ситуацию, понять, где она находится. Немного погодя она наконец увидела меня и бросила на меня черный взрослый взгляд.

«Что ты со мной сделал?» – как будто спрашивала моя дочь.

Этот взгляд навеки меня заледенил, и я принял на свою голову всю гору вины. Хирург, наблюдавший эту сцену, очень умно успокоил и снял с меня вину. Это фокусы природы, родители тут ни при чем.

Жюльетт должна была остаться еще на три недели в больнице, но опасность уже миновала. И все же через год ей придется вновь лечь на операционный стол, потому что она вырастет, и ее артерии тоже.

Постепенно я снова начал слышать. Особенно голос Патриса Леду, который уже десять дней спрашивал меня, в состоянии ли я возобновить съемки. Мы очень сильно выбились из графика.

Я поговорил об этом с хирургом, который меня успокоил.

– В данный момент Жюльетт не нуждается в вашем присутствии. Для нее важно, чтобы вы были в форме, когда она встанет на ноги, – сказал он добродушно и рассудительно.

Вернуться к работе – это лучшее, что можно сделать.

Поэтому я решил возобновить съемки, и мы переместились в Нью-Йорк. Патрис Леду ждал меня в аэропорту. Он купил мне билет на «Конкорд», но никакого удовольствия я не испытал. Я не мог ни улыбаться, ни нормально разговаривать.

Боль в животе все не утихала, и каждые пять минут я принимался плакать, это было как неконтролируемая икота.

Патрис попытался изменить ход моих мыслей.

– Послушай, у меня есть новость, которая тебе понравится. Угадай, кто дал согласие заменить тебя на твоем фильме, если ты не сможешь вернуться?

Патрис понятия не имел, сколь жестокими были произнесенные им слова. В обычное время я бы просто заткнул ему пасть, но в тот день я был неспособен реагировать, даже на такое.

– Нет, – ответил я совершенно без эмоций.

– Жан-Жак Бенекс! – сказал он с широкой довольной улыбкой.

– А… – в конце концов выдавил я, прежде чем уйти в туалет плакать.

Позже я узнал от самого Бенекса, что он был польщен, когда Леду сказал ему, что я назвал его единственным человеком, который способен меня заменить! Патрис разыграл нас обоих.

Съемки в Нью-Йорке были для меня болезненны, но я старался сделать так, чтобы это не сказалось на съемочной группе и актерах, которые искренне поддерживали меня во время этого испытания.

Я изображал, что я энергичен, как вареный овощ, но в Париж я звонил ежечасно, узнать, сколько осталось трубок.

После пяти дней съемок в Нью-Йорке в теле Жюльетт осталась только одна трубка, та, через которую она питалась. Теперь мне следовало повысить уровень моей энергии. Мне оставалось двенадцать недель съемок, полгода монтажа и две недели отставания, которое следовало ликвидировать.

Я вновь решил окунуться в мой фильм. Это был самый действенный способ не думать о предстоящей Жюльетт операции.

Съемочная группа переехала на шесть недель в Грецию. Мы должны были снимать на Иосе, острове моего детства, и на Аморгосе.

Во время кастинга я не смог найти мальчишку, который сыграл бы Жака Майоля в детстве. Поэтому я обратился к запасному варианту: моему младшему брату Брюсу. Ему было десять лет, и он был красив, как дельфин. Ему не нужно было играть ребенка не от мира сего, он таким и был. Брюс ни с кем не разговаривал и все свое время проводил в воде. Настоящий маленький Майоль.

На роль его отца я изначально хотел пригласить настоящего Энцо Майорку. Это было бы очень символично: Энцо, играющий отца Майоля. Но сицилийский ныряльщик отказывался от любых контактов, и тогда я остановился на запасном варианте: моем отце. Его характер очень подходил этому персонажу, он нырял как профессионал и постоянно присутствовал на съемках, поскольку был тренером Жана Рено по бодибилдингу.

Естественно, мой маленький брат Брюс приехал на съемки со своими отцом и матерью. То есть с моей мамой и моим отчимом Франсуа. Это все усложняло. Совершенно непреднамеренно я собрал своих родителей в единственном месте, где видел их счастливыми, на острове Иос, в маленькой деревушке Манганари.

Отец приехал с Кэти, своей женой, и все они спали в одном месте. В день съемок я попросил своего единоутробного брата оплакивать смерть отца, которого играл мой отец, на глазах у его родного отца, который все это видел. И мои мать и мачеха тоже все это видели.

Здравствуй, Фрейд. Как мог я поставить себя в такое положение? Завязать такой семейный узел?

Я решил забыть об этих семейных связях и сосредоточиться на моих персонажах. Я вел их и двигал ими как незнакомыми людьми, и через какое-то время маленький Майоль принялся оплакивать смерть своего отца с душераздирающей искренностью.

Франсуа с болью наблюдал эту сцену. Его сын оплакивал своего отца, которого играл не кто-нибудь, а тот пират, что однажды, в снегу, чуть не спустил с него шкуру. Мама не знала, куда себя деть, а Кэти обронила маленькую слезинку. Она единственная смотрела эту сцену как в кинотеатре.

С самого начала съемок у нас была сцена, которой боялся Жан Рено. Смерть Энцо. Несколько раз он приходил ко мне, чтобы поговорить об этом. Он не знал, как к ней готовиться, и я чувствовал, что он паникует. Я постарался его успокоить, напомнив, что сцена будет сниматься не сразу, у него будет время приспособиться к характеру своего персонажа. И тогда он будет знать, как ее играть. Больше я ему ничего не сказал, так как знал моего Жана. Если бы я ему что-то теперь наговорил, он бы принялся месяцами обдумывать сцену и выдал бы что-то заранее приготовленное, неоднократно использованное. Я хотел, чтобы в этой сцене он был абсолютно естественным. Это главное. Надо, чтобы он сам себе доверял, что непросто для этого здоровяка.

За неделю до съемок сцены мы были в отеле на острове Иос. Жан схватил меня за руку и уверенно сказал:

– Сцена смерти Энцо, я готов. Все в порядке.

На его языке это означало:

– Я знаю, как ее сыграть, не надрываясь перед твоей камерой, и это будет пипец как круто!

Я посмотрел на Жана с улыбкой игрока в покер.

– Тем лучше, – ответил я, не добавив более ни слова.

На следующей неделе наступил черед этой сцены. Мы находились на водолазной платформе, на якоре возле острова Иос. Жан-Марк сидел, опустив ноги в воду.

Жан встал на колени, и Жан-Марк держал его в своих объятиях. Энцо должен был сказать свои последние слова, прежде чем навсегда присоединиться к голубой бездне.

Камера находилась над двумя актерами, которые были расположены так, чтобы Жан действительно не мог двигаться.

Жан сыграл первый дубль, чтобы разогреться, затем еще три более-менее удачных. Это было то, чего я опасался. Жан держался за опоры, которые выстроил себе за эти месяцы.

Он хотел сыграть смерть Энцо, но не хотел ее проживать. Он слишком боялся разбудить в себе боль, которая, несомненно, уходила корнями в его детство. Он не хотел страдать от боли. Поэтому я стал снимать дубль за дублем, не говоря ни слова. В конце восьмого дубля его броня начала рассыпаться, а лицо напряглось.

– Заряжаем! – крикнул я заскучавшему ассистенту оператора.

Жан уже готов был сдаться. Поскольку не мог пошевелиться, он знаком попросил меня подойти.

– Что происходит, Люк? – спросил он меня голосом потерявшегося ребенка.

Я посмотрел ему прямо в глаза:

– Это все, что ты можешь мне дать, Жан? Я написал тебе эту роль, доверился тебе, и это все, чем ты мне ответил? Вот этим дерьмом? Я считал тебя своим другом! Хоть раз в жизни можешь ты быть великодушным? Мне надоело портить пленку, поэтому я даю тебе последний шанс, это твой последний дубль.

И я вернулся к камере, уже не глядя на него.

Возможно, я зашел слишком далеко, но тем хуже. Это нужно было сделать, другие методы с Жаном просто не действовали. Зуб нужно рвать без предупреждения.

Мотор. Жан не шевелился. Ничего не говорил. Он освобождал себя от всего. И тогда в нем стал медленно проявляться Энцо, и Энцо умирал. Это был чудесный дубль, исполненный невероятной чистоты, честности и естественности.

– Снято! – крикнул я группе. Потом посмотрел на Жана с широкой, взволнованной улыбкой. – Видишь, ты все можешь, когда хочешь, – сказал я ему лукаво.

– Ты просто сволочь! – сказал он, вытирая слезы.

Я засмеялся, бросился в его объятия, и мы оба упали в воду. Жан – мой друг на всю жизнь, а Энцо теперь бессмертен.

* * *

Той ночью мы должны были снимать сцену на понтоне, где Джоана прощается с Жаком, который собирается навсегда уйти в глубину. Три ночи у нас не получалось снимать из-за плохой погоды. К сожалению, ветер все усиливался. Мне надоело это преследовавшее нас невезение, и я со злости решил все-таки снять сцену. Ярость Джоаны и ярость режиссера. Аккумулировав эту энергию, возможно, я смогу чего-то добиться. Мы мучились всю ночь. Джоана обрушивалась на Жака, режиссер – на съемочную группу, а ветер – на Грецию.

Но мой выбор был удачным. Высвободившаяся от всего этого энергия была невероятной, и мы вырвали из небытия эту сцену, как львы рвут куски мяса. Розанна вывернулась наизнанку, и у всей группы мурашки бежали по коже. Жан-Марк был на высоте и выдал все, что мог. Трудно было бы сыграть более проникновенно.

Благодаря моим упорству и напору я смог сократить отставание на пять дней. Моя идея состояла в том, чтобы провести два дня подводных съемок в великой синеве моего детства. Здесь синева была прекраснее, чем где-либо еще. Она была мощной, кристально чистой и непостижимой. Я экономил минуты на каждом плане, чтобы позволить себе эти два дня.

К концу смены мне удалось снять все мои планы, и я вернулся в Манганари счастливый от сознания, что завтра смогу понырять.

Но, подъезжая к порту, я увидел, как отчаливает корабль с оборудованием. Мне объяснили, что у ассистентки режиссера случился приступ аппендицита, и это был единственный корабль, который оказался под рукой и который мог доставить ее в больницу на острове Санторини, в двух часах хода.

– Вы оставили подводные камеры? – тут же забеспокоился я.

– Нет, но не стоит волноваться. Корабль вернется сегодня же вечером, – сказал мне исполнительный продюсер.

Я боялся худшего, а когда чего-то боишься, это непременно случается.

В течение часа поднялся ветер. Волнение семь баллов. Всем кораблям было запрещено выходить из портов на всех островах.

Мне пришлось любоваться островом Санторини сорок восемь часов. Мои камеры были там, и мне нечего было снимать. Я проклял все на свете и снимал каждый камешек, к которому мы приближались.

Насмешка судьбы. Это даже не был аппендицит. Просто заболел живот, и эту боль можно было снять на месте, но нам не повезло с врачом, который оказался плохим диагностом.

Камеры в конце концов вернулись, и, хотя дело было в воскресенье, мы поняли, что можно снять несколько подводных планов. Они получились великолепно и целиком вошли в фильм при монтаже.

Света стало мало, и звукорежиссеру захотелось записать натуральный звук болванки, скользящей вдоль кабеля.

Для того чтобы получилось идеально, нужно было, чтобы в воде не оставалось никого для подстраховки, только ныряльщик, который спускается с болванкой.Я не хотел, чтобы Жан-Марк или Жан ныряли без страховки, поэтому решил сделать это сам. Трос был длиной пятьдесят метров, мои ноги в ластах болтались в воде, и я готовился задержать дыхание. Я держал руки на болванке. Риши, реквизитор (сын мсье Гийе, бутафора «Лунного гонщика»), дернул за тросик, и моя болванка поползла вниз.

Я спускался по тросу в бесконечную синеву с единственным звуком, который издавала болванка, скользившая вдоль троса. За одну минуту я опустился на глубину пятьдесят метров. Кабель натянулся и поскрипывал, и звук получался особенный. Я наслаждался этими несколькими секундами необъятности, покоя, абсолюта.

И старался не слишком злоупотреблять, так как вокруг меня не было никого на подстраховке. Ухватившись за поручень, я повернул ручку, чтобы надуть подъемный шар. П-ш-ш-ш. Баллон был пуст.

Паника пронзила меня молниеносно, как укус осы. Я ухватился за трос и принялся как можно скорее подниматься с помощью ласт. Я ощущал, как мое тело с огромной скоростью расходовало оставшийся кислород. В таком темпе я не смог бы подняться на поверхность. Сознавая это, я постарался успокоиться, расслабил мышцы и позволил поднимать меня моему гидрокостюму. Чтобы ускориться, я слегка раскачивался, как дельфин.

Теперь я мог видеть поверхность. Если я сумею сохранить спокойствие, все закончится хорошо.

Выплыв, я судорожно вобрал в легкие воздух. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя, потому что из-за нехватки кислорода у меня закружилась голова.

– Три минуты десять секунд! – воскликнул, широко улыбаясь, Риши.

– Риши… Баллон был пуст, – ответил я, задыхаясь.

Риши побелел как полотно. Теперь готов был грохнуться в обморок он.

Звукорежиссер прослушал звук, который я записал. Он был в восторге. Тем лучше. Этот звук будет сопровождать все подводные съемки в фильме.

Мы ненадолго вернулись в Париж.

Жюльетт выписали из больницы, и у нее на щечках начал проступать румянец. Цвет, который мне никогда прежде не доводилось видеть на ее лице.

Нам оставалось еще три недели подводных съемок на Лазурном берегу.

К несчастью, был уже конец лета, и в воде появился планктон, от которого она сделалась мутной. Промаявшись несколько дней от невозможности снимать, мы переместились на Корсику, где планктон должен был появиться только через неделю.

Но море было неспокойным, и мы теряли день за днем. Даже ночные съемки превратились в Голгофу. Худо-бедно нам удалось урвать около тридцати планов, но закончить мы не могли, так как планктон уже появился.

Съемочная группа еще сократилась. Мы отправились на Виргинские острова в Карибском бассейне, чтобы снимать сцены с дельфинами.

Мэнди был экспертом. Он возглавлял морской центр на острове у берегов Флориды. Погрузив трех дельфинов в самолет, в ванну первого класса, он выпустил их в островной бухте, которую мы закрыли сеткой, позаботившись о том, чтобы ее не было видно с поверхности.

Залив был прекрасен, с кристально чистой водой. Но с появлением дельфинов там началась неразбериха. В самом деле рыбы приняли дельфинов как чужаков. Действительно, это сухопутные животные, которые стали обитать в воде всего несколько миллионов лет назад. В каком-то смысле новички.

Кроме того, дельфин бьет хвостом вертикально, в то время как рыба – горизонтально. Он пускает пузыри, издает странные звуки и забавляется всем, даже когда кого-то поедает. Это и в самом деле варвар, хулиган, несносный ребенок.

Поэтому, как только рыбы видели дельфина, у них поднималась паника. Вода в заливе на несколько часов делалась мутной. Нам приходилось ждать три дня, прежде чем можно было возобновить съемки.

Каждое утро в 6 часов я плавал в бухте вместе с дельфинами. Они были любопытны и сопровождали меня во время заплыва. Однажды мне попался дельфин, который сорвал несколько коричневых водорослей. Он немного поиграл с ними, потом отпустил. Через секунду другой дельфин принялся разбрасывать водоросли. Это сильно напоминало игру. Тогда я тоже нырнул, сорвал пучок и, поднявшись на поверхность, отпустил. Менее чем через секунду объявился дельфин, который стремительно его разметал. Это была хорошая игра, и они меня в нее приняли. И так я каждое утро являлся туда играть в водоросли с тремя дельфинами.

Вот только съемки с ними были, напротив, не из самых простых.

Дельфины проводили дни, играя, питаясь и занимаясь любовью.

Они могли сняться в дубле и исчезнуть на полчаса, чтобы предаться своим страстям. Через некоторое время один обычно возвращался к камере со своей лукавой улыбочкой, видимо, соглашаясь сделать еще один дубль.

Учитывая сложности работы с ними, я задавался вопросом, как буду снимать большую сцену с дельфинами.

Компания «Баф» (которая затем будет снимать «Артура и минипутов») работала над дельфином в 3D. Риши и его отец даже соорудили одного из пластика в натуральную величину. Но всех этих хитростей было недостаточно, и я чувствовал, что сцена может получиться нелепой.

Я доверился Мэнди. Возможно, у этого человека появится здравая идея.

Одна идея у него была. Он знал группу диких дельфинов на севере, на Багамах, которые наверняка позволят себя снимать.

– Ты что, издеваешься?! – рявкнул Патрис Леду. – Ты хочешь зафрахтовать корабль, чтобы снимать дельфинов в открытом море, потому что твой приятель Мэнди с ними знаком?!

Я прекрасно понимал, что все не совсем так, но это была моя единственная надежда.

– Скажи мне довод, один-единственный, чтобы сказать тебе «да»! – сказал Патрис.

Напрасно я искал, у меня не было ни одного. И тогда я сказал:

– Потому что… я так чувствую.

Патрис остался с разинутым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Через два дня ветхий катер ДС3 высадил нас на выходные к северу от Багамских островов. Мы загрузились на арендованный корабль, и Мэнди вывел нас в открытое море. Через несколько часов из ниоткуда появилась стайка Stenella delphis. Пятнистые дельфины. Их было около тридцати.

В страшной спешке мы зафиксировали камеру на торпеде и сбросили в воду. Я оказался в пяти метрах от нее и рванул вперед.

Ни одного дельфина на горизонте. Я попытался притормозить, но у торпеды заблокировало акселератор, и остановиться я не мог. Мне следовало продолжать двигаться еще полчаса – это время автономной работы батареи. Вдруг я услышал их щелчки. Они прекрасно знали, что я здесь, с той самой секунды, как я оказался в воде.

Следовало просто подождать, чтобы понять, настроены ли они играть.

Я увидел, как ко мне приближалась масса, похожая на огромную стаю рыб. Все еще сомневаясь, включил камеру. В самом деле, ко мне на полном ходу приближалась группа из тридцати дельфинов. Я закрыл глаза. Я чувствовал, как вода вокруг меня зашевелилась. Когда я снова открыл глаза, они развернулись, приноровились к моей скорости и окружили меня со всех сторон.

Торопясь и толкаясь, они устремились вперед, чтобы играть перед моей камерой, как они играли перед кораблем. Я не верил своим глазам и хотел завопить от счастья.

Я снимал без остановки, но очень скоро у меня не осталось пленки, а я не мог остановиться, потому что акселератор моей торпеды был все еще заблокирован. Тогда я стал двигаться вправо-влево, делать петли, и дельфины, забавляясь, повторяли мои движения.

Через двадцать пять минут у меня устали руки, но, к счастью, батарея начала разряжаться, и торпеда остановилась.

Команда с помощью лебедки подняла торпеду на борт. Я был в состоянии крайней эйфории. Никогда я даже не мечтал снять такие красивые планы, это было в десять раз лучше, чем в самых сумасшедших фантазиях. Я был уверен, это планы, которые останутся в истории кино.

Пока я верещал, как бешеный кенгуру, ассистент проверил камеру. Она не снимала. У меня не получилось. Этот идиот Кристиан Петрон, как обычно, для экономии энергии отключил аккумулятор.

Мое тело налилось яростью, она меня буквально переполняла. Я принялся орать и крушить все, что попадало под руку. Я был уже не в состоянии терпеть эту жестокую судьбу, а поскольку не мог залепить оплеуху Господу Богу, решил придушить Кристиана Петрона.

Но чувак услышал мои вопли, достойные Жеводанского зверя[71], и принял мудрое решение прыгнуть в воду и спрятаться под корпусом корабля. Главный осветитель Жан-Клод Ре, видавший и не такие виды, схватил меня за лицо.

– Посмотри! Посмотри! Я закрепил камеру на запасной торпеде. Дельфины еще там, и через минуту ты будешь с ними!

Я все еще пыхтел, как бык, готовый к бою, но тут увидел дельфинов, которые кружили вокруг корабля. Маркус прикрепил мне на спину акваланг и столкнул меня в воду.

Второй дубль.

Эта торпеда была меньше и обладала меньшей мощностью, но индикатор батареи камеры ярко горел зеленым светом. Как только торпеда начала движение, стая дельфинов перегруппировалась и двинулась на меня. Мотор.

Наши друзья снова появились там, где мы их оставили. Все такие же грациозные, такие же жизнерадостные выдумщики. Пленка закончилась, команда в рекордный срок перезарядила камеру, и я вернулся к нашим танцам.

В итоге я отснял четыре полных коробки. Дельфины играли со мной, пока солнце не начало краснеть и света для съемок стало недостаточно. Кристиан со своей стороны, взяв вторую камеру, тоже отснял четыре бобины.

Вечером мы отметили это шампанским. Никогда мы не думали, что нам удастся осуществить такие съемки посреди океана с группой диких дельфинов. Спасибо, Мэнди. Спасибо, Патрис.

На следующий день я забрал съемочный материал и отправился в аэропорт. Я хотел проявить восемь бобин как можно скорее, в то время как Кристиан продолжал снимать, на всякий случай. Весь путь я проделал с бобинами на животе, так боялся, что они испортятся. В лаборатории я стоял над душой у женщины, проявлявшей пленку, пока та не достала ее из ванночки. После чего помчался в «Гомон», чтобы просмотреть материал.

Увы, зал оказался занят. Президент республики Франсуа Миттеран смотрел кино. Он часто приезжал сюда на небольшие частные просмотры, как теперь, в выходные. Я полчаса ждал у входа в зал, наконец из него вышел президент. Меня ему представили.

– Вы снимаете новый фильм? – любезно спросил он.

– Да, я только что снимал дельфинов в открытом море. Это невероятно! Хотите посмотреть? – Я прыгал от возбуждения, как блоха.

– А? Почему бы нет! – ответил он и вернулся в зал вместе со мной.

Первая бобина была чудесная. Четыре минуты чистой красоты. Без звука. У меня на глазах были слезы. Весь отснятый материал был безупречен. Ни царапины. Идеальный свет.

После просмотра пленки с трех бобин я по-прежнему был в экстазе, но Миттеран начал уставать.

– Это замечательно, но мне придется вас оставить, у меня есть кое-какая работа! – дружески сказал он.

Я едва оторвался, чтобы проститься с ним, так меня загипнотизировали проносившиеся по экрану образы.

Это был самый прекрасный сеанс в моей жизни.

Мы уехали в Перу, на место встречи Жака и Джоаны. Чтобы немного сэкономить, я разделил сцену на две части. Первую мы снимали в Перу, вторую – на Тиньских высотах в Альпах.

Мы зафрахтовали для команды поезд, который отправился из Куско на перевал Ла Райя на высоте 4 338 метров.

Президент Перу любезно одолжил нам свой личный вагон, на котором красовался его президентский знак. Поездка длилась уже шесть часов, мы тащились 120 километров до Ла Райя с бесконечными поломками и остановками.

Около двух дня поезд в очередной раз остановился, но это не была поломка. Поезд остановил всадник. В окно была видна огромная равнина, плато, расположенное на высоте более трех тысяч метров и окруженное горами с вершинами-семитысячниками.

В сотне метров от поезда виднелась колонна всадников, которые, похоже, чего-то ждали.

Наш проводник и переводчик влез в вагон весь потный от волнения. Он сообщил, что эта группа всадников входит в состав Светлой тропы, вооруженной банды, оппозиционной существующему режиму. Они остановили поезд, потому что увидели вагон президента. А в нем были мы.

Мы сказали проводнику, мол, достаточно им объяснить, что произошло недоразумение и что мы здесь не для того, чтобы заниматься политикой, а для того, чтобы снимать кино.

– Я им это уже сказал! – заверил он.

– …И?

– Они хотят знать, о чем кино, – ответил проводник.

Патрис Леду легонько похлопал меня по плечу:

– Кто другой лучше им объяснит, о чем кино, как не ты?

Я вышел из вагона и направился к отряду всадников. Там стояли высокие травы и очень остро ощущалась нехватка кислорода. Мне потребовалось десять минут, чтобы добраться до них, и у меня было достаточно времени, чтобы разглядеть у них оружие в духе лучших вестернов. Наконец, запыхавшись, я добрался до вожака.

На груди у него крест-накрест был патронташ, а еще большие усы и сомбреро. Прямо Марлон Брандо в «Вива, Сапата!»[72]. С улыбкой я представился, но никакой реакции не последовало. Для него я был всего лишь парнем, который вышел из президентского вагона и который ему не нравился. Атмосфера была напряженной, и в случае стрельбы я не успел бы добежать до вагона. Они пристрелили бы меня как безногого кролика.

– Он хочет знать, о чем кино, – перевел мне проводник.

Меня внезапно захлестнула волна одиночества.

Мне нужно было рассказать на высоте трех тысяч метров историю дружбы человека и дельфина партизану из Светлой тропы, который, возможно, никогда в жизни не видел моря.

Прежде всего надо было выдохнуть и попытаться увидеть в этом нечто позитивное.

Вот уже несколько месяцев я спрашивал себя, хороша ли история, рассказанная в «Голубой бездне». Наконец я получу ответ, потому что, если этот зловещего вида человек меня отпустит, это будет означать, что моя история правильная. И я начал рассказывать, помогая себе жестами и стараясь говорить как можно громче. Проводник в меру своих сил переводил. Я рассказал о Жаке Майоле, его друге Энцо, его любви к Джоане и другой его любви, более сильной, к морю и дельфинам.

Через десять минут я обессилел, по лицу струился пот. Вождь выслушал меня, не моргнув и ни разу не прервав. Он медлил с ответом, и воцарилась тишина. Только его конь фыркал и топтался на месте. Вождь смотрел на меня, словно искал истину за словами, которых не понимал.

Мои глаза затуманились. Я выдал ему все, что мог. У меня была только одна правда, которую я мог ему предложить.

Вождь поднял подбородок и сказал несколько слов проводнику.

– Все в порядке, мы можем ехать.

Человек дернул поводья своего коня, и отряд быстро удалился. Я никогда не узнаю, понравилась ли ему моя история, но надеюсь, что однажды он смог увидеть фильм и удостовериться, что мне нравилось снимать его страну.

Перевал Ла Райя был окружен семитысячниками. Там был домик начальника станции и церковь. Это все.

Мне нужно было снять один план с крана, что должно было придать сцене значимости. Во всем Перу не было кинокрана, только один в музее. Нет проблем, мы договорились с музеем, и кран погрузили на грузовик, который проехал шестьсот километров по проселочной дороге, чтобы добраться до съемочной площадки. Я устроился на платформе, а несколько перуанцев забрались в люльку, которая служила противовесом. Их было пятеро, и все они были в своих маленьких шапочках. Можно было подумать, что они смотрели спектакль на балконе театра. Картина была сюрреалистическая. Вечером мы ужинали в разбитом по такому случаю большом шатре.

Внезапно разразилась гроза. Это было нечто чудовищное. В той местности все было громадным, кроме жителей.

Молнии падали с неба, ударяя в верхушки гор то с одной, то с другой стороны долины. Можно было подумать, что наступил конец света. Пошел град, и ледяные градины весом чуть ли не кило пробивали дыры в нашем шатре.

– Все под столы! – не задумываясь скомандовал я.

Члены съемочной группы бросились на пол и съежились под обеденными столами. Шум стоял оглушительный. Земля дрожала от падавшего града. Я поймал взгляд Розанны, которая стояла на четвереньках под столом. Она была так далеко от Голливуда, и ситуация была столь абсурдной, что она рассмеялась.

Здесь, на высоте четыре тысячи метров, мы скрючились под столами, спрятавшись от огромных градин, похожих на шары для петанка, и всё потому, что снимали фильм о море и дельфинах. Кино определенно заставляет делать невероятные вещи. У Розанны заразительный смех, и скоро все мы хохотали как сумасшедшие.

Ливень длился недолго. Вся долина была покрыта градом, а гроза ушла.

Съемочная группа смогла наконец добраться до палатки и попытаться уснуть в этом разреженном воздухе.

Через несколько дней в сокращенном составе мы отправились на Мальдивы снимать подводные сцены, которые не смогли закончить на Корсике. Было 40 °C, и вся съемочная группа ходила в купальниках. У некоторых была еще и перуанская шапочка на голове, что вызывало всеобщее веселье.

Вода была прозрачная и очень приятная. Это уже не работа, а чистое удовольствие. Тем не менее нам нужно было снять две сцены. Маленького Жака с муреной и отца Жака, который собирает морскую губку. Риши даже привез губку из Греции, чтобы все было натурально. Но мы не учли присутствие тропических рыб.

Маркусу было поручено их отгонять. Он отплыл подальше и открыл свою сумку, набитую едой. Через несколько секунд его скрыло облачко налетевших рыб. Я задыхался от смеха, видя, как он отбивался от сонма рыб. Тем временем мой младший брат спокойно нырнул, задержав дыхание, и отправился кормить свою мурену.

Сцены были выстроены за два дня, и мы дали себе один день отдыха перед отъездом. Конечно, я воспользовался этим, чтобы понырять.

* * *

Смена диспозиции: Тинь, горнолыжный курорт.

Термический шок был сильнейший. Погода –10 °C, а город под двухметровым слоем снега.

Мы сменили наши пироги на ратраки, чтобы подогнать снаряжение к маленькому озеру, расположенному над городом.

Художник-декоратор установил там несколько деревянных бараков и перуанский тотем. Именно там Жак Майоль совершит свои погружения под лед – настоящий Жак Майоль действительно погружался в Перу под лед. Когда выяснилось, как мучительно организовывать эти лже-погружения, я представил себе, каким адом для настоящего Майоля были настоящие погружения.

Для подводных планов мы вернулись к большому озеру Тинь. Это было проще. Мы проделали две проруби во льду с помощью бензопилы. Жан-Марк должен был спуститься в одну и, двигаясь вдоль ледяного панциря в течение тридцати секунд, выбраться из второй проруби.

Маркус и Марко в аквалангах обеспечивали безопасность, вне поля камеры. Мы намазали тело Жан-Марка толстым слоем жира перед тем как он надел комбинезон. Вода была около +1 °C. Жан-Марк сосредоточился. Я погрузился под воду, чтобы занять свое место с камерой. Мой ассистент, опустив палку в прорубь, дал знать, что актер вот-вот появится.

Мотор. Жан-Марк нырнул под лед, в замерзшую воду.

Я замер возле камеры. Он был прост, изящен и касался ледяного потолка, словно гладил зеркало. Дубль получился прекрасный, но он двигался слишком быстро. Я попросил сделать еще один дубль. Жан-Марк попросил извинения и во втором дубле двигался медленнее. Получилось лучше, но я попросил сделать третий, еще медленнее и еще чувственнее. Мне нужно было, чтобы он двигался так, словно вода была теплой.

Жан-Марк сделал третий дубль, элегантно и грациозно. Все-таки я бы хотел сделать еще один, но, подойдя к проруби, я посмотрел на Жан-Марка, который дрожал от холода, стоя во льду. Лицо у него было синим, а губы – фиолетовыми. У него даже глаза побелели от холода.

– Последний дубль был просто супер! Конец смены! – сказал я с улыбкой.

Во взгляде Жан-Марка я прочел глубокое облегчение, и костюмерши тут же набросили ему на плечи тонны одеял. Это был единственный раз во время съемок, когда я отказался от своего намерения.

При съемках фильма всегда есть одна сцена, которую ты постоянно ставишь в план и которую по разным причинам постоянно отодвигаешь. В «Голубой бездне» это была сцена, в которой Жак и Энцо пьют шампанское на дне бассейна. Мы должны были ее снять в Таормине, в настоящем бассейне отеля, но не успели. Потом собирались снять в Париже, потом в отеле Лимы.

Мы сняли ее в последний день съемок, в бассейне в Валь-д’Изер при –15 °C. Риши нагрел бассейн и расчистил вокруг него тонны снега.

Жан и Жан-Марк прыгнули в воду в вечерних костюмах. Задержав дыхание, Энцо открыл бутылку шампанского и выпил со своим другом. План длился две минуты. Я снимал их с особым чувством.

Они выпили за дружбу, но также и за окончание съемок, так как это был последний план. Двадцать две смены съемок на суше. Двадцать четыре смены подводных съемок. Девять месяцев невероятного приключения, во время которого жизнь постоянно сталкивалась со смертью. Фильм о моем детстве. О моей жизни. Я снимал этих двух психов, которые пили под водой шампанское, и готов был оставаться там с моей камерой целую вечность.

Я еще толком не знал, кто я, но теперь знал, что я сделал. Я выбил в камне свое имя, и время не сможет его стереть. Наконец-то я чувствовал, что я существую.

– 22 –

1988

В то время цифрового монтажа не существовало. Пленку монтировали вручную, и на это уходила уйма времени. Мы обосновались в SIS, верность обязывает. Там были все те же придурки с претензиями, которые корчили при виде меня рожи, и те же стажеры, которые дрались за столы, чтобы зарезервировать их для своих мэтров.

Я сидел взаперти в своей монтажной все двадцать четыре часа в сутки. Мы были в страшной спешке, так как нам сказали, что нашим фильмом будет открываться Каннский фестиваль. Нам оставалось полгода, чтобы все закончить. Съемки и монтаж – две разные реальности. Все снятые планы я находил божественными, но, как только их монтировал, они утрачивали весь свой шарм. Я чувствовал себя потерянным, мне казалось, что у меня ничего не получается. Мне просто нужно было к этому привыкнуть. Это как с музыкальным альбомом, впечатление от первого прослушивания никогда не бывает полноценным. Надо привыкнуть к музыке, к новому звучанию и новому языку.

Для фильма времени требуется больше, и у меня первые три месяца в желудке словно ком стоял. Эрик тоже был весь на нервах. Он ждал смонтированной версии, а работа у меня все не шла. Наконец я показал ему первое длительное погружение Майоля, чтобы он мог приступить. Я ему показал эпизод на большом экране. У него глаза были полны слез. Сцена его потрясла. Он даже засомневался, сможет ли оказаться на высоте.

Я впервые увидел эмоциональную реакцию на фильм. Это был волшебный миг, маленькое чудо. Словно нечто исходило от пленки и затрагивало сердца людей. Забавно, что, несмотря на все усилия и тысячи часов нашей общей работы, в конце концов оставалось что-то, что от нас ускользало. Не мы управляли конечной эмоцией, а зритель. Мы, с энергией, мужеством и смирением, стремились приблизиться к истине. Но никогда ею не обладали, она была у тех, кто смотрел.

Мы остаемся поварами, что стоят у своих печей, а вы, зрители, всегда будете теми, кто дегустирует. И это прекрасно.

Наконец была смонтирована сцена с дельфинами. Я ждал ее несколько месяцев. Мы решили устроить небольшой показ, чтобы это отпраздновать. В качестве условной музыки я поставил песню группы «U 2». Я устроился поудобнее и заново прожил всю сцену. Слезы катились по моим щекам.

Это было счастье – видеть моих лучших друзей на большом экране. Я испытывал ностальгию по съемкам, которые стали воспоминанием. Ностальгию по моему детству. Все, что я видел, вызывало у меня сильнейшие эмоции.

Зажегся свет. Я быстро вытер слезы и обернулся к монтажной группе.

– Ну как? – гордо спросил я, нисколько не сомневаясь в их реакции.

Но увидел замкнутые, смущенные лица.

– Ну и что происходит? – забеспокоился я.

Наш монтажер смотрел куда-то в пол, остальные разглядывали потолок.

Повисла напряженная тишина. Наконец слово взяла ассистентка монтажера, которая была постарше остальных (ей было тридцать!).

– Люк, мы все тоже очень любим дельфинов, но сцена получилась затянутая.

– Что?! Да нисколько! Эмоция идет из глубины! Времени совсем не замечаешь! Это длится всего три минуты! – забормотал я.

Я задыхался от их предательства и бился, как пес, который хочет содрать с лапы повязку.

– Сцена длится девять тридцать, это слишком долго, – ответила мне ассистентка так спокойно, что мне захотелось ее убить.

Я автоматически переключился в режим цыпленка Калимеро.

– Окей, фильм слишком длинный, и я могу его порезать везде, где скажете, но только не эту сцену. Она чудесная. В ней вся моя жизнь, на экране. Даже не просите меня об этом, пожалуйста.

Воцарилась тишина, все внезапно испытали страстный интерес к своей обуви.

У кино есть два врага – эгоизм и удовольствие. Мы никогда не должны забывать об этом, если хотим иметь шанс на успех.

Чтобы снять фильм, требуется два года, и достаточно двух минут, чтобы его испортить. В конечном варианте сцена с дельфинами длится минуту сорок секунд.

* * *

Каннский фестиваль приближался, а фильм далеко еще не был готов.

Эрик Серра начал выдавать первые фрагменты. Начальные титры были волшебные. Это вкусно пахло. Нужно было всего лишь сократить фильм, который длился три часа, даже после сокращения сцены с дельфинами.

Бывшая журналистка на Радио 7, та единственная, что приняла меня в Авориазе, стала главным редактором «Премьеры», в то время как пресловутый Маркез Позито взялся редактировать конкурирующий журнал «Студио магазин».

Их слоган о многом говорил: «То, что останется от кино».

Более претенциозных свет не носит. Очередные священники, которые взялись объяснять, как следует говорить с Богом.

Поскольку я не мог показать фильм руководству «Премьеры» целиком, я показал им одну бабину. Они выпали в осадок.

«Премьера» вышла с дельфином на обложке и слоганом, сколь чудесным, столь и забавным: «Звезда Канн – дельфин».

В монтажной темп еще ускорился. Мы работали семь дней из семи, и я спал всего несколько часов, иногда прямо на месте. Я был в состоянии сильнейшего стресса и усталости, и кончилось дело тем, что грохнулся в обморок.

Врач сделал мне укол и велел на месяц прервать работу. Я спросил у него, чем бы я, по его мнению, мог эти четыре недели заниматься. И пообещал после непременно отдохнуть.

Он дал мне средство, предназначенное для лошадей.

– Помимо этого есть еще кокаин, но я не по этой статье, – сказал он мне с ехидным юмором.

Открытие фестиваля и выход фильма тревожили меня, но меньше, чем перспектива очередной операции Жюльетт. Прошло уже десять месяцев. Ей предстояло снова вернуться на операционный стол.

Хирург сверился со своим календарем в поисках даты. Я почувствовал, что небо снова сыграет со мной в злую игру. Я был в том уверен. Хирург провел пальцем по календарю.

– Посмотрим… это будет… десятого, – сказал он с облегчением.

Десятого мая. В день открытия Каннского фестиваля. В день, когда будет представлена «Голубая бездна». Я побелел.

– Десятого вас устроит? – спросил он.

У меня было такое чувство, что небо забавлялось со мной и играло с моими нервами как с клубком шерсти, но для меня не могло быть и речи о том, чтобы противопоставить мою дочь и мой фильм.

– Десятое? Превосходно! – ответил я надтреснутым голосом.

Но хирург был умен, он явственно почувствовал, что что-то не так.

– Видите ли, я назвал десятое число, но точно так же мог бы назвать одиннадцатое или двенадцатое. Это мало что меняет. У вас что-то назначено на десятое?

Я не смел признаться. Я боялся нарушить порядок вещей, боялся, что моя дочь будет потом злиться на меня, что я предпочел ей мой фильм. Я упорствовал, но доктор настаивал и в конце концов вырвал у меня правду.

– Дело в том… мой фильм будет показан на открытии Каннского фестиваля, – наконец тихо признался я дрогнувшим голосом.

– Двенадцатого будет в самый раз! – бодро ответил он.

Я понял, что эти сорок восемь часов, с 10-го по 12-е, будут очень насыщенными.

Магали, главная костюмерша, заставила нас заказать себе красивые синие костюмы. Для Жан-Марка, Жана и меня. Розанна собиралась надеть маленькое парусиновое платье. Пресса уже требовала показать ей фильм, но он все еще не был закончен, и я отказывался его демонстрировать. Пресс-атташе сообщил мне о том напряжении, которое воцарилось во всей киношной тусовке. Пуавр д’Арвор[73] требовал показать ему фильм, «Либерасьон» чувствовала себя униженной, а Беверини из ТФ1 вообще пообещал отомстить.

Почему уже теперь было столько ненависти? Потому, что журнал «Премьера» только что вышел с дельфином на обложке и заголовком, утверждавшим, что звездой Канн будет именно дельфин. Как мы посмели?! Только хранители Храма могут решать подобные вещи. Только пресса может решать вопросы жизни и смерти. За кого он себя выдает? За Наполеона, который сам себя короновал?

Натиск был столь мощным, что пресс-атташе оказался на грани нервного срыва. Со свойственной мне наивностью я решил обратиться к журналистам с письмом. Я извинился за то, что не показал прессе фильм заранее, объяснив, что он еще не готов и что я предпочел бы, чтобы они открыли его для себя на гигантском экране дворца, а не в крошечном зале для прессы.

Естественно, меня неправильно поняли, и никто не поверил в мою искренность. Меня представили королем маркетинга, который придумал такую необычную уловку, и все были убеждены, что «Премьера» ни за что не вышла бы с такой обложкой, если бы редакция не посмотрела фильм целиком. Обычно так и бывало, но не на этот раз.

Оставалось лишь надеяться, что фильм успокоит разгоряченные умы.

В лаборатории наконец была готова копия. Мы начали ее тестировать в большом зале около двух часов ночи. Картинка была великолепная. Звук идеальный. 9:30 утра. Первый показ прессе. В Большом дворце.

Я сидел напротив, в глубине бара отеля «Мажестик» и грыз ногти. О том, чтобы приблизиться к дворцу, не могло быть и речи. У меня было ощущение, будто я заново переживаю историю с показом «Последней битвы» в Авориазе, когда мы с Пьером сидели в глубине бара и со сведенным от волнения животом считали наши долги.

До меня стали доходить первые слухи. Фильм освистали. Зашикали. Слух о катастрофе наполнил Круазетт, словно туман, предвещающий погибель. Я уже видел смеющихся людей, иные не осмеливались встретиться со мной взглядом, кто-то просто ушел.

Провалиться в Каннах – это все равно что подцепить чуму.

Я столкнулся с журналистом Анри Беаром, прежде работавшим в «Премьере». Это он вручал мне приз кинокритиков в Авориазе. Я знал, что он скажет мне правду.

– Ну, в общем, неудача, неудача! Такое со всеми случается. Ты сделаешь лучше в следующий раз, – немного смущенно бросил он.

И это все, что осталось от нескольких лет работы? От сотен часов, проведенных под водой? Я чувствовал себя опустошенным. Лишенным опор. Даже близкие отдалились от меня, будто я оказался радиоактивным. Это был момент невероятной жестокости. Я никогда не смогу его забыть. Мне хотелось исчезнуть, пересечь Круазетт, броситься в море и навсегда уплыть с дельфинами, единственными, кто меня понимал.

Но моя Голгофа еще не закончилась. Мне нужно было дождаться 12-го числа и операции Жюльетт.

Я взял себя в руки, плеснув в лицо водой, и отправился на пресс-конференцию.

Атмосфера была напряженной. Никто не интересовался проигравшим. Вопросы были известны заранее, ответы тоже.

Они совершенно не касались самого фильма. Нельзя приезжать в Канны с красивыми физиономиями, короткой стрижкой, дельфинами и прекрасной музыкой. Надо приезжать с «Калашниковым» и в черных очках. Мы здесь не для того, чтобы любить, а для того, чтобы убивать.

В 13 часов я смотрел новостной выпуск ТФ1, в котором Ален Беверини линчевал Розанну, как, собственно, и ожидалось.

– У этого фильма нет сценария и тем более режиссера, – в возбуждении от собственной маленькой власти брызгал он слюной.

Бедная Розанна ничего не понимала, тем более что перевод она слышала в наушнике с большим опозданием.

Жиль Жакоб, почетный президент фестиваля, вступился за нее, так же, как и за фильм, и классно навалял Беверини.

Власть все извращает. Если лишить меня моей, мне останется немного таланта и несколько фильмов. В тот день, когда Ален Беверини лишился своей, он сделался тем, чем был на самом деле, – посредственностью.

В 19 часов мы поднялись по красной ковровой дорожке на вечерний показ, в красивых синих костюмах и со сведенными от волнения животами.

Всего каких-то десять лет назад я прятал свою военную форму в камере хранения на Каннском вокзале. И вот мой фильм открывает фестиваль. Двенадцать лет назад я уехал из Куломье с номером «Премьеры» под мышкой. И вот мой фильм попал на его обложку.

Десять лет назад я впервые увидел картинки с Жаком Майолем, и вот ему посвящен целый фильм. Двадцать лет назад дельфин спас мне жизнь, подарив немного ласки, которой мне так не хватало. И вот он стал звездой Каннского фестиваля. Я чувствовал себя оскорбленным, истерзанным, униженным, но не могло быть и речи, чтобы я навсегда испортил это прекрасное мгновение, поднимаясь по этим ступенькам. Однако с утра фестиваль полнился слухами, и вечерняя публика немного нервничала. У меня было два часа двадцать минут, чтобы дать им расслабиться.

Начался показ. Розанна держала меня за руку с одной стороны, Жан Рено – с другой. Три тысячи шестьсот пингвинов пришли посмотреть приключения в «Голубой бездне». Музыка Эрика Серра. Черно-белые кадры. Маленький босоногий Жак бежит по утесам Аморгоса. До того момента все шло хорошо. Публика расслабилась. Совершенно неожиданно в нижней части изображения я увидел полоску следующего изображения, как будто пленка поднялась к потолку. Это было незначительно, но постепенно все усугубилось, и через пять минут мы уже видели верхнюю часть следующей картины. Пот выступил у меня на лбу.

– Кадр!!! – крикнул кто-то в зале.

Внезапно я заметил человека в костюме, который пробирался по моему ряду прямо ко мне.

– Мсье Бессон, у нас небольшая проблема. Боковой зажим проектора номер один не работает, и изображение поднимается, – прошептал он мне на ухо. – В настоящий момент у меня есть парень, который зажимает его пальцем, но это больно, и он долго не продержится. Так что мы либо остановим показ, чтобы произвести ремонт, либо оставим все как есть.

Я не знал, что такого совершил, почему небеса постоянно так испытывают меня.

Не знал, за что мне приходится платить. У меня раскалывалась от всего этого голова, но прежде чем ответить на глобальные вопросы, мне следовало дать ответ на текущие.

– Я сейчас пришлю вам пятерых своих коллег, которые будут держать зажим до конца фильма, – уверенно сказал я.

– Окей, – ответил он, как солдат, довольный, что обо всем доложил старшему по званию.

Я прошелся по залу и собрал пятерых своих товарищей, которые сидели в разных местах, и киномеханик проводил их в проекторскую.

Через несколько минут, которые показались мне вечностью, изображение восстановилось. Весь остаток фильма я провел в поту, каждые пять минут отслеживая тот момент, когда палец одного моего товарища сменял палец другого. Показ превратился в ад. Это было как если бы я провел два часа с раскрытой пастью у дантиста.

Конец фильма я воспринял как облегчение и, вопреки ожиданиям, мы заслужили долгую овацию. Публика аплодировала стоя. Она посмотрела фильм. Мой фильм. Там, где я видел только палец на зажиме, они увидели Жака и Энцо, Джоану и дельфинов. Я даже увидел несколько заплаканных лиц. Напряжение спало. Утренний показ для прессы был катастрофой, вечерний – счастьем. Те, кто снимает фильмы, и те, кто их смотрит, определенно относятся к одному и тому же лагерю.

Следующий день был днем циников.

«Французский фильм» опубликовал таблицу мнений критиков. Двадцать кинокритиков каждый день давали оценки фильмам.

Они ставили от одной звезды до четырех и «пальмовой ветви», которая отводилась для шедевров.

«Голубая бездна» получила единогласный «ноль».

Фильм получил такую оценку впервые в истории фестиваля. Пресса была единодушна. «Голубая бездна» – это дерьмо.

Эта благая весть пришлась на наш пресс-день. Нам предстояли двадцать пять интервью, в соответствующем настроении. На первое я пришел с Жаном Рено. Мы совершенно пали духом, но цеплялись за воспоминания о вечернем показе. Журналистка опоздала. Она сообщила, что опечалена. Правда, мы два года ничего не снимали, поэтому все так и получилось.

У нее на шее болтались двадцать пять пропусков на все фильмы и все вечеринки. Это естественно, ведь она отвечала за раздел культуры в журнале «7 дней».

– Итак, у меня не было времени посмотреть фильм, но я хочу задать вам несколько вопросов.

Начало вышло совсем плохое. Мы были не в том настроении, чтобы сносить оскорбления. Свою дозу мы уже получили.

– Первый вопрос: итак, Жан-Люк Бюиссон, какое у вас впечатление от того, что ваш первый фильм открыл Каннский фестиваль?

Мы с Жаном потеряли дар речи. Может, где-то есть скрытая камера, и это розыгрыш? Но журналистка со спокойной совестью ожидала ответа. Я любезно поправил ее ошибки и уточнил, что «Голубая бездна» – мой третий фильм.

– Ах! Значит, «Подземка» – ваш фильм? – спросила она с ехидной улыбкой.

Впрочем, о «Последней битве» она никогда не слышала.

Должно быть, ее назначили на отдел культуры две минуты назад, другого объяснения я не находил.

– А вы, Жан Рено? Итак, вы сыграли вашу первую роль в кино. А чем вы до этого занимались?

Она немного перегнула палку, и я видел, что мой Жан напрягся, как тетива у лука. Это могло ей дорого обойтись. Жан встал, распрямил плечи и принялся орать, как древний глашатай.

На журналистку обрушился шквал оскорблений и плевков.

В таких ситуациях Жан бывает неуправляем.

Журналистка сжалась в комочек, как мышь, обезумевшая от трубных звуков слона. Кончилось тем, что она собрала вещички и выскочила из помещения со слезами на глазах.

Жан расхаживал взад и вперед, как боксер на ринге после победы нокаутом.

– Блин, отлично получилось! – бросил он наконец.

Мы расхохотались. В самом деле, было приятно выпустить пар, который накапливался на протяжении нескольких недель.

Остальные интервью никаких впечатлений не оставили. Половина журналистов не видела фильм, вторая половина упивалась нашим премьерным провалом.

Стали известны первые цифры. Посещаемость была не очень хорошей. Примерно вполовину меньше, чем на «Подземке». Волна, которую подняли средства массовой информации, была такой мощной, что реально отпугивала людей. Нужно было принять очевидное. Фильм полностью провалился. «Гомон» был в дерьме, а я – мертв.

Именно с этими хорошими новостями я вернулся в Париж, чтобы проводить Жюльетт в университетский госпиталь Некера. Мы отвезли ее в операционную в 11 часов. Операция должна была продлиться примерно два часа. Я отправился бродить по окрестностям, сделав вид, будто собираюсь что-то купить. Никаких желаний у меня на самом деле не было. Я прокручивал в голове прошедшие годы.

Отсутствующие родители. Скромные достижения в школе. Любовь к морю, которая сподвигла меня снять фильм, ознаменовавший мой провал. И небо, которое так смеется надо мной, что даже угрожает отнять жизнь у моей дочери.

Я не знал, за что плачу. Не знал, что я не так сделал.

Никогда в жизни я не чувствовал себя таким потерянным.

Но небо не может быть столь жестоким, это невозможно. Должна же быть какая-то причина и хотя бы малейшая надежда. Не может весь мир принадлежать циникам. Мой разум взбунтовался, а воображение доделало остальное, и я снова отправился в то единственное место, где чувствовал себя защищенным. В мой собственный мир, тот, в котором присутствует логика, в котором воздается за добро, в котором можно обращаться к небу и просить его об одолжении, одном-единственном.

Я хочу, чтобы Жюльетт выжила. Это все, о чем я прошу всех этих богов, что сидят за столом и смотрят на меня.

Через четыре часа Жюльетт была все еще в операционной. Я поймал в коридоре врача. Жюльетт перевезли в другую операционную.

– Почему ее перевезли в другую операционную? – с беспокойством спросил я.

– Не знаю, но это обычно недобрый знак, – ответил мне этот придурок, на тысячу баллов проваливший экзамен по психологии.

Во мне поднялась ярость. Ничто меня больше не сдерживало. Я уже не был вполне человеком.

Я схватил его за ворот с силой гориллы.

– Я жду мою дочку, поэтому ты сейчас пойдешь и все разузнаешь, а потом вернешься сюда! – сказал я, стиснув зубы.

Я утратил человеческую сущность. Я был теперь всего лишь комком нервов. Без кожи. Без души. Моя жизнь зависела от жизни Жюльетт.

Через пять часов хирург вышел из операционной. Он был с голым торсом, весь в поту.

– Сожалею, получилось немного долго. Все хорошо. Я сейчас оденусь и через пять минут подойду, – сказал он через маску.

Через несколько мгновений он сел за свой стол и достал листок бумаги. Нарисовал сердце и принялся объяснять, что делал в ходе операции.

– Ну вот, это сердце, видите? Итак, я удалил вот эту артерию, ту, которая нас беспокоила с самого начала. На ее место я установил другую, девятого размера. С этой все уже будет в порядке. Пока я был там, я подкорректировал клапаны, здесь и здесь. И операция завершена!

Он говорил как сантехник, гордящийся своей работой. Я не осмеливался задать единственный интересовавший меня вопрос.

– Но… Это означает, что… она будет жить? – сдавленным от волнения голосом наконец прошептал я.

– Она не сможет выступать на олимпийских играх в метании молота, но во всем остальном у нее нет ограничений, и лет восемьдесят я ей гарантирую, – с юмором ответил он.

Напряжение мгновенно спало. Я раскачивался, как воздушный шар, как ледяная глыба, упавшая в океан. Слезы лились сами собой, и я ничего не мог с ними поделать. Да и зачем: это не были слезы горя. Жюльетт будет жить. Остальное не имело никакого значения. Я больше ничего не просил на все предстоящие Рождества моей жизни. Только это. Чтобы она жила. Я все еще не знал, существует ли Бог, но на всякий случай поблагодарил Его, так как Он впервые меня услышал.

Однажды Жюльетт сможет увидеть «Голубую бездну», которую я ей посвятил.

Я был весь опутан долгами, мой фильм потерпел фиаско, мое сердце было разбито, но Жюльетт жива. Это главное.

Вечером я лег спать, но никак не мог заснуть. Я пытался во всем разобраться, как бы подвести итог своим первым тридцати годам. Они были во многом катастрофичны, но я был еще жив, а это уже неплохо.

– Если бы тебе пришлось заново снимать «Голубую бездну», ты бы сделал ее такой же?

Я долго над этим размышлял. От души, без лжи, на том интеллектуальном уровне, которым в тот момент обладал. Я чувствовал, что сделал все, что мог, поэтому ответ был:

– Да, я сделал бы точно такой же фильм.

– А раз ты в ладу с самим собой – тогда спи, – сказал мне тихий голос.

Я отвечал за фильм, а не за его успех или неудачу. Только за фильм. Ты хотел снимать кино? Ты его снимаешь. Так что заткни пасть и заранее скажи за все спасибо. Эти волшебные слова развязали все узлы у меня в животе, и через пять минут я уснул сном младенца.

На следующий день посещаемость немного улучшилась, и молодежь начала назначать свидания в «Гран-Рексе», самом большом кинотеатре Парижа.

День за днем, несмотря на ужасную прессу, зрители заполняли залы. Они в конце концов приняли фильм и защищали его от нападок. Фильм оставался на афишах шестьдесят недель и собрал почти десять миллионов зрителей. «Голубая бездна» стала социальным феноменом и позднее ее назвали фильмом десятилетия.

* * *

Мне было 29 лет. Отныне ничто уже не будет прежним в моей жизни. Успех и деньги были факторами, по-прежнему мне неизвестными, с которыми в будущем я научусь справляться. Границы моего мира расширятся, но друзей станет меньше, а врагов – больше.

Однако покуда в морской синеве я могу встретить дельфина, который одарит меня своей улыбкой, все будет хорошо.

У моей жены.

У моих детей.

У моих родителей.

Примечания

1

«Эктахром» – слайдовая фотопленка, которую компания «Кодак» производила с начала 1940-х годов. Здесь и далее – Прим. пер.

2

Санте – ныне единственная расположенная непосредственно в Париже (в XIV административном округе) тюрьма; построена в 1867 году.

3

Би-боп – джазовый стиль, сложившийся в начале – середине 1940-х годов, для которого характерен быстрый темп и сложные импровизации.

4

В квартале Аль (Les Halles) в центре Парижа с XI века существовал гигантский рынок, так называемое «Чрево Парижа» (по одноименному роману Эмиля Золя), с построенными в XIX веке торговыми рядами из стекла и металла; с 1970-х годов здесь располагается грандиозный торговый центр.

5

Во французском языке эти слова созвучны: «merde» (дерьмо) и «merle» (дрозд).

6

«Клуб Мед» (Club Med) – туристическая компания, которая владеет курортными квартирными домами по всему миру.

7

Автор имеет в виду Югославию; Хорватии тогда как государства не существовало.

8

На французских горнолыжных курортах дети учатся кататься на лыжах в группах с инструктором. Откатав свои часы, они переходят на следующий уровень; всего их семь: новичок (первые шаги на снегу), медвежонок на лыжах (начинающие), снежинка на лыжах (контроль скорости), первая звезда (первые виражи), вторая звезда (управление виражами), третья звезда (стремительный спуск), бронзовая звезда (готов к соревнованиям).

9

Значок с изображением серны обозначает уровни слалома в горных лыжах; после спуска инструктора его время считается базовым; чтобы получить «медаль», нужно спуститься с такой же скоростью. Разница в процентах соответствует уровням (от низшего к высшему): козленок, бронзовая серна, серебряная серна, золотисто-серебряная серна, золотая серна.

10

«Бен-Гур» («Ben-Hur») – фильм по библейским мотивам, снятый режиссером Уильямом Уайлером в 1959 году; удостоен «Оскара» в 11 номинациях.

11

Во Франции в школьных столовых обеды отличаются разнообразием, состоят из нескольких блюд и включают свежий хлеб, сыры, мясо, рыбу, сезонные фрукты и овощи; единственным напитком, который подают при этом учащимся, является вода; обед длится два часа.

12

Пимпренель, Николя и Плюшевый Мишка – персонажи популярной в 1960-е годы во Франции детской телепередачи, аналога «Спокойной ночи, малыши».

13

Имеется в виду главный герой полицейского триллера Дона Сигела «Грязный Гарри» («Dirty Harry», 1971), которого сыграл Клинт Иствуд.

14

«Хороший, плохой, злой» («Il buono, il brutto, il cattivo», 1966) – эпический вестерн Серджио Леоне с участием Клинта Иствуда. Съемки проходили в Италии и Испании; фильм был успешен как в итальянском, так и в американском прокате.

15

Нумерация начинается во Франции не с первого, а с шестого класса. В 11 лет школьники идут в шестой класс, затем в пятый и так до третьего класса, то есть до 14 лет. В России это соответствует обучению с 5-го по 9-й. После третьего класса французский школьник может пойти в профессиональное училище или остаться в школе и получить полное среднее образование. В таком случае он продолжает обучение уже в лицее, где учатся три года: во втором классе, в первом классе и в выпускном.

16

Марсупилами – вымышленное животное, которое обитает в джунглях Амазонки на территории вымышленной страны Паломбии; рост животного около метра, окрас – желтый с черными пятнами.

17

«Филемон» («Philémon») – серия франко-бельгийских комиксов, созданных французским художником Фредом.

18

Мульфильм режиссера Вольфганга Райтермана по «Книге джунглей» Р. Киплинга, известной в советское время под названием «Маугли»; вышел в 1967 году.

19

В течение многих лет среда во французских школах была выходным днем, пока в 2014 году во Франции не ввели новый режим обучения.

20

Фосбери-флоп (fosbury flop) – техника прыжка в высоту, разработанная американским прыгуном чемпионом Олимпийских игр 1968 года Диком Фосбери; ныне эту технику используют подавляющее большинство спортсменов.

21

Здание универмага «Прентам» («Printemps») в Париже – красивое сооружение в стиле ар-нуво с зеркальным куполом и великолепно оформленными витринами. Торговый пассаж «Галери Лафайет» («Galeries Lafayetteѕ») – достопримечательность Парижа, особенно великолепная в канун Рождества.

22

«2001 год: Космическая одиссея» («2001: A Space Odyssey», 1968) – культовый научно-фантастический фильм Стэнли Кубрика, ставший вехой в развитии мирового кинематографа.

23

Колледж среднего образования – тип учебного заведения, существовавший во Франции с 1963 по 1979 год; был создан на основе выпускных классов, начальных классов средней школы и общеобразовательных колледжей.

24

«Рено Твинго» («Renault Twingo») – городской автомобиль особо малого класса.

25

ГРАК (GRAC) – марка гоночного автомобиля; ее создатели: Серж Гранжон, Жан-Пьер Рош, Серж Азиосманоф и Андре Кромен; название марки – аббревиатура, образованная от первых букв их фамилий.

26

Зуав – алжирский солдат во французской армии; зуавов отличала необычайно яркая униформа, короткие куртки, шаровары и головные уборы восточного типа, например, турецкие фески.

27

Петанк – провансальская игра, заключающаяся в том, что две команды на площадке размером 15×4 метра по очереди бросают металлические шары, стараясь положить свой шар как можно ближе к маленькому деревянному шару – кошонету; при броске игрок не должен отрывать пятки от земли, пока шар не упадет.

28

Бернар-Анри Леви (Bernard-Henri Lévy, р. 1948) – политический журналист, философ и писатель.

29

«Bitches Brew»(«Ведьмино зелье») – двойной альбом, вышедший в 1970 году.

30

«Weather Report» («Прогноз погоды») – альбом вышел в 1971 году.

31

Гиньоль – кукла ярмарочного театра перчаточного типа, появившаяся в Лионе в конце XVIII – начале XIX века.

32

После brevet – эквивалента нашего неполного среднего образования – французские школьники либо получают полное среднее образование, либо уходят в специализированные классы, нечто вроде ПТУ; этот выбор обязан сделать каждый. Многие выбирают специализированные классы, так как, окончив их, можно уже начать работать по специальности. В школе имеется специалист, к которому обращаются школьник или его родители, если он сам не может определиться с выбором.

33

Тото (1898–1967) – итальянский комик, имя при рождении – Антонио Винченцо Стефано Клементе; играл в театрах и варьете; снялся более чем в ста фильмах.

34

Во Франции 20-балльная система оценок; для того чтобы сдать экзамен, нужно набрать 10 баллов.

35

«Европ Ассистанс» («Europe Assistance») – французский холдинг, принадлежащий крупнейшей страховой группе Европы Assicurazioni Generali и осуществляющий страхование путешественников.

36

«Тихий день начинается», 1979, Индия.

37

Филипп Клэр (р. 1930) и Жерар Ури (1919–2006) – французские режиссеры-комедиографы; среди фильмов Жерара Ури – суперпопулярные в СССР «Разиня» (1964), «Большая прогулка» (1966).

38

Коста-Гаврас (Константинос Гаврас, р. 1930) – греческий и французский режиссер, автор фильмов на острые политические темы; «Дзета» – политический детектив с Жаном Луи Трентиньяном и Жаком Перреном в главных ролях.

39

Тайгер Вудс (р. 1975) – американский гольфист, 15-кратный победитель турниров «Мэйджор»; выиграл 80 турниров PGA Тура и 40 турниров Европейского тура. Кедди – помощник игрока в гольф.

40

ГСА (AGS) – Гонфаронские спортивные автомобили; команда, участвовавшая во многих знаменитых гонках, в том числе в «Формуле-1»; аббревиатурой AGS назывались популярные спортивные автомобили; первый такой автомобиль был изготовлен в 1978 году для гонок «Формулы-2».

41

«Призюник» («Prisunic») – сеть универсальных магазинов эконом-класса, созданная в 1931 году; это магазины одной цены; видимо, ассортимент в ту эпоху был очень ограничен, и чипсы там не продавали.

42

«Фло» (FLO) – сеть ресторанов-брассерий; ресторан-брассерия – двухуровневый ресторанный комплекс, включающий в себя три банкетных зала, зал караоке, премиум-ресторан, пивной ресторан, концертную площадку, танцпол, конференц-зал и бесплатную парковку.

43

«Реко и Фриго» («Récho et Frigo») – популярные телепередачи с участием двух клоунов, братьев Пьера и Марка Жоливе (1978).

44

«Свободный Человек, любить ты будешь Море» («Homme libre, toujours tu chériras la mer!») – строка из стихотворения Шарля Бодлера. Перев. Вяч. Иванова.

45

Курсы Флорана (Cours Florent) – частная школа драматического искусства в девятнадцатом округе Парижа.

46

«Загорелые на лыжах» («Les bronzés font du ski», 1979) – комедия режиссера Патриса Леконта.

47

Льюис Хэмилтон (Lewis Carl Davidson Hamilton, р. 1985) – выдающийся британский автогонщик, шестикратный чемпион мира.

48

VFX–Visual Effects, визуальные эффекты – совмещение с помощью компьютера видео, снятого на камеру (Live Action Footage) с объектами, созданными в компьютерных программах (CGI) при монтаже фильма или клипа.

49

ILM – VFX-устройство, изобретенное Джорджем Лукасом. Прим. авт.

50

«Ситэ-дю-Синема» («La Cité du cinéma») – инновационный кинокомплекс, созданный при поддержке государства и частных компаний по предложению и концепции Люка Бессона.

51

Национальный совет по бухгалтерии – независимая общественная организация, созданная в 1957 году и разрабатывающая бухгалтерское законодательство; консультативный орган при Министерстве экономики, финансов и промышленности.

52

RCA Records – один из звукозаписывающих лейблов компании Sony Music Entertainment.

53

SIS – Société de fabrication des bandes son et mixage des films, компания по изготовлению звуковых лент и миксажу.

54

Долби Стерео (Dolby Stereo) – технология кодирования звуковой дорожки к фильмам, предложенная в 1976 году американской компанией Dolby Laboratories; эта технология позволяет кодировать четыре канала, записанные на двух звуковых дорожках, имеющихся на кинопленке.

55

Ив Мурузи (1942–1998) – французский теле- и радиожурналист; с 1975-го по 1988 год вел на ТФ1 полуденную новостную передачу и был одним из самых популярных телеведущих того времени.

56

Речь идет о крупнейшем шпионском скандале 1983 года, когда из Франции были высланы 47 сотрудников советского посольства, обвиненных в шпионаже.

57

Игра слов: Лурд (Lourdes) – город в департаменте Верхние Пиренеи; «lourde» – значит «глухой»; произносятся оба слова одинаково.

58

«Чао, паяц» («Tchao Pantin», 1983) – фильм Клода Берри по одноименному роману Алена Пажа; обладатель пяти «Сезаров»; Ришар Анконина получил «Сезара» за лучшую мужскую роль второго плана.

59

Бернар Пиво (Bernard Pivot, р. 1935) – французский тележурналист и репортер; с 1974-го по 1989 год вел на «Франс 2» пользовавшуюся огромной популярностью передачу «Апострофы», во время которой беседовал с крупнейшими писателями современности.

60

«Зази в метро» («Zazie dans le Métro», 1960) – комедия режиссера Луи Маля по одноименному роману Раймона Кено.

61

Александр Траунер (Alexandre (Sándor) Trauner; 1906–1993) – французский кинохудожник венгерского происхождения.

62

«Дети райка» («Les Enfants du paradis», 1945) – фильм французского режиссера Марселя Карне.

63

«Бульвар Сансет» («Sunset Boulevard», 1950) – фильм-нуар американского режиссера Билли Уайлдера.

64

АОПТ (RATP) – Автономный оператор парижского транспорта (фр. Régie Autonome des Transports Parisiens) – государственная структура, управляющая общественным транспортом Парижа и его пригородов; обслуживает все линии парижского метро.

65

«Форум де Аль» (Forum des Halles) – огромный наземно-подземный торговый центр в районе Бобур.

66

«Стэдикам» («Steadicam») – переносная система стабилизации камеры для кино-видеосъемки в движении.

67

Песня «On Est Encore Là».

68

«Охотник на оленей» («The Deer Hunter», 1978) – фильм американского режиссера Майкла Чимино.

69

«Чужой» («Alien», 1979) – научно-фантастический фильм ужасов американского режиссера Ридли Скотта.

70

Терри Гиллиам (Terrence Vance «Terry» Gilliam, р. 1940) – британский кинорежиссер, актер, мультипликатор американского происхождения.

71

Жеводанский зверь – волкоподобный зверь-людоед, терроризировавший селения на севере французской провинции Жеводан (ныне департамент Лозер) в 1764–1767 годы; за это время было совершено около 250 нападений на людей, 119 из которых закончились их гибелью.

72

«Вива, Сапата!» («Viva Zapata!», 1952) – фильм Элиа Казана по сценарию Джона Стейнбека.

73

Пуавр д’Арвор (р. 1947) – журналист и писатель; один из самых авторитетных современных французских журналистов.

Content

Люк Бессон
Люк Бессон. Несносный ребенок. Автобиография

Предисловие

– 1 –

– 2 –

– 3 –

– 4 –

– 5 –

– 6 –

– 7 –

– 8 –

– 9 –

– 10 –

– 11 –

– 12 –

– 13 –

– 14 –

– 15 –

– 16 –

– 17 –

– 18 –

– 19 –

– 20 –

– 21 –

– 22 –

Примечания