Олег Игоревич Кожин

Зверинец

© Олег Кожин, текст, 2020

© Катрин Швыдова, обложка, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Зверинец

Начало презентации задерживалось уже на двадцать минут. Раздосадованный Бехтерев отчаянно тянул время, надеясь, что вот-вот подъедет фургон телестудии и взволнованная стройная девушка, как в кино, станет записывать стендап на фоне сваренной из арматуры клетки. Хотелось огласки, съемочной группы Первого канала, топовых блогеров… а жестокая реальность преподнесла ему женоподобного толстяка с блокнотиком и дешевой шариковой ручкой. Даже без фотоаппарата!

Два дня назад Бехтерев разослал пресс-релизы и лично обзвонил редакторов всех телеканалов, радиостанций, новостных сайтов и газет, даже рекламных. И вот результат – вокруг клетки крутится верный Митяй с прилипшей к ладони VHS-камерой, да еще этот незнакомый дядька с телом глубоко беременной бабы. Невысокого роста головастик в полосатом костюме строгого кроя недовольно потирал пухлые наманикюренные ручки, явно теряя терпение.

– Ну что, долго еще? – глубокое контральто журналиста куда больше подошло бы какой-нибудь грудастой красавице. – Где ваш снежный человек?

Он взмахнул перед лицом Бехтерева смятым листочком пресс-релиза, многозначительно косясь на пустую клетку. Два квадратных метра пространства, ровно расчерченного рифлеными тенями прутьев. В высоту тоже два метра. Посередине – узкая дверца с мощными петлями, громадный навесной замок, для верности перекрученный тяжелой цепью. Окажись внутри пресловутый йети, нипочем бы ему не вырваться, но единственным пленником самодельной тюрьмы была причудливо изогнутая коряга, прислоненная к дальнему углу.

– Снежный человек, значит?

Недобро косясь на Митяя, Бехтерев скрипнул зубами. Тот попытался спрятаться за видеокамерой и оттуда залопотал, оправдываясь:

– Не, Степан Антоныч, а чо?! Ты в лесу прессухи устраиваешь, а Митяй – людей приведи?! Да если б я про снежного человека не написал, вообще бы хрен кто приехал! А так – хоть этот… – Митяй кивнул на медленно закипающего журналиста. – Все ж пресса!

«Всежпресса» такого издевательства не снесла. Со словами «Ну все, с меня довольно…» журналист картинно нахлобучил кепку и пошагал прочь, к служебной «Калине», поджидающей у края поляны. Бехтерев грозно обматюгал Митяя и, задавив остатки гордости, бросился следом. Хрен с ней, с гордостью, нарастет еще. А вот если сейчас не бухнуться обиженному журналисту в ножки, тогда неизвестно, когда представится следующий шанс. СМИ, даже самые неразборчивые и желтые, давно перестали обращать на «безумного охотника» внимание. А Бехтереву нужна была огласка. Именно сейчас. Ему нужен был этот жеманный толстый чудик с глазами профессиональной ищейки.

– Постойте, прошу вас! – С трудом балансируя на осклизлой земле, Бехтерев догнал репортера и ухватил за локоть. – Да погодите же!

Тот неохотно остановился. Брезгливый взгляд прошелся по руке охотника, заставив Бехтерева устыдиться огрубевших пальцев, сбитых костяшек и давно не стриженных ногтей, улыбающихся черными каемками застарелой грязи. Он поспешно выпустил локоть.

– Вы простите Христа ради, уважаемый… э-э-э…

– Филипп Иванович, – снисходительно подсказал журналист. – Красовский.

Назвать этого холеного свиненка Филипка по имени-отчеству, да еще на «вы» или дать в зубы и послать куда подальше – вопрос даже не стоял. Еле живая гордость Бехтерева протестующе пискнула, когда на нее в очередной раз безжалостно наступили.

– Филипп Иванович, это Митяй все, самодеятель хренов, он же как лучше хотел! Нет здесь никакого снежного человека! Они здесь не водятся! Филипп Иванович, да остановитесь же вы наконец!

– А зачем? – глубокомысленно поинтересовалась удаляющаяся спина. – Снежного человека у вас нет…

– Так лешак-то есть!

Красовский остановился. В прищуренных голубых глазах, все еще недоверчиво-разочарованных, робко вспыхивали искорки зарождающегося интереса.

– Лешак! – Охотник поспешил раздуть слабые искорки до полноценных угольев. – Людей с пути сбивает, с ума сводит…

– Я прекрасно осведомлен, что значит «лешак», – перебил Красовский. – Вы мне сейчас на голубом глазу заявляете, что вон то бревно в клетке – это он самый и есть? Лешак?

– Ага!

Выпалив это идиотское «ага!», Бехтерев застыл, покорно ожидая реакции. Он был готов ко всему. Что Красовский рассмеется ему в лицо, покрутит пальцем у виска или даже залепит пощечину – в то, что Филипок способен на нормальный мужской удар, охотник не верил, – но в конце любого из этих сценариев – уйдет. Уйдет, оставив его с придурковатым Митяем и девятнадцатью годами поисков, засад, надежд, разочарований и всеобщего недоверия. Но Красовский поправил кепку и бодро кивнул:

– Что ж, давайте посмотрим, если так…

Суетливый Митяй так и ждал у клетки, обозревая бревно через залапанный видоискатель.

– …Я тоже сперва не верил, пока Степан Антоныч его не растормошил. Шустрая тварь, что твоя ракета! Кэ-э-эк бросится! Я чуть штаны со страху не намочил! Вы не смотрите, что он с виду бревно бревном…

Бехтерев поднял с земли длинную жердь, увенчанную на конце здоровенным, в полтора пальца, гвоздем, перепачканным заводской смазкой.

– Бревно – это не просто так. Внешний вид лешака – продукт тысячелетней эволюции, выработанный для охоты и безопасности. «Лешак колобродит» – слышали такое выражение? Самая распространенная история от лесных потеряшек: заблудился человек, идет-идет, выход ищет – видит, уж больно бревно знакомое! И тут же понимает, что мимо этого бревна уже раз пять прошел. Вот тогда наш потеряшка понимает, что все это время круги вокруг одного места нарезал. А на деле…

– А на деле? – повторил заинтересованный Красовский.

– Большая часть таких историй заканчивается тем, что потеряшка внезапно выходит-таки к людям. Хотя бревно говорило о том, что он все время топтался на месте. Кто с лесом накоротке не знаком, тому все кусты одинаковыми кажутся. А бревно – оно ж приметное, сразу в память западает. Вот и кажется человеку, будто кружит его какая-то сила, выйти из лесу не дает. А на самом деле это лешак идет за ним следом. Обгоняет и вновь на пути засаду устраивает. Решает, стоит нападать или нет. Лешак – тварюка осторожная.

– Так что, по-вашему получается, всем этим людям повезло? Встретились с лешаком и уцелели?

– Повезло как есть, – кивнул Бехтерев, осторожно просовывая жердь между прутьями. – Знали бы вы, сколько людей в лесах ежегодно без вести пропадает… Вы от клеточки-то отойдите…

Митяй торопливо отбежал в сторону. Филипок последовал его примеру, брезгливо изогнув пухлые губы.

– Северные народы считали, что лешаки живность пасут. Кнутами якобы гоняют стаи волков, помогая им искать пропитание. Это не совсем так. Когда добычи на всех не хватает, лешак выдворяет со своей территории хищников. Не о них заботится, а о себе. Не перегоняет он их, а преследует. А вот про кнут почти правда…

Жердь с гвоздем зависла над бревном, точно журавль с непомерно длинной шеей.

– Давай, Степан Антоныч! – Митяй утопил затертую кнопку «rec».

Журавль с размаху клюнул бревно в какую-то, видимую только ему да человеку его направившему, точку. Едва лишь острие гвоздя коснулось ее, бревно «взорвалось». Наросты, сучки и то, что казалось обломанными ветками, сохранившими остатки листвы, вытянулись в стороны, хрустя высвобождающимися сочленениями. Из центра бревна вылетел гибкий жгут, со щелчком ударивший землю в двух шагах от перепуганного журналиста. Красовский отпрыгнул назад, причем не только умудрился удержаться на размытой земле, но даже принял некое подобие боевой стойки. Крутанувшись на месте, бревно мягко упало на многочисленные лапы, в беззвучном вопле раззявило дыру с острыми щепками зубов. По-паучьи перебирая отростками, существо сделало несколько кругов по стенам и потолку, после чего рухнуло посреди клетки.

– Класс, Степан Антоныч! – довольный Митяй оттопырил большой палец. – Отменная картинка получится!

Вытаскивая наружу обломанную жердь, Бехтерев внимательно следил за Красовским. Тот не выглядел удивленным или напуганным, и это вызывало смутное чувство тревоги, природу которого охотник объяснить не мог.

– Занятно, – кивнул журналист.

– Что, и все?! Просто занятно?! – Бехтерев не скрывал разочарования.

– Давно он у вас?

Раздражение в Бехтереве отчаянно боролось с желанием высказаться. Последнее победило за явным преимуществом.

– Я почти два года его выслеживал. Вернее, как… два сезона. Лешаки зимой в спячку впадают, их тогда вообще от бревна не отличить. Под Брянском случай был, когда охотники зимой такое бревно в костер бросили. Благо не пострадал никто. Но тот мужик, у которого я историю эту записывал, до сих пор заикается. Так что, да, два сезона, с апреля по ноябрь примерно. Повадки изучал, все его тропки-дорожки выведывал, как живет, что жует… А последнюю неделю, уже после поимки, все искал, как его растормошить. Он же как понял, что попался, так сразу шлангом и прикинулся… бревном то есть. Ну а вашему брату ведь сенсаций подавай. Чтобы движение, понимаешь… а тут… расстройство сплошное, а не сенсация… так что я…

Вид безучастной физиономии Красовского окончательно сбил Бехтерева с мысли, и завершил он невпопад:

– Так из какой вы газеты, говорите?

– Я разве сказал, что я из газеты? – делано изумился Филипок.

– А как же тогда… – промямлил Бехтерев.

Все в корреспонденте теперь казалось ему подозрительным – и блуждающая улыбочка, и цепкий взгляд, проникающий, кажется, до самого скелета, и даже то, как он смял кепку в кулаке.

«Ударит, – ни с того ни с сего промелькнула мысль, – отвлечет внимание и ударит».

Сразу стало неуютно. Женоподобный толстячок начал внушать Степану если не страх, то серьезные опасения. Хотя какая там опасность? Как противник Филипок был – тьфу, плюнуть и расте…

– А это ничего, что ваш друг так близко к клетке ходит? – Пухлая рука вытянулась, указывая за спину охотника.

«Хочет, чтобы ты обернулся! – панически взвизгнул внутренний голос. – Чтобы удобнее, прямо в висок, чтобы насмерть!»

Шейные суставы скрипнули. «Не смей!» – сигнальным огнем вспыхнуло в мозгу, но было уже поздно. Охотник смотрел, как вокруг ржавых прутьев, едва не залезая внутрь, восторженно скачет увлеченный съемкой Митяй. Время текло невыносимо медленно, и Бехтерев не сразу осознал, что никто не бьет его в беззащитный висок. По шее и щекам медленно поползла краска стыда. Чтобы хоть как-то замаскировать глупый испуг, Бехтерев начал забалтывать толстяка.

– Да вы не волнуйтесь! Я ж говорю, лешак – тварюка осторожная. На самом деле на людей они нечасто нападают. А что он по клетке скакал, так это… когда гвоздем, да в причинное место – еще не так заскачешь…

Повернувшись, охотник понял, что удар он все же пропустил. Похоже, еще в самом начале встречи. Гораздо серьезней и опасней, чем просто кулаком в висок. Не сводя с него пристального взгляда, Красовский разговаривал по сотовому. Негромко, но достаточно, чтобы Степан услышал, а услышав – похолодел.

– …да, и Гузеева со спецтранспортом сюда, живо.

Голос Филипка изменился, стал безэмоциональным, пустым. Рабочим.

– Подтверждаю, реликтовое существо, по классификации Бэ-Ха двести – двести тридцать, если глаза мне не врут… Что за идиотские вопросы? Конечно, со средствами защиты – Бэ-Ха же!

– А вы не суетитесь, гражданин Бехтерев, – бросил он Степану.

Сказал между делом, но так, что сразу стало понятно – лишние слова и телодвижения ни к чему. Без них ясно – его сенсацию, его звездный час, его законную добычу сейчас нагло, но уверенно изымут. Составят протокол, заставят подписать какую-нибудь бумагу о неразглашении… быть может, даже заплатят, чтобы молчалось лучше. А после увезут и спрячут за семью печатями реальное подтверждение того, что все потраченные годы, принесенные жертвы и пережитые насмешки – не зря. Бехтереву хотелось залепить Красовскому в ухо… очень хотелось. Но сил в себе он не чувствовал. Руки безвольными тряпками повисли вдоль тела, а глаза безучастно наблюдали, как поляну заполняют невесть откуда взявшиеся рослые молодцы в камуфляже.

Они работали молча, слаженной деловитостью напоминая андроидов из старых фильмов про космос. Добавляя картине фантастичности, из леса выехал необычного вида фургон – черный! конечно же, черный! – похожий на бронированную грузовую «Газель». Видимо, тот самый «спецтранспорт». Филипок расхаживал вокруг клетки с видом Наполеона, коротко отдавая приказы.

Все закончилось нереально быстро. Клетка с лешаком исчезла в черной утробе «бронегазели», и машина, тяжело переваливаясь на кочках, поползла обратно. Следом за ней потекли молчаливые камуфляжные «андроиды», уже успевшие все измерить, отфотографировать и отснять на видео. Спустя несколько минут ничего не напоминало о недолгом триумфе Бехтерева. Исчезли даже обломки жерди с гвоздем, заботливо упакованные в прозрачный пластик равнодушными профессиональными руками. Никто не подсунул охотнику ни денег, ни бумаги с грифом «совершенно секретно». Его вообще не заметили, точно он – пустое место… Степан и сам чувствовал себя опустошенным. Выпотрошенной рыбой. Вот только его безжалостно лишили не внутренностей, а мечты. Ненавистный Филипок остановился у служебного авто.

– Степан Антонович, вы едете?

– Что вам еще от меня надо? – Бехтерев сам поразился бесконечной усталости, наполнившей голос. – Пытать будете?

– Дам ответы на интересующие вас вопросы. У вас наверняка ко мне куча вопросов, верно? Ну так что? Второй раз не предлагаю…

Рука Красовского приглашающе указала на открытый салон, и охотник решился. Он забился на заднее сиденье заляпанной грязью «Калины», рядом с Красовским, как бы ни было ему неприятно такое соседство. Потому что желание узнать ответы перевешивало все возможные неудобства. Стоя посреди истоптанной опустевшей поляны, Митяй ошалело смотрел им вслед.

* * *

В салоне было просторно, но Бехтерев постарался максимально отодвинуться от Филипка – задевая «журналиста», он чувствовал себя, словно вляпался в дерьмо.

– Что с Митяем делать будете?

– О нем позаботятся наши специалисты, – туманно ответил Филипок. – Вы, кстати, знаете, что камера у него уже лет пять как нерабочая? Там даже кассеты нет.

– Знаю. У Митяя давно с головой непорядок. Тут в другом вопрос – вам-то об этом откуда известно?

Поджав губы, «журналист» долго буравил Бехтерева голубыми глазами и, наконец что-то решив про себя, сменил линию поведения.

– Как-то у нас с вами не заладилось. Предлагаю начать с чистого листа и еще разок познакомиться. Моя фамилия действительно Красовский. И звать меня на самом деле Филипп Иванович. Только я не журналист, а полковник… эм-м-м… правительственной организации, о которой обычным людям знать необязательно.

– Секреты секретничаем? – недовольно пробурчал охотник. – Ладно, дело ваше. А мне скрывать нечего. Зовут меня Степа, фамилия моя…

– Бехтерев, Степан Антонович, одна тысяча девятьсот шестьдесят первого года рождения, – отбарабанил новоявленный полковник. – Образование педагогическое, высшее. Разведен. Детей нет. За минувшие пятнадцать лет около тридцати раз менял место жительства. Последнее место работы – Пушкинский лицей города Сумеречи. Уволен по собственному желанию…

– Вас и такое запоминать заставляют? – вяло удивился Бехтерев.

– Профессиональная привычка. Я про вас знаю абсолютно все. Даже то, что из лицея вас собирались уволить за прогулы.

– Это ради науки! – Уши Бехтерева запылали. – Я же не пьянствовал! Я криптид ловил!

– И это знаем. Именно благодаря вашим феноменальным успехам на этом поприще мы с вами сейчас и разговариваем.

– Да какие там успехи, – забывшись, Бехтерев едва не сплюнул под ноги. – За двадцать лет одного лешака поймал, и того ваши архаровцы отняли.

– Не скажите! На сегодняшний день на вашем счету двенадцать пойманных криптид. Это не считая лешака. И еще примерно столько же обнаруженных, но упущенных. Ну, что-то вроде вашего первого трофея.

Глаза Бехтерева округлились от удивления, а сволочуга Филипок знай себе улыбался, точно обожравшийся сметаны котяра.

– Свежи воспоминания, да? И у меня свежи – будто вчера было. Я тогда простым аналитиком служил. Вашего «волка» спецгруппа из десяти человек разрабатывала. Опытные сотрудники, снаряжение по последнему слову техники – тепловизоры, спутники, транквилизаторы, все дела… Год – го-о-од! – ловили! А потом пришли вы. С сетью и ржавым капканом…

Прошлое, старательно подавляемое все эти годы, вскрылось болезненным фурункулом. Слова полковника, оброненные мимоходом, полностью переворачивали мир Бехтерева. Старый промах, постыдный, унизительный, спустя годы оборачивался триумфом. Заныло в груди, и руки мелко затряслись от тени давнишнего страха. Вспомнилось, как, потеряв фонарик, бежал сквозь ночь, лишь благодаря свету низко висящей луны уворачиваясь от деревьев. Широко раскрытый рот судорожно глотал стылый ночной воздух, заплетались ватные ноги; разрывая грудь, колотилось испуганное сердце. А за спиной ревел, бесновался, пытаясь разорвать прочнейшую сеть, кто-то голодный, свирепый, с пылающими желтизной глазами-фарами. И только одна мысль не давала упасть, как на крыльях перенося через предательские кочки и поваленные деревья: он нашел! он поймал! есть доказательство! Впрочем, была и другая причина бежать что есть мочи. Очень уж жить хотелось…

Будто в другом мире случилось серое промозглое утро. И расчерченный сплетенными за ночь серебряными нитями паутины воздух – такой нездешний, такой нереальный. Хлюпала болотная жижа в высоких сапогах, противно ныли натруженные мышцы ног. Тряслась в руках старенькая двустволка, наведенная на скрюченное бледное тело, жалкое, беспомощное, тщетно пытающееся содрать с перебитой ноги стальные челюсти капкана.

Следующий месяц пролетел как в тумане. Громкое судебное разбирательство. Заголовки в местных и областных газетах – «Школьный учитель расставлял капканы на оборотней». Насмешки. Косые взгляды. Стыд, едкий, жгучий, точно спирт, которым он заливал досадный промах. Ловил волколака, а поймал электрика из ЖЭУ, тля зеленая! Повезло, адвокат попался ушлый. Сумел не только дело замять, но едва-едва не выставил жертвой самого Бехтерева. Спустя пару месяцев история забылась, затерлась в памяти человеческой, уступила место новым сенсациям и громким разоблачениям, однако нет-нет да аукался тот бедолага электрик. Однажды очередное «Эй, а это не ты ли оборотней под Тавровым гонял?» переполнило чашу терпения, и Бехтерев впервые в жизни сменил работу, а с ней и место жительства. Так началась нескончаемая череда переездов, съемных квартир и комнатушек, новых размашистых записей в трудовой книжке, коротких знакомств и длительных поисков – кочевая жизнь во всей красе.

– Значит, я тогда его действительно поймал? – неверяще пробормотал Бехтерев, от волнения переходя на шепот. – Поймал волколака?

– Так точно, поймали, – благодушно улыбнулся полковник. – Вы – энтузиаст, любитель, новичок – сработали грамотнее и успешнее команды подготовленных профи! Ох и получили мы за вас нагоняй от начальства, Степан Антонович! Но благо было что предъявить, вашими стараниями. Вид трансформирующегося оборотня производит неизгладимое впечатление на кабинетных чиновников. Дров вы, конечно, наломали изрядно, пришлось оперативно вмешиваться, нажимать на определенные рычаги. Но в итоге все получилось лучше некуда. Дело ваше мы замяли. Вервольфа этого доморощенного аккуратненько изъяли – обставили все так, словно он сам из города уехал. Кстати, если будет желание, сможете с ним перекинуться парой слов, когда в Зверинец приедем.

– Куда? – тупо переспросил Бехтерев.

– Зверинец. Объект, где содержатся существа, подобные нашему любителю полной луны. Кстати, для лешака отдельный бокс отведен, созданы соответствующие условия. К нашему приезду уже и вселят, наверное…

Кое-что в словах Филипка не давало охотнику покоя. На самом деле покоя не давало абсолютно все. Информации оказалось так много, а сама она – настолько сенсационной, что голова шла кругом. Хотелось крепко обнять этого неприятного человека и разрыдаться от облегчения и невыносимого счастья. Конец одиночеству! Отныне то, за чем он гнался все эти годы, действительно существует! Но противное «кое-что» ворочалось в голове, как неуклюжий доисторический ящер в луже грязи. Сбивало с радостных мыслей, расталкивало их тучным бронированным телом, мешало наслаждаться победой.

– Вы сказали – двенадцать пойманных… – Костяшки сжатых кулаков заострились и побелели. – Как же это… двенадцать?

– Да-да, все вы правильно догадались. Пойманный экземпляр тут же изымался, прямо у вас из-под носа. Не поймите превратно, но на тот момент так было нужно. Производственная необходимость…

– Заменить сасквоча дохлой обезьяной – производственная необходимость? – зашипел Бехтерев.

И вдруг сам взревел не хуже того сасквоча. Двинул кулаком в сиденье, выплескивая гнев. Следующие минут пять Бехтерев молотил сиденье и дверь, топал ногами, орал и плевался, матом кроя Филипка и всю его таинственную контору. Красовский благоразумно отодвинулся, невозмутимо пережидая истерику.

– Суки, а? Нет, ну какие же суки! – устало бормотал Бехтерев, по-детски посасывая кровящую костяшку. – Что вы за мрази такие? Я ж чуть с ума не сошел, чуть не рехнулся…

Состояние было: чуть подтолкнуть – заплачет. Губы зажили своей жизнью, то кривясь, подрагивая, то плотно сжимаясь. Бехтерев отвернулся к окну. Холодное тонированное стекло остудило воспаленный лоб.

– Не рехнулись же, – прагматично отметил Красовский. – Это друзья у вас через одного шизофреники, а сами вы человек психически здоровый. Наши специалисты за этим регулярно следят…

– Да идите вы к черту с вашими специалистами, – без энтузиазма ругнулся Бехтерев, сквозь тонировку разглядывая проносящиеся мимо машины. – Столько лет мне голову морочили, сволочи…

– Прекрасно понимаю ваши эмоции, Степан Антонович. Но, правда, перестаньте уже костерить наше ведомство. Когда доедем, я лично сторицей верну вам каждый год, что вы провели в неведении.

Оторвавшись от окна, Бехтерев впервые за всю поездку посмотрел на полковника как на человека, а не навозную кучу. Тот прижал холеную ладонь к сердцу и, улыбаясь с яркостью двухсотваттной лампочки, торжественно произнес:

– Обещаю и клянусь!

Автомобиль слегка качнуло на рессорах. Шоссе вновь сменилось разбитой лесной грунтовкой. Остаток дороги проделали молча. Полковник не соврал – ехать пришлось действительно долго.

* * *

В погоне за паранормальным имелись свои плюсы. Перевалив за полсотни, Бехтерев по-прежнему был легок на подъем и крайне редко болел. Долгие пешие прогулки, многочасовые засады, исследования новых мест – все на свежем воздухе. Бехтерев неплохо стрелял, умело обращался с ножом, мог пробежать несколько километров, не сбив дыхания, и никогда не терял направление. В какую бы глухую тайгу ни забрался, в какие бы непролазные топи ни зашел, свободное ориентирование на местности и цепкая топографическая память всегда выводили его к людям.

Дорогу до Зверинца Бехтерев запоминал урывками, смутно понимая, что везут его куда-то на север. Но чем ближе становилась таинственная база, тем чаще сбоило врожденное умение. Предстоящее знакомство с целым заповедником загадочных тварей мешало сосредоточиться. Бехтерев мельком отмечал интересные детали. Охрана на пропускном пункте – не сопливые срочники, а закаленные бойцы с цепкими, внимательными глазами. Вместо «колючки» – высокие бетонные стены. Стрелковые вышки в ключевых точках. Множество блокпостов даже внутри периметра. На каждом – сканер сетчатки глаза. В другое время уже сама эта процедура произвела бы на него неслабое впечатление, но сейчас казалась лишь досадной помехой.

«Калина» неторопливо ехала мимо вытянутых казарм, загадочных куполообразных строений, ангаров. Мимо просторного пустого плаца. Мимо пулеметов, свивших гнезда среди мешков с песком. «Дальше, черт возьми! Дальше! Быстрее!» – хотелось заорать Бехтереву. Когда же машина остановилась около ничем не примечательного ангара, он испытал легкое разочарование. С десяток подобных зданий они миновали по пути сюда. Отчего-то Бехтереву казалось, что Зверинец должен выглядеть иначе. Как именно, он и сам не знал, но уж точно не как скучная бетонная коробка с двускатной крышей.

Внутри «коробка» оказалась пустой. Глаз цеплялся разве что за открытую платформу устрашающих размеров и площади.

– Это грузовой, нам чуть дальше, к пассажирскому, – бросил полковник, привычно следуя в глубь ангара. – Когда проектировали, предусмотрели свободный въезд любого грузового транспорта, – пояснял он по пути. – А то экземпляры попадаются крупные, и очень крупные, и даже гигантские. Терять им нечего, так что ведут они себя крайне агрессивно. Мы свели риск к минимуму: отказались от промежуточных погрузок-выгрузок. Каждая криптида доставляется прямиком к боксу.

Небольшой пассажирский лифт – не платформа, а настоящая кабина – притулился к стене в дальнем углу. С виду обычная пристройка, подсобное помещение, но двери металлические, и уже знакомый сканер сетчатки, небрежно встроенный в грубую бетонную стену. Красовский подставил зрачок невидимым лучам, и створки бесшумно разъехались в стороны.

– Сейчас мы с вами опустимся в самое сердце Зверинца. Я лично проведу вам небольшую экскурсию, поверхностно ознакомлю с работой нашего подразделения. По окончании – фуршет, баня, продажа сувениров и магнитиков на холодильник.

Бросив взгляд на вытянутую физиономию охотника, Красовский захихикал. Лифт скользнул вниз плавно, но быстро.

– Пять лет назад мы бы спускались по лестнице. Большая часть технических новинок – моих рук дело. Удалось наконец выбить из начальства приличное финансирование, – полковничий голос сочился самодовольством. – К тому же тренд нынешней власти… ну, знаете – инновации, нанотехнологии – очень даже на руку. На техническое оснащение давать стали охотнее. Что, впрочем, не умаляет ваших заслуг. Наглядные, живые доказательства нашей работы, добытые в том числе и благодаря вашим наводкам, Степан Антонович, на порядок эффективнее, чем фото– и видеоматериалы. А ведь было время, когда захваченная мертвой криптида считалась в нашем подразделении невероятной удачей. Тогда о таком проекте, как Зверинец, и помыслить никто не мог. Не говоря о том, чтобы этот проект растиражировать…

– А есть еще? – осторожно поинтересовался Бехтерев.

– Преимущественно на Севере и Дальнем Востоке. Меньше людей, больше шансов встретить осколки старого мира. Вам ли не знать, Степан Антонович? Вы ведь и сами три года в Красноярском крае прожили. У них, кстати, крупнейший Зверинец в стране. А по некоторым данным, – Красовский заговорщически подмигнул, – и в мире! У них под Енисеем даже специальные боксы для водных тварей…

Уточнять про мир Бехтерев не решился. Ему и без того не слишком нравилась подозрительная откровенность полковника. Простейшая логика подсказывала, что выходов из этого подземелья у него только два. Один из них в мешке для трупов, а вот второй… отчего-то думалось, что второй еще хуже.

Долго обкатывать эту мысль не пришлось: двери лифта открылись, и Бехтереву показалось, что он попал на космический корабль. Широкие коридоры, чистые и светлые, убегают вдаль, изгибаются, пересекаются друг с другом, образуя упорядоченный лабиринт, с высоких потолков льется мягкий свет люминесцентных ламп, под ногами металлические решетчатые листы. С шипением разъезжаются толстые двери-перегородки, деловито снует научный персонал, похожий на муравьев в белых халатах, охрана на блокпостах пристально вглядывается в мониторы, и трудно поверить, что такая бурная жизнь протекает под землей.

Уверенно ориентируясь в хитросплетении коридоров, Красовский шел мимо просторных круглых отсеков, каждый из которых, точно гигантский пирог, был поделен на неровные куски прочными дверями со смотровыми окошками. Оттрафареченные надписи на дверях привели Бехтерева едва ли не в священный трепет. Ведь если есть «бокс № 44», значит, где-то имеется еще сорок три бокса?

– В сорок четвертом у нас, кстати, тот самый сасквоч, с семейством, – на ходу кивнул Красовский. – Вы тогда вожака выследили, а уж найти остальную стаю – дело техники. Две молодые самки и три детеныша. Третий, к слову, родился уже у нас.

Степан неразборчиво пробормотал что-то под нос, но полковник услышал и переспросил:

– Что, простите?

– Я спрашиваю, зачали они его тоже у вас?

– Это вы в самую точку, Сергей Антонович! Когда мы их брали, одна самка уже была на сносях. В неволе они размножаться отказываются…

– Самого-то, поди, в клетке трахаться и стрекалом не заставишь… – буркнул Бехтерев. Но в этот раз полковник не услышал. Или сделал вид, что не услышал.

– А вот здесь задержимся! – жизнерадостно пропел он, выводя Бехтерева в очередной круглый отсек. От предыдущих новое помещение отличалось размерами и полным отсутствием дверей. – Каюсь, очень хочу вас впечатлить!

Охотник непонимающе огляделся, выискивая, чем бы впечатлиться. Вокруг лишь ровные голые стены, аккуратно покрытые белой краской. Красовский лукаво подмигнул и многозначительно ткнул пальцем под ноги. Бехтерев наклонился вперед и обомлел. Задумка полковника удалась в полной мере – впечатлил по самое не могу.

Под ногами, отделенный решетчатыми переборками, показавшимися вдруг такими тонкими, спала живая гора. Невероятных размеров куча плоти, с руками толщиной в три обхвата каждая, с массивным горбом, украшенным наростами и костяными шипами.

– Кх… кто… это? – от волнения перехватило дыхание. В существование великанов Бехтерев, при всей лояльности к мифическим существам, не верил и сам.

– Знакомьтесь – волот! – с гордостью представил монстра Красовский. – По нашим данным – последний живой экземпляр. Сейчас, правда, проверяется одна наводка на Северном Кавказе, но шансы мизерные. Два раза в одну воронку, как говорится… Этого-то случайно обнаружили. Проводили взрывные работы при строительстве тоннеля в Абхазии, нашли пещеру, а там – оно. У волотов любопытнейший метаболизм: они, как медведи, впадают в спячку, только спать могут и год, и десять, и даже более. Этот, по нашим данным, спал без малого три сотни лет. Если верить местному фольклору, конечно.

– Не-ве-ро-ят-но!

Бехтерев присел, жадно пожирая волота глазами. До чудовища было не больше пяти-шести метров. На фоне спящего гиганта все переживания сделались мелкими и ничтожными.

– Как же вы его сдерживаете, махину такую?

– С трудом, если честно. – Красовский пожал плечами. – Травим снотворным потихоньку. Иначе никак. За ним четыре специалиста закреплены, дежурят посменно, обеспечивают своевременную подачу газа. Очень важная и опасная работа. Очухивается эта тварь поразительно быстро. Чуть недодал снотворного – пиши пропало! На поверхности, на случай прорыва, два танка дежурят, но это больше для спокойствия высокого начальства. Мы не вполне уверены, что его можно убить. Эту тварь четыре вертолета газовыми бомбами забрасывали – еле свалили.

Глядя, как вздымаются и опадают могучие плечи, Бехтерев недоверчиво покачал головой.

– Ну что, насмотрелись? – прервал созерцание полковник. – Давайте, как и обещал, навестим вашего давнего знакомца и вернемся на поверхность. Нам еще предстоит небольшой разговор.

Вновь замелькали коридоры, деловитые люди, двери, боксы, повороты. Иногда полковник на пару секунд заводил Бехтерева в какое-нибудь помещение, вкратце рассказывая о назначении, и тут же волок дальше. Вот видеолекторий. Два десятка будущих ловчих просматривают фильм о повадках и местах обитания олгой-хорхоя, мифического пустынного червя. А вот библиотека, оснащенная по последнему слову техники. Большая часть литературы под грифом «секретно». А здесь… Бехтерев не сразу поверил в увиденное – настоящая операционная: ярчайшие лампы, хромированные инструменты, белизна стерильно чистой ткани… Вот только растянутому на столе существу явно не аппендикс удаляли. Нечеловечески длинное, лишенное растительности серое тело с разрезом от груди до живота уверенно потрошили четверо в белых халатах.

Голова шла кругом. Мозг не успевал переваривать то, что видели глаза и слышали уши. Спеша за Красовским, уже не особо слушая, что там вещает этот надутый индюк, Бехтерев впитывал дух Зверинца, сатанея с каждой минутой. Все оказалось хуже, чем виделось изначально. Это место – не заповедник. Эти люди – не добрые лесничие.

К реальности его вернул самодовольный голос полковника:

– Вот, собственно… здесь ваш знакомец и обитает.

Краска трафарета на типовой двери изрядно выцвела, но читалась без труда: «Бокс № 1». От волнения у Бехтерева пересохло во рту.

– Действительно первый?

– Нет, были и до него живые экземпляры. Но ваш электрик-оборотень стал для нашего ведомства ключевой точкой. Это ведь после него нам финансирование потоками пошло. Вот и держим здесь, как дань заслугам.

– А почему… почему как зверя? До полнолуния ж еще…

– Ну, это уже другой повод для гордости! – Красовский игриво погрозил пальцем. – Наш научный сектор три года бился, устраняя зависимость от лунных циклов. Строго говоря, успех частичный, подопытный теперь постоянно в измененном состоянии. Но ведь прорыв, согласитесь?! В идеале – создать некий препарат, позволяющий трансформироваться и нормальным людям. Заказов от спецслужб – выше крыши! Жаль, но в измененном состоянии сохраняется высокий уровень агрессии. Наши высоколобые пока не разобрались, как с этим бороться… Так что, хотя ключи всегда при мне, – он с улыбкой постучал указательным пальцем по уголку глаза, – внутрь не пущу, и не просите.

От его жизнерадостности Бехтерева наконец прорвало. Глядя исподлобья, он зло выпалил:

– Вы меня зачем сюда привезли? Живодерами своими хвастаться? Концлагерь этот чертов рекламировать?

– Я пригласил вас, чтобы предложить работу вашей мечты. – Филипок великодушно пропустил мимо ушей и «живодеров», и «концлагерь». – Вы потрясающий теоретик, Степан Антонович, а вашей практике все мои полевые работники завидуют. Но, самое главное, вы ведь сами своего рода криптида – редкий, уникальный специалист, влюбленный в свое дело. Вас, таких, – днем с огнем не сыщешь! Как вы мне про лешака задвигали, а? Да мой институтский преподаватель по криптозоологии вам в подметки не годится! А он, надо сказать, сорок лет этому делу отдал, награды правительственные имеет… У вас, ко всему прочему… чутье, что ли? Вы же всю эту чертовщину чуете, как Шариков кошек! И, естественно, я хочу…

– Да понял я, отчего вы тут соловьем заливаетесь, не дурак.

На Бехтерева нахлынула такая лютая злоба, что заскрипели зубы. Перед внутренним взором встали андроидоподобные молодцы, методично подчищающие за ним последние лет десять. Идущие по пятам. Отнимающие находки, трофеи, добычу. Отнимающие истину, не только у него – у всего человечества.

– Вы мне лучше скажите, гражданин начальник, почему вы решили, что я на все это подпишусь?

– А куда ж вы денетесь с подводной лодки? Вольетесь в нашу работу – и получите все самое лучшее. Людей, оборудование, доступ к такой информации, за которую ваши коллеги души прозакладывают. Откажетесь – продолжить изыскания я вам не дам. Перекрою кислород где только смогу. А смогу я много где, вы уж мне поверьте.

– То есть вы предлагаете мне стать поставщиком мяса для ваших гестаповских застенков?

– Да что ж вы за баран такой упертый! – взорвался наконец Красовский. – Возможность заниматься любимым делом и неограниченный доступ к уникальной информации – вот что я вам предлагаю!

Лицо полковника побагровело. Шумно выдохнув, он демонстративно повернулся к камере и приник к смотровому окошку.

– У вас минута, – бросил он за спину, – определяйтесь быстрее.

И уже тише, себе под нос:

– Весь день на него угробил, мало что не расстелился, а он мне… «гестапо»! Моралист, етить твою мать!

Действовать быстро, решительно, жестко. Иначе без шансов. Это Бехтерев понял за доли секунды. Женоподобный Филипок, давно сбросивший личину истеричного журналиста, уже не казался медлительным пухлощеким рохлей. Не будет времени. Секундочки лишней не обломится.

Как обычно в экстремальной ситуации, тело решило все быстрее головы. Рука скользнула под куртку, нащупывая на ремне маленький чехол, ускользнувший от не слишком пристальных глаз охраны. Пальцы цепко сомкнулись на непривычной рукоятке кулачного ножа. Бехтерев мельком отметил, что ладонь сухая и не дрожит совсем. Со стыдом вспомнил, что считал подарок Митяя игрушкой, баловством, носил, только чтобы товарища не обидеть. А вот ведь как обернулось…

Время вышло. Бехтерев прекратил думать и воткнул широкое зазубренное лезвие Красовскому в шею. Прямо в яремную вену. Буднично так воткнул, словно дома, тренируясь на размороженной куриной тушке. На этом сходство закончилось.

Красовский оказался отменным бойцом. Рана едва успела плюнуть красным, горячим, а он уже развернулся в молниеносной контратаке. Ничего подобного Бехтерев ранее не видел. Хрустнуло запястье, безвольные пальцы выронили нож, тут же чудом перекочевавший в руку полковника. Прижатое к щеке плечо спасло шею, а пробитая насквозь левая ладонь – сердце, но живот и пах защитить было уже нечем. Снова и снова, как заведенный, Красовский повторял смертельную комбинацию – шея, грудь, живот, пах. Он походил на какое-то темное языческое божество, обожравшееся кровью. Страшный, окровавленный, умирающий полковник простоял на ногах непозволительно долго. Последний удар, слабый и беспомощный, пришелся Бехтереву в живот, после чего противники повалились на пол. Уже в падении, почти безжизненный Красовский ввинтил в охотника нож, будто заводил пружинный механизм. Придавленный Бехтерев наконец истошно заорал. Боль прорезалась сразу отовсюду, и было ее столько, что хватило бы сотне человек. Но еще больше, чем боли, в крике этом было страха: что недостанет сил, что все – зря и что подохнет он сейчас вот так, не за фунт изюму, истечет кровью, как недорезанная свинья, так и не успев исполнить задуманное.

Вторя ему, с потолка коридора громогласно завыла сигнализация.

Щедро залитый своей и чужой кровью, Бехтерев с трудом столкнул с себя грузное полковничье тело. Только не смотреть – успел подумать и тут же посмотрел. В животе, чуть пониже пупка, похожий на рукоятку штопора, торчал кулачник. Нож двигался в такт неровному дыханию, мелко подрагивая. Агония тут же усилилась многократно, но, к счастью, времени не оставалось уже и на нее. Наступила полная отрешенность. Разом перегорели все нервы, обесточились болевые точки. Обостренным восприятием Бехтерев ощущал, как дребезжат мелкоячеистые решетки пола под десятком пар армейских ботинок. Чувствовал, как скользят пальцы на влажной рукоятке ножа. А вот распознать свой истошный вопль в оглушающей какофонии уже не сумел. Ноги сучили по полу, кровь на лице размыло слезами, крик нарастал, иногда перекрывая сирену, но чертово лезвие ползло со скоростью престарелой улитки. Наконец, со злобой мелкого хищника вырвав кусок мяса, нож с чавканьем покинул тело. Вслед ему стрельнул короткий фонтанчик крови.

Успеть. Только бы успеть!

Встать на ноги он даже не пытался. Знал – не сдюжит. Поднять Красовского – тоже непосильная задача. Оставалось одно. Тяжело перекатившись на бок, Бехтерев навалился на мертвого полковника. Остекленевшие зрачки смотрели без ненависти, скорее удивленно, не в силах поверить в то, что задумал охотник.

– Прости, господи, – выдохнул Бехтерев.

Очень хотелось перекреститься, да только время, проклятое, ускользающее время… Бесцеремонно, прямо сквозь веко, охотник вырезал изумленный глаз Красовского. Правый.

Оставляя за собой красный смазанный след, ужом дополз до двери бокса. Кое-как, по стеночке, приподнялся на колени. Шлепнул трясущейся рукой по сканеру, прижимая к нему окровавленный скользкий ключ. Долгую секунду ничего не происходило. Затем замок резко обиженно рявкнул, отказывая в доступе. Забыв про боль, Бехтерев взвыл от досады. Не сработало!

Топот нарастал – мерный, монотонный, почти убаюкивающий. Профессионалы приближались, чтобы снова тщательно подчистить за наследившим любителем. Уничтожить доказательства, изъять улики. О да, в чем в чем, а в изъятии они настоящие мастера! Смогут – возьмут живьем, не смогут – уничтожат на месте. Впрочем, снявший голову Бехтерев не видел смысла оплакивать волосы. Он прекрасно знал, что умирает, и держался на одной силе воли.

– Давай же! Давай, сука ты бездушная! – ругал он несговорчивую электронику, возюкая по ней полковничьим глазом. – Давай, падла!

В какой-то момент догадался взглянуть на ладонь и хрипло рассмеялся. Перевернул глаз, сжал пальцы, будто сам себе с ладони подмигнул. За спиной неслышно рассредоточились подоспевшие бойцы. Пока не стреляют, оценивают ситуацию, но пальцы на спусковых крючках, а предохранители сняты – Бехтерев хребтиной чуял.

– Поднимите руки, – голос молодой, выхолощенный. – Без резких движений, так, чтобы я их видел.

Поднимать сразу обе руки оказалось немыслимо тяжело, но Бехтерев справился. Медленно развернулся вполоборота, чтобы увидеть тех, кого собирался убить. Пятеро, с автоматами на изготовку. Пока пятеро. Не мальчишки, рослые, крепкие, похожие друг на друга, как гвозди в магазинной упаковке. Такие не за страх, а за совесть служат. Таких не жалко. Простите, ребятки, ничего личного!

– Здрасссьте вам! – Бехтерев оскалился в жутенькой кровавой улыбке и «без резких движений» приложил глазастую руку к сканеру.

Охрана оказалась натасканной. Никто не стрелял в Бехтерева нарочно, все стволы сосредоточились на двери, откуда остро тянуло мокрой шерстью и аммиаком. Затрещали автоматные очереди, мелькнула размытая серая клякса, кто-то вскрикнул испуганно. Вырвавшийся оборотень взревел, принимая на себя большую часть свинцового роя. Большую, но не всю. Одна пуля с чавканьем впилась Бехтереву в плечо. Рухнув лицом в пол, он не видел, что происходит, и был этому страшно рад. Отсек полнился звериным ревом, предсмертными воплями и мерзким треском рвущегося мяса.

Крики затихли быстро, и Бехтерев потратил последние силы, чтобы перевернуться с живота на спину. Подыхать, уткнувшись мордой в пол, жуть как не хотелось. Лицо обдало горячим дыханием, перед глазами замаячила уродливая, покрытая линялой шерстью голова человековолка. Той ночью Бехтерев едва успел разглядеть это фантастическое создание, но желтые глаза, горящие фарами даже в освещенном помещении, запомнил хорошо. За лобастой башкой вздымался лохматый горб, из которого росли деформированные, перевитые мышцами руки-лапы. Вытянутая, утыканная пожелтевшими клыками пасть резко контрастировала с человеческими ушами. В левом, похожая на серьгу, болталась бирка с номером. Первый.

– П-прос-ти, – прошептал Бехтерев, и оборотень наклонился, прислушиваясь. – П-рости… я ж не зна-ал…

Горло исторгло мучительный кровавый кашель. Думать становилось все труднее. Немигающие желтые зрачки качались в воздухе, прожигая насквозь, до самого дна души. Сейчас самой важной вещью на свете стало доверие этого уродливого зверомонстра. Бехтерев очень хотел, чтобы оборотень поверил ему.

– П-рос… мя-а-а, – отяжелевший язык еле ворочался.

Бехтерев знал, что оборотень тянется к его горлу, и был готов умереть. Сжималось сердце, да по позвоночнику ползли мурашки, но он был готов, правда. Однако вместо резкого рывка и острой боли Бехтерев почувствовал, как волколак осторожно лизнул его в щеку гладким холодным языком. Длинные, покрытые шерстью пальцы с раздутыми костяшками разжали ладонь охотника, вынимая из нее окровавленный ключ. Бехтерев открыл глаза, уставился в потолок, мерцающий люминесцентными лампами. Никого.

Вопила оглашенная сирена, и в ее голосе чудились истеричные нотки. Издалека долетал треск автоматных очередей, раскатистое рычание и перепуганные крики. Бехтерев собрал остатки сил, перекатываясь на живот. Упираясь локтями в пол, он поволок свое израненное тело к остывающему полковнику. У Красовского остался еще один глаз, а в отсеке – с десяток закрытых боксов. Если повезет, в одном из них держат птицу Сирин, которую он поймал лет восемь назад. Перед смертью ему хотелось увидеть ее еще раз.

* * *

В какой-то момент начали сходиться переборки, отсекающие рукава коридоров и боксы друг от друга. Начали, да так и застыли, не сомкнувшись краями. Кто-то умный там, за главным пультом управления, попытался в спешном порядке обрубить хвосты. Невидимый кто-то просто не знал, на какую скорость способен оборотень, пятнадцать лет не видевший лунного неба.

Широкий пульт и многочисленные мониторы размашисто, веером, покрывали густые потеки крови. Охранные камеры исправно подавали сигнал даже на разбитые экраны. Зверинец неумолимо поглощал ночной кошмар, ставший реальностью. Объединенные общим врагом, разумные нелюди ожесточенно мстили. За все.

На пятачке перед боксом Б-1, возле раскрытой двери, прислонившись к стене, сидел Степан Бехтерев, охотник за паранормальными существами, криптозоолог и признанный городской сумасшедший. Рядом с ним, по-собачьи свернувшись у ног, лежало огромное уродливое существо, похожее на волка и человека одновременно. Оно нервно прядало ушами, прислушиваясь к еле уловимому гулу, идущему снизу. Пол и стены Зверинца ощутимо дрожали.

* * *

К полуночи, ломая толстенные бетонные перекрытия, волот пробился наружу. Похожая на разворошенный муравейник база встретила его пулеметным огнем и разрывами гранат. Расшвыривая обломки Зверинца, сметая с пути перепуганных людишек, втаптывая в землю боевую технику, гигант в считаные минуты сравнял воинскую часть с землей. Покойный полковник оказался прав: дежурящие танки всего лишь отвлекли его, совсем ненадолго. Не привыкший выбирать дорогу, волот ломанулся сквозь лес, оставляя за спиной широкую просеку поваленных деревьев. После нескольких сотен лет сна неимоверно хотелось жрать, и вывернутые ноздри жадно втягивали воздух, ловя знакомый сладкий запах. Мяса было много и совсем близко, на севере. Волот отлично помнил вкус человеческого мяса.

Из подземного пролома, как черти из ада, выпрыгивали, вылетали и выползали пленники Зверинца. Одни тут же исчезали в лесу, другие осторожно ступали на проторенный волотом путь, следуя за великаном, как пехота за бронетехникой. Миф устал от неверия. Сказка наступала на реальность, чтобы зубами и когтями вырвать свое право на жизнь.

Иней на лицах

Харысхан якут, хотя косит под японца. В Кедрачах он что-то вроде знаменитости. Непьющий якут само по себе диво, а уж с вычерненной челкой до подбородка и рукоятью катаны за спиной – диво дивное. Жертва дешевых пиратских дисков с аниме и недавно пришедшего в Кедрачи мобильного интернета. Из местной молодежи он единственный вызвался проводить нас дешевле, чем за пять тысяч.

– Не, я с вами не полезу! – твердо отсекает Харысхан. – Мы не так договаривались!

Макушкой он едва достает Кэпу до ключицы.

– Да помню я, как договаривались, ну!

Кэп морщится, вкладывая в протянутую ладонь три зеленые купюры. Понимает, что там от якута толку не будет, но все ж недоволен, что не вышло сманить проводника с собой. Иван Капитанов, Кэп, – старший «Криптопоиска», – бел, высок, широкоплеч. Неухоженная борода лопатой и собранные в хвост волосы делают его похожим на попа. Даже голос под стать, раскатистый, напевный.

– А то, может, все же, а? Ты в тайге вон как лихо ориентируешься! Деньжат накинем, ты не думай…

Что правда, то правда, в лесу Харысхан как рыба в воде. Гены предков-охотников не задавишь пятью годами увлечения аниме. Несколько секунд он мнет деньги в кулаке, мнется сам, но все же отрицательно трясет челкой.

– Не-не-не! – боясь передумать, тараторит он. – А ну, как там не тайга? Может, там джунгли? Или море? Или вообще в космос выбросит? Ты знаешь, не?! Вот и я не знаю!

– Давай, Хан! Не ломайся, не целка…

Слушаю уговоры краем уха. Эти мелочи меня не интересуют. Харысхан и Кэп плавно исчезают за кадром. В моих руках цифровая камера, и я записываю Историю. Именно так, с большой буквы.

«Криптопоиск» разбивает лагерь. Братья Черных, Кирилл и Яшка, растягивают тент, собирая некое подобие штаба. Удивительно, как преобразились эти дредастые охламоны в поле. Движения скупые, точные. Опыт за клоунской внешностью не спрячешь. Еще один поисковик, Костик, татуированный бугай в растянутой борцовке, таскает под навес рюкзаки из стоящей рядом «буханки». Носит по нескольку штук зараз, значит, внутри что-то легкое.

Камеру как магнитом тянет к центру поляны. Мучительно хочется по-детски протереть глаза кулаком, отгоняя морок. Большие пушистые хлопья, напоминающие белых шмелей, сыплются прямо из воздуха, с высоты человеческого роста. На поляне безветренно, но снежинки закручиваются штопором, пытаясь откупорить небо. С высоты четырех-пяти метров, утратив импульс, они медленно планируют на пыльную зеленую траву.

Посреди поляны образовалась снежная подушка, сверху мягкая как перина, снизу твердый подтаявший снег. Битва утюга и холодильника. Или, скорее, холодильника и доменной печи. Земля напиталась водой, стала влажной. Пар колеблет воздух, дрожит маревом. Какой, к чертям собачьим, снег, когда в тени плюс двадцать четыре?! Никакой веры глазам, на камеру вся надежда!

Ставлю паузу, осматриваюсь. Никак не могу понять спокойствия поисковиков. Мельтешат, деловитые как муравьи, точно каждый день видят зиму посреди лета и немало от этого устали. Кэп безуспешно уговаривает Харысхана. Костик ковыряется в недрах машины. Черных увлеченно потрошат рюкзаки, извлекая на свет…

– Р-ребят, это че?.. – с трудом преодолеваю внезапное косноязычие. – Мы туда, что ли?..

Черных обидно ржут, раскладывая на пенках комплекты зимних вещей: пуховики, полукомбинезоны, унты и мохнатые шапки, шерстяные перчатки и свитера. Бросив Харысхана, подходит Кэп.

– А я тебе, Малой, что говорил? Теплую одежду бери, говорил. Холодно будет, говорил. – Кэп загибает короткие грубые пальцы. – Чехол-то хоть взял, режиссер хренов?

Непросто быть самым младшим в группе, тем более в такой. Кэпу под сорокет уже, Костику около тридцахи. Черных по возрасту где-то между ними. В этом составе они исколесили всю Россию от дальневосточной тайги до Кавказских гор. Бывали в Гоби, Сахаре и джунглях Амазонии. Ходили под парусом, ездили на джипах, снегоходах и даже верблюдах. Так что малым, мелким и прочими прозвищами меня кличут заслуженно.

Не, я не слабак какой. В свои двадцать один первый разряд по туризму и по боксу третий имею. Но куда важнее, что я профессиональный оператор и монтажер. Да, все еще учусь, третий курс, но два года практики на местном ГТРК что-то да значат. Для ребят это ценно. И, глядя на падающий из щели снег, я понимаю – насколько.

– Я думал, ты шутишь. – Смотрю на Кэпа как баран на новые ворота.

Подошедший Костик впихивает мне в руки здоровенный рюкзачище.

– Должен будешь, – ворчит он. – Цени, малёк, заботу старших!

Внутри толстый пуховый комбинезон и унты. На дне – мелкие походные вещи: фонарь-налобник, складной нож, кружка, шерстяные носки и еще без счету всякого, нужного и не очень. Там же нахожу зимний чехол для видеокамеры. Я все еще не верю.

– Ребят, мы что, реально туда пойдем?

– Не дрейфь, малёк! – голос Костика тлеет злым весельем. – Замыкающим пойдешь.

Обливаясь потом, начинаю натягивать комбинезон. Под тентом располагается Харысхан. Достает точильный камень, вынимает из ножен катану и начинает править. По сравнению с нами он выглядит почти нормальным.

* * *

Цифровая камера весит немного, не то что профессиональные бетакамовские «соньки» с практики, но со штативом, в зимней одежде управляться с ней не очень удобно. Руки трясутся, пока я снимаю, как ныряют со снежной подушки, проваливаясь в никуда, поисковики. Помню, как сам иду по хрустящему насту, с испариной на лбу и бешено колотящимся сердцем… и вдруг – бах! – морозным воздухом по лицу! Да так, что щеки онемели!

Отклеиваюсь от видоискателя, чтобы своими глазами взглянуть, убедиться, что это не камера чудит. В доли секунды, что потребовались для этого крохотного неуверенного шага, пролетели остатки лета, незамеченной промчалась осень и наступила зима. В воздухе стоит запах озона и хвои. Я тру глаза кулаком. Шерстяная перчатка наждаком сдирает кожу, аж слезы наворачиваются, но все остается неизменным.

Впавший в спячку лес чернеет исполинскими елями, чьи верхушки вонзаются в брюхо низкому серому небу. Из ран обильно сыплется крупная снежная икра, оседающая на игольчатых лапах, кустах, на красных комбинезонах, таких нереальных посреди девственно белого пуха.

– Ээээээй! – орет Яшка.

– Ээээээй?! – мрачно переспрашивает удивленное эхо.

К его раскатистому гулу присоединяются остальные – кричат, смеются и громко, вдохновенно матерятся. Костик черпает снег и подкидывает вверх, ловя улыбающимся лицом. Кир с братом в борцовском захвате падают в рыхлые сугробы, только снегоступы мелькают в воздухе. Еще недавно такие отстраненные, эти суровые щетинистые лесовики прыгают и ходят на голове. Потому что нашли наконец. Потому что все – не зря.

– Снял? Снял?! – Кэп трясет меня за плечо. – Ты это снял?!

Он обводит рукой заснеженные просторы. Индевеющая борода воинственно топорщится, лезет в объектив. Как во сне, я жму паузу, отнимаю камеру от лица и восторженно выдыхаю:

– Снял!

* * *

Выдвигаемся неспешно. Подтягиваем ремни и крепления, подгоняем лямки рюкзаков. Кэп поудобнее устраивает на плече «тигрулю» – устрашающего вида карабин, наше единственное огнестрельное оружие. В магазине экспансивные пули. Кэп говорит, что такая штука даже медведю башку разнесет, как гнилой арбуз.

Черных приматывают к ближним елям сигнальную ленту, захочешь – мимо не проскочишь. Костик, встав в голове колонны, машет рукой – «двинулись!» Снегоступы оставляют длинный взрыхленный след, словно гигантская гусеница проползла, однако через каждые сто шагов Яшка привязывает к веткам сигналку. Повторять судьбу Гензеля и Гретель никто не хочет.

Закинув штатив на плечо, плетусь в хвосте. Снимаю мало – берегу аккумуляторы. Да и нечего пока снимать. Только голые деревья и снег, снег, снег, бесконечный снег. А на нем – красные пуховики впереди идущих. Молчание тяготит.

– Кэп… – спрашиваю я. – Эта… штука… откуда она вообще?

– Проход-то? – Кэп оборачивается, зыркает синим глазом. – Он, Малой, всегда здесь был, похоже. Аборигены о нем поголовно знают. Мы ж как это место нашли? Ща ведь в каждой сельской школе интернет есть. Вот шкет один, из тутошних, в сеть видео и слил…

– Да ладно? – перебиваю недоверчиво. – А вы сразу и поверили?

– Не сразу, не! Видео поганое, мобильник у пацаненка старенький. Юзвери поржали, поругались, мол, спецэффекты убогие, да и забили. Ну а мы нет. Три года местные легенды собирали. Костик вон с двух работ вылетел, так часто к аборигенам мотался.

В невесомом пушистом снегу ноги тонут по щиколотку. Колючие лапы норовят шлепнуть по лицу. Непривычно горят искусанные морозом щеки. Окружающая реальность никак не укладывается в голове. Внутренние часы упрямо показывают лето, заставляя организм сходить с ума.

– Если он здесь столько лет, то почему никто не знает? Телевидение там, военные, правительство? Кэп, это же бомба! Почему тут только такие…

Вовремя осекаюсь, но Кэп все понимает и не обижается.

– Только отмороженные, вроде нас, да? – Он добродушно щерится. – Так это, братец, мир так устроен. Есть границы привычного, есть границы реального. Интернет, как ни странно, их не сильно раздвинул. Если кто-то выкладывает видео, которое рушит твое представление о реальности, значит, что? Прааально! Значит, это нереально!

Следуя за группой, аккуратно переползаем через поваленное дерево. Покрытый грубой корой ствол напоминает змеиное тело. Припорошенный снегом, он завис на уровне пояса. Яшка помогает мне перетащить камеру.

– Ну а сами местные что?

– А для аборигенов проход укладывается в границы привычного. Это для нас «феномен», а для них в одном ряду с тайгой и Енисеем-батюшкой. Подумаешь, раз в четыре года проход в другой мир открывается! Обывателю-то что? Ему скотину кормить надо. Знаешь, как в Беломорске «Бесовы следки» нашли? Там ведь тоже каждый абориген про них знал, деревня рядом. А потом пришел человек со стороны и ткнул весь мир носом: эй, братцы, да тут же памятник древнейшей истории!

Кэп молчит, подтягивает «тигра» и заканчивает:

– За границы заглядывать – удел мечтателей и психов.

– А вы тогда кто? – не унимаюсь я.

– А мы – мечтательные психи! – кричит спереди Яшка.

Группа довольно хохочет. Гулкое эхо разламывает звук на осколки, расшвыривает в разные стороны, порождая странный, неприятный эффект. Рикошетящий смех похож на воронье карканье. Возвращаясь, он падает нам на головы и одновременно стелется под ногами, причудливо искривляя пространство. Чуждый здешней тишине, он пробуждает этот оцепеневший черно-белый мир. Даже густые тени, встрепенувшись, вытягиваются, ощупывая шумных чужаков.

– Мужики, темнеет, что ли? – вертит головой Кир.

– А ничего удивительного, кстати, – басит Кэп. – Если у нас лето, а тут зима, может, и другие временные сдвиги имеются. Так-то, по ощущениям, часов пять вечера уже. Ускориться бы… Километра три осталось.

Группа послушно ускоряется. Держать темп непросто, но я забегаю сбоку. Сую штатив Яшке, пристраиваю камеру на плече. Через цифровую рамку с моргающей в углу красной иконкой «rec» на меня смотрит улыбающийся Кэп. Кажется, ему нравится чувствовать себя звездой экрана. На самом деле нам всем это нравится. Быть на острие события, которое изменит мир, необычайно волнующе.

– Три километра до чего? Куда мы идем?

Кэп напускает на себя умный вид. Глубокомысленно поглаживает бороду.

– Нам, как и всем первооткрывателям, приходится действовать на ощупь. Зайти, осмотреться, провести первичный сбор информации, взять образцы, составить карту. В идеальном варианте – проверить кое-какие теории…

Речь льется чисто, без запинки. Похоже, Кэп репетировал.

– Согласно теории множественной Вселенной, можно предположить, что этот мир отличается от нашего незначительно, в каких-то деталях. Я упоминал, что мы собрали огромное количество этнографического материала. То есть мифы, легенды, местный фольклор, в котором среди прочего упоминается и тот факт, что раньше жители окрестных сел вели с этим миром меновую торговлю…

Кэп заученно бубнит, не сбавляя шаг. Информация не желает укладываться в голове.

– То есть как? С людьми?!

В кадр влезает серьезная физиономия Яшки.

– Нет, с шестилапыми зелеными гоблинами! Мы им водку, они нам алмазы!

Кэп недовольно морщится. Выталкивает Яшку из кадра.

– С людьми, конечно! По информации, что мы выудили у аборигенов, на этой стороне тоже есть село, географически расположенное там же, где в нашем мире стоят Кедрачи. Вот с ними в основном и менялись. Аборигены раньше тоже на эту сторону ходили. Прадед Харысхана, например… хотя источник, конечно, слабенький…

Задумчивый Кэп впадает в молчание, и я прекращаю съемку. Надо переварить услышанное. Мы не просто первооткрыватели иного мира! Мы идем на контакт с его жителями! Как вам такой «скачок для всего человечества», а?! Всего три километра. Три тысячи метров. Уже меньше.

* * *

Селение появляется плавно. Ландшафт полого уползает вверх, из низинки превращается в холм, на котором растут невысокие одноэтажные дома с двускатными крышами. Заборы основательные, в человеческий рост, а то и в полтора. Трубы кирпичные, краска старая, окна немытые. Все, как в тех же Кедрачах, даже хуже. Более ветхое, более запущенное. Ни одной тебе спутниковой антенны, ни рабицы вместо забора, ни ондулиновой кровли, ни пластикового стеклопакета. Вездесущий снег чуть скрывает убогость пейзажа, но именно что чуть.

Странно, но разочарования не испытываю. Жадно снимаю все, что попадает в кадр. Надо бы поднабрать крупных планов да снять общую панораму. Потея и отдуваясь, забегаю вперед, чтобы сделать банальный, но неизменно красивый кадр. Поисковики идут гуськом, поочередно проходя мимо камеры. Неосознанно все они сейчас работают на меня. Лица сосредоточенны, брови нахмурены, губы плотно сжаты. Шагают уверенно, спины держат прямо. Кэп, для пущего эффекта, перевесил карабин с плеча на грудь. В бороде его искрится снег.

– Кылынь-кылынь!

В зимнем воздухе негромкий звук разносится далеко. Глухое постукивание латунного колокольчика. Поисковики многозначительно переглядываются, а я сожалею, что камера не сумеет передать этого молчаливого обмена мыслями. Не сказав ни слова, группа углубляется в село, идет на звук.

– Кылынь-кылынь!

По левой стороне за нами следует лес. По правой неспешно ползут дома, одинаково тихие, стылые. Эйфория проходит, и я начинаю замечать очевидное: не слышно собачьего лая, не идет дым из труб, да и людей на улице не видать. Похоже, поселок заброшен, хотя не сказать, что очень давно. У нас, по ту сторону прохода, тоже полно таких, некогда кипучих, растущих, а ныне умирающих вместе с последними стариками. Всей душой надеюсь, что звук, который мы слышим, производит не ветер.

– Кылынь-кылынь! Кылынь!

Лес отступает, разбегается в стороны. Кэп одобрительно ворчит. Черных, не сдерживаясь, довольно хлопают друг друга по плечам. Я и сам заражаюсь их радостью. Все не так плохо! Посреди искусственной поляны, окруженной простеньким забором из толстых жердей, лежат коровы. Раз есть коровы – есть и люди!

Не знаю, можно ли назвать это стадом? Разве что маленьким. Пять пестрых, рыжие с белым, сгрудились возле потемневшего стога. Еще одна, с черными пятнами на раздутых боках, стоит шагах в двадцати от ворот, то и дело недовольно мотает рогатой башкой. Это ее колокольчик привел нас сюда.

Сумерки подбираются по-лисьи, незаметно, бесшумно. Торопливо выставляю штатив, водружаю на него камеру. Волнуюсь. Руки совершают привычные манипуляции с настройками, а глаза обшаривают пустую улицу, не идет ли где хозяин буренок?

– Ну, привет, привет, родимые! Где ж ваш пастух-то, а?

Кэп подходит к забору, поглаживает густо поросшие инеем жерди руками. Под его перчатками старое дерево шуршит. Снежным дождем сыплется под ноги сбитый иней. Корова идет на его голос. Идет дергано, в два захода. Сперва переставляет передние ноги, затем подтягивает задние… заднюю. Только теперь становится заметно, что ног у нее три. И глаза, молочно-белые, блестящие.

– Ёшкин крот! Кэп, да она ж слепая!

Рядом с Кэпом встают братья Черных. Яшка снимает перчатку, смахивает иней с засова.

– А они, по ходу, давненько здесь сидят, слышь?! Вон как обросло все…

Корова плетется к воротам, тянет тощую выю, мотает башкой. В такт движению уныло стучит колокольчик. Глядя на нее, неуверенно поднимается на ноги остальное стадо. Буренок впору пожалеть – кунсткамера, да и только!

– А вот и хозяева, – вполголоса говорит Костик.

От домов спускаются трое. Сумерки крадут детали, но по коренастым фигурам, по тяжелой походке понятно, что это мужчины. Не спешат. Идут осторожно. Похоже, не знают, как вести себя с чужаками.

Совсем рядом «кылынькает» колокольчик. Что-то негромко скребет по дереву, но все заняты грядущим контактом. Отлипаю от видоискателя, краем глаза замечаю слепую корову. Просунув голову между жердями, она подталкивает рогом засов, пытаясь выбить его из скоб. Не успеваю удивиться, как в глаза бросается неправильное, пугающее…

– Кэп?.. – сипло зову я.

Козырьком прикладывая руку ко лбу, Яшка и Кирилл силятся разглядеть приближающуюся троицу. Кэп, не отрывая глаз от местных, бережно хлопает меня по плечу: дескать, не отвлекайся.

Острый изогнутый рог впивается в дерево, сдвигает засов еще на ладонь. Носоглотка пересохла, и запах мороженого мяса въедается в слизистую. Вблизи хорошо видна огромная рваная дыра в том месте, где когда-то была коровья нога. Рана настолько глубокая, что можно рассмотреть сахарно-белые кости таза. Не надо быть ветеринаром, чтобы понять: с такими повреждениями не живут.

– К-кэп?..

– Ты снимай, Малой! – мягко говорит Кэп. – Снимай!

Камера послушно пишет, как приближаются коренастые фигуры. Что-то беспокоит Кирилла и Яшку. Черных недоуменно переговариваются, но я их почти не слышу. Не могу оторваться от мертвых коровьих глаз, двух кусочков льда, припорошенных инеем. Издалека доносится изумленный голос Костика:

– Ёмана! Они голые, что ли?!

Почти беззвучно засов покидает скобы, валится в снег. Под собственным весом ворота распахиваются. Ржавые петли визгливо скрежещут, аж мурашки по затылку. Кэп оборачивается на звук, но медленно, слишком медленно. Широкий лоб врезается ему в бок, опрокидывая на землю, рога с треском рвут ткань комбинезона.

Барахтаясь в снегу, Кэп умудряется извернуться. Карабин упирается в массивную коровью челюсть и оглушительно рявкает. Кэп не соврал. Пуля выгрызает внушительную красную дыру. Ошметки мяса разлетаются в разные стороны. Несколько кусочков, красных, с белыми прожилками, попадают мне на унты. Корова, пошатываясь, валится на бок. Грохот выстрела срабатывает как условный сигнал. Маленькое увечное стадо с неожиданным проворством бросается к выходу из загона.

* * *

Штатив я бросаю сразу, а бросить камеру не позволяет жажда славы. Какие кадры, боже мой, какие кадры! Бежать в снегоступах неудобно, но страх придает сил. Вид мертвой скотины с изъеденными до ребер боками, с глубокими язвами в складках кожи передвигает наши непослушные ноги. За коровами с большим отставанием плетется троица местных. Я так и не разглядел их толком и не хочу, ей-богу, не хочу! Когда мы выберемся отсюда, на мой век и без того хватит кошмаров.

Дыхание вырывается со свистом. Я еще не хриплю, держу бешеный темп, почти не отстаю от группы. За спиной глухо стучат копыта, и я с ужасом понимаю, что «когда» превращается в «если». Мертвое стадо бежит медленно, но все же быстрее нас. Крохотная фора сходит на нет за считаные минуты. У самой кромки леса коровы нас догоняют.

Пуховик смягчает удар, но дыхание все же сбивается. Зарывшись лицом в сугроб, я автоматически выбрасываю правую руку вверх, спасая камеру. Тону в пушистом снегу, отплевываюсь, встаю на четвереньки. Морозный воздух раскалывается от грохота выстрелов, и я испуганно падаю обратно в сугроб. Сквозь вату в ушах слышу, как рядом кто-то заполошно кричит. Далеко не сразу соображаю, что это я сам.

Мне кажется, что проходит минут пятнадцать, прежде чем Костик вытаскивает меня из сугроба. На деле же наверняка не прошло и пятнадцати секунд. За воротником тает набившийся снег, щекочет, стекая между лопатками. Кое-как вытираю лицо, оглядываюсь. Спиной к ели с карабином наперевес стоит Кэп. Около него, в разодранном пуховике, без шапки и с неестественно вывернутой ногой, валяется Яшка.

– Жив?! – встряхивает меня Костик.

Не дождавшись ответа, бросается к Яшке. Я заторможенно киваю ему в спину. Ощупываю себя. Боль терпимая, значит, ничего не сломано. Костик осторожно переворачивает друга. Кэп стоит рядом, но не помогает, напряженно стискивает карабин. Смотрю туда же, куда и он, и мои руки начинают дрожать.

Та корова, что открыла ворота… выстрел перебил ей переднюю ногу возле лопатки. Тварь не мигая следит за нами половиной башки, пытается встать на двух уцелевших конечностях. В гнетущем молчании она елозит по снегу, оставляя красный след, но подняться, не имея опоры с одной стороны, не может.

Стадо поодаль выжидает. В мертвых телах прибавилось дырок, а самая маленькая телочка почти полностью лишилась головы, но это не мешает им переступать с ноги на ногу. Три зловещие фигуры приближаются. К счастью, сумерки уплотняются, скрывая их.

– Хорош тупить! – раздраженно торопит Костик. – Аптеку тащи, живо!

Я принимаюсь выворачивать рюкзак, в спешке вытряхивая содержимое прямо на снег. Костик откидывает Яшкины дреды, растирает ему виски снегом. Аптечка тоже в снегу. Чертов снег везде. Кэп безучастно нависает над нами, точно утес. Кирилл…

– Мужики, – тихо спрашиваю я. – А где Кирилл?

* * *

Яшка протестует и бьется. Забыв про сломанную ногу, порывается идти искать брата. Костик вкалывает ему неслабую дозу успокоительного. Лишь тогда тот сдается и затихает. Лес укутывается в темноту, и приходится включить фонари. Мы боимся отходить далеко друг от друга. Нет времени искать несчастного Кирилла. Нет времени даже наложить Яшке шину и сделать нормальную волокушу. Костик срубает пару широких еловых лап, сматывает между собой. Кое-как укладываем на них бесчувственного Яшку. Костик сам впрягается в импровизированные санки, пускает Кэпа с карабином торить дорогу.

Я снова замыкаю. В этот раз плестись в хвосте не в пример тревожнее. Ели обступают со всех сторон, растопыривают колючие лапы. Бросаю быстрый взгляд через плечо. Так и есть! Стадо медленно трогается следом. Троицу погонщиков скрывает темнота, но я знаю – они там, терпеливо сокращают расстояние между нами. Начинает валить снег. В его шуршании под ногами слышится мрачное предостережение: «Не уй-дешь-шшш-шшш…»

Нервы шалят, я оборачиваюсь все чаще. Воротник натирает шею. Стылый лес все еще пахнет хвоей, но теперь в ней мерещится вездесущий запах мороженого мяса. Так тихо! Только сопят бредущие впереди да похрустывают ветки под копытами мертвого стада. Господи, никогда не думал, что буду так радоваться обрывкам сигнальной ленты! Почему? Почему они появляются так редко?!

Костик останавливается резко, и я едва не падаю на Яшку. Дорога впереди поблескивает красным пятном. Кровь, думаю я с ужасом…

– Пуховик… – Кэп догадывается быстрее всех. – Братцы, это ж Кира пуховик!

Осторожно движемся вперед, высвечивая фонарями разбросанную одежду: свитер, несвежая футболка с логотипом «Криптопоиска», поверх аккуратно уложен нательный крестик. Унты заботливо поставлены на пень. Полукомбинезон, подштанники, трусы. Будто Кир мчался навстречу ласковому морю, сгорая от жары и нетерпения.

Широкое лезвие луча, уверенно режущее темноту, затупляется о сгорбленный силуэт, замерший посреди тропы. Черный, как и положено силуэту, он странным образом серебрится, вспыхивает от фонаря, как падающие снежинки. Не сговариваясь мы останавливаемся, не решаемся идти дальше. В темной фигуре проступает что-то нечеловеческое, отталкивающее.

Кэп шагает вперед, поднимает фонарь повыше. Луч скользит по заснеженным дредам, по объеденному лицу. Мой мочевой пузырь болезненно сжимается. Перед нами Кирилл. Точнее… о господи… точнее то, что когда-то было Кириллом. На месте носа зияет кровавая дыра, губы исчезли, глаза сверкают льдом. Омертвевшая кожа местами покрыта снегом, точно белым блестящим мхом. Страшнее всего зубы – крепкие, широкие, без губ они кажутся длиннее, чем есть на самом деле.

Марионеточно дергаясь, Кир идет к нам. Поначалу неуверенная, походка его обретает хищную плавность. Костик всхлипывает, лихорадочно пытаясь сбросить ремень волокуши. Дрожащие пальцы не слушаются, скользят. Кэп упирает приклад в плечо, кричит что-то предостерегающее. Чувствую, как вмерзаю в снег, превращаюсь в ледяной столп.

Растягивая остатки лица в улыбке-оскале, приближается Кир. Израненные руки загребают стылый воздух, пахнущий хвоей и кровью. Костик визгливо матерится, дергается в упряжи, как попавшая в силки птица. Наконец вынимает нож, двумя резкими ударами разрезает ремень и тут же ныряет в непроглядную лесную темень. Луч его фонаря быстро теряется среди елей. Хочу рвануть за ним, но успеваю увидеть, как следом за Костиком, шатаясь, пробегает рогатая тень. Остаюсь с Кэпом, у него оружие. Мелькает поганая, гнусная мысль – хорошо, что Яшка без сознания… он задержит их на время…

– Кир, стой! – дрожащим голосом умоляет Кэп. – Не подходи! Пальну!

Он шарахает предупредительным в дерево. Кир неуклюже встает на четвереньки и припускается к нам, споро перебирая руками и ногами. Его тень похожа на громадного паука о четырех лапах. Снова грохочет выстрел. Пуля вырывает клок мяса из Кирова плеча, не задержав и на мгновение.

– В голову стреляй! – ору я. – Кэп, в голову!

Кэп, отступая за волокушу, стреляет навскидку. То ли он действительно меток, то ли расстояние невелико, но выстрел сносит Киру верх черепа. На снег веером ложатся брызги крови, мозга и осколки костей. Но Кир не падает. Даже не останавливается. Безголовая тварь прыгает на волокушу, жмется к Яшке синюшным телом. Обломанные ногти раздирают пуховик.

Миг, и горло Кира исторгает на бесчувственного Яшку снег. Сверкающие серебряные снежинки, текучие, подвижные, оседают на рыжих дредах, залепляют Яшке глаза, нос, заползают в приоткрытые губы. Это страшнее мертвых коров. Страшнее преследующей нас троицы. Страшнее всего в мире. Не выдержав сюрреалистичности этой картины, я ломлюсь в лес. Но еще раньше, сильно толкнув меня плечом, мимо проносится Кэп.

* * *

Бегу что есть мочи. Стараюсь не упускать из вида фонарик Кэпа. Луч мечется вверх-вниз, мелькают уродливые тени, еловые лапы хлещут по лицу. Меня хватает минут на десять. С непривычки сводит икры, и я, вопя от пронзительной боли, валюсь в сугроб. Отбрасываю камеру, ползу не разбирая дороги. Куда угодно, только бы подальше от безголовой нежити, что вот-вот запрыгнет мне на спину!

Сильные руки выдергивают меня из сугроба. Крепко зажмуриваюсь, лишь бы не видеть этот ходячий ужас. Болтаюсь в жесткой хватке как слепой щенок. Меня настойчиво тащат, толкают, волокут, но не терзают и не душат.

– Да шевели ты граблями! – хрипит знакомый голос.

Это Кэп, господи, спасибо тебе, это Кэп! Реву от облегчения. Глотаю морозный воздух, стараюсь задушить рыдания, но реву еще сильнее. Лицо горит от стыда, но Кэпу плевать. Удостоверившись, что я поймал темп, он отпускает меня. Взрыхляет девственный снег, бредет уверенно, словно знает куда. Почти не удивляюсь, когда он таки выходит на нашу колею.

– Кэп, ты ж ему башку снес! – не выдерживаю я. – Как же так, а?!

Видимо подумав о том же, о чем и я, Кэп бросает с горечью:

– Говно эти твои фильмы амерские. Ни на грош правды…

Экономя дыхание, движемся молча. Мороз крепнет, заставляя нас ускориться. В ночном холоде призрачным паром умирает наше сиплое дыхание. Мне жарко от быстрого бега, хочется расстегнуть куртку. А вот ноги промерзли даже в унтах. Похоже, я изрядно начерпал снега.

Хочется верить, что от нас отстали, но наши преследователи не сильно таятся. Хрустит валежник, падают с задетых ветвей снежные шапки, раздается громкий топот. Кэп замедляет бег, а потом и вовсе останавливается. Берет «тигра» на изготовку. Меняет магазин. Целится. В меня.

– Кэп! Кэп, ты чего?!

Ствол сдвигается чуть в сторону, плюется громом и огнем. Кажется, я слышу свист пролетающей мимо пули. Резко оборачиваюсь и замираю, придавленный ужасом. Света от фонаря Кэпа едва хватает, чтобы разглядеть их всех: дохлых коров, безголового Кира, Яшку, с торчащим из голени обломком кости. Ближе всех стоит Костик, одетый лишь в черную вязь татуировок на покатых плечах. Еловые лапы поглаживают лысую макушку, грудь не вздымается, вместо глаз две синие ледышки, такие пронзительные и красноречивые, что я отшатываюсь. Затылок натыкается на ствол карабина.

– Стой, Серега. Отбегались.

На моей памяти Кэп впервые называет меня по имени, и от этого еще страшнее. Оледеневшее сердце обрывается в пятки. Поверх прицела подозрительно смотрят безумные глаза. Долгие секунды стою не дыша. Кэп командует:

– Раздевайся!

– Чего?!

Удивление затмевает даже страх. Но ненадолго. Рявкает «тигр», колено Костика разлетается в клочья. Мертвец падает в снег, барахтается, пытаясь подняться. Остальные благоразумно отступают под защиту леса.

– Шапку снимай, живо! И перчатки!

Безропотно подчиняюсь. Мохнатая собачья шапка падает к ногам. Следом летят промокшие перчатки. Щурюсь, когда Кэп светит мне в глаза.

– Теперь пуховик!

– Кэп, да какого хрена?! – не выдерживаю я. – Ты меня трахать собрался, что ли?!

Криво ухмыляясь, Кэп отводит карабин. Кажется, эта робкая вспышка злости не только забавляет его, но и спасает меня от пули.

Не тратя время на слова, Кэп снимает шапку, расстегивает ворот, обнажая шею, покрытую ровным слоем блестящей снежной кухты. Серебристая дорожка берет начало от мохнатой брови, через висок, по бороде, захватывает половину лица. Под направленным светом иней на бороде Кэпа больше не кажется естественным. Теперь я вижу шевелящийся ковер маленьких прозрачных пауков. Жужжит молния. Под распахнутым пуховиком рваная рана и намокший от крови свитер.

– Это ничего… – мой голос дрожит. – Проход где-то недалеко, Кэп! Дотянешь!

– Я и дотяну… Только дохлый. У меня рожа онемела, пальцы немеют… сдохну скоро.

Я испуганно пячусь под колючим, испытывающим взглядом.

– А ты чистый, значит… Четыре опытных мужика загинули, а ты, салага, чистый! Ай да Боженька! Есть у него чувство юмора!

Кэп скребет лицо, с омерзением вытирает руку о штаны. Живой иней проворно латает прорехи, оставленные ногтями.

– Им тут жрать нечего. Последние запасы растягивают. А к нам не могут. Когда портал открывается, у нас лето, а они при высоких температурах долго не живут.

– Ты откуда это знаешь? – Я смертельно боюсь идти дальше один и отчаянно тяну время.

– Чувствую… – Кэп пожимает плечами. – Я теперь часть этой… грибницы? колонии? Не важно… Вали уже.

Проводя невидимую границу между мертвыми и живым, он поворачивается ко мне спиной. Вздыхает тоскливо:

– Везучий ты, Серега. Жаль, камеру просрал. Без камеры тебе хрен кто поверит.

Нет смысла уговаривать, да и желания со временем тоже нет. Я знаю, он прав, не хватало только притащить эту дрянь в наш мир! Совесть даже не шевельнулась. Кэп уже мертв. Костик мертв. Братья Черных мертвы. Один я живой и хочу остаться живым.

Тело ноет от непривычных нагрузок. Горят огнем ноги, дыхание вырывается со свистом, катится по спине холодный пот. Я бегу и бегу, а выстрелов все нет. Не знаю, чего я жду: эпической битвы, героической жертвы? Отсутствие звуков изводит меня, выматывает. За каждым кустом мерещатся ожившие покойники с лицами, покрытыми инеем.

Нашу колею засыпает свежий снег. Мечется луч фонаря, деревья пугают угловатыми тенями. Я скулю в голос – от страха, усталости, боли в перетруженных мышцах, но ни на секунду не останавливаюсь. Когда впереди ядовитой желтизной отсвечивает сигнальная лента, я всхлипываю от радости и рвусь, как спринтер к финишу.

Кажется, я вновь слышу топот. Близко, очень близко, почти у самого уха. Я понимаю, что не успеть, что они, как в дурном фильме ужасов, настигли меня в двух шагах от спасения, и тут же вываливаюсь в духоту, наполненную запахом выгоревшей травы и увядших цветов. Отживающее лето дышит жаром. Скатываюсь по оплывшей снежной подушке, снегоступы путаются в густой траве. Валюсь вперед, едва успев сгруппироваться.

Не сдерживая слез, срываю снегоступы. Надкусанный лунный бок освещает знакомую поляну, временный штаб и покатую тушу уазика-буханки. Бегу к нему, на ходу стягиваю куртку и свитер, сдираю промокшую футболку… вспыхивают фары, и я замираю, как ослепленный заяц на дороге. Крик о помощи застревает поперек глотки, пережатой рыданиями. Мычу что-то нечленораздельное, тяну руки, иду шатаясь…

Темнота взрывается мне в лицо, и я слепну.

* * *

Они выходят в предрассветной дымке, когда клочья сумрака расползаются белесым туманом. На четвереньках, словно собаки, выползают Костик и рыжий Яшка. Неуверенно переставляя ноги, вываливается безголовый… Кирилл, должно быть. Да, точно он – последним появляется Кэп. Садится, по-обезьяньи упирает кулаки в землю.

Харысхана трясет, но он все же выходит из-за уазика. Приклад больно стучит в плечо. Последние годы Харысхан стреляет редко, но навыков не растерял: Кэп валится на спину, Яшкина рука лишается куска мяса. Харысхан торопливо переламывает двустволку, выбрасывает дымящиеся гильзы, загоняет патроны. Катана висит на спине как последний довод. Странно, но она успокаивает даже больше, чем ружье.

Когда из прохода выбираются еще три мертвяка, Харысхан не убегает только потому, что ноги отказываются слушаться. Покрытые кухтой тощие остовы, кости с минимумом сухожилий и мышц, только чтобы переставлять мослы каркаса. Эти мертвецы не шевелятся, буравят Харысхана заледенелыми глазами, по одному на каждого. Бывалый охотник, якут соперничает с ними в неподвижности. Наконец верхушки деревьев алеют, выкрашенные солнцем, становится теплее. Мертвецы по одному исчезают в проходе. На поляне остается Харысхан да лежащее возле машины тело.

Выждав для верности десять минут, Харысхан опускает ружье. Щурит и без того узкие глаза, долго с сожалением глядит на тело Сереги Малого. Горло разворочено, земля вокруг пропиталась кровью – Малой умирал долго и грязно. Харысхана мутит, но он сдерживает рвоту. Хватает тело за ноги и тащит к деревьям. По уму следует выбросить его в портал, там точно не станут искать, но сил в руках едва-едва, да и подходить к тающей снежной шапке Харысхан боится.

Земля парит, копается охотно. Харысхан углубляет штыком лопаты будущую могилу и думает о прадеде. Его страшные байки Харысхан помнит плохо. Их считали сказками и дед, и отец… кто мог знать?! И не рассказать никому – решат, совсем чокнулся Харысхан, аниме пересмотрел! Человека убил!

Якут мелко крестит покойника, бегло читает странную молитву, в которой Христос упоминается в одном ряду с именами древних богов айыы. Могила хорошая, глубокая. Место неприметное. Серегу здесь нипочем не найдут.

Машину поисковиков Харысхан решает утопить. Продавать на запчасти слишком опасно. Вещи оставляет себе. Пригодятся. Харысхан останется у прохода, пока тот не закроется. Еще два-три дня, и об этом кошмаре можно будет забыть на несколько лет. Через год Харысхан наведается сюда с бензопилой, завалит проклятую поляну деревьями.

На первое время.

* * *

Человек, столкнувший нас в яму, сам того не зная, оказывает нам услугу.

Здесь хорошо: снизу поднимается благословенный холод вечной мерзлоты. Заразить разумного – редкая удача. Мозг неприкосновенен, даже если колония умирает от голода. Мозг помогает хитрить и действовать осторожно. Колония на захваченном теле разрастается от щиколотки к паху, поглощает только ненужные мышцы, органы и кожный покров. Пищи нам хватит до зимы, а с наступлением холодов выбраться наружу не составит труда.

Через четыре года, когда проход откроется вновь, мы встретим себя как подобает.

Ледник

На Севере везде так: тонкий слой мерзлой земли, под землей – лед, а под ним – ад. Что ниже – лучше вообще не думать. Лучше не думать о многих вещах. Например, о том, что человеческое тело, черт знает сколько времени пролежавшее в леднике, ничем не отличается от замороженной оленьей туши. Твердый, покрытый изморозью кусок мяса.

– Тяжелый, с-сука… – сквозь усы пропыхтел Белорус. – Держи ровней… И вира помалу! Р-рэз! Р-рэз!

Толик отогнал неприятные мысли, перехватил грубую веревку. Спуск был слишком крутой, почти отвесный, а мертвец, широкоплечий одутловатый абориген с отвисшим брюхом, весил, должно быть, центнера полтора и все норовил соскользнуть обратно, в кромешную темноту, едва подсвеченную налобными фонарями. Тело скребло по скату, и Толик, против воли, представил, как кристаллы льда, точно наждаком, сдирают кожу, мясо, и тянется за покойником красный след.

– Гляди веселей… – подбодрил Белорус. – Ну жмур и жмур. Иии-ррэз! Зато мяса на три зимы хватит… Иии-ррэз! Не придется… Х-хэ! Иии-ррэз! Можно вообще не охотиться!

Толика замутило. Живое воображение вновь нарисовало картинку, в которой Белорус, экспедиционный повар на полставки, мясницким тесаком кромсает толстяка на разделочном столе. Желчь подкатила к горлу и вырвалась наружу едкой отрыжкой. Вот ведь черт! Славно утро началось, ничего не скажешь…

* * *

На самом деле Белорус имел в виду оленей. Туш пятьдесят, не меньше, а скорее даже больше, где уж там сосчитать в полумраке да с перепугу. Толик нашел их, когда пытался выгнать из ледника песца. Облезлый и неприглядный, едва вошедший в период осенней линьки, песец увлеченно дербанил гуся, которого попросил достать Белорус. Вроде и не жалко, еды навалом – на каждого геолога в партии только тушенки приходилось банок по сорок, – но одно дело тушняк и совсем другое – наваристый бульон из отожравшегося за короткое таймырское лето гуся.

Впрочем, дело было уже и не в гусе. Толик разглядел острую мордочку, испачканную пеной бешенства. Не жрать сюда забрался негодник. Видать, свалился в открытый лаз да принялся вымещать злобу на чем пришлось.

– Ах ты ж, подлец… А ну, кыш отсюда! – неуверенно прикрикнул Толик.

Маленький юркий говнюк злорадно оскалился, цапнул добычу за шею и споро потащил в дальний угол. Ледник на заброшенной метеорологической станции был огромный. За десятилетия скучающие полярники выдолбили в вечной мерзлоте три зала, словно собирались заготавливать оленину в промышленных масштабах. Может, при Советском Союзе так оно и было: станция в бухте Ожидания насчитывала десятка полтора бараков, домиков и подсобных строений, была оснащена тракторами и вездеходами, ныне ржавеющими под открытым небом, ветрогенераторами и даже взлетно-посадочной полосой.

Пригибаясь, чтобы не треснуться башкой о низкий свод, Толик неловко двинулся за воришкой. Луч налобника метался под ногами, яркими всполохами отражался от стен. Под ногами хрустело. В темноте шуршал песец, с молчаливым упрямством волокущий несостоявшийся суп-набор. Один зал, второй. Дальше Толик не заходил, не было надобности. Свет отразился в черных звериных глазах и в остекленевших глазах птицы.

– Ну что, ворюга, попался? – ухмыльнулся Толик, опасливо ступая в третий зал. – Некуда бежать?

Ворюга в ответ издевательски тявкнул, вцепился в измочаленную тушку и пятясь исчез в стене. Толик не удержался, снял очки, протер. Озадаченно почесывая отросшую бороду, подошел поближе. В широком отнорке, незаметном от входа, сверкая безумными зрачками, скалился песец. Обильная слюна капала на изжеванные перья.

Стоило, конечно, выбраться наверх, позвать ребят, но взыграло ретивое. В партии Толика и без того считали белоручкой. Биолог, зверей любит, даже истекающего кровью оленя добить не в состоянии! И Толик решил действовать сам. Он подобрался поближе, примерился и от души зарядил песцу сапогом.

Плоская подошва кирзача предательски скользнула. Толик замахал руками, как большая неуклюжая птица. Попытался ухватиться за стены, но лишь ободрал ладони и полетел головой вперед в этот самый отнорок, и дальше, глубже, в ледяной калейдоскоп, порожденный искусственным светом налобника. Падение напоминало горки аквапарка, только страшно было по-настоящему. Впереди, тщетно пытаясь зацепиться когтями, скользил песец. Его жалобный скулеж тонул в полном ужаса вопле Толика.

Скрежетнув когтями, песец развернулся. Морда – сплошь расширенные зрачки да перемазанные пеной зубы. Толик едва успел прикрыть лицо рукой. Ладонь запылала от боли, дернулась вправо, влево… а потом скоростной тоннель расширился, мелькнули покатые кристаллические стены, и Толик в недокрученном сальто рухнул на пол. Рядом запоздало шлепнулся злополучный гусь.

Под рукой пронзительно хрустнуло, ноги ударились так, что отдалось в затылке. Дух вышибло начисто. С минуту Толик мог лишь кататься с боку на бок, по-рыбьи хватая холодный воздух губами. Первый вдох, болезненно-жгучий, показался слаще меда. К сожалению – вернулось не только дыхание, но и страх. К счастью – хрустнула не сломавшаяся рука, а хребет песца. Мелкий гаденыш все еще был жив – скрипел челюстями, вяло когтил коричневатый мех… Мех?!

Позабыв о возможных переломах, Толик подпрыгнул, завертелся волчком. Нога тут же провалилась между двумя оленьими тушами. Олени! Всего лишь мертвые олени. Лежат в леднике, как и положено мясу в тысяче километров от ближайшего холодильника. И хотя стоять на горе трупов было жутковато, сердце потихоньку начало биться ровнее.

Освободив ногу, Толик впервые посмотрел наверх. Вон та дыра, из которой его выбросило, точно кэрролловскую Алису. Вроде невысоко, но поди зацепись да вскарабкайся… сколько ж там еще метров? Казалось, падение длилось несколько минут, но Толик понимал – секунды две, вряд ли больше.

– Эй? – осторожно спросил он дыру.

Кричать громко не рискнул, опасаясь обвала. Легкое подобие эха прокатилось по залу, зашелестело отголосками. Толик поежился, покрутил головой, разглядывая, куда его занесло. Серебристые стены искрились как драгоценные камни. В другое время Толик бы непременно восхитился, но не в этот раз. Мертвое стадо нервировало, мешало думать и все норовило столкнуть на скользкую тропинку с табличкой «Паника!».

Убеждая себя, что бояться нечего, Толик медленно повел лучом по оленьим тушам, по вывернутым рогам, черным копытам, блестящим ноздрям и заиндевелому меху. Вел, покуда не наткнулся на плоскую, узкоглазую, совершенно не оленью морду, и понял, что бояться очень даже есть чего. Бледное лицо, бесстрастное и спокойное в смерти, нагоняло неконтролируемый ужас, и Толик, не выдержав, заорал что было сил.

* * *

– Эй, ну что там?! – долетел снизу слабый голос Кострова, экспедиционного геохимика. – Достали?! Кидай веревку, а то околеем щас!

Узкий лаз странным образом изламывал звук, делал его глуше, душил. Толик в очередной раз подумал, какая большая удача, что его спасли. Не заори он в тот момент, когда мимо проходил начальник партии, как знать? Пожал бы плечами, увидев открытую дверцу ледника, да и захлопнул, оставив Толика замерзать в темноте, на куче мяса. Наверное, так и умер этот несчастный… ненец? эвенк? нганасан? Аборигенов Толик различал плохо.

Из тоннеля показалась макушка мертвеца, вся седая от инея. Разволновавшийся Толик дернул так сильно, что чуть не сорвал повязку. Заныла прокушенная песцом ладонь. Ледяная глыба, в прошлом человек, вывалилась на пол, по инерции проскользив несколько сантиметров.

– Хыыы! – осклабился Белорус. – Чисто санки, ага?

Он наклонился, ловко снимая с мертвеца веревку, аккуратно стравил ее вниз. Чтобы избавиться от необходимости отвечать на дурацкую шутку, Толик подчеркнуто деловито завозился с повязкой. Завтра, мысленно успокаивал он себя. Завтра Штойбер свяжется с Большой землей, запросит транспорт, забрать горе-биолога. От предчувствия грядущих сорока уколов заболела задница. Толик негромко помянул песца матюгами. Так уж сложилось, что геологи не возят с собой полный курс вакцины от бешенства. Да и неполный не возят тоже.

– Клюет! – хохотнул Белорус, кивая на дергающуюся веревку. – Подсекай!

Морщась больше от тупого юмора, чем от боли, Толик схватился за веревку. Они подняли три оленьих туши и лишь после этого выволокли Кострова, а за ним и Штойбера.

– Ууууххх! Дубааак! – переминаясь с ноги на ногу, Костров растирал плечи. – Давайте уже на солнышко, что ли?

– Вы бы, коллега, еще в футболке полезли, – смерив скептическим взглядом ветровку Кострова, проскрипел Штойбер.

Начальник партии, Иван Михайлович Штойбер, ворчал больше в силу возраста. Сам он, в противовес подчиненному, в ледник спустился в полном обмундировании. Немец, у них порядок в крови. Даже шапку надел меховую. Но перед этим самолично промыл и обработал рану Толика.

* * *

– Не шевелитесь, Анатолий! – Штойбер неодобрительно пожевал губами, отчего густые бакенбарды на его щеках зашевелились, точно живые. – Ей-богу, не так уж и больно…

Поглощая кровь, перекись водорода зашипела, вспенилась. Толик дернулся было, но Белорус, хмыкая в усищи, навалился всем своим немалым весом, прижал поврежденную руку к столу.

Хлопнула дверь. В барак широким шагом ворвался Выхарев, станционный сторож, торжественно, словно реликвию, несущий бутылку спирта, из личных запасов начальника экспедиции. Пока Толик, стуча зубами о граненый стакан, вливал в себя едва разбавленный спирт, теплый и противный, Штойбер молчал, потирая выбритый подбородок. От шкворчащей сковороды шел аппетитный аромат жареного лука и моркови. Булькала вода в кастрюле с незадавшимся супом. Сидя у тихо гудящей кухонной печки, Толик разомлел, поплыл. Могильная стылость, казалось, засевшая глубоко в костях, покидала дрожащее тело.

– Значит, Анатолий, вы обнаружили склад оленины? – оглаживая роскошные бакенбарды, спросил Штойбер.

– Д-да какой, к черту, ск-клад?! – Толик выпучил глаза. – Иван Михалыч, вы н-не слышали, что ли? Там ч-человек! Мертвый!

– Слышал, слышал, не волнуйтесь. Просто хочу видеть все детали головоломки.

– Что? Какие д-детали? П-покойник!..

Толик закашлялся, и Белорус заботливо похлопал его по спине. Словно лопатой приложил. Забулькало бутылочное горлышко – это Выхарев, закусив губу от усердия, профессионально разводил еще одну порцию спирта. Снова хлопнула дверь. Геохимик Костров, со связкой упитанных гольцов в одной руке и удочкой в другой, не скрывал недовольства. Бросив рыбу на стол, нахмурился, глядя на Толикову руку.

– Ну и что тут у вас приключилось?

– Толик жмура нашел! – Белорус с готовностью принялся посвящать Кострова в последние новости.

Воспользовавшись паузой, Штойбер завершил перевязку и сказал:

– Детали, Анатолий, на то и детали, что за целым мы их обычно не видим. Только без них, когда целое перестает складываться, начинаем понимать, насколько они важны. Вот вы, например, знали, что в прошлом сезоне на станции пропал работник? Сторож, напарник нашего Выхарева.

– Точно, – не сводя плотоядного взгляда с кружки, подтвердил Выхарев. – Жека Филимонов. Мы с ним зимовали тут, за станцией присматривали. А по весне, вот прям перед забросом первой партии, он и пропал. Всё обыскали – нету! Я так считаю, что он под лед провалился…

Выхарев икнул, будто подавился словами. До него наконец стало доходить.

– Обождите… думаете, это он, что ли?

– Н-нет… – неуверенно выдавил Толик. – Этот абориген какой-то… Узкоглазый…

– Как будто аборигена не могут звать Жека Филимонов. – Штойбер откинулся на спинку стула, хмыкнул снисходительно. – Сейчас среди северных народов Евгениев куда больше, чем каких-нибудь Ябтунэ.

– Я Филимонова видал, – хмуро встрял Костров. – Мы с остатками экспедиции улетали, оставляли их с Выхаревым на зимовку. Он не местный. Обычный парень, рыжий, вся рожа в веснушках…

– Эх, Костров, Костров! – Штойбер картинно хлопнул ладонью по колену. – Нет в вас романтики. Такую версию похерили. Это же классический детектив в замкнутой локации! Потайной склад неучтенного мяса, пропавший геолог, таинственный труп и крайне…

Тут он красноречиво хмыкнул и, не скрываясь, покосился на Выхарева:

– …Крайне ограниченный круг подозреваемых…

– Эх, не вышло из тебя Пуаро, Иванмихалыч! – пробасил Белорус.

– Рожа… – задумчиво пробормотал Толик.

– А? – не понял Штойбер.

– Костров сказал – рожа в веснушках… У того, под землей… – Толик передернул плечами. – У него все лицо в татуировках. Бледные такие, старые… Места живого нет…

– А ведь был же еще один… – задумчиво сказал Костров. – Кроме Жеки. Шитолицый…

– Даже так? – с интересом протянул Штойбер. – Дело, как говорится, принимает серьезный оборот.

Выхарев, поняв наконец, к чему они клонят, побледнел.

* * *

Из ледника мертвеца решили не доставать. Да, осень наступает, ртутный столбик на термометре уже пару недель не поднимается выше плюс десяти, но все же… В первом зале хватало естественного света, чтобы разглядеть тело как следует: высокий рост и покатые плечи, абсолютно нехарактерные для маленьких северных аборигенов, обвислый живот, кривые безволосые ноги. Мертвец был абсолютно гол, но грубые рисунки – чýмы, лесенки и свастики – покрывали его от широкого лба до узловатых пальцев ног. На круглой, похожей на чан, голове жидкие черные волосы, собранные в две косы. Растительности на лице не было, зато татуировок, бледно-синих узоров, хватило бы на добрый десяток человек.

– Шитолицый, – крякнул Костров, едва выбравшись из лаза. – Такую морду хрен забудешь.

Шитолицым его прозвали в шутку, вспомнив байку про грозное полумифическое племя, с которым в незапамятные времена враждовали нганасаны. Воины племени носили доспехи, украшали лица устрашающими татуировками и попортили миролюбивым оленеводам немало кровушки. Правда, согласно преданиям, настоящие шитолицые жили довольно далеко от этих мест, но разве такие мелочи остановят скучающих геологов? Особенно когда первая часть прозвища так похожа на английское слово «shit».

Вблизи Костров видел аборигена дважды и вот сейчас, в третий раз. Шитолицый пришел с востока и пригнал с собой небольшое стадо. Выцветший армейский «колобок» за широкими плечами висел сдутым шариком, не заполненный и наполовину, отполированная винтовка выглядела хорошо сохранившимся музейным экспонатом, а татуировки навевали мысли о седовласых шаманах, хотя сам Шитолицый был мужчиной в расцвете сил. Начальник партии с радостью нанял его в помощь двум сторожам, остающимся на зимовку. Бумаги оформлять не стали, в качестве оплаты положили патроны, курево и несколько бутылок водки.

В бухте Ожидания Шитолицый появлялся редко. Привозил на нартах две-три оленьи туши, уток и зайцев, получал расчет и вновь уезжал в тундру. В главное здание он не заходил, за общий стол не садился. Если не считать Выхарева и Филимонова, с геологами почти не общался. Потому-то нет ничего удивительного, что никто не хватился Шитолицего, когда тот исчез. Крохотное стадо его пропало вместе с хозяином. Разве что нарты остались, и человека думающего этот факт мог бы навести на определенные мысли, но где там думать о залетном нелюдимом аборигене, когда экспедиция сворачивается и перед отъездом надо не только упаковать пробы почвы, воды и растений, но и озаботиться красной рыбой, икрой и олениной для дома…

* * *

Конечно, Выхарев протестовал. Матерился, плевался, крестился истово, отталкивал тянущиеся к нему руки, однако все же был заключен под стражу. Белорус отнял у него два ножа, охотничий и складной, и чуть ли не за шкирку отволок на продуктовый склад – единственную комнату без окон и с врезанным замком. Битый час Выхарев кричал, требуя выпустить его «сию же минуту». От этой нелепой выспренности Толику становилось его особенно жалко.

– Вы все еще не можете сложить из деталей целое, Анатолий, – вещал Штойбер. – А ведь пазл-то не слишком сложный.

– Я уж как-то разобрался, что вы обвиняете Выхарева в убийстве… в убийствах? В пропаже тех двоих, в общем…

Толик взволнованно снял очки, закусил дужку. Происходящее казалось каким-то глупым театральным представлением. Исчезновения, трупы, тайны… Как мог он, рациональный, педантичный, угодить в любительскую пьесу по мотивам рассказов Агаты Кристи? Десять геологов пошли в ледник за мясом… Толик пытался придумать нормальную рифму, но получалась только ругательная.

– Анатолий, вы замечательный ученый и ценный сотрудник, но в некоторых вопросах проявляете поистине детскую неосведомленность! Давайте я вам кое-что проясню. Наша доблестная троица, похоже, организовала здесь небольшой прибыльный бизнес. Добывали красную рыбу, икру, оленину и сдавали какому-нибудь перекупщику, в Хатанге например. Бухта Ожидания – очень удобная точка, фактически готовая база для промысловиков. В озере полным-полно рыбы, из Таймырского заповедника прет непуганый, бесконтрольно плодящийся олень, а если и занесет сюда какого инспектора Рыбнадзора, то вот они мы, бедные геологи, нам по закону при полевых работах можно и охотиться, и рыбачить! Вон и пара рыбин вялится, для отвода глаз. А излишки – они под землей, ждут, пока приплывет перекупщик из Хатанги…

– Это я и сам понял, не тупой! – огрызнулся Толик. – Но убивать-то зачем?! Если у них тут такая слаженная преступная… артель.

– Конечно, вы не тупой, – кивнул Штойбер. – Но поправьте меня, вы ведь никогда не зимовали в таких местах? Без развлечений, без родных, без приятных собеседников? Я слышал байку про полярника, который поджег станцию, просто чтобы посмотреть на большой костер. Не в водке дело, на зимовке ее почти никогда нет, кончается сразу же. Скука всему виной. Она верная спутница безумия, а в безумии люди творят страшные вещи. Наш Выхарев мог напридумывать себе, что его товарищи филонят, работают меньше, чем он. Мог проиграть свою долю в карты и решить проблему долга радикально. Мог, в конце концов, убить их просто из любопытства, со скуки…

– Вы думаете, что второй… ну, этот… Филимонов… тоже мертв?

Толик вдруг ясно понял, что просто не желает спускаться обратно в ледяной склеп и всячески оттягивает этот момент. Понял и разозлился на себя за малодушие.

– К сожалению, я уверен, что внизу мы найдем еще одно тело. А также нереализованные запасы красной рыбы. А может, и чего похуже…

– Ч-то п-похуже? – от неожиданности Толик вновь начал заикаться.

– Оружейный схрон… – подчеркнуто серьезный Штойбер пожал плечами. – Лабораторию по производству наркотиков… Да мало ли?

Глядя на вытянутое лицо Толика, он коротко улыбнулся и хлопнул его по плечу.

– Да не напрягайтесь вы так, я же просто шучу! Хотел, понимаете ли, вас подбодрить… Вы ведь спуститесь со мной? Мы тут с вами самые тощие и легкие – Костров без труда поднимет нас в одиночку.

Толик обреченно кивнул. А что еще ему было делать? Белорус оставался стеречь Выхарева…

* * *

Тайник оказался куда больше, чем три верхних зала, взятые вместе. Оленья куча в высоту достигала трех метров. Спускаясь с нее, Толик понял, насколько ошибся в первичной оценке. Здесь лежало никак не меньше сотни туш. Как и предсказал Штойбер, нашлась тут и красная рыба. Не так много, как оленей, но все же… триста килограммов? полтонны? Гладкие замороженные тела густо устилали пол. Добыча и впрямь была поставлена на широкую ногу.

Пропавший Филимонов обнаружился почти сразу. Кожа побледнела настолько, что веснушек видно не было, зато рыжину кучерявых волос не скрыл даже налет инея. Толик долго не мог понять, что не так в этой жуткой фигуре, мирно вытянувшей руки по швам, пока не сообразил, что смотрит одновременно на лицо и спину покойника.

– Обратите внимание, как тело лежит, – подтвердил его догадку Штойбер. Пар облаками срывался с его узких губ и тут же рассеивался в холодном воздухе рукотворной пещеры. – Возможно, этот несчастный погиб случайно. Очень уж тут спуск крутой. Сорвался, да и свернул себе шею…

– А второй, этот… Шитолицый ваш? Он тоже поскользнулся? – Толик не удержался, съехидничал: – Какой-то подозрительно скользкий лаз тут, не находите?

– Может, и так… В конце концов вы попали сюда точно так же. – Штойбер ничуть не обиделся. – Впрочем, это уже задачка для следствия…

На этом беседа заглохла. Следующие полчаса они провели, исследуя тайник. Штойбер, казалось, полностью утратил интерес к покойнику. Ползал вдоль стен, легонько обстукивая их маленьким геологическим кайлом. Ну да, как он и сказал, пазл оказался не слишком мудреным и сложился именно так, как предполагалось, а сейчас перед ними была задачка куда интереснее. Вполуха вслушиваясь в бормотание начальника, Толик узнал, что пещера, похоже, все-таки естественная, но какая-то странная. И странность эта чрезвычайно занимала пытливый ум Штойбера.

Впервые присмотревшись к стенам, Толик заметил, что они и в самом деле слишком уж гладкие, точно отполированные. Даже размытое отражение дрожит в желтоватом свете фонаря. И пол подозрительно ровный. А если встать по центру пещеры, то будет видно, что форма ее – идеальная полусфера. Словно тут…

Мысль сорвалась, когда из лаза донесся приглушенный хлопок. Чуть погодя – еще один. А потом сразу два, с интервалом меньше секунды. Толик оторвался от созерцания льда, заинтересованно повел головой, прислушиваясь. Мимо, сутулясь, промчался Штойбер. Помогая себе кайлом, принялся карабкаться на оленью кучу.

– Что это? – обеспокоенно спросил Толик и тут же почувствовал себя неимоверно глупо. Можно подумать, Штойбер способен видеть сквозь толщу льда! Он ждал едкого замечания, но вместо этого услышал тревожное:

– Выстрелы. Это выстрелы.

Штойбер напряженно всматривался в лаз. Сверху слышались обрывки голосов, крики, но больше никто не стрелял. Наконец все затихло. Из ледяной трубы потянуло тишиной. Замершее сердце Толика осторожно застучало вновь. Может, не выстрелы? Может, Штойбера подвел слух? Но веревка дернулась, шевельнулась змеиным хвостом, и тишина вдруг стала зловещей. Раздался новый звук, резкий, скользящий. Он нарастал, становился громче, и Толик, поняв, что сейчас произойдет, заорал начальнику:

– В сторону!

Тот, похоже, сообразил и сам, но отпрыгнуть не успел. Как пушечный снаряд, из лаза вылетел черный сгусток. Он ударился в Штойбера, сбил с ног, и вместе они покатились по склону из мерзлых туш. Луч налобника мигнул, пропал, возник снова и вновь пропал, теперь уже насовсем. Штойбер придушенно сопел. Облапившая его чернота молчала. В полном отчаянии, не зная, чем помочь и что делать, тонко, по-бабьи, визжал Толик.

* * *

Когда все улеглось и схлынула истерика, проснулась совесть. Дурацкий атавизм, с единственным предназначением – мучить интеллигентов – запоздало терзал Толика. Ведь не помог, когда надо было! С места не сдвинулся, парализованный ужасом! Он украдкой бросил виноватый взгляд на Штойбера, но предательский налобник засветил тому прямо в лицо.

– Анатолий, держите ровнее! – начальник поморщился, прикрываясь ладонью.

Толик поспешно переместил луч. Широко открытые глаза мертвого Кострова глядели с укоризной. Мучительный стыд проступал на лице Толика пунцовыми пятнами. Оставалось только глупо радоваться, что налобник Штойбера приказал долго жить.

Выстрел разворотил Кострову грудь. Снежно блестели обломки костей. Резко и противно пахло свежей кровью. Из кровавой дыры размером с кулак все еще тянуло влажным паром. Тело остывало стремительно. Толик поежился, кутаясь в аляску. Показалось, что в пещере резко похолодало.

Мысли Штойбера, похоже, работали в том же направлении. По-стариковски упираясь руками в колени, он поднялся, отряхнул штаны и посмотрел на Толика такими глазами, что тот сразу все понял.

– У-у-у-у, нет! – Толик замотал головой. – Иван Михайлович, нет! Я не полезу! Он же психопат, ну! Вы посмотрите, посмотрите, что он сделал!

Он простер руки к мертвому Кострову, словно призывая его в свидетели. Покойник невозмутимо молчал, отдавая ледяному куполу последние крохи тепла.

– Анатолий… Анатолий, послушайте меня… – Штойбер доверительно взял его за локоть. – Послушайте… Если мы останемся здесь, то погибнем, как эти бедолаги сторожа. Веревка пока еще висит. Но это пока!

– Вот вы и лезьте! – истерично вскричал Толик. – Че ж сами-то…

– Я слабее вас физически, я не смогу сам… – мягко перебил Штойбер. – Но куда важнее, что у меня, похоже, сломаны ребра. Мне даже дышать тяжело…

Отступив, он слегка завалился набок и кашлянул. Как показалось Толику, не слишком натурально. «Старый хрыч! Одной ногой в могиле, а помирать все равно не хочет!» – с ненавистью подумал Толик. Однако резон в словах начальника был. Выхареву отступать некуда. Теперь, когда его преступление раскрыто, парой мертвецов больше, парой меньше, разница невелика. Он бросит их здесь, как до того бросил рыжего Филимонова и татуированного аборигена. Даже не вспотеет, убив еще двоих.

– Может, Белорус его зацепил? – неуверенно промямлил он. – Иначе почему он еще веревку не обрезал?

– Может, может! – с готовностью закивал Штойбер. – Наверняка так и есть!

Ладонь его нервно наглаживала седые баки. Толику мучительно хотелось врезать промеж них, прямо в блестяще-гладкий подбородок.

– Дайте сюда… – Он зло вырвал из рук Штойбера кайло, сунул в карман. – Подсадите!

Начальник с готовностью подставил руки. Резво, словно и не было у него никаких переломов. С плеч Штойбера Толик влез в трубу почти наполовину. Прокушенная песцом рука горела огнем, но он все же умудрился втянуть внутрь ноги и упереться спиной.

– Фонарь! – в голосе Штойбера пойманной птицей забилась паника. – Оставьте мне фонарь!

– Да конечно! – мстительно выдохнул Толик.

Враскоряку, оскальзываясь и шипя от боли, он принялся отвоевывать у лаза сантиметр за сантиметром. Метров восемь – десять, твердил он после каждого рывка. Здесь всего-то метров…

Над головой громко зашуршало, хрустнуло сломанной веткой. На рукав аляски шлепнулись темные капли. Замерев от ужаса, Толик запрокинул голову, освещая переливающийся всеми оттенками синевы тоннель. Прямо над ним висело усатое лицо Белоруса.

Грузное тело в тоннеле помещалось с трудом. Плечи упирались в стенки, а где-то за ними угадывались сложенные по швам руки и объемное пузо. Белорус застрял как пробка в бутылке. Глядя на него, Толик впервые ощутил приступ клаустрофобии. От стеклянных глаз мертвеца веяло черной жутью.

Белорус сипло хэкнул, щедро обдав Толика кровавой слюной. От неожиданности Толик чуть не сорвался – нога соскользнула, и только веревка, намотанная на руку, спасла от падения. Сверху захрустело, противно, до мурашек на затылке. Белорус дернулся, опускаясь на несколько сантиметров. Снова хруст, кашель и новая порция кровавой мокроты, от которой испуганный Толик даже не попытался прикрыться. Он наконец понял и затрясся от ужаса. Это не кашель, не предсмертные судороги. Это под давлением сверху выходит воздух. Кто-то с усилием, ломая кости, проталкивал крупное тело в узкий лаз.

Очки заляпало кровью, но не было времени протирать. Кое-как обмотав трос вокруг ноги, Толик поспешно съехал вниз. Резкое приземление болью отдалось в лодыжке. Его тут же схватили за плечи, встряхнули. Перед глазами замаячил бледный как полотно Штойбер. Толик оттолкнул его, отошел на пару шагов и вынул из кармана кайло. Оружие так себе, но лучше с ним, чем без него.

– Анатолий?! Анатолий?! Что случилось? Почему так быстро? Что там?

Вопросы сыпались градом, но Толик лишь крепче стискивал кайло, не отрывая глаз от воронки лаза, в которой уже показалась растрепанная голова Белоруса. Рывками появились плечи, грудь. Освобожденная рука повисла плетью, закачалась, словно приветствуя собратьев по несчастью. Забарабанил по шапке Штойбера мелкий кровавый дождик. Начальник экспедиции посмотрел наверх, задушенно всхлипнул и часто застучал зубами. С мерзким чавканьем, окровавленной кучей, ему под ноги шлепнулся мертвый Белорус.

* * *

Долго еще они ждали, когда спустится Выхарев. Стрелять сверху он не сможет, позиция неудобная, а значит, можно побороться. Но минуты шли, струйка крови, текущая изо рта Белоруса, замерзла, пальцы Толика, стиснувшие рукоять молотка, окоченели, а лаз по-прежнему чернел словно пустая глазница. Штойбер сидел на коленях, раскачиваясь взад-вперед, и все бормотал:

– Как же это? Как же так-то?

Толик спрятал молоток, подышал на озябшие руки.

– Перестаньте скулить уже, – бросил он неприязненно. – Надо что-то делать.

Он грубо пихнул Штойбера в плечо. Обреченная покорность начальника экспедиции бесила даже больше, чем то, что это он затащил Толика в эту ледяную могилу. Отчаянно зудела прокушенная песцом рука, напоминая, что время уходит, а вирус бешенства расползается по организму. Впрочем, если они так и останутся сидеть в этой могиле, холод убьет их куда раньше, чем прилетит самолет с вакциной.

Злость на время вытеснила страх, придала сил и куража. Казалось, подпрыгнуть бы, уцепиться за края – и на одних пальцах взберется, выползет наружу и раскроит башку Выхареву геологическим кайлом. Толик даже взялся за веревку, натянул… Та ответила мрачным шорохом, провисла и начала складываться у ног кривыми кольцами.

– Ну, вот и все… – отрешенно подвел итог Штойбер. Расширенные зрачки его смотрели в никуда. – Ну, вот и все…

– Хватит! Хва-тит! – сквозь зубы прошипел Толик. – Нас будут искать! Нас же будут искать, да?!

– Опомнитесь, Анатолий, – слабый голос Штойбера был едва слышен. – Сеанс связи раз в неделю. Крайний был вчера. Нас не хватятся еще дней шесть. Да и тогда никто не погонит сюда самолет со спасателями. Спишут на поломку радиостанции. Ну а ближайший борт по расписанию сами знаете когда…

– Через месяц… – непослушными губами прошептал Толик.

– То-то же… – Иван Михайлович кивнул. – Мы замерзнем через несколько часов…

Ноги подвели, задрожали, как желе, и Толик устало опустился рядом с начальником. Ни следа не осталось от боевого задора. Хотелось взвыть. Хотелось ударить кого-нибудь. Но больше всего хотелось плакать.

На четвереньках Толик отполз к стене. Здесь он, игнорируя протесты Штойбера, выключил фонарь, свернулся в позе эмбриона и беззвучно зарыдал. Холод и Темнота обняли его, без слов запели свою колыбельную, в которой все явственнее звучал голос верного спутника этой мрачной парочки. Голос Смерти.

* * *

Его разбудило чужое присутствие. Как бы тихо ни двигался пришелец, но организм Толика, задравший все чувства на максимум, ощутил движение, дыхание, учащенное биение сердца, приглушенный свет чужого фонаря и послал хозяину сигнал тревоги. Толик разлепил заиндевевшие веки, проморгался. Сгорбленный силуэт подкрадывался к спящему Штойберу. Не полагаясь на холод, Выхарев пришел довершить начатое.

Толик оскалился, перехватил кайло за боек, острым концом книзу, словно нож. Опасаясь выдать себя неосторожным звуком, он двигался улиточно-медленно, но все же ему казалось, что суставы стреляют, как ружья, и нестерпимо громко шуршит замерзшая одежда. Лишь подошвы унтов молчали, мягко ступая по оленьим телам.

За пару шагов от убийцы Толик заорал, подбадривая себя, и бросился в атаку. Коварный олений рог вцепился ему в стопу, и вместо шеи кайло вонзилось Выхареву в лопатку. Под весом падающего Толика острие распороло куртку до самого пояса. Белый утеплитель тут же набух от крови.

Выхарев завизжал, развернулся, замахал руками в бесплодной попытке достать до спины. Толик рывком вскочил на ноги, боднул его в грудь, опрокидывая навзничь. Не давая опомниться, вскочил сверху, нанося удар за ударом. Очки упали, с перекошенных губ слетала слюна вперемешку с неразборчивыми проклятиями, и Толик радовался, что вместо лица Выхарева видит лишь расплывчатое пятно.

– С-с-сукаааа! – выдавил он.

Обессилевшие руки вонзили кайло в последний раз, под ключицу, да там и оставили. С трудом поймав равновесие, Толик встал. Ватные ноги держали плохо, и от желания пнуть истекающего кровью Выхарева пришлось отказаться.

– Ванмихалыщ… В-ван… Михалыщ…

Сердце колотилось у самого горла, мешая говорить.

– В-ван Михалыщ… Встаайте… Встайте…

Толик потянул лежащего Штойбера за руку. Начальник экспедиции оказался чудовищно тяжел. Тело его неохотно поднялось, чтобы тут же завалиться на правый бок. Бледное лицо уткнулось в ребристый олений бок. Глаза Толика защипало. Даря коже краткую иллюзию тепла, покатились по щекам злые слезы.

– Доволен? – склоняясь к умирающему Выхареву, крикнул Толик. – Всех убил, сука! Всех! Стоило оно того, а?! Мясо твое сраное… эта рыба твоя… стоило?!

Выхарев в ответ захаркал кровью, замотал головой.

– Не стоило, – кивнул Толик. – Пять человек… Пять! И за что? Из-за оленины, сука… Ты хоть чуть-чуть сожалеешь? Хоть чуть-чуть?!

Выхарев вновь помотал головой. Из последних сил хлопнул себя ладонью по груди.

– Ни капли? – горько переспросил Толик. – Ну и мразь же ты…

Голова Выхарева как заведенная болталась влево-вправо, влево-вправо. Рука хлопала по груди, отчего из прорех медленно сочилась вязкая краснота. Влево-вправо, хлоп-хлоп. Влево-вправо, хлоп-хлоп. Потихоньку до Толика начал доходить иной, пугающий, смысл предсмертных жестов. Не я, пытался сказать Выхарев. Это не я.

* * *

Груда оленей, рыбы, птицы и пять человек. В окружении мертвецов время утратило всякий смысл. Что покойнику минута, час, да хоть бы и вечность? В мавзолее изо льда он вечно пребудет таким, каким его забрала Смерть. Обхватив колени руками, Толик сидел в полной темноте. Убийство Выхарева спалило его изнутри, сил не осталось даже на страх, не говоря уж о том, чтобы выбраться на поверхность.

– Он пришел нас спасти… – шептал Толик. – Пришел нас спасти…

Глаза быстро привыкли к мраку, и оказалось, что он не такой уж кромешный. От стен, пола и свода истекало голубовато-зеленое сияние. Слабое, но достаточное, чтобы различать силуэты погибших коллег. Бесформенная куча – Белорус. Распластанный бедолага Выхарев. Штойбер завалился на бок, будто спит. Где-то ниже лежат Костров и Филимонов.

Толик понимал, что с каждой секундой он не становится сильнее. Холод вытягивал жизнь, делал волю хрупкой как свежий лед. Следовало встать, встать прямо сейчас, ухватиться за веревку и ползти на свет, к невозмутимой осенней тундре, геологическим баракам, к радиостанции, но сон невесомо касался опухших век, обещал отдых. Единственное, что не давало упасть в его мягкие объятия, – нарывающая рука, хранящая глубокие отпечатки песцовых зубов.

Когда с потолка посыпались кристаллики льда, Толик апатично взглянул на лаз. Сейчас ему было все равно, спасут его или убьют. Просто хотелось понять, что же произошло на поверхности, пока он был тут, в потайной пещере. Хотелось узнать, отчего мир обезумел, и Толик надеялся, что тот, кто спускается к нему, несет с собой хоть какое-то объяснение…

Сперва показались руки. Мускулистые темные плети вытянулись из лаза, вцепились в края, кроша лед. Следом появилась голова, узкие плечи и длинное, невероятно тонкое тело. Держась на руках, оно стекло до оленьего холма, коснулось пальцами ног и каплей переместило верхнюю часть книзу. Захрустели встающие на место кости. Фигура уплотнилась, налилась грозной мощью. На четвереньках, враскачку, двинулась к затаившему дыхание Толику.

На темной фигуре проявился плоский бледный овал, и Толик почти не удивился, разглядев узкие глаза, неряшливые косы и вязь татуировок. Шитолицый сидел неподалеку, жадно втягивая воздух носом. Верхняя губа приподнялась, обнажая кривые желтые зубы. Замерев, Толик безвольно ждал момента, когда они вонзятся ему в горло. Однако усталое сердце отмеряло секунду за секундой, а Шитолицый все не нападал.

Подвижный, как шарик ртути, абориген не двигался – перетекал. По-прежнему голый, он, казалось, совершенно не чувствовал холода. «Кусок замороженного мяса, – напомнил себе Толик, – когда мы его достали, это был кусок замороженного мяса». Он нервно хохотнул, все еще не веря в происходящее. Крепко зажмурился, с силой протер глаза, едва не содрав кожу…

Шитолицый ползал по оленям, словно гигантская ящерица, почти касаясь их отвислым брюхом. Конечности передвигались парно: левая рука – правая нога и наоборот, правая рука – левая нога. Почему-то именно нечеловеческая пластика размороженного заставила Толика лязгнуть зубами. Спиной вперед он отполз к стене, где и затрясся, выстукивая челюстями рваный ритм. Лопатками упираясь в твердый бесстрастный лед, Толик дрожал вовсе не от холода.

Круги сужались и расширялись по мере того, как Шитолицый приближался или отдалялся от жертвы. Один раз он прополз прямо по стене. Пальцы-присоски и голые подошвы ног липли ко льду, и это было так неправильно, что Толик спрятал лицо в ладонях. Кажется, он плакал. Кажется, пытался говорить с этим. Кричал, умолял, ругался. Кажется, это менялось, вытягивалось, сплющивалось. Хрустя суставами, удлиняло руки и укорачивало ноги, ломало лицевые кости, превращая их в волчью пасть, в три ряда выстраивало кривые зубы, до невообразимых размеров расширяло плечи, взламывало грудную клетку и перебирало раскрытыми ребрами, словно острыми жвалами.

Толик прозевал момент, когда Шитолицый снова возник рядом. Крик встал поперек горла, сжалась мошонка. Шитолицый на двухметровых паучьих руках вытянул змеиную шею. Уродливая голова склонилась, тряхнув косами. Вывернутые ноздри затрепетали, обнюхивая Толика сверху вниз – шапку, искривленное ужасом лицо, утепленную куртку, пока наконец не добрались до перемотанной бинтами руки. Угловатое горло с тремя кадыками заклокотало, забулькало. Перекосилась изукрашенная выцветшими татуировками морда. Шитолицый отпрянул.

В воздухе мелькнуло что-то похожее на хвост. Паучьи лапы-руки неслышно ступали по мерзлым тушам. Нижняя челюсть Шитолицего поехала к груди, к животу, ставшему вдруг впалым. Задние лапы вырвали из кучи ближайшего оленя и, ломая кости, просунули в разверстую пасть. Треск стоял такой, что Толика замутило.

За первым оленем последовал второй. За ним – третий. Четвертый. Пятый. Неутомимая костяная мясорубка перемалывала оленину вместе с рогами, костями и копытами. Суставчатая лапа накалывала тяжелые тела, без труда поднимая их в воздух. Так же легко взлетел и Иван Михайлович Штойбер.

Взметнулись и опали безжизненно руки. Голова запрокинулась на спину, раскрывая чудовищную рваную дыру в горле. Лишь на мгновение. Сомкнулись зубы, и Штойбер целиком исчез в пасти Шитолицего. Мясорубка заработала с новой силой.

Чтобы не слышать, как человека превращают в еду, Толик заколотил себя по ушам. От боли прояснилось в голове. Ненависть дала сил встать. Гротескное существо, меняя формы, сновало по пещере, пожирая свои запасы, росло, менялось, становясь все меньше похожим на узкоглазого аборигена. До вымотанного Толика, зараженного бешенством, ему не было никакого дела, и Толик решил этим воспользоваться.

Поначалу подъем никак не давался. Веревка, по которой спустился несчастный Выхарев, оказалась толстой и грубой, и Толик никак не мог найти достаточно сил, чтобы обхватить ее пальцами как следует. Раз за разом он скатывался обратно, падал на задницу, к месту вспоминая физкультурную дисциплину «лазанье по канату», которую в школе так и не сумел сдать.

Каким-то чудом ему удалось добраться до лаза. Там стало легче. Помогая ногами, перебирая дрожащими от усталости руками, Толик втягивал себя по наклонному тоннелю, каждый миг ожидая, что вот сейчас снизу вынырнет гибкая суставчатая конечность и черные когти пронзят ему икры, потянут обратно, во тьму. Даже выбравшись на поверхность, он долгое время не мог поверить, что кошмар позади, и все перебирал ободранными руками старый канат.

После подземного ада в леднике было светло как днем. Глаза обожгло, и Толик с трудом поборол желание забиться в какой-нибудь темный угол. Надо убраться как можно дальше отсюда, заколотить вход в ледник досками, связаться с Большой землей. Вызвать в бухту Ожидания специалистов с ружьями, огнеметами и динамитом, чтобы даже пепла не осталось от твари и ее страшного логова.

Ноги слушались плохо, передвигались как тяжелые чугунные заготовки, не сгибая коленей. Весь пол перепачкали недвусмысленные бурые следы. В последнем зале Толику почудилось, что в том месте, куда они с Белорусом уложили Шитолицего, кто-то лежит, но свет разъедал глаза, а страх подталкивал в спину. Толик дотащился до выхода, крепко зажмурился, выныривая под синее небо, все еще по-летнему бездонное. Подсматривая путь сквозь пальцы, он ковылял к главному корпусу, натыкаясь на пустые бочки из-под дизтоплива, пьяными дугами огибая ржавые вездеходы и тракторы.

Чавкала под сапогами раскисшая тундра – налило столько, словно дождило с неделю, не меньше, – но выискивать мостки не хотелось. Хотелось забиться в барак, задернуть шторы, дать опаленным глазам отдых. Свет причинял не иллюзорную, а вполне физическую боль, разрезая мозг на части.

Главный корпус встретил промозглой сыростью нежилого помещения. Как будто уже давненько никто не запускал дизель-генератор, не топил печь. Пахнуло плесенью, затхлостью и тухлятиной. Толик едва ли обратил на это внимание. Ввалился в общий зал, торопливо задернул шторы на окнах, захлопнул двери и лишь после этого обессиленно сполз на пол у печки. Глаза отпустило. Ржавые пилы, терзающие мозг, выключились.

Вонь тухлого мяса была здесь особенно сильной. Источник обнаружился сразу. Оленья нога, ободранная, но не разделанная, еще даже с копытом, почернела, местами проросла густой шубой плесени. Толик зажал нос, борясь с позывами рвоты, когда понял, что рвать ему нечем. Он не ел, должно быть, целые сутки. Взгляд самовольно пробежался по кастрюлям. В стоящей на плите сковороде догнивала темно-серая жижа, в прошлом, наверное, зажарка.

Толик отмахнулся – потом, все потом! Шатаясь, добрался до комнаты Штойбера… и тихо присел на аккуратно заправленную койку. С письменного стола, зияя раскуроченными внутренностями, на него смотрела мертвая радиостанция. Последняя надежда, убитая татуированным демоном тундры. «…Ближайший борт по расписанию сами знаете когда…» – прошелестел в пустой голове шепот Ивана Михайловича.

– Месяц… – пробормотал Толик.

С новой силой заныла рука. Он поискал глазами календарь, кажется, был у Штойбера настенный… На тумбочке в изголовье кровати стоял будильник, но толку от него было чуть – мерцающая зеленым дата ускакала недели на две вперед. В глазах помутнело, расплылось. Толику стало до одури жаль себя – пройти через ад, выжить, выбраться и все же проиграть…

Он всхлипнул, смахнул повисшие на носу слезы. Попытался собраться. Надо было что-то делать, как-то предупредить пилотов и будущие экспедиции о смертельно опасном соседстве. Надо написать все подробно, разъяснить, указать, потому что, когда прилетит самолет, сделать это будет уже… Толик упрямо тряхнул головой и только сейчас понял, что все еще не снял теплую шапку. Странно, но ему совсем не было жарко – дыхание паром вырывалось изо рта, похоже, за неполные сутки осень в бухте Ожидания наконец-то наступила.

Не отвлекаться! У Штойбера найдется ручка, и бумаги полно, нужно просто сесть и обстоятельно изложить весь этот невероятный кошмар. Но сперва… надо обезопасить себя. Взрывчатки у экспедиции, конечно, не было, но, если разжечь в леднике огромный костер, закатить несколько бочек солярки, тепло наверняка обрушит своды, засыплет проклятую пещеру вместе с ее обитателем.

Толик представил, как пылает огонь, как плачут стены ледника и звенит капель, немыслимая в этом царстве вечного холода. Мысли его потеплели, размякли. Засыпая, он подумал – а что, если поджечь главный корпус? Наверное, это будет красиво…

Вериярви

Одурманенная снотворным Дина шагала тяжело, как зомби. Раскосые глаза, затянутые туманной дымкой, вяло ощупывали мир. Взгляд безразлично скользил по бредущей рядом Софье, обнаженной, покрытой грязью и кровью.

– Идем, Диночка, хорошая, идем! Ребята там, у озера! – нетерпеливо увещевала Софья. – Они нас ждут, и мы сразу же уедем! Пойдем, там Оля, Ероха, Веня…

– Веня? – слабо встрепенулась Дина.

– Да, Веня! Веня тоже там!

Софья забежала вперед, отводя с пути толстую еловую ветвь. Пьяно шатаясь, Дина прошла мимо. Осторожно вернув ветку на место, Софья скользнула следом. Древний лес сомкнул ненасытные челюсти.

* * *

Софью замутило, стоило машине съехать с М-18 на грунтовку. Не было дороги в Вериярви. Направление – было, а дороги – не было. Матерясь вполголоса, вцепился в руль Шурик Ероха. Права он обмыл чуть больше трех месяцев назад, и восклицательный знак на стекле еще даже не успел выцвести. На заднем сиденье Веня Рублев обстоятельно рассказывал бородатый анекдот про автобус с буратинами. Смеялась, как всегда, только Дина. Каким чудом сошлись признанная красавица и невыразительный очкарик, не понимали, похоже, даже они сами. За Диной Хайдуллиной увивался весь пятый курс, а она почему-то выбрала не спортсмена, не мажора, не отличника, а этого доходягу, все достижения которого укладывались в одно, звучащее как диагноз, слово – кавээнщик.

То ли дело Шурик! Софья украдкой принялась разглядывать сосредоточенное лицо Ерохи. Широкоплечий, высокий, голубоглазый, светлые волосы на затылке собраны в пучок – вылитый викинг! Спортсмен, но не тупой. Ухоженный, но не инфантильный. Хорош Сашка, что и говорить. До такого лакомого куска охотниц – тьма-тьмущая! Чуть зазевалась, и вот уже не ты сидишь на переднем сиденье, и не твоей коленки касается Сашкина рука, переключая передачу. Софья испепелила взглядом рыжий стриженный под мальчика затылок Ольги Деминой.

Уступая Софье в красоте и уме, Демина куда лучше понимала мужчин. Сильный пол, по мнению Ольги, управлялся простыми вещами – юбкой покороче и декольте поглубже. Она умела невзначай, по-дружески, погладить, прижаться, почесать за ушком, и Софье было обидно сознавать, что уловки эти прекрасно действуют даже на неглупого Шурика. От тоскливых мыслей ее отвлек отвратительно жизнерадостный Венькин голос.

– А знаете, как проверяют герметичность автомобилей в Японии?

– Знаем, котами…

Софья робко попыталась пресечь неизбежное, но юморящего Рублева мог остановить только выстрел в голову.

– Котами! – сенсационно выдал он. – Берут кота, запирают в машине…

Тяжело вздохнув, Софья отвернулась к окну. До Вериярви оставалось еще около часа езды.

* * *

Деревня сильно изменилась с тех пор, как Софья приезжала сюда в последний раз. Место, где прошло ее детство, напоминало одряхлевшего пса, стоически ждущего пропавшего хозяина. В памяти всплывали имена и фамилии людей, давно уехавших отсюда, знакомые ориентиры, приметные знаки. А глаза отмечали перемены, точно накладывая друг на друга два снимка, сделанных в разные годы.

На въезде в деревню домик пожилой четы Тухкиных, деда Ийво и бабы Марьи. Краска облезла, опасно накренилась труба, ставни закрыты, но трава во дворике выстрижена. Видать, заезжали недавно. Двухэтажная бревенчатая избушка Лембоевых превратилась в обгоревший скелет, сквозь почерневшие кости которого уже пробивались небольшие деревья. А вон там, в зарослях молодых стройных березок, прячется старый каменный колодец. Пять лет назад его можно было разглядеть с дороги…

Прилипнув к окну, Софья с нетерпением ждала появления своего дома, втайне надеясь, что неуклонно подступающий вечер не позволит разглядеть его во всех подробностях. С каждым приездом сюда она словно наблюдала за мучительной агонией живого существа, которому год от года становилось только хуже. К этой встрече после долгой разлуки невозможно было подготовиться, потому что реальность неизменно оказывалась ужаснее, чем все домыслы. Вот и сейчас сердце протестующе сжалось, и Софья впилась ногтями в ладони, стараясь не разреветься.

Закатное солнце невыгодно подчеркнуло все болячки старого дома. Заросший травой по самые ставни, он выглядел не просто нежилым, а по-настоящему покинутым. Зияющий выбитыми штакетинами забор в некоторых местах завалился до самой земли. Искать упавшие ворота не имело смысла, и компания вошла в ближайший пролом. Впереди, раздвигая сочные зеленые стебли, шагал Шурик. Трава укладывалась неохотно, будто решив непременно подняться вновь, как только уберутся восвояси неуклюжие чужаки. У крыльца Софья обогнала Сашку, первой коснулась покосившейся балки, удерживающей навес над ступенями. Сердце защемило с утроенной силой: дом не откликнулся, как раньше. Похоже, он уже не верил, что в нем когда-нибудь вновь зазвучит человеческая речь, а от кирпичной печки потянет теплом, согревающим трухлявые перегородки.

Дверь закрывалась на простой крючок, и Ольга не удержалась от шпильки:

– А что, на замок посерьезнее денег не хватило?

– От кого тут запираться? – Софья пожала плечами. – Места глухие, от трассы далеко, если захотят выломать – выломают.

– Попросили бы кого-нибудь присмотреть… – Веня недоверчиво тронул носком кеда доски порога, черные от сырости.

– В Вериярви уже лет двадцать никто не живет. Так, наездами – грибы-ягоды, охота-рыбалка или, как мы, на озеро. Здесь шикарное озеро, ребята. Пляж песчаный, чистый-чистый! Рядом лес сосновый, ни клещей, ни комаров. Завтра вас оттуда буду за уши вытягивать. А из местных тут, наверное, только бабка Параська и осталась. Ей лет уже столько, сколько не живут. Она и ходит-то еле-еле. Некому присматривать. Пусть уж лучше так – зайдут, увидят, что брать нечего, да и уйдут по-хорошему…

Софья пинками очистила крыльцо от колонии бледных поганок. Ступени проседали под ногами, но держались. Ржавый крючок сидел плотно, не желая поддаваться нажиму пальцев.

– Кто зайдет-то? – Шурик оттеснил хозяйку в сторону, навалился на дверь плечом и легко откинул крючок. – Прошу! Дамы вперед!

Он отступил, галантно освобождая вход. Софья ответила игривым книксеном и привычно шагнула через порог, окунаясь в знакомые с детства запахи.

– Осторожнее, в сенях темно и потолок низкий! – бросила она за спину и продолжила прерванный разговор: – Бродяги, например. Коммерсы какие-нибудь ушлые, кто старьем или цветметом торгует. Эти хуже всех. Все вверх дном перевернут, загадят, поломают. Скоты, а не люди… Еще ягодники могут. Тут в селах многие по лету ягодой промышляют. А как выйдут к деревне, так обязательно по домам пошарят, вдруг что ценное хозяева оставили…

– А далеко… ай, мля!.. – не вняв предупреждению, Шурик больно треснулся головой о притолоку. Потирая лоб, прошел за Софьей. – Где ближайшие деревни? Ну, живые, в смысле?

– Ближайшая километрах в сорока. Ты удивишься, сколько можно заработать, собирая бруснику и морошку. Они ведь всю зиму потом на эти деньги живут. Так что сорок кэмэ для местных ягодников не предел, поверь мне…

Под ногой негромко хрустнуло. Вдоль позвоночника, от копчика до затылка, потянуло холодом. Рука еще только нащупала вечно коротящий выключатель, а Софья уже знала, что увидит при свете. Моргнув, вспыхнула холодными синеватыми лучами лампа. Софья бессильно опустила руки. В груди, чуть выше солнечного сплетения, образовалась бездонная пустота.

– Подождите-ка! – В комнату просунулась Дина. – Здесь что, могли ночевать какие-нибудь бомжи?!

И замолчала.

– Могли – не значит ночевали, рыбка…

Следом, поправляя очки, вошел Веня. Огляделся, присвистнул и, желая разрядить ситуацию, неловко пошутил:

– Ну хоть на стол не насрали, и на том спасибо…

Внутри царил разгром. На полу валялась старая одежда, перевернутые стулья, бессильно распластались потрепанные книги советских классиков. Хрустя битыми тарелками, компания осторожно разбрелась по комнатам, зажигая лампы. При свете все оказалось не так уж и страшно. Предстояло убрать на место уцелевшие вещи, вернуть в исходное положение перевернутую мебель и хорошенько подмести. Ничего непоправимого не было, кроме разве что расплющенного самовара.

– Дверь закрывайте, не в лифте! Комары налетят.

Только сейчас, убедившись, что внутри нет беглых зэков и ядовитых пауков, в дом вошла Ольга. Она невозмутимо пересекла комнату, подняла ближайший табурет и уселась, закинув ногу на ногу. Критичный взгляд остановился на понурой хозяйке, перебирающей разорванный фотоальбом.

– Блин, фотки жалко, – дрожащие руки пытались совместить обрывки цветных фотографий – дурацкий пазл из воспоминаний и эмоций.

Софья ощущала себя тюбиком с краской, из которого кто-то старательно выдавливал содержимое. Слезы, до того сдерживаемые, начали просачиваться наружу. Впервые все оказалось настолько плохо. Не радовала даже теплая рука Шурика, присевшего рядом. Тяжелые слезы глухо бились о дощатый пол.

– Софа-Софочка… – Ольга прикрыла густо накрашенные веки. – Лучше бы твоему озеру быть по-настоящему шикарным!

* * *

Печка ни в какую не желала разгораться. Проглотив мятую газету, огонь вгрызался в сухие щепки, но тут же погибал, обломав оранжевые зубы. Чугунный зев харкал белесым дымом, от которого наворачивались слезы и першило в горле. Припавший на колени Шурик, выпучив глаза, вдувал в раскрытую дверцу воздух. По комнатам лениво ползли дымные щупальца. Дверь открыли нараспашку, справедливо решив, что в этом чаду не выживет ни один кровосос. Необходимости в печке не было, уходящий август не позволял забыть, что он летний месяц. Последние недели стояла сухая и ясная погода, по карельским меркам даже жаркая. Но хотелось разогнать въедливую сырость, вдохнуть в старый дом капельку жизни. Сперва дым сладко пах костром, баней и березовыми поленьями, но через несколько минут стал таким едким, что девушки, не выдержав, выскочили на улицу.

– Фу, кошмар какой! – Ольга ожесточенно терла покрасневшие глаза. – В гробу я видала вашу деревенскую романтику!

Софья пропустила замечания мимо ушей. Придерживая расслоившийся корешок, она задумчиво перелистывала страницы старого фотоальбома.

– Ностальгируешь?

Дина с интересом перегнулась через ее плечо. Снимки располагались как попало, без всякой хронологии. Черно-белые кадры соседствовали с цветными, маленькая Софья на одной странице с Софьей взрослой или даже с какими-то людьми, судя по одежде, жившими в начале прошлого века. Изредка, добавляя эклектики, попадались куски пленки и полароидные снимки.

– Прелесть какая! – Дина ткнула пальчиком в черно-белый портрет в овальной рамке. – Кто это?

С фотографии задумчиво глядела молодая женщина с длинной толстой косой. Высокий лоб, красивые скулы, остренький подбородок – очень изящное и геометрически правильное лицо. Широкие брови нахмурены, пухлые губы приоткрыты, точно она собиралась что-то сказать.

– Это? Это бабушка… Софья Матвеевна Койву…

– Слушай, вообще сказка! Вы же с ней одно лицо!

Восхищенная Дина переводила взгляд с фотографии на Софью, точно пытаясь найти семь отличий. Ольга подошла к подругам и тоже заглянула в альбом.

– Правда, Софка, сходство потрясное. – Она покивала со знанием дела. – Это по чьей линии?

– По маминой. Софья Матвеевна – мама моей мамы.

– Н-да… – разглядывая портрет, недоверчиво ухмыльнулась Ольга. – Судя по сходству, папочка в тебе вообще никак не отметился. Где он, кстати?

– Тут его снимков нет.

Разговор начал раздражать Софью. Она попыталась захлопнуть альбом, но любопытная Дина полезла перелистывать страницы.

– А кто есть? Мама есть? Они с твоей бабушкой тоже как две капли воды?

– Мамины вот тут были. – Софья постучала пальцем по пустым страницам. – А теперь нету. Многих фоток нет…

– Может, родители забрали? – предположила Дина. – Кому они еще нужны?

– Как кому? – усмехнулась Ольга. – Какой-нибудь сельский мальчишечка на них теперь подрачивает вечерами…

– Фууу, Олька! Ну мерзко же! – Дина по-заячьи наморщила носик.

– …Я думаю, их тупо на растопку пустили, – безжалостно закончила Демина. – Фотки хорошо горят… Я столько фоток своих бывших пожгла – на три таких альбома хватит!

От обсуждения насыщенной личной жизни Ольги их спас Веня, с хрипом и руганью вылетевший на улицу. За ним неспешно тянулись дымные тентакли, ставшие заметно толще. Упершись ладонями в колени, Веня сгибался в приступах кашля. Наконец отдышавшись, он уставился на девочек красными слезящимися глазами.

– Вроде запалили, – сипло выдавил он. – Сейчас проветрим, и можно располагаться.

– А Шурик где? – невзначай поинтересовалась Ольга.

– Ероха бдит! – Веня широко улыбнулся: похоже, слово «бдит» рассмешило его самого. – Вообще легких у мужика нет! Там уже дышать нечем, а ему хоть бы хны!

– Сладенький, ты там углекислым газом не обдышался? – обеспокоенная Дина спустилась с крыльца. – Головка болеть не будет?

– Угарным, а не углекислым, – поправила Ольга. – А вообще, вон, возьмите Софку, пусть она вас по местам былой славы прогуляет. Веня проветрится, а то мало ли, в самом деле…

– Ой, Софа, правда, пойдем, а? – Дина умоляюще заглянула ей в глаза.

Несмотря на вспыхнувшую злость, Софья по достоинству оценила мастерство, с которым Демина избавилась от конкурентки.

– Куда пойдем? Через час-полтора стемнеет! – понимая, что раунд безнадежно проигран, она пыталась сопротивляться.

– А мы совсем ненадолго! Походим тут рядышком, деревню посмотрим, а Венечка воздухом подышит. Нам полчасика хватит!

– Ладно, – сдалась Софья. И предприняла последнюю попытку помешать Ольге остаться наедине с Шуриком. – Оля, ты идешь?

– Шутишь? – Демина недоверчиво выгнула брови. – По вашим оврагам на каблуках? Я лучше за Шуриком присмотрю, чтобы он тоже каким-нибудь газом не надышался…

Ольга нетерпеливо махнула рукой. Вид у нее был такой лисий, что Софья с грустью поняла – этой наедине с Сашкой понадобится куда как меньше пятнадцати минут.

* * *

Нежеланная прогулка по вечерней деревне стала для Софьи путешествием во времени. Знакомые с детства образы расцветали в памяти и тут же съеживались, чернели, опаленные безжалостной реальностью. Вспомнилось старое «костровое» место, где собирались подростки, которых родители вывезли в деревню на лето. Там, под расколотой молнией сосной, ее, пятнадцатилетнюю соплюху, учил целоваться дембельнувшийся Ванька Тюков. Вспомнились ночные гулянки, походы в лес, за грибами, и подзабытые шалости… Вспомнилась даже покрытая ряской канава, где шестилетняя Софья с подружкой Ленкой Леки наелись лягушачьей икры.

Тоскливо было осознавать, что все ушло без возврата. Кострище заросло травой, красавец Тюков облысел и обзавелся возрастным брюшком, а пожирательница лягушачьей икры Ленка не дожила до совершеннолетия, что неудивительно, при такой-то тяге к экспериментам. Погруженная в свои мысли, Софья забыла, что гуляет не одна.

– Ой, Софа, это что за Баба-яга? – тревожно шепнула Дина.

Дорога вползла на пологий склон, с одной стороны поросший мрачными избушками, с другой – густым ельником. Под сенью елей, крепко взявших друг друга за лапы, стояла непроглядная иссиня-черная темень. Настоящий дремучий лес, из которого за сотню шагов тянуло холодом, сыростью и мрачной тайной. Неторопливо пересекая дорогу, из сказочного ельника к единственному освещенному дому плелась скрюченная старуха. Сухая рука впечатывала в пыль коричневую трость, через силу подтягивая к ней остальное тело.

– Это бабка Параська, – узнав знакомую дерганую походку, шепнула Софья.

Скособоченная фигура остановилась, медленно поворачиваясь к троице. Софья как наяву услышала скрип стертых суставов.

– Ускоряемся, – шепнула она и, подавая пример, прибавила шаг.

Вблизи бабка Параська выглядела еще страшнее. Ввалившиеся блеклые глаза, тонкий нос крючком, морщинистая грязно-желтая кожа, жидкая пакля седых волос – ведьма ведьмой. Бескровные губы старухи стянулись в узкую полоску. Опершись двумя руками на трость, она провожала молодежь тяжелым взглядом.

– Добрый вечер, Параскева Петровна!

Софья состряпала вымученную улыбку. Параскева пожевала губами, смачно, с громким харканьем, сплюнула налево.

– Пиру виэ! …саатана перркеле!

– Ходу, ходу! – уголком рта пробормотала Софья, ускорив шаг.

Впрочем, ребята и сами уже непроизвольно прибавили скорость, спеша убраться подальше от полоумной старухи.

– Шизааа! – выдохнул Рублев, едва они отошли достаточно далеко. – Она же старше, чем дерьмо мамонта! Это на каковском она нас крыла?

– На карельском. – Софья опасливо поглядела через плечо, но Параскевы уже и след простыл. – Или на финском, не знаю. Бабушка моя свободно говорила, мама понимала, а я не очень…

– Жуткая бабка! – Хайдуллина поежилась. – А в самом деле, сколько ей лет?!

– Столько не живут. Они с бабулей моей одногодки, вместе по женихам бегали. А бабушка уже шесть лет как умерла. Она всегда про Параскеву говорила, что ее Смерть потеряла.

– Это как? – Веня подался вперед, почуяв интересную историю.

– Ну, если в двух словах: была у Параскевы и бабушки моей общая подружка, которая тут недалеко утопилась… не помню, как звали, пусть будет… ну, Оля, например.

Представив, как Демина, распухшая и рыхлая, плавает в заросшей кувшинками ламбушке, Софья злорадно ухмыльнулась. Понимала, что мелочно, но ничего не могла с собой поделать.

– Там, где мы Параську встретили, есть отворотка в лес, по ней можно до озера добраться. Вот где-то там эта Оля и утопилась. Бабушка не говорила почему, но я, когда маленькой была, всегда думала, что от неразделенной любви. В общем, как-то по зиме бабуля возвращается домой и видит, как Параська в одной ночнушке чешет в лес по этой самой отворотке. Идет, прямая как палка, на крики не реагирует. Бабуля, конечно, побежала за ней…

…неестественно прямая фигура Параскевы маячила шагах в тридцати, у самого леса. Вроде рукой подать, и в то же время все равно что на другом краю Земли. Не успеть, не добежать, не коснуться. Всего несколько ударов бешено колотящегося сердца, и белая, как привидение, сорочка исчезнет среди мрачно нависших деревьев, и тогда… Софье не хотелось думать, что случится, когда за спиной Параскевы сомкнутся мохнатые еловые лапы. Нутро безмолвно кричало – не ходи, не лезь, все равно не спасешь!

Софья видела, что не успевает, но мчалась, летела в бессмысленной попытке настигнуть подругу. Проваливаясь по пояс, загребая валенками снег, падая и тут же поднимаясь вновь. Овчинный тулуп разлетелся тяжелыми крыльями. На затылке сбился в ком пуховый платок – шею не повернуть. Да и некогда по сторонам смотреть – впереди марионеточным шагом задирает голые ноги безмолвная Параскева. Секунда-другая, и сгинет тонкая беззащитная фигурка. Сгинет навсегда.

Тигриным прыжком Софья преодолела оставшееся расстояние, крепко ухватив подругу за локоть. Не удержалась на ногах, ухнула в снег, увлекая за собой Параскеву. Барахтаясь в рыхлом сугробе под тяжестью навалившегося тела, борясь с вялым сопротивлением, наткнулась взглядом на широко распахнутые глаза – бездонные черные ямы на бледно-синем лице. А через секунду обе они – и Параскева, и ее случайная спасительница – истошно кричали от корежащего их смертельного ужаса…

Позже, в низенькой избушке Параскевы, Софья растирала закоченевшие ноги подруги, хлестала ее по щекам, трясла, не давая уснуть. Пыталась отогревать свежезаваренным чаем, но быстро оставила эту затею. У Софьи тряслись руки, а зубы Параскевы стучали, скалывая края фарфоровых чашек. Не от холода, вовсе нет. Все никак не отпускал пережитый страх. Чтобы хоть как-то побороть его, Софья попыталась разозлиться.

– Дура ты бестолковая! Чего тебя ночью голышом в лес понесло?! – зарычала она и тут же поняла, что не стоило этого делать. Ей не хотелось знать ответ. Подняв на нее запавшие глаза, Параскева сбивчиво прошептала:

– Оля п-поз-звала… Я от-каза-лась, ска-ска-зала, ннн-не м-могу больш-ше… А о-они Олю п-прис-слали…

Софье захотелось закричать подруге, чтобы та замолчала немедленно, прямо сейчас, или закрыть уши руками, лишь бы не прикасаться к чудовищной тайне, что сейчас изливалась с трясущихся губ Параскевы. А когда подруга, уже полностью успокоившаяся, закончила…

– Зря ты, Софа, в это влезла. Зря. Теперь мучайся.

…Софья решила, что, придя домой, пойдет в сарай и повесится.

Позже она неоднократно жалела, что ее решимости хватило только на то, чтобы связать петлю. Ни сунуть в нее голову, ни даже перекинуть через балку Софья так и не смогла…

…догнала и вернула обратно. Та от холода уже синеть начала. Когда оклемалась, рассказала бабуле жуткие вещи. Вроде как сидела она, от скуки в окно пялилась, и вдруг идет эта Оля. Параська сдуру ее окликнула, далеко, мол, собралась? Разговорились, как раньше, и Параська уже не понимает, с чего решила, что подружка умерла. А та все зовет ее, пошли, мол, со мной, проводишь, а то одной скучно. Опомнилась уже в избе, когда бабуля ее по щекам хлестала…

– Брр, ужас какой! – передернула точеными плечиками Дина. – Ты в это веришь?

Спросила без иронии, с неподдельным интересом, потому Софья ответила насколько могла честно:

– Ну как верю? Бабуля всегда твердила, что с покойниками разговаривать нельзя. От мертвеца ничего хорошего живому не ждать. А вообще Параскева уже тогда немного не в себе была. Ее тем летом в лесу беглый зэк изнасиловал, чуть не убил, вот у нее кукушечка и тронулась. После такого не только призраки мерещиться начнут.

– Поймали его? – участливо спросила Дина.

– Кого, зэка этого? Без понятия. Может, поймали, а может, в болотах утонул. Тогда с этим попроще было, ну снасильничали бабу, с нее не убудет. Бабулю ведь мою тоже изнасиловали, где-то здесь же. Какой-то ухарь приезжий затащил в лес, избил до полусмерти и изнасиловал.

– Господи, ужас какой! И ты так спокойно об этом говоришь?

– А чего теперь беспокоиться? Бабушка уже умерла, урод этот, я надеюсь, тоже. У всех дедушки как дедушки, а у меня – тварь и насильник, которого я даже в глаза не видела. Подумаешь, великое дело!

Некоторое время шли молча. Размытая дорога сбегала в низинку. Здесь уже ощущалась грядущая ночь. Упала температура, воздух лип к лицу мокрым полотенцем. В избытке вылезли комары.

– Так а что со Смертью-то? – спросил Рублев.

– А, это… Параська должна была замерзнуть или под лед провалиться. Бабуля вроде как ее у Смерти из-под носа увела. Смерть теперь думает, что Параська умерла, и не идет за ней. Вот в это, кстати, я очень даже верю. Бабуля до столетнего юбилея год не дожила, а Параська – ничего, живет и здравствует.

– Погоди… – Веня ненадолго остановился, но был тут же облеплен полчищами комаров. – Ты же сказала, что бабушка твоя уже шесть лет как… того…

– Ага.

– Блин, этой старой калоше сто пять лет?!

Софья шлепнула себя по щеке, прибив особо наглого кровососа, и кивнула.

– Фигасе! – восхитился Веня. – Бывает же!

– Так нужно телекомпании сюда! Она, наверное, старейший житель Карелии! – Глаза Дины сверкнули азартом, но развить мысль она не успела.

– Стойте! Ребят, подождите!

От стоящей особняком избушки им наперерез мчался невысокий кряжистый мужик в камуфляже. Он смешно семенил кривыми ногами в подвернутых болотниках и был настроен очень решительно. Рублев, грозно сверкнув очками, выдвинулся вперед: расправил узкие плечи, сжал кулаки, подготовился, в общем. Из-за его спины на дядьку настороженно поглядывали девушки.

Вблизи незнакомец оказался крепким немолодым мужчиной. В черной густой бороде и остатках волос, словно образующих тонзуру на лысеющем черепе, ни единой серебряной жилки. Только усеявшие лицо морщины, глубокие, как диковинные узоры, выполненные резчиком по дереву, выдавали его возраст. Не те морщины, что придают вид умудренного опытом старца, а те, что с годами приобретают неуемные весельчаки и балагуры. Этакие престарелые Веньки Рублевы.

– Уфф, загнали старика! – Шумно сопя, мужчина уперся ладонями в колени. – Ну вы резвые, молодежь! Утром хрен разбудишь, ночью хрен найдешь! А вон, гляньте-ка, ночью нашел! Ха! Ха-ха!

Он загоготал искренне и заразительно. Его совершенно не интересовало, понравилась ли кому-нибудь его не слишком удачная шутка. Он просто от души веселился, довольный собственным остроумием.

– Вы откуда такие красивые, молодежь? – отсмеявшись, спросил он. – Тут же на километры никого в округе! Даже такие старые пни, как я, нечасто попадаются…

От Софьи не ускользнуло, что на слове «красивые» черные глаза бегло ощупали Дину. Вот же старая похотливая козлина! – улыбнулась про себя Софья. Старичок оказался потешным, того гляди начнет глазки строить!

– Мы отдыхать приехали. У меня тут дом на Луговой. Койву, знаете? Софью Матвеевну? Это бабушка моя.

– Не знаю я никакой Софьи Матвеевны… – Густые брови сошлись к переносице, черные глаза двумя клещами впились в девушку. – …но это не показатель! Она меня тоже вряд ли знает!

Мужчина вновь схватился за бока, захлебываясь смехом.

– Обхохочешься с вами, молодежь! – Он вытер слезящиеся уголки глаз краем рукава. – Откуда мне здесь кого знать? Я три года назад дом купил, чтобы на охоту ходить. Только чокнутую эту с холма и видел. Ну и этих еще… там, в начале села живут…

– Тухкины, – подсказала Софья.

– Тухкины, ага! – Мужчина довольно хлопнул ладонью по бедру. – Не брешешь, точно местная! А я думал, вдруг озорничает кто? Тут ведь одну избу поджег – остальные сами вспыхнут.

Он потеребил бороду и без перехода выпалил:

– Молодежь, а хотите выпить? Я ужинать как раз собирался. У меня уже и стол накрыт. А то я уже две недели людей не видел…

Голос его едва заметно дрогнул. Из-под внешней жизнерадостности ненадолго показало унылое лицо тяжкое одиночество пожилого человека. Наверное, поэтому первой отреагировала мягкая и чуткая Дина.

– Ну если только ненадолго…

Все вдруг поняли, что уже долгое время стоят неподвижно, на радость кровососущей орде. Остро захотелось куда-нибудь под крышу, подальше от несносных комаров и липкого болотного духа.

– Да хоть на полчасика! Хоть на десять минут! – оживился мужчина. – По рюмочке пропустим, чтоб дорожку ко мне запомнили. У Егорпалыча и самогончик, и водочка, и даже винцо найдется!

Он лихо подмигнул Хайдуллиной, и та, не выдержав, звонко прыснула.

– Я в нем, вообще-то, уточек вымачиваю. Но винишко хорошее, тут не беспокойтесь! Егорпалыч дрянью поить не станет! Это я – Егорпалыч, Кокорин моя фамилия, такие дела вот…

Сбивчивый монолог он закончил возле избы. Отворил дверь, широким жестом пригласил внутрь. Жилище пожилого охотника оказалось маленьким – комната хоть и просторная, но всего одна. В центре – огромная русская печь, сложенная из кирпича, на ней – слоеный пирог из полосатых матрасов. Возле окна массивный широкий стол, застеленный газетами, на нем – мутноватая литровая бутыль, небольшая сковородка с яичницей и вскрытая банка тушенки. Вместо стульев две широкие дубовые лавки. В дальней стене находилась еще одна дверь, за которой негромко тарахтел дизель. В красном углу угадывался иконостас, уставленный оплывшими свечками. Разглядеть детальней мешал тусклый свет лампочки-сороковки.

– …свояк раз в неделю заезжает, на выходных. Продуктов подкинуть, патронов да всякого, по мелочи. А прошлую субботу пропустил. То ли тарантас опять сломался, то ли снова спину прихватило, не знаю. Я тут уже двенадцать дней без связи, без новостей, без людей живых. Третья мировая начнется, а я и не в курсе!

Не прекращая жаловаться, Кокорин сходил в пристройку и вернулся с тремя чайными чашками от разных сервизов и уже откупоренной бутылкой, покрытой пылью. Опытной рукой разлил ароматное красное девушкам и, неодобрительно покачав головой, Вене.

– Да, портит город мужиков, портит… Ну да бог с вами, давайте уже – за знакомство.

Себе плеснул самогона, чокнулся с ребятами и проглотил уверенным залпом. Отер усы тыльной стороной ладони, наполнил чашку повторно.

– Ну-с, между первой и второй перерыва нет вообще! Давай, молодежь, нечего его греть!

Вино действительно оказалось неплохим. Недорогим, но и не пакетированной дешевкой. Приятное, терпкое, разве что крепкое сильно. С непривычки у Софьи закружилась голова. Привстав, она выбралась из-за стола.

– Егор Павлович, можно я дом посмотрю?

– Отлыниваешь, Софья! Ну ничего, нам больше достанется. – Он хитро подмигнул Дине. – Смотри, конечно, хотя чего тут смотреть? Тока в пристройку не ходи. Лампочка перегорела, а свояк, растяпа, никак не привезет. Там мастерская, без света черт ногу сломит.

– Да я здесь… Всегда хотела в этой избушке побывать… – Софья рукой провела по резным наличникам у входной двери. Почерневшие от времени, они не рассохлись, не потрескались, оставаясь гладкими, как в тот день, когда их изготовили. – Знаете, кому она раньше принадлежала?

– А? Я ее у этого купил… Саша, что ли? – Кокорин поскреб макушку. – Низенький, с родинкой такой приметной, возле губы.

– Это, наверное, внук старого хозяина. Тут раньше жил такой колоритный дедушка. Высокий, метра под два, борода до пояса и патлы седые, ниже плеч. Мы с девчонками думали, что он колдун. Он вечно так странно на меня смотрел, прямо мурашки по коже. Очень страшные у него глаза были. Злые и черные-черные, как у вас… Ой, простите! Я хотела сказать – черные, как у вас!

– Да ладно уж, что хотела, то и сказала! – добродушно засмеялся Кокорин. – Я не обиделся, но осадочек остался, остался…

Он вновь подмигнул Хайдуллиной, та, улыбнувшись, подмигнула в ответ. Венька придурковато загоготал. А Софья подумала, что вино, похоже, крепче, чем казалось. Твердо решив помалкивать, чтобы не ляпнуть еще чего-нибудь, она двинулась вдоль стены, ведя рукой по старым гладким бревнам. Головокружение усиливалось. Хотелось по-собачьи тряхнуть головой, отгоняя сонливость. У красного угла Софья остановилась, с интересом разглядывая небольшую икону, кажется Богородицу. Борясь с тусклым светом, Софья сфокусировала зрение. И похолодела.

Геометрически правильное лицо, лепные скулы, изящно изогнутые брови, высокий лоб – вылитая бабушка Койву. Разве что толстая коса не спадает на плечо, а уложена калачом на макушке. В окружении прогоревших свечей стояли, заключенные в золоченый оклад, пропавшие фотографии ее матери. Дремлющий инстинкт самосохранения очнулся, заполошно завопив – беги, дура! беги отсюда скорее! Но дальше события стали развиваться с такой чудовищной быстротой, что ни убежать, ни даже просто уследить за ними одурманенная Софья попросту не успела.

Воздушный студень нехотя раздался под ее напором. Софья обернулась и увидела Дину, медленно, по стеночке сползающую на пол. На лице безмятежность, глаза закрыты, грудь мерно вздымается – Хайдуллина крепко спала. Еще одно усилие, невероятное напряжение мышц, и в поле зрения вполз Веня, с глуповатой улыбкой на лице. Он качнулся разок-другой и впечатался носом в столешницу. Кокорин сидел, задумчиво слизывая застывший тушеночный жир с охотничьего ножа. Казалось, происходящее совершенно его не касается. Он вытер мокро блестящее лезвие о штанину. Деловито закатав рукава, привстал, ловко ухватил Веню за волосы и с размаху вогнал нож ему в шею, чуть ниже основания черепа. Бордовая кровь потекла на стол, смешиваясь с пролитым вином.

Вцепившись в стену, чтобы не упасть, Софья смотрела, как убийца неторопливо встает с лавки. Не было сил бежать или бороться, простой шаг казался невыполнимым подвигом. А Кокорин подходил все ближе, обстоятельно вытирая окровавленную ладонь о куртку.

– Ай да Софа! – удивленно протянул он. – Пила наравне со всеми, а все еще на ногах, ведьма драная!

Пришло запоздалое, ненужное понимание, что никто из них так и не представился бородатому охотнику. Софья попыталась отступить, но едва не упала.

– Что, не узнала меня, а? – Егор Павлович издевательски ухмыльнулся. – Я-то тебя, суку, сразу узнал! Ты ж ни на день не состарилась, даже моложе кажешься! А я, конечно, и постарел, и подурнел, что говорить!

Схватив Софью за плечи, Кокорин с силой втолкнул ее в пристройку. Короткий полет в кромешную темноту закончился ударом о земляной пол. Онемевшее тело почти не почувствовало боли. Из-за спины сквозь приглушенные матюги долетело чирканье зажигалки. Неяркий свет керосинки резанул глаза. От увиденного Софье захотелось кричать, но хватило ее только на тихий скулеж.

– Ты что это, ведьма, никак игрушек моих испугалась? – участливо шепнул ей в ухо Егор Павлович. – Фу-ты ну-ты! Я-то думал, вы, бесово племя, к таким вещам привычные.

На секунду его коренастая фигура заслонила собою кошмар. Но лампа повисла на крюке, Кокорин скрылся в тенях, и некуда стало спрятать взгляд, а непослушные веки никак не желали закрываться. Заходясь в неслышном крике, Софья смотрела на освежеванное мужское тело, за руки растянутое на толстых балках. Содранная кожа мешком собрана на голове, скрывая лицо. Обескровленное мясо подсохло, заветрилось. Вокруг сосков, точно в насмешку, оставлены неровно обрезанные круги. Сквозь пустой живот виднелся позвоночник и реберная клетка. Ноги, отпиленные по самые бедра, лежали на стоящем в центре широком столе. Но больше всего Софью ужасал царящий вокруг идеальный порядок – ни вони, ни грязи, ни мух. Чувствовалось, хозяин мастерской занимается своим страшным делом уже очень-очень давно.

Широкие ладони поднырнули под живот. От резкого рывка громко клацнули зубы. Бесчувственное тело взлетело вверх, перед глазами замельтешило красное, и Софью вырвало. В голове прояснилось, но ненадолго. Кокорин швырнул Софью на стол, ухватил за волосы и несколько раз приложил лицом о шершавые доски.

Когда она пришла в себя, Егор Павлович деловито приматывал ее лодыжки к ножкам стола. Он легко уклонился от слепого пинка, в ответ двинул Софью кулаком в бедро. Нога мгновенно отнялась.

– Экая ты прыткая, голуба! Даже снотворное тебя не берет! – искренне восхитился Кокорин. – Подружка твоя узкоглазенькая от такой дозы до утра продрыхнет, а ты ничего, трепыхаешься! Я ж всегда знал, что ты ведьма. Это ты соплякам этим можешь заливать, уж я-то знаю, сколько тебе на самом деле! Я ведь тебя искал, каждое лето в Вериярви околачивался, да все мимо, мимо… В прошлом году не выдержал, начал местных расспрашивать. А они мне, как сговорились, мол, померла ты! Ох и психанул я тогда! Весь дом тебе перевернул, хотел подпалить, да вовремя одумался. Вы же, шлюхи сатанинские, душами мужскими питаетесь, как комарики кровью, сотни лет живете. Вас только огнем палить или кол в сердце. Вот и решил – дождусь, рано или поздно ты сюда вернешься, а я – тут как тут! И вишь, угадал!

Он навалился на Софью, тяжелый, кряжистый. Поняв наконец, что сейчас произойдет, она беззвучно заплакала. Шершавые руки бесцеремонно зашарили у нее между ног, задирая юбку, разрывая трусики. Всклокоченное мочало бороды укололо шею, и Кокорин горячо зашептал ей на ухо:

– Буду в тебя кол заколачивать. Не в сердце, а по старинке, промеж ног. Как в первый раз. Помнишь, ведьма драная? Помнишь, кто тебя первый отодрал как следует?

Софья молча всхлипывала. Она надеялась, что снотворное хоть немного притупит восприятие.

– Я! – отрешенно прошептал Кокорин и резко вошел в нее.

Надежды не оправдались. Это было больно и мучительно стыдно. Он…

…оставалось только два пути – назад, через болото, или вперед, где, по-медвежьи разлапив длинные руки, стоял двухметровый бородатый мужик. Софья выбрала неверный. Бросилась на великана, нырнула под рукой и что есть мочи припустилась к деревне. Только бы выбраться к домам, заголосить во все горло, а там уже кто-нибудь услышит, поможет, спасет. В Вериярви мужики шутить не любят, они это пугало бородатое за уд на елке подвесят!

Она успела сделать ровно два шага. Чудовищная сила оторвала Софью от земли, с размаху швырнув на мохнатую ель. Широкие лапы смягчили удар, но иголки и шершавая кора разодрали кожу. Исцарапанное лицо уткнулось в пружинистый мох, в спину Софье уперлось тяжелое колено.

– Ты не суетись, голуба, – басовито вещал великан, – больнее будет.

– Я тебе зенки выцарапаю, – разъяренной кошкой зашипела Софья. – Я мужикам ска…

Здоровенная пятерня надавила ей на затылок, втопила лицо в мох. Сразу стало нечем дышать. Софья ногтями впилась в ненавистную руку, но та лишь глубже вминала ее в ярко-зеленую губку. А когда, преодолев сопротивление крепких стройных ног, великан рывком погрузился в нее, мозг Софьи взорвался, как наступивший на мину сапер. Воя и извиваясь всем телом, она пыталась сбросить насильника, одновременно переживая невыносимо яркий оргазм. Сладостное ощущение прошло быстро, а великан неутомимо распахивал ее еще почти час. После чего внезапно вытянулся в струнку, вздрогнул всем громадным телом и, перевернувшись, упал на спину.

Осторожно, боясь обнаружить сломанные кости, Софья выдернула себя из мятого мха. Отплевываясь от забивших нос и рот волокон, тоже перевернулась на спину. Так, разглядывая мудреный узор переплетенных веток, они и лежали. Насильник и жертва. Рядом.

– Ты думаешь, я этого хотел? – глядя в пустоту пробасил великан. – Это ведь они все, треклятые! Они у меня в голове день и ночь зудят! А попробуй ослушайся, сразу…

Раздавленная, смятая, Софья промолчала. Она ждала, пока он встанет и уйдет. Ей совершенно не хотелось видеть его черные глаза, полные искреннего раскаяния. Вместе с болью и унижением пришло страшное понимание пророчества Параскевы.

…насиловал ее долго. Непозволительно долго для человека его возраста. Когда наконец Кокорин с рыком кончил в нее и обессиленно свалился на пол, Софья ощутила себя более пустой, чем висящий напротив труп без внутренностей. С омерзением она чувствовала, как сидящий на полу насильник целует ее под коленку. Грубые пальцы мяли ей зад, сухой язык облизывал покрытую мурашками кожу, а у нее даже не было сил отдернуться.

– Ох и сладкая же ты сучка, – удовлетворенно выдохнул Кокорин. – Уж сколько баб перепробовал, а тебя не забыл, нет!

Он с наслаждением шлепнул Софью по заду. Эта легкая боль отрезвила, привела в чувство. Ощущения усилились многократно, все внутри заныло, застонало, но это позволило Софье сосредоточиться. Она не собиралась так просто подыхать в этой чертовой глуши! У нее появилась крошечная надежда – ремень на правой руке. То ли ослаб, то ли Кокорин плохо застегнул второпях, но Софья чувствовала – если приложить небольшое усилие, запястье выскользнет из кожаного наручника. Нужно только грамотно распорядиться нежданным подарком судьбы. Выждать, вытерпеть, прикинуться сломленной.

– Мне ведь тебя даже резать не пришлось. У меня уже давно не встает, если не режу, – доверительно сообщил Егор Павлович. – Бывало, поставишь бабу раком, елозишь по ней, и все вхолостую. А чуть полоснешь лезвием по спинке, кровушки малость пустишь, она заверещит, забрыкается, и тут же штык к бою готов! С тобой не так… Я ведь сразу понял – ты та самая. Они мне сказали…

Кокорин поковырял висок пальцем, выскребая из головы неугомонные голоса.

– Ох, – внезапно спохватился он, – мы тут болтаем, значит, а подружайка твоя на голом полу валяется! Непорядок! Простынет еще, не дай бог… Виноват, хреновый из меня хозяин. Да и то – как от тебя оторваться-то?

Невидимый, он завозился за спиной Софьи, натягивая спущенные штаны. От души хлопнул ее по заду, навалился, прижимаясь к уху, и любовно прошептал:

– Истосковался я за тобой, Софочка. Целую вечность не видел. Ну да ничего. У нас теперь впереди мнооого времени!

Не сдержавшись, Софья задрожала. Довольно смеясь, Кокорин покинул мастерскую. Не зная, сколько времени ей отпущено, Софья, обдирая кожу, вывернула кисть, потянула на себя. Ладонь выскочила неожиданно легко. Пальцы слушались хорошо и проворно развязали вторую руку. Осторожно опустившись на холодный пол, Софья стянула ремни с лодыжек.

Дверь, ведущая на задний двор, запиралась на толстую щеколду, но, к счастью, открылась без скрипа. Софья выскользнула на улицу. Ночь набросила на деревню темное одеяло в звездных прорехах. Шурик с Ольгой уже должны были натрахаться и вспомнить о друзьях. Каждый шаг отдавался болью внизу живота. С трудом переставляя непослушные ноги, Софья с удивлением осознала, что ее совершенно не волнует, переспала Демина с Ерохой или нет. Хотелось одного – добраться до ребят, запрыгнуть в машину и на полном ходу покинуть Вериярви.

Окунувшись в холодный, дрожащий от комариного звона воздух, Софья почувствовала, что «отъезжает». В темноте по улочкам вымершего села плутала вовсе не она, а пустое, выпитое до дна тело. Ползущий с болот ядовитый туман окутывал мягкими парами, бесстыже забирался под юбку и в разорванный вырез кофты. Гудели неугомонные комары, пробуя на вкус ее голые руки и ноги. Мертвые дома разглядывали Софью выбитыми глазницами, в предвкушении щеря перекошенные рты-заборы. Сверху скалилась хищная оголодавшая луна. Вдалеке угрюмо ухал сыч. В странном состоянии на границе жизни и смерти Софья петляла среди гниющих домов. Ее не пугала тьма и не страшил Кокорин. Она боялась, что так и будет бесконечно бродить по древнему деревянному кладбищу.

Когда впереди затеплились оранжевые окна, на востоке уже алела полоска горизонта, предвещая скорое утро. Разумная осторожность быстро взяла верх над желанием скорее оказаться под защитой родных стен. Крапива беспощадно жалила голые ноги, пока Софья подбиралась к окну. На пружинной кровати, с кухонным ножом в руке, сидела Ольга. Ублюдка Кокорина не видать, но отсутствие Шурика настораживало. Софья осторожно постучала в стекло. Испуганно вскрикнув, Ольга подпрыгнула. Давая себя разглядеть, Софья прижалась к стеклу. Ольга выронила нож, прижала ладони к лицу. Уже через мгновение она откидывала внутренний засов, втаскивая в дом обессилевшую подругу.

– Софка! Софа, что случилось? А где Венька с Диной?

– Дверь! – хрипло каркнула Софья. – Дверь закрой!

Демина послушно кинулась в сени. Когда она вернулась, Софья, добравшись до плиты, жадно высасывала из чайника остывшую воду.

– Софка, что случилось?! А ребята где? Мы с Шуриком вас целый час искали, звали! Темно, фонарей нет и связи нет, не позвонить никуда…

По ее виноватому тону Софья поняла – трахались. Эти скоты трахались, пока весельчак Кокорин убивал Веньку и насиловал ее. Остро захотелось съездить глупой курице по физиономии, но вместо этого она спросила:

– Где Шурик?!

– Так он за вами пошел! Полчаса назад сказал, что кто-то кричал на улице, и ушел. А я сижу здесь… мне страшно, Софка!

Поймав ее перепуганный взгляд, Софья посмотрела на свои ноги. Выползая из-под юбки, до самых щиколоток ветвились потеки застывшей крови. Объясняться не было времени. Даже если Ероха действительно ищет их где-то впотьмах, самое разумное сейчас – садиться в машину и мчать подальше отсюда, к людям и работающей сотовой связи. Шурик крепкий парень, даст бог, он вообще не столкнется с жутким Кокориным и останется цел. Ну а если нет… что ж, своя жизнь Софье дороже какого-то там Сашки Ерохи. Водить она умеет, главное, чтобы…

– Оля, где ключи? – Софья охнула от внезапной догадки.

Что-то громыхнуло на заднем дворе. В стекло требовательно застучали. В окне мелькнуло и пропало бледное лицо Ерохи.

– Шурик! – с облегчением всхлипнула Ольга.

Схватив со стола зажженную керосинку, она выскочила на улицу. Софья обреченно заорала ей вслед:

– Стой, дура!

Отводя рукой густую траву, Демина вдоль стены пробиралась за дом. Тусклая керосинка рассекала сумерки оранжевыми мазками. Впереди раздавался негромкий мерный стук, словно Ероха бился лбом о стену. Как лунатик, Софья плелась за Деминой, пытаясь остановить, вернуть, пока не стало поздно.

От Ольгиного визга заложило уши. Лампа выскользнула из руки, но не разбилась, удачно упав на донышко. Подсвеченные снизу, взвились пугающие тени. Из-за плеча Ольги Софья увидела знакомую коренастую фигуру в охотничьем камуфляже. Лицо в обрамлении слипшейся от крови бороды светилось дьявольским весельем. Сграбастав пятерней светлые волосы, Кокорин размахивал отрубленной Сашкиной головой, точно кадилом.

– Нехорошо, Софушка! Я к тебе, значится, со всей душой, а ты… Нехорошо-о-о…

От его голоса отнимались ноги, а тело наливалось предательской слабостью. Не спрятаться, не сбежать… Или сбежать? Софья схватила Ольгу за плечи и с силой толкнула в объятия подступающего убийцы. Черные глаза Кокорина удивленно расширились. Напоровшись на зазубренное лезвие охотничьего ножа, протяжно всхлипнула Демина. Но Софья уже мчалась к дороге. Мертворожденным эхом метался над ней заливистый хохот.

* * *

Разбитая дорога стелилась под кроссовки. Напоенный свежестью воздух холодил разгоряченное лицо. Если бы не летящие в спину угрозы, можно было представить, что бежишь утренний кросс в городском парке. Темнота отступала. Сперва на пять шагов, затем на семь. От дряхлых домов потянулись неяркие, робкие пока еще тени. Софья мчалась наперегонки с рассветом. Шаг в шаг повторяла она свой вчерашний путь: разбитая молнией сосна, лягушачья яма, засыпанная оплывшим грунтом, пологий холм, а на нем избушка Параскевы, теплящаяся робким огоньком узкого окошка. На покосившемся крыльце сидела скрюченная фигура. Старуха молчаливо следила за погоней. Сухонькие ноги прикрывала пуховая шаль, а костлявые пальцы цепко сжимали фарфоровую чашку – последнюю уцелевшую из того самого сервиза.

Шумное дыхание преследователя обжигало спину. Закрываясь рукой от колючих веток, Софья нырнула в пахнущий смолой и прелой землей лес. Невидимая глазу звериная тропка круто ухнула вниз. Здесь, под хвойной крышей, все еще стояла плотная темень. Огибая деревья, перепрыгивая выгнутые корни, Софья молилась об одном: не споткнуться, не упасть. В этой дьявольской гонке за любую задержку расплачиваться придется жизнью. А может, даже чем похуже. Разгоряченную от быстрого бега Софью прошиб озноб.

– …у нас теперь впереди мнооого времени…

Но больше всего Софья боялась сбиться с пути, не найти нужное место. То самое место, куда много зим назад шла молодая Параскева. То самое, где насиловал бабушку Койву черноглазый бородатый великан, безнаказанно проживший в Вериярви до самой смерти. То место, где, сейчас Софья вспомнила об этом, погибла мелкая хулиганка Ленка Леки.

Софья не бывала здесь долгие годы, с самого детства. Все это время она старательно замуровывала в голове все воспоминания, мало-мальски связанные с Вериярви. Хоронила свои скелеты в отдельных гробницах. А теперь, на ходу, задыхаясь от быстрого бега, она рушила старые могильники памяти, разбивала замшелые каменные кладки, в труху разносила истлевшие гробы и рылась, рылась, рылась в выпавших останках. Чтобы выжить, придется вспомнить.

…она опоздала всего на секунду, не успела перехватить руку дочери. Еще не отзвучало неслышное эхо вопроса: «Мам, а почему у всех есть папа, а у меня нет?», как воздух пронзил звонкий шлепок пощечины, а за ним громкий обиженный рев четырехлетней внучки. Глядя на свою уменьшенную копию, Софья чуть не заплакала сама, настолько остро прочувствовала ее боль и обиду. Едва не отвесила дочери оплеуху, но сдержалась. Дочка выросла. Тяжелая немолодая женщина, с тяжелым взглядом и тяжелой рукой. Софья не снимала с себя ответственности, честно признавалась себе, что никогда по-настоящему не любила ее. Просто не смогла себя заставить. А внучку любила. Несмотря и вопреки.

Присев на корточки, она ласково погладила покрасневшую щеку маленькой Софы морщинистой рукой.

– Ну, будет, будет, не реви, золотая моя! А на маму не обижайся. Она не на тебя сердится. У нее ведь тоже папы не было. У нас в роду последнее время с папами не складывается…

Маленькая Софа украдкой поглядела на мать и вытерла сопли рукавом.

– А… а как же я родилась? Чтобы лялька получилась, маме папа нужен… я знаю…

– Все-то вы теперь знаете, соплюшки мелкие! – не удержалась от улыбки Софья. – Отец, золотая моя, не тот, кто тебя родил да бросил. Отец – тот, кто тебя вырастил и человеком сделал, любил, всегда был рядом. Тот, что тебя сделал… тьфу на него, прости Господи. Плохой он отец и человек плохой. Не надо из-за него грустить…

На плечо Софье легла горячая, точно ее все еще жгло от пощечины ребенку, ладонь. Дочь молча встала на колени, заключив в единые объятия три поколения несчастных женщин Койву…

– Мы не будем грустить, мама, – шепнула она.

Теплые слезы промочили воротник ситцевого платья Софьи насквозь…

…он настиг ее у самой кромки, отделяющей зыбкую хлябь от тверди. Выскочив у бескрайнего, уходящего за горизонт, болота, Софья поняла – память не подвела. Она окинула беглым взглядом оранжевые от морошки кочки, машинально отмечая нужные, и в спину ей врезалось костлявое плечо Кокорина. Ударом вышибло воздух, в глазах помутнело. Софью мягко обнял глубокий мох, от воды и давленых ягод намокла блузка. Кокорин уже стоял на ногах, блестя железом коронок сквозь заросли бороды.

Уверенный в собственной безнаказанности, Егор Павлович улыбался нагло, многообещающе. Камуфляжная куртка намокла и обвисла. Слипшаяся от крови борода украсилась оранжевыми каплями лопнувшей перезрелой морошки. На ширинке вздулся бугор. Кокорин сжался, скорчился, враз утратив человеческие очертания. Больше всего он напоминал озабоченного болотного черта. Возбужденно сопя, Кокорин рухнул на Софью, подмял под себя. Одним движением разорвал надвое блузку, деловито содрал лифчик, выпустив на волю молочно-белые груди. Впился грубым ртом в круглый коричневый сосок, смял безжалостно. И Софья, содрогаясь от омерзения, вдруг поняла, что нужно делать.

Скользнув ладонями по напрягшейся спине Кокорина, она нашла край куртки. Нырнула под нее, горячими пальцами провела по дряблой коже. Невзначай царапнула обломанными ногтями – вызывая сладостную истому. Там погладить, здесь приласкать – безотказное средство от покойной дуры Деминой.

Стянув куртку через голову, Кокорин навис над Софьей, сверкая бледным стареющим телом. Голый торс каждой клеточкой предательски выдавал возраст хозяина – синюшные вены, проступившие сквозь прозрачную кожу, пигментные пятна, седые волосы на груди. Перебарывая отвращение пополам со жгучим стыдом, Софья провела рукой по надутому, точно барабан, кокоринскому животу. От удивления Егор Павлович отпрянул, но тут же вновь подался вперед.

– Ты что ж это, играешься со мной, шваль ведьминская? – недоверчиво пробормотал он, прижимаясь холодным рыбьим брюхом к теплой ладони. – Распробовала никак?

Вместо ответа Софья рванула его за ремень, и Кокорин отъехал окончательно. Проворно стянув штаны и сапоги, он остался в чем мать родила – обрюзгший, кривоногий, со стоящим колом членом. Старый и нелепый.

Софьину юбку он не снимал – сдирал, ухватившись обеими руками за пояс. Опершись на лопатки, Софья встала на мостик, кошкой выскользнув из остатков одежды. Ополоумевший Егор Павлович вытаращился на ее обнаженное тело. Момент был самый подходящий. Софья сжалась пружиной и, распрямившись, ударила обеими ногами в грудь Кокорина. Глухо охнув, он упал на спину, в жадно чавкнувший мох, а когда вскочил на четвереньки, Софья не нырнула даже – упала, с головой провалилась в черную вязкую жижу.

От досады Егор Павлович взвыл, впился зубами в кулак, но тут же затих. У широких морошковых кочек всплыл грязевой шар. Софья барахталась изо всех сил, плыла вперед, живым плугом распахивая болото надвое. Жадная топь норовила всосать ее черным ртом, тянула на дно. Софье казалось, что ее голых ног касаются холодные пальцы утопленников, сгинувших в этом страшном месте. Руки проваливались сквозь предательский травяной покров, тонкий и ненадежный, пальцы соскальзывали с кустов и веток, болезненные деревья гнулись до самой трясины, лишь бы не дать жертве уйти. Все было против нее, но Софья больше не боялась. Знала – сейчас она на своем месте. Нужно просто не останавливаться, ползти, извиваться, бороться за жизнь. А там уж каждому воздастся по делам его. Дайте только срок.

Обиженно чавкнув беззубыми деснами, трясина неохотно выпустила жертву. Софья ничком упала на спасительные кочки. Дрожа от усталости, она повернулась к Кокорину, села по-лягушачьи, широко разведя коленки, упершись ладонями в землю. Голая, с прилипшими к черепу волосами, грязная. Лишь белки глаз ярко сияли на черном лице.

К берегу от нее тянулся черный след, словно гигантский крот прополз. Там, отмахиваясь от назойливых комаров, стоял Егор Павлович Кокорин – психопат, убийца, насильник и… Софья замотала головой, отгоняя чудовищную мысль.

– Софушка, ты цела ли там?!

Голос Кокорина полнился неподдельным беспокойством. Пусть это было всего лишь сожаление охотника об ускользающей добыче, но от этих ноток в сердце Софьи провернулось зазубренное лезвие. По грязным щекам покатились жгучие слезы обиды. Как в тот день, когда она ни за что получила от матери пощечину.

– Ты куда намылилась, голуба?! – Егор Павлович шагнул вперед, но, провалившись по колено, поспешно отступил. – Ну что еще удумала?! Болото переплыть?! Так не выйдет, оно на километры вперед уходит, я проверял. Сгинешь к чертовой матери, и вся недолга! А со мной – еще сто лет проживешь, хорошая моя!

Он поманил к себе ладонями, точно подзывая маленького ребенка. Софья едва не взвыла от разрывающей грудь боли – зазубренный нож сменился тупой пилой.

– Ну, голуба, неча там рассиживаться, ко мне иди! Потонешь – жалко будет… Где я вторую такую найду? Я ж люблю тебя, паскуду бездушную! Возвращайся!

Широким жестом Кокорин приложил ладонь к сердцу, прихлопнув с десяток напитых комаров, а когда отнял – седые волосы на груди окрасились кровавым.

– Ну че молчишь-то, а?! Хоть поговори со мной! – зверея, крикнул он.

Внимательно оглядев коренастую фигуру – сутулая спина, узкие плечи, выпуклый живот, обвисший член меж кривых волосатых ног, – Софья прикрыла глаза. Ей не хотелось запомнить его нелепым и жалким. Пусть лучше память сохранит оскаленного, покрытого кровью убийцу, чем это убогое существо. Тихо, так, что услышали только стоящие рядом березки, Софья прошептала:

– Бабушка не велела разговаривать с мертвецами… папа…

Она не понимала, почему Кокорин не слышит этого угрожающего гула. Да, он не видел, как за его спиной, заслоняя просветы между деревьями, растет звенящее темное облако, но не услышать мириады тонких лапок, прозрачных крыльев и подрагивающих от нетерпения хоботков было попросту невозможно.

Их было больше чем много. Несметное комариное полчище.

Сквозь темноту плотно зажатых век донесся первый крик. Пока еще удивленный, озадаченный. Хлопки ладоней по голому телу сделались чаще, ожесточеннее. Кокорин озлобленно матерился, и в голосе его Софья слышала растущий страх. Он ширился, напитываясь паникой, и вскоре вылился в ужасающий вопль.

Не выдержав, Софья распахнула глаза. Облепленный комарами силуэт человека метался по кромке болота, размахивая руками, падая, катаясь по земле и снова вскакивая. Он бросался из стороны в сторону, пока не споткнулся об узловатый корень. Рухнув навзничь, Кокорин раскидал руки и больше уже не поднялся. Над ним удовлетворенно гудело крылатое облако.

Софья вновь опустила отяжелевшие от засохшей грязи веки. Перебирая слипшиеся волосы в тщетных попытках заплести косу, она сидела до тех пор, пока в монотонном гудении не промелькнула вопросительная интонация, которую Софья не только отчетливо уловила, но и поняла. Перед широко распахнутыми глазами предстали сотканные из комаров фигуры, отдаленно напоминающие людей. Вопросительное гудение повторилось. Софья вслушалась, склонив голову набок, и скривилась.

– Все-то вам мало, твари ненасытные… Были еще, да этот убил. – Она мотнула головой в сторону бесформенной кучи, вокруг которой все еще вились отдельные комары.

Недовольно загудели призрачные фигуры.

– Будет вам, будет, – заверила Софья. – Все будет… в тазике принесу…

Из леса удалось выбраться ближе к полудню, когда солнце повисло в середине безоблачного синего неба. Неподвижная Параскева так и сидела на своем месте: в одной руке палка, в другой чашка с остывшим чаем. Блеклые глаза сморгнули, настраивая фокус. Они словно смотрели единственный доступный телеканал – хочется переключить, а некуда. Софья демонстративно прошествовала мимо, подобная новорожденному ребенку – голая, грязная, окровавленная. Обновленная и прекрасная. Даже после того, как она спустилась под горку, к дому Кокорина, между лопаток ее настойчиво буравил завистливый взгляд Параскевы.

Связанную Дину она отыскала в подполе, среди банок с солеными огурцами и засахарившейся клюквой. Хайдуллина двигалась заторможенно и вяло, разговаривала с трудом, соображала еще хуже. Она покорно поплелась за Софьей и встрепенулась лишь однажды, на тонкой тропинке, уходящей в лес.

– Куда мы идем? – отрешенно спросила она.

– К озеру, Диночка, к озеру, – не моргнув глазом соврала Софья. – Наши уже там.

Сейчас Дине можно было плести любую чушь, она бы поверила. Как поверила вся их компания, когда Софья пригласила их провести последние дни летних каникул возле несуществующего озера. В Вериярви никогда не было озер. Только болота. Можно было, наверное, даже сказать правду…

…а Ленку Леки в грязи купаться не заставили. Это было обидно, и маленькая Софа надулась на маму и бабушку. Если им так хочется в грязи валяться – пусть, но ее-то зачем тащить? Ленка уже подхихикивала, представляя, как вечером у костра, расскажет об этом всем-всем. Софа радовалась, что под грязью не видно, как она краснеет.

А потом пришли они, и Ленка визжала, как поросенок, которого резал сосед, дядя Боря Лембоев. И бегала, как звери в мультиках, когда на них пчелы нападают, только это совсем несмешно было. А потом упала и стонала жалобно-жалобно, а мама с бабушкой все держали Софу за руки, не давали броситься подружке на помощь.

Ни один комар не сел на покрытую грязью троицу. Лишь позже, когда между деревьями вновь появились просветы, к женщинам Койву выплыли зыбкие звенящие фигуры. Они долго говорили, сначала с бабушкой, совсем немного, потом с мамой, уже обстоятельней, а затем и с маленькой Софой, долго, дольше всех остальных.

Круг жизни. Всего лишь круг жизни, – шептали они. Большие должны стать пищей малым.

А потом они исчезли, и мама с бабушкой подняли чистые кости – все, что осталось от невезучей Ленки, и зашвырнули их далеко в болото, стараясь, чтобы они не попали на мшистый покров. Трясина даже не чавкнула, молча приняла жертву. Дела ей не было до маленькой чумазой Софьи, которая не хотела ничего этого знать и видеть. Которая хотела домой. Не в деревню домой, а в город, подальше отсюда, и больше никогда не приезжать в Вериярви.

Мама так и не подошла к ней. Подошла бабушка. Как обычно. Седая и сгорбленная, она погладила макушку Софьи шершавой рукой, вымученно улыбнулась.

– Это была плохая девочка, Софа. Не стоит о ней грустить. Не будешь?

– Не буду, бабуль… – Маленькая Софа громко всхлипнула, но глаз не открыла. – Не буду… честно!

Слезы пытались пробить дорожки в подсохшей болотной грязи, но, обессилев, растворялись в ней. Внезапно стало понятно, для чего они с мамой, бабушкой и… и… и плохой девочкой тащили сюда пластиковые канистры с колодезной водой. От этого Софа разрыдалась еще горше…

…что человек тоже должен быть частью пищевой цепочки, становясь едой для самых маленьких и слабых. Ради равновесия. Что и Софья, и ее мама, и ее бабушка совсем не такие смелые, как Параскева, и, в конце концов, если не они, так кто-нибудь другой. Всегда находится кто-нибудь другой… Потерявшая Веню, Хайдуллина наверняка бы точно так же, безропотно, пошла в лес.

Софья отвела перед подругой толстую еловую ветвь. Прежде чем нырнуть следом за уходящей Диной, Софья обернулась и, глядя сквозь мертвое Вериярви, прошептала:

– Это были плохие друзья и плохой отец. Я не буду грустить по ним, бабушка.

Неосознанно она погладила рукой живот, пока еще плоский, пытаясь нащупать ту крохотную искорку, что оставил в ней несчастный умалишенный Кокорин. Она без всяких УЗИ знала, родится девочка. И без гадалок предвидела – эту девочку жестоко изнасилуют, чтобы ровно в срок появилась следующая Койву, с такой же незавидной судьбой. Лишь дитя из семени чудовища, недолюбленное и недоласканное, сможет не только хранить старую страшную тайну, но и передать ее дальше.

– Я не допущу такой ошибки, – серьезно, почти торжественно, сказала Софья, обращаясь к своему животу. – Буду любить и беречь тебя и найду тебе настоящего отца. И я увезу тебя далеко-далеко отсюда. В другую страну. На другой континент. На другую планету, если понадобится. И я ни за что не назову тебя Софьей.

Шагнув в прохладную темень леса, Софья легко выпустила ветку, и та вернулась на место, как притянутая доводчиком дверь. Дина еще не успела отойти далеко, но забирала к северу, уходя с тропки. Бросившись следом, Софья постаралась выбросить из головы все мысли, не думать ни о чем, кроме неприятной задачи, которую необходимо выполнить, если хочешь жить. И все же в голове то и дело вспыхивало паническое:

В другую страну… на другой континент… другую планету…

Это не поможет…

Это не поможет…

Это не…

Сученыш

Осенний ноябрьский лес походил на неопытного диверсанта, неумело кутающегося в рваный маскхалат цвета сырого промозглого тумана. Сердитая щетина нахохлившихся елок рвала маскировочную накидку в клочья. Высоченные сосны беззастенчиво выпирали в самых неожиданных местах. И только скрюченные артритом березки да обтрепанные ветром бороды кустов старательно натягивали на себя серую дымчатую кисею.

Еще вчера, на радость горожанам, уставшим от мелкой мороси, поливающей мостовые не слишком обильно, но исправно и часто, выпал первый снег. А уже сегодня, отравленный выхлопами заводов, одуревший от паров бензина, он растаял, превратившись в липкую и грязную «мочмалу». Но это в городе. А лес по-прежнему приятно хрустел под ногами схваченной первыми настоящими морозами травой, предательски поблескивал снегом.

Из всех времен года Серебров ценил именно переходные периоды. Кто-то любит лето – за жару и буйную, неукротимо растущую зелень. Кто-то зиму – за снег, за чистую белизну, за Новый год, в конце концов. Поэты воспевают осеннюю тоску и «пышное природы увяданье». А Серебров больше всего любил находиться на стыке. Очень уж нравились ему смешанные в одной палитре осенние рыжие, желтые, красные краски – присыпанные снегом, схваченные морозцем, до конца не облетевшие листья. Недозима.

Сосед Кузьма Федорович, в прошлом отличный охотник, ныне, в силу преклонного возраста, полностью пересевший на рыбалку, частенько ворчал на Сереброва:

– Вечно ты, Михалстепаныч, не в сезон лезешь. То ли дело по «пухляку» дичь скрадывать, так нет же! Выползешь, когда под ногами даже трава хрустит… Как ты вообще с добычей возвращаешься – ума не приложу?!

Прав, кругом прав был пенсионер. Захваченный первыми заморозками лес словно спешит извиниться перед мерзнущим зверьем, загодя извещая о каждом передвижении опасных пришельцев с ружьями. В такое время, как ни старайся перемещаться осторожно, под ногами обязательно громко хрустнет если не сбитая ветром ветка, так смерзшаяся в ледяную корку листва.

Впрочем, Михаил Степанович не особо-то и таился. Былинный богатырь, широкоплечий и рослый, он мерно вышагивал по еле заметной звериной тропке, практически не глядя под ноги. Под тяжелой поступью обутых в подкатанные болотники ног, треща, разбегались изломанной сеткой маленькие лужицы, крошилась в труху ломкая заиндевевшая трава, лопались тонкие ветки. Перепуганное шумом, с дороги исполина торопилось убраться все окрестное зверье, и даже вездесущая пернатая мелочь, стайками срываясь с верхушек деревьев, стремительно улетала прочь, на писклявых птичьих языках кроя двуногое чудовище по матери. Серебров их не слышал, равно как не слышал он, какую сумятицу вносят в застывший мир замерзшего леса его тяжелые шаги.

Узнай кто из коллег, как Михаил Степанович ходит на охоту, подняли бы на смех, а то и вовсе сочли бы ненормальным. Нет, со снаряжением у Сереброва был полный порядок. Толстые зимние портянки плотно укутывали спрятанные в сапоги ноги. На спине висел вместительный, видавший виды рюкзачище на девяносто литров, купленный около десяти лет назад и все еще верой и правдой служащий своему хозяину. Охотничий костюм – полукомбинезон, дополненный теплой курткой, – легко выдерживал температуру до минус двадцати градусов, так что при нынешних минус восьми Михаилу Степановичу было вполне комфортно. И даже камуфляжная расцветка с поэтичным названием «Зимний кедр» была подобрана как раз по сезону.

Вот только оружия у охотника не было. Нет, конечно, болтался на поясе скрытый полами куртки и плотными кожаными ножнами тяжелый нож с широким лезвием да в одном из боковых карманов рюкзака валялась давно забытая швейцарская «раскладушка». Но ни ружья, ни патронов Серебров с собой не брал уже два года. Зато брал вещь абсолютно ненужную и даже, по мнению подавляющего большинства охотников, вредную. Ну кто, скажите на милость, идя в лес бить зверя, берет с собой плеер? А между тем тонкие проводки наушников привычно выползали из-под ворота зимней куртки и, извиваясь черными змеями, терялись в густой бороде Михаила Степановича.

Поброжу по болотам, проверю грибные местаааааа.

Отпущу свою душу погреться на звезды,—

задушевно выводил в динамиках глубокий бас Полковника. Плеер, миниатюрную четырехгиговую китайскую подделку под «Айпод», Серебров приобрел в прошлом году, удачно сменяв на выделанную волчью шкуру заезжим толкиенистам, устроившим в окрестных лесах какой-то свой шабаш. Тощий длинноволосый паренек, одетый в кольчугу поверх грязной косоворотки, сам того не понимая, за одну ночь привил угрюмому охотнику любовь к музыке. Изначально Серебров собирался толкнуть игрушку кому-нибудь из городских барыг, не слишком жалующих волчьи шкуры, зато ценящих мобильные телефоны и прочий электронный хлам. Но среди мешанины незнакомых и зачастую непонятных песен одна зацепила старого охотника за живое, как рыболовный крючок, вырывающий внутренности глупому окуню. Именно она сейчас играла в ушах Михаила Степановича, тонкой стенкой из гитарного перебора и писклявых клавиш аккордеона отсекая его от многообразия лесных звуков.

Запутанная тропка внезапно прекратила юлить, выводя охотника к маленькой, почти обмелевшей речке, чье имя знали, вероятно, лишь географические карты. Ведущий к ней пологий склон густо порос кустарником и низенькими кривыми березками. Аккуратно привалив рюкзак к стволу самого большого дерева, корневища которого изгибались удачным и крайне удобным для многочасовой засады образом, Серебров неторопливо спустился к воде. Встав на колени, осторожно, чтобы не пораниться, кулаком разломал тонкое ледяное стекло и долго смотрел на свое бородатое отражение. Простое широкое лицо, из тех, что принято называть русскими, за последнее время с виду совсем не постарело. Даже пучок длинных рыжих волос, стянутых на затылке резинкой, по-прежнему успешно сопротивлялся седине. Разве что лапки морщин, обосновавшихся возле глаз, тех самых морщин, что придают улыбке добродушную лукавость, стали заметно шире и ветвистее.

Большие грубые ладони зачерпнули ледяной воды и с наслаждением плеснули в лицо, обжигающим холодом подстегнув кровь двигаться быстрее. Серебров с наслаждением потер глаза, отжал бороду и, глядя, как колышется его отражение в чистой воде, прошептал:

– Господи, пронеси… Пусть все хорошо пройдет, Господи…

Этот простенький ритуал в последнее время заменял ему псалмы и молитвы. Не был уверен Михаил Степанович, что право имеет с Богом разговаривать. Но и не разговаривать с Ним совсем тоже не мог и потому перед каждой вылазкой ходил к безымянной речке умываться.

Упираясь ладонями в колени, Серебров поднялся к рюкзаку и отстегнул пластиковые карабины, закрывающие основной отдел. Из малого отдела вынул «пенку», подсунул ее под куртку и застегнул на бедрах. Пройдя к причудливо изогнутым корням дерева, присел прямо на стылую землю, спиной к рюкзаку. Поерзал, устраиваясь удобней, и, откинувшись на самый толстый корень, достал из-за пазухи старый латунный портсигар. Пальцами подцепив сигаретку, сунул фильтром в заросли усов и бороды, а сам портсигар, на крышке которого с внутренней стороны крепилось крохотное зеркало, пристроил на соседнем корне так, чтобы происходящее за спиной было видно во всех подробностях. Неторопливо подкурил. И только выдохнув в морозный воздух первую затяжку горького табачного дыма, Михаил Степанович бросил за спину:

– Матвейка, вылазь…

Отражение, которое давало зеркало, было слегка волнистым и оттого казалось ненатуральным, как дешевый спецэффект в старом фантастическом фильме средней руки. К этому Михаил Степанович давно привык. И все же где-то в самой глубине подсознания не мог отделаться от мысли, что он уже давным-давно «поехал крышей» и на деле сидит сейчас где-нибудь в комнате с мягкими стенами, намертво спеленатый белой рубашкой с непомерно длинным рукавом. Потому что перед той реальностью, которой вот уже два года жил Серебров, меркла любая фантастика.

Верх рюкзака откинулся назад, и изнутри показались тонкие бледные руки. Неестественно выломавшись в локтях, они вцепились в усиленные каркасом стенки, примяли их, вытягивая в морозный воздух притихшего леса лысую голову с едва заметными, плотно прижатыми к черепу ушами. Частично выползая из рюкзака, частично снимая его с себя, существо поспешно выбралось наружу целиком. Тело – абсолютно голое, если не считать за одежду грязный кусок ткани, бывший некогда плавками, – казалось, совсем не реагировало на легкий, но все же ощутимый морозец, а босые ступни спокойно встали прямо на обледеневшую траву. Молниеносно обернувшись, существо на долю секунды явило отражению свой безносый лик и тут же исчезло из поля зрения зеркала. Совершенно бесшумно и практически незаметно.

Пальцы Сереброва автоматически поменяли зеркалу угол обзора, и охотник успел заметить худую спину с отчетливо выпирающим позвоночником и широко ходящими под тонкой кожей лопатками. Странное создание стремительно неслось между кустами и деревьями, ловко перепрыгивая бурелом, огибая заросли кустарника, стелясь под самыми низкими ветками. Без единого звука – это Михаил Степанович знал абсолютно точно. Он и плеер-то не выключал в основном из-за того, что уж больно жутко было в полной тишине смотреть на призрачно-бесшумный бег детской фигурки.

Удовлетворенно кивнув самому себе, охотник захлопнул портсигар, но далеко убирать не стал, сунул в карман. Вытащив из-за пазухи «псевдоайпод», Серебров отыскал там Полковника, поставил любимую песню на повтор и, выведя звук на максимум, облегченно прислонился к спинке природного кресла. Участие Сереброва в охоте закончилось. Теперь ему оставалось просто ждать. И надеяться, что все пройдет гладко.

Поводив плечами, Михаил Степанович приподнял ворот куртки, уткнулся лицом в высокое горло грубого шерстяного свитера и закрыл глаза. В тревожной полудреме зрачки его безостановочно сновали под веками, изуродованными вспухшими красными прожилками. Неглубокий сон смешал в один бессвязный сюжет бродящего по болотам в поисках больших сапог Полковника, застреленных им грибников, мертвенно-бледного Матвейку и, отчего-то, Буяна. Это было странно, потому что Буян не снился Михаилу Степановичу уже года полтора. Первые месяцы он приходил регулярно – упирался своими тяжеленными лапами прямо в грудь Сереброву и, глядя в его беспокойное мятущееся лицо, давил всем весом… давил, давил и давил…

* * *

Буян был пес – всем псам пес. Настоящая охотничья собака, не чета всяким шавкам. Покойный лесник Лехунов, шесть лет тому назад окончательно спившийся и утонувший по осени в речке Оленьей, отдавая Сереброву Буяна, тогда еще совсем щенка, клялся и божился, что кутеныш этот не что иное, как помесь волка и лайки. Большой веры покойнику, царствие ему небесное, не было. В погоне за водкой мог и не такое наплести. Сереброву памятен был случай, когда Лехунов толкнул «черным следопытам» координаты партизанского оружейного склада, оставшегося якобы со времен Великой Отечественной войны. Тогда предприимчивый лесник закопал в полусгнившей землянке одну из конфискованных браконьерок, в надежде, что проканает. Не проканало. На счастье свое отделался Лехунов вывихнутой челюстью да тремя сломанными ребрами. Так что не было веры покойничку, не было. Однако, когда он, глядя Сереброву в глаза своими мутными гноящимися буркалами, истово крестился и, вздергивая за шкирку маленькое скулящее тельце, кричал: «Волчара! Степаныч, Христом Богом клянусь – настоящий волчара! Только тебе, по дружбе, задаром почти!» – Серебров ему поверил. Поверил и, обменяв скулящий черный комок на мятую пятисотку, сунул щенка за отворот куртки и унес домой.

Так получилось, что «волчара» стал первым и последним псом Сереброва. Бобыль, одиночка по жизни, старый охотник не слишком жаловал домашних питомцев, считая всех городских собак, даже самых больших и злобных, бесполезными тварями, пригодными разве что на хорошую теплую шапку. Живущий в частном секторе на самой окраине города, охотник сразу же поставил четкие границы для нового жильца, отдав ему на откуп огороженный высоким забором двор и покосившуюся будку, в которой никто не жил с тех самых пор, как Серебров купил этот полуразвалившийся деревянный дом и привел его в порядок.

Но время шло, пес взрослел, и совершенно неожиданно для себя Михаил Степанович обнаружил, что не такие уж они и разные. Даже будучи щенком, при виде хозяина Буян не заливался радостным лаем, не бросался лизаться, а молча подходил и тыкался лобастой головой ему в ногу, разрешая почесать себя за ухом. «Волчара» рос и матерел, ходил с Серебровым на охоту, становясь обстоятельным и деловитым, полностью оправдывая утверждение, что собаки – копии своих владельцев.

К осени Серебров починил ему будку и накидал внутрь ветоши и соломы. А к зиме как-то незаметно для себя разрешил псу жить в доме, на старом полушубке, постеленном возле идущей от газового котла трубы. Никогда и никого не любивший затворник вдруг осознал, насколько это приятно, когда любят тебя.

Буян вырос здоровенным мощным зверем, не боящимся ни лося, ни медведя, ни черта с дьяволом и за хозяина готовым убить или умереть.

Возможность представилась два года назад…

* * *

С самого утра все шло на редкость мерзопакостно. Вздумавший вечером порубить дрова, Серебров здорово разошелся и орудовал тяжеленным колуном, стоя на промозглом ветру в одной лишь майке да ватных штанах. Так что просквозило его вполне закономерно. Проснулся он от жуткого кашля, рвущего на части не только легкие, но, казалось, и всю грудную клетку.

Одними только проблемами со здоровьем дело не ограничилось. Внезапно взбунтовавшаяся мебель бросалась под ноги, а мелкие предметы при всяком удобном случае норовили выпасть из рук. В хлебнице отчего-то не оказалось ничего, кроме пары зачерствевших горбушек, а в холодильнике закончилось молоко и яйца. Ветром сорвало с крыши антенну, обрубив единственный телеканал. В довершение всего перегорела лампочка в сенях, и Михаил Степанович едва не сломал о порожек пальцы.

Верь Серебров в приметы, непременно остался бы дома, пить чай с купленным по случаю алтайским медом, слушать «Маяк» да вполголоса ругать паршивую погоду. Но Серебров в приметы не верил и потому, как и собирался, пошел на охоту. Однако отцепиться от неудачи оказалось не так-то просто – череда мелких неприятностей преследовала Михаила Степановича неотступно целый день, к шести часам вечера заставив остервенеть настолько, что, в сердцах ковырнув ногой снег, он сломал толстую охотничью лыжу, что было делом практически невозможным. Глядя на ехидно щерящийся из-под снега пень, Серебров едва не взвыл от досады. Распушивший мохнатую шерсть Буян тактично отошел в сторонку, чтобы еще больше не смущать хозяина в минуту душевной слабости.

Чувствуя, как в ушах закипает пар, а глаза наполняются кровью, Михаил Степанович сел прямо на снег и принялся стаскивать бесполезные лыжи с мохнатых унтов. Заевшее, как назло, крепление обжигало пальцы металлическим холодом, скользило, царапалось, но открываться не желало. И тогда, плюнув на свою обычную сдержанность, Серебров с мясом вырвал застежку, со злостью сорвал крепление с ноги и, запустив его в засыпанный густым снегом кустарник, громко и с наслаждением выматерился. Поспешно содрав с себя вторую лыжу, Серебров вскочил на ноги и в голос заорал, вместе с паром и криком выпуская наружу все скопившееся за день раздражение. Перепуганные ревом неведомого животного, с окрестных деревьев в воздух сорвались несколько птиц. Невозмутимый Буян продолжал деловито обнюхивать ничем не примечательную березу.

После крика значительно попустило. Дышать стало легче, да и в голове прояснилось, и Михаил Степанович трезво оценил свое положение: глубоко в лесу, надвигается ночь, лыжи сломаны. С тоской вздохнув, он напряг глаза и попытался разглядеть в опускающихся сумерках место, куда улетело злосчастное крепление… однако вместо этого увидел кое-что необычное. Прямо на него медленно, но верно наползал снежный холмик, точно плугом, разваливая искрящийся снег по обе стороны от себя. Складывалось ощущение, что нечто передвигается прямо под настом, ввинчиваясь в него на манер крота, разрывающего землю. Определенно, так оно и было – кто-то копошился в сугробах, не зная, что рядом находится двуногий хищник с карабином!

Недобро улыбаясь, Серебров тихонько снял со спины «Сайгу», упер прикладом в плечо и прицелился. Кто бы там ни был, а упускать свое охотник не собирался. Первая попавшаяся за сегодня дичь должна была не только оправдать вылазку, но и принять на себя остатки раздражения. Заинтересованный поведением хозяина Буян задрал лапу, быстро помочился на черно-белый ствол и бодро потрусил к Сереброву. Остановившись рядом с обутыми в унты ногами, он некоторое время крутил лобастой башкой и шевелил мокрым черным носом, принюхиваясь. А затем вдруг широко расставил лапы, по-бычьи наклонил голову и, сверкнув длинными клыками, угрожающе зарычал.

Шерсть на его загривке встопорщилась острыми иголками, а в клокотании послышалась такая ненависть и злоба, что Сереброва проняло до самой макушки. Он вдруг ясно и отчетливо подумал: а почему, собственно, он решил, что существо под снегом не подозревает о его присутствии? После такого крика его бы и глухой заяц услышал, не то что… Кто? Охотник вдруг осознал, что понятия не имеет, какое животное может себя вот так странно вести.

Двигающийся снежный холм замер, не дойдя до человека с собакой каких-то трех метров. Буян продолжал рычать, все громче и злее. Серебров, боясь опустить ружье, поспешно вытирал о предплечье внезапно вспотевший лоб. Холм не двигался.

Ждать неизвестно чего было невыносимо. Если бы не рык Буяна, страх бы уже давным-давно ушел, уступив место глухому стыду. Но матерый пес продолжал глухо ворчать, а когти его врезались в утоптанный снег, делая боевую стойку более уверенной и непоколебимой. Буян готовился к драке. Серебров тоже готовился, правда, все еще не понимал к чему. Напряженный указательный палец нервно поглаживал изогнутый клык спускового крючка. Достаточно было крохотного усилия и сотой доли секунды, чтобы нарезное жерло вытошнило огнем и смертью…

Сотой доли не хватило.

Равно как не хватило и целой секунды.

Снежный горб вспучился, взорвался мощным фонтаном снега прямо в лицо Сереброву, залепляя глаза, сбивая прицел, дезориентируя. Он скорее почувствовал, чем действительно увидел, как из сугроба вынырнуло бледное и отчего-то совершенно безволосое тельце. В невероятном прыжке, с легкостью преодолев трехметровую отметку, оно с силой врезалось в грудь охотника, опрокидывая его на спину. Серебров грохнулся на снег, показав темнеющему небу подошвы унтов. «Сайга», недовольно рявкнув куда-то в сторону леса, отлетела, едва не выломав руку.

Извиваясь всем телом в попытке сбросить с себя невидимого зверя, охотник смахнул с лица липкий снег и впервые увидел это… Увидел и замер, придавленный парализующим, отнимающим волю к сопротивлению страхом. Верхом на нем, скаля два ряда мелких, но острых зубов, сидел ребенок. Тощий, синий от холода, невероятно уродливый, но все же ребенок. Серебров нипочем не смог бы ответить, откуда у него взялась такая уверенность. Было в оскаленной морде что-то такое… какая-то черта, общая для всех детенышей: от котят до крокодилов, от человека до волка.

Оцепенение прошло, когда существо взмахнуло рукой и грудь охотника взорвалась от острой режущей боли. В прорехи куртки, уже набухающие от крови, радостно метнулся ледяной зимний воздух, и давление на грудь тут же исчезло. Лишь мгновение спустя, услышав за спиной яростное рычание, переполненное злобой и тщательно сдерживаемой болью, он осознал, что существо целилось ему в горло и не попало лишь по одной причине – лохматой, сорокакилограммовой причине, которая, судя по звукам, в данный момент насмерть билась за своего хозяина.

Перевернувшись на живот, Михаил Степанович споро подхватил присыпанную снегом «Сайгу» и, не целясь, выпалил туда, где, намертво сцепив челюсти на тощей ноге жуткой твари, погибал верный Буян. Выстрел, хоть и сделанный навскидку, угодил точнехонько в цель и сшиб чудовище с ног. Наметанный охотничий глаз Сереброва успел заметить, как пуля, вырвав приличный шмат мяса из бледно-синего тельца, проникла внутрь да там и осталась. Ему даже показалось, что он слышал радостное чавканье, с которым тупой свинец вгрызался в бескровную плоть. Да, именно бескровную – из страшной раны не выпало ни единой красной капельки. Это Серебров видел так же отчетливо. И потому-то почти не удивился, когда маленькая тварь, по-кошачьи вспрыгнув на все четыре лапы, вновь встала перед ним как ни в чем не бывало. В голове старого охотника, сталкиваясь и разлетаясь в стороны, точно бильярдные шары, уже давно метались старые легенды и страшные сказки, постепенно вылившиеся в одно веющее могильной жутью слово.

Упырь.

Детеныш резким движением оторвал бездыханному Буяну, даже в смерти не разжавшему зубы, нижнюю челюсть и, стряхнув с себя окровавленное помятое тело, кинулся на Сереброва. Еще дважды рявкнул карабин, но несущийся на всех парах упырь даже не остановился, уже через мгновение отбив ствол в сторону и набросившись на охотника. Некоторое время Сереброву удавалось удерживать клацающую зубами тварь на расстоянии вытянутой руки, но, несмотря на малый вес и почти полное отсутствие мускулатуры, чудовище наклонялось все ближе и ближе к бородатому лицу Михаила Степановича. Изогнутые черные когти пластали на лоскуты рукава зимней куртки, с каждым взмахом взрезая не только ткань, но и кожу и мясо. И тогда Серебров решил пойти на риск.

Всего одно мгновение сможет выдержать этот бешеный напор правая рука, прежде чем перемазанные слюной и собачьей кровью зубы сомкнутся на его шее. Всего одно лишь мгновение – Михаил Степанович знал это каким-то обострившимся чувством, отвечающим за выживание в экстремальной ситуации. Напрягшись, он оттолкнул от себя смертоносный комок из мельтешащих когтей и клацающих клыков, правой рукой ухватил упыря за горло, а свободной левой зашарил у себя за головой, выискивая в снегу поломанную лыжу. Запястье обожгло болью, заставив Сереброва разжать хватку, но перебирающие снег пальцы уже наткнулись на лакированное дерево и, сжав, с силой вонзили острый обломок прямо под торчащие, словно ксилофон, ребра упыря.

В тот же миг напор кровососа ослаб. Дернувшись всем телом, Михаил Степанович сбросил с себя бледное существо и поспешил встать. От потери крови закружилась голова. Совершенно беспомощный, Серебров силился отогнать прилипшие к глазам разноцветные круги и не мог этого сделать. Во рту собралась кровь, подранная упыриными когтями грудь болела и чесалась, в рукавах и за воротом таял набившийся снег. Наклонившись, Серебров на ощупь зачерпнул снега в ладони и быстро протер лицо. На усах и бороде повисли неприятные холодные капельки, зато вернулось зрение.

Ребенок-упырь лежал совсем рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки, но при этом даже не пытался напасть. Абсолютно синие, начисто лишенные зрачков глаза существа, расширившись, неотрывно наблюдали, как из-под торчащего в животе обломка лыжи толчками вытекает густая черная жидкость. Сочась медленно, неохотно, как смола, черная кровь стекала на снег – не растапливая его, а ровным слоем ложась сверху, словно главный ингредиент отвратительного коктейля. Сведенные судорогой когтистые пальцы в напряжении подрагивали над деревянной лыжей, не рискуя прикоснуться.

На нетвердых ногах, пошатываясь, направляя остатки сил на то, чтобы просто не упасть, Михаил Степанович подошел к замершей твари и с размаху впечатал ей в морду тяжелую подошву унта. Упырь рухнул на спину. Опираясь на руки, он отполз на пару шагов от охотника и снова застыл, зачарованно следя за течением вязкой смолянистой крови. Серебров упрямо проковылял к нему и вновь пнул существо ногой, метя на сей раз в обломок лыжи. Удар загнал деревяшку еще глубже, заставив тварь пронзительно взвизгнуть. И только когда по ушам лезвием полоснул жалобный крик раненого зверя, Серебров понял, что весь их быстротечный бой прошел в полном молчании.

– Что, сссученыш, – сплюнув кровью на снег, ненавидяще прошипел Михаил Степанович, – больно?

И тут же, отвечая самому себе, злорадно ухмыльнулся в бороду:

– Больно, паскуда, больно! А будет еще больнее! Я тебе все кишки на кулак намотаю!

Чувствуя, что сил остается все меньше, он, будто в сатанинской молитве, бухнулся на колени перед упыриным отродьем. Крепко ухватился за торчащий из впалого живота твари конец лыжи, желая исполнить свою угрозу – намотать кишки если не на кулак, то на спасительную палку. Но стоило ему слегка прокрутить обломок в ране, как рука опустилась сама собой.

Упырь больше не стонал, не выл, не пытался огрызнуться – он просто молча ждал своей участи и даже как будто смирился с ней. А когда широкая ладонь охотника протолкнула обломок лыжи глубже, чудовище только съежилось и закрыло глаза. В мгновение ока клыкастая мерзость превратилась в то, чем и была с самого начала. В ребенка. Тощего, синего от холода, невероятно уродливого, но все же ребенка. Именно такого, каким Серебров увидел его впервые.

Не меняя позы, упырь сидел на снегу, боязливо зажмурившись. Лишь еле заметно вздымалась грудная клетка, да бегали глаза под плотно сжатыми веками. И не выдержав Михаил Степанович отвернулся. Мир вдруг начал расплываться непонятно отчего, и Серебров поспешил отыскать взглядом неподвижное тело Буяна. Пес лежал, нелепо подогнув под себя передние лапы, остекленевшими глазами с ненавистью смотря куда-то сквозь частокол мохнатых елок. Лицо охотника стало горячим и мокрым. Щекоча кожу, по нему побежали шустрые капельки, тут же пропадающие в зарослях густой бороды. Подбородок Сереброва трясся от беззвучных рыданий, тело дрожало от боли, холода и начинающейся лихорадки, а утопший в слезах взгляд все метался от мертвого четвероногого друга к зажмурившемуся ребенку-нежити. Наконец приняв решение, Михаил Степанович собрался, перестал дрожать, стиснул руку на своем импровизированном оружии…

…и, резко выдрав его из начавшей покрываться черной коркой раны, отбросил далеко в сторону.

На этом силы кончились. Лицом вперед рухнув в снег, Серебров попытался отжаться и не смог. Так и лежал неподвижно, краем глаза наблюдая, как мелкая мразь недоверчиво обнюхивает его лицо, а затем проворно ползет к мертвому Буяну и погружает свое безносое рыло в окровавленную дыру на песьем горле.

И только когда в уши Михаилу Степановичу с чмоканьем впились звуки поглощаемой упырем крови, он нашел в себе силы с ненавистью процедить сквозь стиснутые зубы:

– С-сучен-ныш…

* * *

Очнулся Серебров глубокой ночью. Вяло удивился тому, что все еще жив. Не помня себя, шел, по колено проваливаясь в снег, придерживаясь за широкие лапы елей. По пути дважды терял сознание и в бреду, не видимый и не слышимый ни одной человеческой душой, метался и кричал, зовя верного Буяна. Обмороженный, ослабленный кровопотерей, каким-то чудом к полудню добрался до дома. С трудом отворил тяжелые ворота. Еле-еле справился с огромным навесным замком на входной двери. Содрав с себя окровавленную, изорванную в клочья куртку, кое-как обработал раны, промыв их спиртом и перекисью водорода. После чего, не разуваясь и не снимая штанов, рухнул прямо на застеленный топчан и провалился в тревожный, обрывочный сон.

Он не знал, сколько времени провел в бессознательном состоянии, разметавшись по мокрым подушкам и простыням, швыряемый усиливающейся лихорадкой из жары в холод. Несколько раз Серебров вставал и добирался до раковины, где жадно пил теплую, отдающую хлоркой воду. Ему казалось, что за время горячки он разок менял себе повязки, а однажды даже попытался поесть; тушеная зайчатина с картошкой не удержалась в желудке и полупереваренными кусками изверглась из него прямо на круглый вязаный коврик подле топчана. Но Михаил Степанович не был во всем этом абсолютно уверен.

Потому что всякий раз, приходя в сознание, он видел тощий силуэт, сидящий возле трубы, на том самом месте, где обычно спал Буян. Лишенные зрачков глаза следовали за Серебровым по комнате неотрывно, куда бы тот ни пошел. Они сверлили его, когда он спал или проваливался в забытье, прожигали, буравили… изучали. Проходя по дому нетвердой походкой, Михаил Степанович грозил этим внимательным глазам кулачищем и бормотал со злостью:

– Уууу, сс-сученыш! Тварюка подколодная!

Сученыш отмалчивался.

В то утро, когда лихорадка, побежденная сильным, не испорченным вредными привычками телом, отступила и Серебров начал воспринимать реальность адекватно, он в первую очередь перетряс старый тулуп – Буянову лежку. Сам не зная, что хочет найти, Михаил Степанович тщательно исследовал каждый сантиметр вытертого меха и даже обнюхал подстилку. От тулупа остро несло псиной, и только. Ничего сверхъестественного.

Игнорируя урчащий желудок, несколько дней не получавший нормальной пищи, Михаил Степанович все же не пошел на кухню, а сперва обошел весь дом. Никакого подтверждения тому, что ночной гость не привиделся ему в лихорадочном бреду, обнаружить не удалось. О яростной и быстротечной лесной схватке напоминала лишь груда окровавленного тряпья да отсутствие Буяна.

Впервые в жизни Михаил Степанович крепко задумался о состоянии своего рассудка. Ведь если мерещился ему пришелец в доме, где гарантия, что то же самое не происходило в лесу? Может быть, и не было никакого мертвого ребенка-кровососа? А была, к примеру, рысь – раны на груди и руках вполне могли оставить когти дикой кошки… Что, если…

Пожалуй, со временем рациональный разум Сереброва убедил бы себя в том, что именно так и было. Потому что в мире телевидения и самолетов нет места ожившим мертвецам. Потому что в лесу по зиме нужно бояться волков да не впавших в спячку медведей, а не голых мальчиков с полным набором клыков. Он бы с радостью дал себя обмануть, чтобы забыть этот кошмар, запрятать его глубоко в подкорке.

Но к вечеру, слегка оклемавшись, Серебров захотел малосольных огурцов и полез за ними в подпол. Там, среди невысоких полок, уставленных банками с соленьями, он и обнаружил разрытый земляной ход, ведущий на улицу. На утоптанном полу, прямо в осыпавшейся земле, отпечаталась маленькая детская ножка, отчего-то всего с четырьмя пальцами, от которых шли четкие, глубокие бороздки, оставленные когтями. Вдоль стены, повторяя построение пузатых банок, лежали три куриные тушки, трупик облезлого кота невнятной расцветки и с пяток жирных амбарных крыс. Все совершенно обескровленные.

Серебров устало опустился прямо на холодный земляной пол и долго глядел на любовно разложенные тела мертвых животных. Есть расхотелось. Совсем.

* * *

Сученыш пришел под вечер. Привычным движением головы приподнял крышку подпола и протиснулся в комнату. Он был абсолютно таким же, каким Михаил Степанович его запомнил – приплюснутый, словно отсутствующий, нос, плотно прижатые, чуть заостренные уши, сильно выдающиеся вперед надбровные дуги и синие почти до черноты глаза. По-паучьи переставляя все четыре конечности, он подошел к Сереброву вплотную, бесстрастно поглядел прямо в дуло обреза, пляшущего в дрожащих руках, и, разжав челюсти, выронил на пол белую курицу с размозженной головой. После чего, пятясь, отполз на пару шагов и уселся, растопырив мосластые коленки в стороны.

Взгляд Сереброва долго недоверчиво сновал с уродливого рыла на куриную тушку и обратно. Совершенно спонтанно, до конца не отдавая себе отчета в том, что он делает, Михаил Степанович отложил обрез, вместо него подняв с пола мертвую птицу.

– Что ж ты, паскудник, где живешь, там и воруешь, а? – покачав давно нечесаной головой, спросил он.

Сученыш не ответил, продолжая смотреть на охотника немигающим взглядом.

– Спать ложись, – устало пробормотал Серебров. – И чтоб без моего ведома на улицу ни шагу, понял?

Не дожидаясь ответа, он прошел на кухню. Куриная тушка шлепнулась в раковину и оттуда, по-орлиному раскинув крылья, укоризненно пялилась на охотника единственным уцелевшим глазом. Щелкнула плита, в долю секунды вырастив в одной из конфорок голубоватый газово-огненный цветок, тут же безжалостно придавленный кастрюлей с холодной водой. Правя оселком затупившийся нож, Михаил Степанович боковым зрением следил, как на провонявшей псиной подстилке устраивается на ночь самый взаправдашний упырь.

* * *

Так Сученыш поселился у Сереброва и со временем обзавелся собственным именем – Матвейка. А мертвый Буян с тех пор стал навещать хозяина в кошмарных снах, укоризненно зияя разорванной глоткой и давя на грудь охотника грубыми подушечками широченных лап. Вот и сейчас вес его был почти невыносим, он мешал дыханию, перекрывая доступ кислороду, и…

* * *

…Михаил Степанович не сразу понял, что уже несколько секунд не спит, а давление на грудь хоть и продолжается, но на деле не такое уж и сильное. Громко вдохнув полной грудью промерзший воздух, Серебров провентилировал легкие и проснулся окончательно. Мутноватый спросонья взгляд встретился с остекленевшими звериными зрачками, заставив охотника вздрогнуть. Но практически сразу в поле зрения попал всклокоченный белый мех, обвисшие длинные уши и характерная губа, из-под которой торчали тупые белые зубы. Серебров выпрямился, сбрасывая заячью тушку. По виду косой тянул килограммов на пять, но по ощущениям выходили все пятьдесят.

Быстро обшарив взглядом пространство перед собой, Михаил Степанович отыскал еще одного зайца, чуть помельче первого, пару упитанных тетеревов, лису с целым выводком маленьких рыжих щенят, после смерти ставших похожими на плюшевые игрушки, и одного лупоглазого филина. Последнего Матвейка притащил «на пробу», как притаскивал он все, что попадалось ему впервые. Все тушки были высосаны досуха, а у тетеревов вдобавок отсутствовали головы. Упырь сидел неподалеку, склонив голову к плечу, с интересом разглядывая проснувшегося хозяина. Значит, охота закончилась. И закончилась, слава богу, удачно.

Поднимаясь на ноги, Серебров цапнул филина за лапы и, раскрутив, зашвырнул далеко в кусты, давая понять – нам такого не надобно. Матвейка проводил выброшенный трофей немигающими синими глазами и вновь уставился куда-то за спину Михаила Степановича. За два года успевший изучить его поведение, охотник научился понимать позы и жесты мертвеца и порой даже улавливал разные эмоции в его неподвижном, навечно застывшем выражении уродливой морды. Сейчас – Михаил Степанович мог сказать это с абсолютной уверенностью – упыреныш ждал одобрения. От этого странного ожидания, прячущегося в глазах кровососа, сердце Сереброва тревожно заныло. Стараясь оттянуть время, он собрал добычу. Только после того, как в одной руке его были крепко зажаты заячьи уши и лисьи хвосты, а в другой мягкие крылья тетеревов, охотник нашел в себе силы обернуться и посмотреть за спину. И тут же вновь уронил на землю тщательно собранные трофеи.

На вид мужчине было лет сорок – сорок пять. На бескровном, лишенном растительности лице его отпечаталось скорее удивление, чем страх. Прямо под горлом, не скрываемым более разорванным воротом свитера, на месте вырванного кадыка багровела глубокая дыра с обсосанными бледными краями. Серебров подошел к покойнику, присел на корточки и пальцами прикрыл ему веки.

– Что ж ты, Господи… не уберег, – прошептал он.

Пуговицы на куртке чужака не желали поддаваться дрожащим пальцам и расстегивались с большим трудом. И все же Серебров справился. Запустил ладонь во внутренний карман, уверенно вытаскивая бумажник, связку ключей и мобильный телефон. Ключи и мобильник он опустил к себе в карман, а бумажник открыл и долго смотрел на улыбающиеся физиономии двух девчонок лет пяти. Сглотнув застрявший в горле горький ком, Михаил Степанович быстро вынул из кошелька всю наличность и, тщательно протерев, вернул его законному владельцу. Матвейка тем временем перебрался поближе и теперь, обхватив самый толстый корень руками и ногами, сидел над тем местом, где только что спал его хозяин. У Сереброва мелькнула мысль: может быть, не стоит вот так, у него на виду, брать вещи, деньги? Но тут же, снимая с трупа патронташ и ремень с хорошим охотничьим ножом, одернул себя – сделанного не воротишь, мертвому все эти цацки теперь ни к чему, а ему, Сереброву, на что-то жить надо.

– Эх, Матвейка, сученыш ты! – с болью в голосе, чуть не плача, пробормотал Михаил Степанович, споро выворачивая покойнику карманы. – Сученыш как есть!

Сученыш сидел на месте, попеременно поворачивая к хозяину то одно, то другое ухо, словно прислушиваясь.

* * *

Могилу необходимой глубины удалось выкопать лишь к вечеру, когда в лес пришла подельница ночь, желающая помочь спрятать улики. Морщась от боли в сорванных мозолях – пройти полтора метра твердой как камень земли саперной лопаткой – это вам не шутки! – охотник вылез из ямы. Оберегая ладони, покойника он без всяких почестей столкнул туда ногой. Споро закидал тело землей и тщательно утрамбовал, оставив едва заметный холмик – по весне просядет, будет не так заметно. Остатки земли долго перетаскивал к речке и сбрасывал под лед. По большому счету, можно было точно так же поступить и с безымянным мужиком, на беду свою повстречавшим Матвейку, но было это как-то… не по-христиански. Не по-христиански было и втыкать в грудь мертвецу наскоро выструганный кол, но иначе поступить Михаил Степанович просто не мог. Боялся.

Темнота опускалась все ниже, уже не столько помогая, сколько мешая, но Серебров был этому даже рад. Он уже почти закончил. По-быстрому набросав сверху веток и снега, Михаил Степанович придал месту вид охотничьего шалашика. Отошел на два шага, критически осмотрел и остался доволен. Однако же про себя твердо решил, что вернется сюда, как только сойдет снег, и подправит могилу. Может быть, даже посадит сверху дерево.

Поспешно рассовав по отделениям Матвейкину добычу и усадив внутрь самого Матвейку, Серебров взвалил изрядно потяжелевший рюкзак на спину, воткнул в уши плеер и по своим следам отправился обратно. Пока еще было относительно светло, Михаил Степанович хотел отойти как можно дальше от этого места.

…обошелся с собою, как будто хреновый колдун —

превратился в дерьмо, а как обратно – не знаю…—

жаловался в плеере Полковник.

«Дерьмо, дерьмо я и есть, – отрешенно думал Серебров, под шаг удобнее устраивая рюкзак на плечах. – А когда таким стал? И обратно как? Никак обратно… то-то же…»

За его спиной, невидимые для случайного человека, растворялись во тьме три могилки – пара престарелых грибников, разделивших одну яму, девчонка-фотограф, неведомо как забравшаяся в эту глушь, и сегодняшний охотник.

На самой старой могиле вот уже два года росла маленькая ель с пушистыми колючими лапками.

Узкая колея нашего детства

Есть идиоты, которые верят в летающие тарелочки над озером Аян. Есть кретины, которые верят в Человека-с-ослиными-ушами. Ну, того самого, что убивает людей в семнадцатой общаге, по Надеждинской. Есть и совсем двинутые придурки, которые верят в рогатых бичей, живущих в подвалах Шахтерской. Алый верил во всю эту чушь разом. А я, двенадцатилетний Лешка Сорокин, верил Алому. Безоговорочно, как господу богу, которого в моем социалистическом советском детстве не было и быть не могло. Ибо кому еще верить в двенадцать лет, если не лучшему другу?

Именно поэтому я поплелся с ним, вместо того чтобы завалиться смотреть видик к Сашке Вавилову. Дурак, скажете? Нет, друг! Променять Брюса Ли на Серегу Алояна, по кличке Алый, – на такие жертвы только настоящие друзья способны. Дружба вообще способна на многое. Гораздо большее, чем можно себе вообразить…

* * *

Угловатый внедорожник стартанул с места, оставив после себя облако пыли с легким запахом выхлопных газов. Я поднял рюкзак, закинув через плечо одну лямку. Девяностолитровый, а забит едва ли наполовину. Спальник, палатка, немного еды да всякая туристская мелочовка. Я здесь ненадолго. Не гость даже, так – прохожий.

Чуднó, двадцать три года прошло, а тут ничего, ну ничегошеньки не изменилось. Застывшая в вечной мерзлоте тундра неподвластна времени. Даже людям, способным загадить все на свете, приходится изрядно потрудиться, чтобы хоть немного изменить ее невозмутимое узкоглазое лицо. Все та же бескрайняя равнина, те же Талнахские горы, кажущиеся отсюда не больше ладони. Разве что Алыкель, маячащий на горизонте, теперь полностью заброшен. Даже ветер тот же, сильный, но мягкий. Подгоняющий долгожданное лето, что задержалось в пути, отогревая южные регионы.

Я подставил ветру заросшее двухнедельной щетиной лицо и вдохнул. Словно испил эликсира молодости, отмотал назад прожитые годы. Даже как будто ростом стал меньше. Мир, еще недавно крошечный, раздвинулся, вновь становясь бесконечным, неизмеримым. Вернулась небывалая подростковая легкость, кипучая жажда деятельности… и страх. Он тоже вернулся. Всплыл из глубин подсознания древним зубастым ящером. Но я был готов к этому. Однажды я сбежал от него, и мысли об этом не давали мне покоя целых двадцать три года. Сегодня я не побегу.

Я глубоко вдохнул и выдохнул, до дна очищая легкие. Стараясь унять затрясшиеся вдруг пальцы. Мало-помалу страх отполз, затаился. Но сердце все еще учащенно колотилось, когда я шагнул навстречу своему прошлому.

* * *

Суббота выдалась хоть и ветреной, но солнечной. И на том спасибо. Трубы газопровода мягко пружинили под ногами, приглушенным звоном сопровождая каждый наш шаг. С двойной портянкой батины сапоги оказались почти впору. Под трубами, то приближаясь на расстояние вытянутой руки, то отдаляясь на два-три человеческих роста, лежала болотистая почва, точно прыщами, покрытая кочками с жухлой травой. Иногда нитку газопровода насквозь пронзали длинные кинжалы спрессованного, кристаллизовавшегося снега. В начале июня в норильской тундре куда как больше белого, чем зеленого.

Старый отцовский рюкзак «колобок» давил на спину, врезаясь в плечи узкими неудобными лямками. Внутри – всего ничего: термос с чаем, плащ-палатка, фонарь да бутерброды, завернутые в «Заполярную правду». А казалось, будто разом тащу огнетушитель, трюмо и запаску от БелАЗа. Впереди маячил лохматый затылок Алояна, светло-русый, вопреки фамилии. Не в пример мне, Алый выскочил из дому налегке, в одной лишь старенькой болоньевой ветровке. Не обремененный рюкзаком, он шагал впереди, по-штурмански задавая направление, хотя сбиться с пути было абсолютно невозможно. Гудящие трубы уползали в бесконечность, втыкаясь в запредельно далекий горизонт. Наверное, подкрашивали голубым топливом серое северное небо. Навстречу нам, двигаясь со скоростью двенадцатилетнего мальчишки, наползал крохотный Алыкель – поселок летчиков и вояк. Три девятиэтажных дома, напоминающих могильные плиты, врытые посреди бескрайней равнины, да с десяток строений поменьше.

– … я ведь чуть вместе с ним в лифт не зашел, прикинь? Только пригляделся и понял – он это! Ну я оттуда драпанул, блин! Только на Первомайке остановился, чуть, блин, легкие не выплюнул! А прикинь, зашел бы? Все, Леха, труба! Кончился Алый!

От избытка эмоций Серега затопотал по трубе особенно яростно. Газопровод обиженно загудел, но мы не обратили на это внимания. Это только малышня думает, что, если по трубе ударить – она взорвется. А мы уже давно не малышня.

– Знаешь, как я просек, что это он? – не унимался Алый.

– По ушам? – Эту историю я сотню раз слышал от самого Алояна. И еще раз пятьсот от других ребят, в школе, во дворе, на улице. Серегины байки, несмотря на всю их бредовость, расходились моментально и закреплялись на века.

– По ушам! – заорал Алый радостно. – Я сначала подумал, что это у него ушанка норковая. А ни фига! Обманка у него. Это он уши свои ослиные так прячет! И, блин, ведь фиг различишь, если не приглядываться!

– Лажа это все, – на ходу пытаясь пристроить рюкзак поудобнее, пропыхтел я.

– Чегооо? Че это лажа?!

От возмущения Алый едва не сверзился с трубы. Длинные тощие руки по-птичьи замолотили воздух, восстанавливая равновесие.

– А того, что не страшно ни фига, – продолжил я мстительно. – Вот оборотень, как в «Вое», или «Чужой», например, – это страшно, обосраться просто! А человек-осел – лажа полная. Я бы его и в детском садике не испугался. Что он сделает? Морковку схрупает?!

– Он тебе самому «морковку» схрупает, кретин! Знаешь, какие у него когти?! Там в общаге все двери поцарапаны! С ним если в лифт зашел, сразу ррраз – и все кишки на полу!

– Брешешь ты все. Какие, в баню, когти у ослов?

– Да я!.. Да ты чего, Сорока?! Я зуб даю! Слово пацана!

– На сердце клянись!

– Клянусь, чтоб мне на месте провалиться!

Алый не провалился, уверенно топая в сторону стремительно растущего Алыкеля. Наши с Серегой споры были вечными как смена времен года. Мой лучший друг, при всей своей балаболистости, треплом не был. Мог приукрасить, прихвастнуть, это да. Но за каждой его байкой было что-то реальное. Может, и не человек-осел с когтями, но нечто пугающее. Страх в историях Алого всегда был настоящим, осязаемым. Острым, как иноземная приправа в пресном блюде. Так что за внешним скептицизмом внутри я каждый раз замирал от сладкой жути – причастности к тайному знанию о городском уродце, убийце с ослиными ушами, который, как знать, возможно, сотни раз проходил мимо меня, укрытый мраком полярной ночи, размытый желтым светом одиноких фонарей.

В истории Алого хотелось верить. Замогильно-жуткие, неправдоподобные, они превращали наш захудалый шахтерский городишко, навеки вмерзший в стылую северную землю, в таинственное, опасное и чертовски любопытное место. Стоило Сереге раскрыть рот, и оттуда, сквозь частокол неровных, подточенных кариесом зубов, в наш мир лилась сказка. В коллекторе на Первомайке поселялся беглый уголовник-людоед, который постоянно грабил магазин «Хлеб – молоко». На чердаке высотки на Школьной восставали призраки убитых здесь когда-то девочек. А возле «очистных», вне зависимости от времени года, начинали рыскать стаи голодных волков. Алый был певцом городских легенд, и у него была самая благодарная аудитория на всем белом свете.

– Долго еще пилить? А то пожрать бы…

На самом деле голода я не чувствовал. Болели плечи и поясница – это да. Ну и еще скучнейший однообразный пейзаж вызывал глухое раздражение. Я рассчитывал, что Серега, посидев на трубе и захомячив бутер-другой, поймет наконец всю глупость своей затеи и повернет домой. Но Алый оставался непреклонен.

– На фиг мы вообще так рано вылезли? – заканючил я. – Чего сразу до Алыкеля не доехали, если все равно туда прем?

– Герооой! Давай топай через Алыкель, пусть тебе местные наваляют!

– И потопаю, чо… – буркнул я под нос.

Ветер швырнул мне в лицо резкие рваные звуки, точно кто-то душил престарелую гагару. Смех у Сереги был на редкость дурацким, но заразительным. Через минуту я уже хохотал вместе с ним, радуясь, что ляпнул глупость при друге, а не при ком попало. Друг на «слабо» брать не станет. Пацаны с Алыкеля, конечно, не звери, не урки, но они у себя дома и в своем праве. Алыкель был не просто другим районом. В условиях вынужденной северной оторванности он был другим миром.

– Ладно, замнем для ясности. – Алый вытер слезящиеся от смеха глаза.

– Так чего, может, похаваем? – повторил я, съезжая с темы.

Алоян действительно остановился, резко, как охотничий пес, почуявший дичь, хотя есть, похоже, не собирался. Глядя на меня, он скорчил презрительную гримасу.

– Да че ты разнылся, как девка? – и вдруг дико заорал: – Десантируемся!

После чего, без предупреждения, сиганул вниз. Вымокшая почва жадно чавкнула, пытаясь проглотить Серегины кирзачи, но не успела. Он уже шлепал вперед, длинноногий, как журавль, и такой же нескладный.

– Иди на фиг, десантник долбаный! – возмутился я. – Че тебе по трубам не идется?

Сапоги сапогами, а менять ровный, пусть и немного скользкий, газопровод на кочковатую тундряную хлябь не хотелось. Да и прыгать, как Серега, с четырех метров, это нужно совсем головы не иметь. Алый, словно услыхав мои мысли, обернулся и крикнул:

– Не очкуй, спрыгивай! Пришли уже…

– Куда пришли, блин?

Недоуменно обшаривая глазами невеселый пейзаж, я начал закипать. Стоило пилить несколько километров, чтобы посмотреть на голую равнину! И ведь знал же, с самого начала знал, что этим кончится! Как в тот раз, когда Алый поволок меня на городскую свалку, искать немецких солдатиков, которых «выкинул один пацан у него предки богатые я точно знаю!». Я уже открыл было рот, чтобы сказать Сереге все, что о нем думаю, но… Проследив, куда идет мой упертый как трактор друг, захлопнул варежку и поспешил к ближайшей опоре. Десантироваться я все же не рискнул.

На влажных трубах армейские ботинки оказались ничем не лучше старых кирзовых сапог. Точно так же скользили, норовя столкнуть меня с округлых рыжих боков гигантского металлического змея, по внутренностям которого уже давно не бежал газ. Еще одно маленькое, ничего не значащее изменение. В остальном все статично до ужаса. В этом месте я ощущал себя застывшей в янтаре мухой.

Вот опора, по которой я спускался. Вот круглый камень, на который спрыгнул, чтобы перевести дух и перевесить рюкзак. Казалось, пересчитай я кочки на болотинке, и их окажется ровно столько же, сколько двадцать три года назад. Даже цель своего похода я увидел так же неожиданно, как тогда. Словно все это время она лежала в засаде, но, заметив старого знакомого, открыто шагнула навстречу.

И я сделал ответный шаг в ее сторону.

* * *

Она стояла метрах в трехстах от нас. Покрытая ржавчиной, слитая с тундрой в единый, грязно-кирпичный цвет. Незаметная, как пограничник в маскхалате. Приземистая, грубая, похожая на какой-то инопланетный корабль, потерпевший крушение в неласковых северных широтах нашей необъятной Родины. Вросшая в землю. Бесконечно старая. Она казалась древнее динозавров, хотя едва ли ей было больше тридцати лет. Впрочем, для нас, малолеток, даже три десятилетия казались немыслимым сроком. Долгая пешая прогулка, неудобные сапоги, дурацкий рюкзак, отбивший мне весь копчик, – все это превращалось в мелочи, недостойные внимания, стоило только увидеть цель нашего путешествия. Я уже представлял, как стану хвастаться на улице, с видом бывалого туриста выцеживая историю о том, как мы нашли ее – старую, ржавую, поросшую мхом дрезину.

Запинаясь о кочки, я нагнал-таки Алого. Вдвоем, словно взявшие след псы, мы кинулись к тележке. Налетели, облепили комом из возбужденно горящих глаз, настырных, вездесущих рук и восторженных возгласов. Впервые за долгие годы человеческие пальцы тревожили махровую ржу, робко касаясь грубых сварочных швов, ощупывали кожух привода, с обеих сторон которого торчали изогнутые рукоятки. Алый запрыгнул на платформу, я же, упав на пузо, сунул голову между колесами, погрузившись в запах влажной земли, гниющей древесины и старого железа. Оказалось, тележка вовсе не приросла к земле. Холодные металлические ручейки рельсов вытекали из-под колес, плавно убегая вдаль, где терялись среди мха, багульника и жухлой травы. Чудеса, да и только! Стоило взглянуть под другим углом, как будто по волшебству проявлялись трухлявые шпалы, напоминающие редкие зубы.

Сверху раздался требовательный топот. Я поспешил вынырнуть обратно. Опираясь руками на задранный в небо рычаг, Алый глядел на меня безумно счастливыми глазами. Казалось, улыбнись он чуть шире, и лицо его точно треснет!

– Садыс, пракачу, дарагой! – заорал он и задрыгал ногами, то ли отбивая чечетку, то ли просто пытаясь дать выход энергии.

Я запрыгнул на платформу. Алый обеими руками вцепился в рычаг, в конце концов повиснув на нем всем своим тщедушным тельцем. Пытаясь опустить его, он так смешно дергался, что я не выдержал и расхохотался.

– Да брось ты ее, блин! Эта фигулина с места не сдвинется. Только куртку испа…

С чудовищным лязгом рукоятка ухнула вниз, увлекая за собой Серегу. Механизм, простоявший в спячке черт знает сколько лет, ожил. «Фигулина» все же сдвинулась с места, а я, в поисках равновесия вцепившись в свободную рукоятку, придал ей дополнительный импульс. Тележка неуверенно проехалась по рельсам. Словно человек, впервые надевший коньки и вставший на лед.

– Хватай мешки, вокзал отходит! – дурным голосом закричал Алый.

Лягушачья улыбка вновь едва не разорвала его лицо пополам. Алый высунул прикушенный язык, собрал глаза к переносице, пытаясь рассмотреть ранку. Ничего не увидев, сплюнул под ноги, пачкая выбеленные ветром доски кровавой слюной, и вновь навалился всем телом на рычаг. Поддавшись его безумному энтузиазму, я сделал то же самое: раскрутил истошно скрипящий привод.

* * *

Вряд ли мы ехали быстрее бегущего человека. Но верхом на древнем скрежещущем механизме ощущение скорости менялось. Мы неслись! Нет, мы мчались! Под хулиганский свист встречного ветра наша ржавая ракета пересекала тундру на третьей космической! Этот момент на всю жизнь вплавился в мою память, став одним из самых ярких детских воспоминаний. Опознавательным маркером того, каким должно быть настоящее, незамутненное, счастье.

Алыкель остался позади. Проплыл по левую руку, подозрительно провожая нас подслеповатым взглядом запылившихся стекол. Истязаемый привод то и дело оглашал окрестности предсмертным визгом. Мы все реже крутили рычаги, позволяя инерции работать за нас. А узкоколейка никак не кончалась. Я даже не думал, что где-то еще сохранился такой длинный участок старой железки. Осенью бабушка с дедушкой частенько брали меня за грибами, голубикой или морошкой, так что я с некоторым основанием считал себя знатоком норильской тундры. В этих походах мы нередко натыкались на вкопанные в землю шпалы, полегшим частоколом отмечающие проходивший здесь некогда путь. Однако ни разу мне не попадались рельсы, да еще в таком относительно хорошем состоянии.

– Алый, тебе кто про нее рассказал? – воспользовавшись очередной передышкой, спросил я.

– Никто, я ее сам нашел! – Серегины глаза гордо блеснули. – Целый месяц вокруг газопровода лазал и нашел!

– Так-таки сам? А откуда ты знал, что возле газопровода искать надо?

– Ну-у-у, короче… – Алый смутился, но самую малость. – Мне старшаки рассказали, Малой и Джон. А дальше я уже сам допер, где… Тут же раньше везде зоны были, типа как на Каларгоне, да? А между ними вот такие узкоколейки. Я от самого Каларгона и искал. Ну и подумал, в сторону Норильска полюбэ уже ни фига нет, заводы одни. А вот если к Алыкелю пойти – тут в тундре космодром спрятать можно, не то что город…

– Стоп, стоп! Какой еще город?

– Ну не город, конечно, поселок! Какая, блин, разница? Это же все равно офонареть как круто! Ты только прикинь, целый заброшенный поселок! Бараки там всякие, где зэков держали, решетки! Джон рассказывал, что зимой, когда он с дядей на снегоходах катался, дядя его там останавливаться не стал. Сказал, что место плохое. И еще сказал, что там привидения. Прикинь, Сорока, при-ви-де-ни-я!

Чтобы показать, насколько все это мило его бродяжьей душе, Серега прижал кулак к сердцу. Я молчал, хотя волосы у меня на загривке поднялись дыбом. Видимо, я побледнел, потому что Алый, заинтересованно глядя на мое лицо, спросил:

– Лех, ты че, зассал, что ли? Ну привидения, подумаешь?! Полярный день же! Да может, там вообще ничего нет…

Стиснув зубы, чтобы не стучали от накатившего иррационального страха, я не смог ответить. Алый наконец сообразил и, держась за рычаг, развернулся.

Впереди вырисовывались невысокие строения – с десяток разномастных каменных домиков. В отличие от Алыкеля, они не спешили к нам навстречу, терпеливо, как волки в засаде, дожидаясь, когда мы самостоятельно подойдем поближе. При виде их Алый испустил пронзительный победный вопль. А я лишь сильнее стиснул зубы. Откуда-то пришла железная уверенность, что в этот раз Алый все же втянул меня в настоящие неприятности.

* * *

Рукоятка крутилась исправно, почти без скрипа. Насколько же она стара на самом деле? Брошенную дрезину секут снега и ливни, точит необратимая коррозия, а она жива и по-прежнему работает. Чудеса, да и только… злые, нехорошие чудеса.

Я проехал на ней метра четыре, после чего узкоколейка неожиданно закончилась, будто обрубленная гигантским топором. Может, металлисты сняли? Вряд ли… Почему тогда не раздербанили саму дрезину? И куда, в конце концов, подевались промасленные шпалы?

Четыре метра в одну, четыре в другую сторону. На юг. И на север. Дрезина покорно следовала заданному направлению, но физически не могла отвезти меня туда, куда я так рвался. Или попросту не хотела?

Чего-то подобного я ожидал. Не именно этого, но похожего. Потому и прихватил палатку со спальником. Неподалеку от дрезины нашелся сухой и относительно ровный холм. Там я разбил временный лагерь. Кто-то уже вставал здесь до меня, об этом свидетельствовало прибитое дождями кострище, сквозь которое пробивалась молодая трава. За водой пришлось топать почти километр, до ближайшего озера. В Норильске, как это ни странно, пить можно чуть ли не из любой лужи. В поисках сушняка я потратил остаток дня. Впрочем, какая разница? Полярный день в разгаре, до нормальной темноты еще почти два месяца.

Сев на расстеленную «пенку», я сложил ноги по-турецки. Между мной и застывшей в отдалении дрезиной тянулось в небо пламя невысокого костра. Я прихлебывал горячий чай, почти не чувствуя вкуса. Ощущая одно лишь тепло. Жизнь. Впервые за долгие годы.

* * *

Сомневаюсь, что Алый знал, как затормозить разогнавшуюся дрезину. Я вот не знал. Но завороженные вынырнувшим ниоткуда поселком-призраком, мы благополучно прозевали этот момент. Исчерпав запасы инерции, наш неказистый транспорт остановился сам, с неспешной плавностью отлаженного автопилота. Мы сошли на землю, как моряки, после долгого плавания причалившие наконец к незнакомому берегу. Испанские конкистадоры, бесшабашные искатели приключений, таки нашедшие их на свою голову.

Стены, не кирпичные, а каменные, так и не выросли выше первого этажа. Лишь вытянулись, приплюснутые, несуразные. Похожие на будки для гигантских такс. Часть окон была заколочена плотно подогнанными щитами из досок, другая чернела пустыми провалами. Повсюду валялись бочки из-под солярки, гнутая арматура, какие-то запчасти и прочий металлический хлам. Возле ближайшего барака дотлевал измятый каркас вездехода. Поселок не ждал нас.

Под ногами неожиданно оказалась уже не хлюпающая тундра, а гравийная отсыпка. Что-то вцепилось мне в сапоги, и я, засмотревшись по сторонам, едва не упал. Проволока, запутавшаяся у меня в ногах, щетинилась гнутыми колючками. Насколько хватало зрения, она тянулась в обе стороны, в несколько рядов, местами повисая на подгнивших столбиках. Поселок был опоясан ею в три ряда. Я зябко поежился, представив, как десятилетия назад безликие люди, измученные и запуганные, глядели сквозь нее на заснеженную тундру – самую надежную из всех тюремных камер.

Где-то на дне желудка зародилась едкая тошнота, настолько мне было здесь неуютно. Превратившись в пристанище для леммингов и песцов, поселок по-прежнему угнетал. В этом заключалась его суть, его смысл. По-другому он попросту не умел. Мне так нестерпимо хотелось уйти отсюда, что мышцы на икрах подергивались от нервного тика. И я бы ушел. Я бы долго пятился, не отрывая глаз от притихших бараков, а после развернулся и припустился во всю прыть, надеясь, что невидимые каменные руки не схватят меня за ногу и не потащат обратно в молчаливую безнадегу, пропитавшую это дурное место. Я бежал бы так до самого города… Но Алый уже вышел на укатанную дорогу, заменявшую поселку главную улицу. Там он остановился, задохнувшись от восхищения, замер, опустив руки по швам, открытый, беззащитный, непривычно молчаливый. Он как будто не чувствовал мрачную агрессию, прущую от уродливых строений. Распахнув блестящие от возбуждения глаза, он доверчиво впитывал нечистый дух заброшенного поселения.

Алый подошел к ближайшему бараку. Длинные пальцы его осторожно провели по влажным камням, сцепленным серым раствором. И, точно получив ответный импульс, некий неслышный отклик, Серега вновь стал самим собой – суетливым двенадцатилетним пацаном. Как заведенный, он принялся носиться между домиками, засовывая длинный нос в каждый угол, громыхая какими-то железяками, топоча как слон и гулко ухая робким, давно не буженным эхом. Я плелся за ним, точно под дулом автомата. Даже моего естественного мальчишечьего любопытства не хватало, чтобы перебить неприятный флер страха, распростершийся над этим крохотным пятачком тундры.

Я тоже подходил к домам, но, в отличие от Алого, старался к ним не прикасаться. Пару раз я даже заглянул внутрь, когда друга не было подозрительно долго. Ничего интересного там не оказалось. Только обваливающаяся отсыревшая штукатурка, лужи, какие-то обломки, ветошь, рухлядь. Да еще холод, ползущий от снежных куч, смерзшихся в гладкие ледяные горбы. Бараки пахли сыростью и запустением. Всякий раз я находил Алого, застывшего над какой-нибудь старой ерундой вроде опрокинутого деревянного табурета или вороха вымокших газет. Удивительно, но он ничего не брал, даже не двигал с места. Видно, все же чувствовал что-то.

У последнего то ли сарая, то ли гаража я не выдержал.

– Алый! – Серега не отреагировал, увлеченно разглядывая окно, скалящее поломанные прутья металлической решетки. – Алый?! Ты оглох, что ли?!

– А? – Серега вскинулся, словно очнулся ото сна.

– Бэ! – разозлился я. – Глухих везут, поедешь?

– Куда? – не понял Серега.

– Домой, блин! Посмотрел? Доволен? Поехали назад! Может, твоим предкам на тебя начхать, а мои мне уши оборвут!

Вообще-то я врал. Родители вряд ли хватятся меня раньше девяти вечера. Сейчас же было, вероятно, часа четыре. Но прямо сказать, что я отчаянно, до дрожи в коленках трушу, не поворачивался язык. Даже лучшему другу, даже один на один. Нормальный пацан никогда не признается, что испугался!

– А-а-а-а… – протянул Серега и неожиданно сказал: – Слушай, старик, ты прав. Надо идти. А то я тут бесконечно буду ползать.

Украдкой я облегченно выдохнул. Серега с сожалением посмотрел на последнее неосмотренное здание. Делать там, по сути, было нечего: единственный вход перекрывала рухнувшая крыша. Возле забитого сгнившей доской проема стояла пустая бутылка из-под «Советского шампанского». Подняв с земли крупный камень, Алый прицельно запустил его в бутылку. На прощание.

Все прошлое лето мы играли в городки возле детской площадки, пока кто-то не стырил наши едва живые пластмассовые кегли. Так что бутылку Алый снес легко, первым же броском. Толстое зеленое стекло выдерживало, наверное, прямое попадание ядерной бомбы – бутылка лишь недовольно зазвенела, закрутившись на выбеленном щебне. Похожая на обезумевшую часовую стрелку, она вертелась, то и дело выцеливая нас пушечным жерлом горлышка. И когда наконец остановилась, указывая где-то на четверть девятого, из-за барака появились они. Внезапные, как привидения из Серегиных россказней, и почти такие же пугающие.

Детей в Алыкеле было не слишком много, и такой роскоши, как выбор компании по возрасту, позволить себе они не могли. Из семи мальчишек, серьезных, собранных, сжавших кулаки и обветренные губы, парочке было лет по пятнадцать – шестнадцать. Еще трое явно были нашими одногодками, а оставшиеся двое вместе тянули лет на одиннадцать. Самый младший тащил за хвост мокрую измочаленную игрушку, то ли песца, то ли лису.

Алый сообразил гораздо быстрее меня. Торопливо нагнулся и выпрямился вновь, сжимая в обеих руках по угловатой острой каменюке. Незнакомые мальчишки, начавшие было брать нас в кольцо, остановились. Не испуганно, а скорее заинтересованно. Маленькие хищные зверята, удивленные, что жертва решила сопротивляться. Наконец один из старших, длинный и лохматый, под битла, жестко спросил:

– Вы че здесь шляетесь, уроды?

Живой голос живого мальчишки. Никакого не призрака. Я облегченно улыбнулся.

– Хули ты лыбишься? – с угрозой проворчал второй старший, сбитый крепыш с квадратной челюстью. – Какого хрена вы сюда приперлись? Это наше место.

– Ты его купил, что ли? – с вызовом пискнул Алый.

Голова моя втянулась в плечи. Такой подставы от друга я не ожидал. Еще секунду назад у нас была возможность уйти. Промолчать, развернуться и тихонько двигать восвояси, терпеливо снося издевки и насмешки, которые неизбежно полетят нам вслед. Но Алый только что самолично эту возможность похоронил.

– Кеш, зырь, какая мелочь борзая! – Лохматый пихнул локтем крепыша. – У пацанов, кажись, здоровья – вагон!

– Ща разгрузим! – с готовностью пропищал малек с игрушечным песцом.

Компания радостно загоготала.

– Рискни, разгрузи, глиста в скафандре! – Серега замахнулся камнем и заорал: – Ууу, падла! Башку проломлю!

Мальчишки отшатнулись. Даже старшие отступили на полшага и тут же принялись подбирать с земли камни покрупнее. Один из малышей метнулся к ближайшему бараку, откуда вернулся уже с охапкой палок. Стало совсем не до смеха. Алый опасливо опустил занесенную руку и попятился. Кажется, он наконец осознал: мы с ним у черта на куличках, в окружении обозленных чужаков. Договориться уже не выйдет. Драться – не вариант. Убежать? Успеем ли?..

– Та-а-ак, что за шум, а драки нет? – раздался грубый, охрипший от папирос, голос.

Мы не поверили своим ушам. Помощь пришла, откуда не ждали. По улице медленно, вразвалочку шел пузатый дядька, в мешковатых, испачканных машинным маслом штанах и распахнутой телогрейке. Растоптанные кирзовые сапоги скребли щебенку, точно их хозяину было лень поднимать ноги. Лысина блестела на солнце, густые пшеничного цвета усы воинственно топорщились.

– Чего орем? – встав между нами и алыкелевскими, требовательно спросил дядька.

Те молчали. Молчали и мы с Алым. Дядька попеременно смотрел то на них, то на нас. Не дождавшись ответа, вынул из кармана смятую пачку «Беломора», вытряхнул папиросу и закурил, пряча в ладонях рвущуюся на волю улыбку.

– Вот чудеса, – изрек он, выпуская дым из ноздрей. – Так шумели, так орали! А теперь молчат как партизаны… Че случилось-то, шкеты?

– А че они на наше место лезут? – обидчиво прогундел малек с игрушкой.

– Резонно, – кивнул дядька. – За такое и по шапке можно…

Толпа подростков обрадованно загудела, нестройно подавшись вперед.

– Ну и дрались бы как нормальные пацаны, один на один, – скривился дядька. – А то налетели толпой, вояки, итить вашу мать.

Мальчишки враз стушевались, попрятали глаза. Патлатый даже покраснел. И только мелкий гаденыш никак не унимался.

– Пусть камни бросят, я им сам наваляю! – Он поднял руку, шумно вытирая набежавшие сопли. Зажатый в кулаке песец вяло трепыхнулся, и я наконец понял, что он живой. Пока еще живой. Перехватив зверька поудобнее, мелкий резким движением свернул ему шею. Измочаленная тушка обмякла в грязных детских пальцах. Дядька сплюнул, неодобрительно качая лысой головой.

– Валялку отрасти! – зло бросил он, щелчком отстрелив окурок. – Кошаков вон своих мучай, сопля зеленая. А ну, марш отседа!

Поворчав для вида, мальчишки потопали прочь. Но не ушли совсем, а остановились шагах в тридцати. Настырные. Похоже, домой все же придется удирать. Но теперь у нас, по крайней мере, есть небольшая фора.

– Че, шкеты, приссали малеха? – добродушно усмехнулся наш спаситель.

– Ага, – выдохнул Алый, разжимая пальцы. С глухим стуком каменюки шлепнулись на землю. – Спасибо, дядь.

– Да ерунда, – отмахнулся тот. – Вы как домой-то добираться думаете? Они ж не отстанут.

Мы одновременно посмотрели в сторону алыкелевских. Я и Алый – с беспокойством, дядька – с каким-то плохо скрытым умилением. Собравшись в круг, пацаны о чем-то яростно спорили, бросая на нас злые взгляды. Патлатый точно мельница размахивал длинными руками. Крепыш Кеша лупил кулаком в раскрытую ладонь. Мелкий пакостник ожесточенно дергал песцовый хвост.

– Вот что, шкеты, – предложил дядька, – давайте так сделаем: скоро «парма» со сменой поедет, скажу мужикам, чтобы вас захватили. Катались на парме-то?

Он вновь улыбнулся и хитро подмигнул. От накатившего облегчения ватно обмякли напряженные ноги. Радуясь нежданному избавлению, я про себя дал зарок, что отныне никуда, никогда и ни за какие коврижки не сунусь больше с Алым.

– Давайте-ка присядьте пока где-нибудь. А я пойду машину встречу…

Довольные, что все так благополучно разрешилось, мы с Алым дошли до ближайших бочек и уселись сверху, болтая ногами. Я развязал рюкзак, делясь с другом бутербродами и обжигающим сладким чаем. Растянув физиономию в фирменной идиотской улыбке, Алый показал пацанам кукиш. Те зароптали, но оскорбление проглотили.

– Дядь, – крикнул я в спину уходящему мужику, – дядь, а когда машина приедет?

Уже почти скрывшись за углом барака, он обернулся. Крепкая короткопалая пятерня неопределенно махнула в воздухе, сверкнув перстнями-наколками. Неаккуратные усы приподнялись, обнажая желтые от никотина зубы.

– Ближе к вечеру, как темнеть начнет. Подождите чутка, недолго осталось.

Дядька ушел, оставив после себя едкую папиросную вонь. Я кивнул – к вечеру, значит, к вечеру. Ну и что, что темнеть начнет. На «парме» до дому мигом доедем, предки и чухнуться не успеют. Тем более до вечера, похоже, действительно оставалось уже недолго. Тучи залепили солнце черной ватой, небо помрачнело. От безглазых бараков поползли синюшные, как дядькины татуировки, тени. Где-то в отдалении раздался смутно знакомый лязг, перешедший в ритмичное постукивание. Хриплый мужской голос проорал что-то призывное. От тундры потянуло болотной прохладой.

– Дядька комик, блин. – Алый хрюкнул и тут же затолкал в рот почти целый бутерброд. – Стемнеет, ага! До августа сидеть будем?

От этих слов я похолодел так, что зад примерз к бочке. За бараками гомонили мужские голоса, скрипел под сапогами гравий. Серега прихлебывал чай, улыбался и в упор не замечал надвигающейся темноты.

Темноты, которая плевать хотела на полярный день.

Стук и лязг прекратились. Я вдруг вспомнил, где слышал эти звуки. Так разговаривала дрезина, доставившая нас в это неприятное место. Кто-то приехал с другой стороны. Не на «парме». По рельсам давно заброшенной узкоколейки.

Я обернулся и заледенел окончательно. Поджидающие нас мальчишки растянулись цепочкой, отсекая путь домой. В сумерках глаза у них запали, превратившись в бездонные черные ямы. Мелкий гаденыш вынул из кармана складной нож и не спеша, со знанием дела вскрыл дохлому песцу живот. Сизые внутренности выпали наружу, свесившись до самой земли.

– Ал-лый, – заикаясь шепнул я.

Моя нижняя челюсть затряслась, заставляя зубы выстукивать бессмысленную морзянку. Серега закашлялся, не в силах проглотить огромный непережеванный ком. Дернув меня за рукав, он вытянул перед собой дрожащий палец. Но я уже видел сам.

Мертвецы шли из-за бараков бесконечной вереницей. Скелеты, обтянутые желтоватой кожей, в каких-то немыслимых сгнивших обносках. Трупные пятна расползлись по безгубым лицам, по рукам с обломанными ногтями. Впереди вышагивал знакомый дядька, жутко преобразившийся. Усатое лицо посерело, макушка провалилась внутрь черепа, будто пробитая чем-то тупым и тяжелым. В такт шагам колыхалось обвисшее брюхо, набитое тухлыми кишками.

Чудовищно давила тишина, в которой надвигались на нас мертвяки. Они не разговаривали – нечем было разговаривать. Их языки давно сожрали песцы и лемминги. Они даже не дышали! К чему воздух покойнику? Нестройная толпа размеренно топала по щебенке, и звук этот был не громче лихорадочного стука наших сердец, пока еще живых и горячих. А по следам мертвой армии двигалась бесконечная полярная ночь, едва подсвеченная тусклыми фонариками звезд.

Алый заорал так, что у меня чуть не хлынула кровь из ушей. Этот вопль, отчаянный и жалкий одновременно, прошил нас обоих электрическим разрядом. Мы подскочили, словно бочки под нами раскалились добела. Над поселком пролетело гнусное хихиканье, усиленное невесть откуда взявшимся эхом. Намотав кишки убитого песца на руку, мелкий потрошитель принялся раскручивать зверя над головой. От его жуткого смеха хотелось упасть, сжаться, заплакать навзрыд. Хотелось с головой залезть под одеяло… да только от безопасных теплых кроватей нас с Алым отделяло несколько десятков километров. И, возможно, несколько десятков лет.

Не сговариваясь, мы рванули к мальчишкам, растянувшимся вдоль узкой улицы, точно опытные загонщики. Детские лица, еще недавно по-северному хмурые и жесткие, но человеческие, превратились в искривленные злобой рыла, с вытекшими глазами и провалившимися носами. В отличие от безликих мертвецов, чьи неутомимые шаги я отчетливо слышал за спиной, мальчишки сохранили какую-то индивидуальность. Они умерли позже, гораздо позже истлевшей армии безымянных зэков. Когда-то они точно так же, как мы с Алым, пришли в этот поселок, взбудораженные тайной, мрачной загадкой, что таили отсыревшие каменные стены. На свою беду пришли, чтобы остаться здесь до скончания времен. И я не хотел к ним. Больше всего на свете сейчас я боялся не умереть, а стать таким же.

Здоровяк Кеша, оплывший, как подтаявший парафин, шагнул вперед, перегородив мне дорогу. Мясо местами слезло с толстых пальцев, отчего раскинутые, словно в объятиях, руки щетинились белыми фалангами костей. Подстегиваемый адреналином, я, не сбавляя скорости, врезался в него плечом. С омерзением ощутил, как колыхнулась от удара мягкая разложившаяся плоть. Парень отлетел в сторону сбитой кеглей, а я каким-то чудом удержался на ногах. Подобный набирающему ход паровозу, я мчался вперед, и даже легкие мои, с трудом гоняющие стылый воздух, шумели похоже – чух-чух, чух-чух… Наперерез мне уже мчался лохматый, сохранивший едва ли половину волос, жидкой паклей облепивших ссохшийся череп. Он двигался с таким упрямством, так целенаправленно и уверенно, что я понял – этого не сбить. Не оттолкнуть. Я разобьюсь о него, как неповоротливый шмель о лобовое стекло мчащегося на запредельной скорости грузовика.

Какой-то цилиндр мелькнул мимо меня, едва не задев голову. Крутанувшись в воздухе, он с омерзительным чавканьем влепился в голову лохматого, расплескав по сторонам гной вперемешку с отчаянно парящим кипятком. Все это время Алый тащил в руках мой термос и теперь, точно заправской гандболист, швырнул импровизированный снаряд прямо в десятку, вмиг расчистив нам дорогу. Я нырнул в образовавшуюся брешь, едва увернувшись от цепких мертвых рук младших ребят. Путь впереди был свободен, и я со всех ног притопил к дрезине, едва заметной в наваливающейся темноте. Две минуты одуряющего, выворачивающего наизнанку бега, и ноги гулко топнули по деревянной платформе. Не дожидаясь друга, я начал раскручивать рычаг, задавая механизму ход. И только когда дрезина с душераздирающим скрежетом сдвинулась с места, я догадался оглянуться.

Мертвецы больше не гнались за мной. Тощие фигуры неровным полукругом столпились вокруг упавшего Сереги, запутавшегося ногами в колючей проволоке. Они раскачивались из стороны в сторону, будто деревья на ветру, и только бесноватый малек прыгал как обезьяна, размахивая над головой дохлым песцом. Тонкая колючка по-змеиному выгибалась, опутывая моего друга с ног до головы, стягивая тонкие ржавые кольца. Побелев от ужаса, Алый раззявил лягушачий рот так широко, что мне казалось, будто я вижу прикушенный язык. Он тянул ко мне руки, но криков я не слышал. Тело мое, непослушное измотанное тело, самостоятельно крутило рычаг, гоня дрезину все дальше и дальше по несуществующей узкоколейке, прочь из проклятого места.

Ослепнув от слез, трясущийся и жалкий, я ворвался в темный норильский август. А безразличные звезды как будто даже не заметили моего двухмесячного отсутствия.

* * *

Я проснулся с рассветом. Солнце так никуда и не делось. Болталось по небу, наслаждаясь свободой и вседозволенностью, в отсутствие матери-тьмы. Высунув голову из палатки, я уткнулся лицом во влажный туман. Такой густой, что на секунду я даже запаниковал, не разглядев дрезину. Нет, она никуда не делась. Стояла на месте, ожидая, когда же я наконец вспомню. Она еще не знала, что я уже вспомнил.

Присев на платформу, я провел пальцами по дощатому настилу. Где-то здесь, да… Куда-то сюда сплюнул Серега кровь, набежавшую из прокушенного языка. Увлеченный таинством, я почти не почувствовал боли, когда полоснул ножом по ладони. Неглубоко. Всего несколько капель. За проезд этого будет более чем достаточно.

Капли шлепнулись на доски. Я даже не удивился, увидев, как быстро они впитались, исчезли, не оставив следа. Поднимая взгляд к горизонту, я уже знал, что там увижу: ровные ряды шпал, поддерживающих узкую колею нашего с Алым загубленного детства. Рычаг взвизгнул почти радостно, отправляя дрезину в невероятное путешествие. В прошлое.

Древний разваливающийся механизм мчался к проклятому поселку, и встречный ветер вновь поил меня эликсиром молодости. Удобная одежда обвисла на мне как на вешалке, став на несколько размеров больше. В ботинках образовалось много свободного места. Сбрасывая года, как куропатка в линьке сбрасывает оперение, я летел на помощь к Алому. К нему и ко всем мальчишкам, застрявшим в этом бесконечном кошмаре. Я вытащу их. Обязательно вытащу. Или останусь там вместе со своим другом.

Держись, Алый, я скоро.

Держись, друг.

Человек-Крот

Два дня назад бесконечное негласное противостояние между местными и лагерными зашло на новый виток. Вечером, пока отряд отрывался на дискотеке, незнакомые мальчишки возле туалетов отоварили Леньку Попкова, подбили глаз и отобрали золотую цепочку с крестиком. Случись такое вне лагеря, все бы покивали сочувственно да забыли – сам виноват, нечего в одно жало за забором ошиваться! Но чтобы в лагере, почти у самых корпусов? Такая наглость требовала ответного визита вежливости.

Дрались шестеро против четверых, и Санька, хотя ему все это очень не нравилось, считал такой расклад справедливым. Цыганят было больше – их всегда больше, – но в карательный рейд мальчишки подобрались спортивные, рослые, широкоплечие. Белобрысому, стриженному под полубокс Михею было, как и всем, четырнадцать, но выглядел он на шестнадцать. Костыль и Марат – тоже парни немаленькие, всю смену не вылезали из качалки. Да и сам Санька за два года самбо вытянулся и окреп. На фоне любого из них цыганята с тощими немытыми шеями смотрелись заморышами.

Нападения местные не ждали, и Михей, первым влетевший в толпу, легко сшиб самого рослого. Ожесточенная драка завязалась быстро и быстро закончилась. Санька только и успел двинуть в солнышко одному кучерявому с золотой серьгой в ухе, а остальные уже драпали, спотыкаясь и теряя остатки гордости. Марат улюлюкал, швыряя им в спины комья сухой земли. Костыль довольно скалился, потирая бритую макушку.

Влажный ветер тащил с моря соленый запах водорослей. Следом полз долгожданный ливень, заставляя пожухлые тополя трепетать в предвкушении, но хищные тучи, обжигаясь о раскаленное послеполуденное солнце, никак не могли собраться в стаю. От автобусной остановки на той стороне перекрестка на ребят таращился грузный усатый дядька. Смотрел внимательно, но встрять не пытался. Может, не любил цыган, но, скорее всего, просто не хотел связываться.

Сбитый Михеем цыганенок сидел в пыли, потирая грязной пятерней ушибленную скулу. Вставать не торопился, злобно зыркал из-под сальной челки на стоящих полукругом ребят. Смуглый, худющий, босоногий, в драных шортах и грязно-белой майке, он походил на Пятницу, верного спутника Робинзона Крузо. От этого происходящее нравилось Саньке еще меньше – только негодяй станет бить Пятницу!

– Давай, Санчес, – велел Михей. – Прописывайся.

Санька с сомнением посмотрел на товарищей. Он выходил из лагеря молодым д’Артаньяном, в компании трех опытных мушкетеров, ищущих справедливой мести, а теперь на душе было противно и гадко. Но бить все равно придется… Прописка – дело такое, либо свяжешь себя с компанией чужой кровью, либо до конца смены проживешь с репутацией слабака и размазни.

Санька примерился и двинул цыганенку ногой в живот. Хотел несильно, но парень запаниковал, отшатнулся неудачно, и сбитый носок кеда воткнулся ему под нижнюю челюсть. Лязгнули зубы. Цыганенок распластался в пыли и завыл. Дядька на остановке проснулся, прикрикнул неуверенно:

– Эй, шантрапа, вы охренели, что ли?!

Зажимая разбитый рот, роняя кровь сквозь грязные пальцы, цыганенок бросился наутек. Костыль придурковато заржал, наподдав ему ногой по костлявому заду.

– Блин! Санчес, да ты зверь! – уважительно присвистнул Марат.

– От-так! Наваляли чуркам! – заорал Костыль.

Рыча надсаженным двигателем, на пустынной трассе показался рейсовый «ЛиАЗ», набитый едущими со смены работягами. Дядька замахал кулаком, принялся пугать милицией. Сплюнув сквозь зубы, Михей кивнул Саньке, принимая прописку.

– Кого из ваших в лагере увидим, ноги переломаем, понял, да?! – крикнул он цыганенку.

Неторопливо, вразвалочку, Михей повел ребят вдоль бетонного забора, тянущегося до самого горизонта. Вдогонку им матерился вконец осмелевший дядька. Санька чувствовал себя препаршиво. В груди поселилось мерзкое чувство, от которого хотелось то ли совершить еще большую подлость, то ли расплакаться.

Кто-то злобно закричал на незнакомом певучем языке, и мальчишки удивленно обернулись. Цыганенок стоял пошатываясь и тщетно пытался стереть с подбородка кровавые слюни. Майку до пояса залило красным, длинный ноготь целился в обидчиков, но Санька понял, что указывает он на него. От этого обвиняющего жеста, от наполненных ненавистью черных глаз, от брошенных в гневе непонятных слов на спине выступили мурашки величиной с кулак. Цыганенок ударил левой рукой по сгибу правой, показав тоненькое предплечье, и бросился наутек. Застывший в предгрозовом испуге воздух сотряс раскатистый голос грома.

* * *

В лагерь возвращались бегом, со всех ног улепетывая от грянувшего ливня. Набрякшее небо лопнуло, да так, что мир на расстоянии двух шагов превращался в стену воды. В мутных потоках проносились сломанные ветром ветки и мелкий мусор, подбитыми субмаринами закручивались в водоворотах оранжевые фильтры окурков. Похожая на пароход, проплыла одинокая белая босоножка. Только у корпуса, забившись под навес на игровой площадке, Санька, отжимая футболку, спросил с деланым безразличием:

– Миха, а чего там этот индеец кричал?

Безуспешно пытаясь подкурить намокшую сигарету, Михей ожесточенно чиркал зажигалкой. Услышав вопрос, недоверчиво выгнул бровь и переглянулся с Костылем.

– А ты не знаешь?

– Я по-индейски не понимаю, – огрызнулся Санька.

– Это потому, что первый год в «Юности» отдыхаешь. Когда два-три лета здесь, начинаешь вмыкать потихоньку. Вожатые так вообще хорошо понимают, потому что цыганва им травку банчит…

– Да пофигу! Че он сказал-то?

– Он тебя проклял типа, – ответил Костыль. – Сказал, что тебя заберет Человек-Крот.

– Че?! Кто заберет?!

– Человек-Крот, – кивнул Михей, глубоко, по-взрослому, затягиваясь. – Это у них божок какой-то или типа того. Они ж долбанутые, цыгане эти.

– Вообще, конечно, зря ты его так сильно отоварил, – подключился Марат. – Они, твари, злопамятные.

– Да ну? И че они мне сделают?

– Может, и ничего. А может, реально Человека-Крота натравят. В позапрошлом году вожатый один, Димдимыч, цыганам за травку бабки зажал, так и пропал к концу смены.

Михей задумчиво выдул дым через ноздри. Под навесом повис едкий аромат дешевого табака. Будничный тон Михея заставил Санькин затылок съежиться, спина покрылась гусиной кожей.

– Нам не веришь, Вангеныча спроси, – сказал Костыль. – Ему трындеть без мазы.

– Ну цыгане и грохнули, к гадалке не ходи!

– Ага-ага, – покивал Михей, стряхивая пепел. – Тока прикинь, да? Нашли Димдимыча в здоровенной земляной норе, прямо на том перекрестке. Без башки нашли, его менты по отпечаткам пальцев опознали.

– Гонишь! – скрывая страх, презрительно бросил Санька.

– Спроси, спроси Вангеныча, – повторил Костыль.

– А еще, – добавил Михей, – завтра, когда отряд купаться поведут, посмотри там, рядом с остановкой. Если будет нора, значит, все.

– Что – все? – леденея нутром, переспросил Санька.

– Кирдык тебе, Санчес.

* * *

К Вангенычу Санька зашел перед самым отбоем. Ливень поутих, но все еще моросило, и вместо ночных посиделок у костра вожатые разбрелись по личным комнатам. Санька сперва пытался читать, но стройные ряды букв рассыпались, превращая увлекательную историю о приключениях Аллана Квотермейна в запутанный шифр.

Комната Вангеныча едва уловимо пахла травкой и перегаром. Он тоже читал, раскрытая книга лежала на кровати обложкой вверх. «Хребты безумия», прочел Санька, неловко переминаясь на пороге. Вангеныч соскочил с койки, потянулся так, что лагерная футболка с дебиловатым улыбчивым солнышком затрещала на широких плечах. Двадцатилетний, мускулистый, макушкой под самый потолок – такой, наверное, и черту рога обломает, не то что Человеку-Кроту. В присутствии Вангеныча страхи сразу показались несуразными и глупыми.

– Тебе чего, Сашка?

– Иван Геннадьевич, я это… Я спросить… Правда, что вожатый в прошлом году?..

– Ого! А тебе кто сказал? – нахмурился Вангеныч. – Мишка, трепло колхозное?

Отпираться было бессмысленно, и Санька кивнул, краснея. Вожатый неопределенно хмыкнул.

– Болтун – находка для шпиона, блин! Да, было такое. Только ты не трепись сильно, лады? А Мишке я сам внушение сделаю…

– Значит, правда? – Внутренности Саньки заледенели. – Человек-Крот?

– Мишка и про это рассказал? Вы чего, с цыганами порамсили?

Тон вожатого стал строгим, точно он распекал нерадивого дежурного на линейке. Санька вновь кивнул.

– Ну, елки-моталки! Да как вы умудрились-то?! Надеюсь, не это? – Вангеныч изобразил пальцами косяк.

– Нет! – резко замотал головой Санька. Непослушный язык как с цепи сорвался, слова полились неудержимым потоком: – Мы подрались. А Марат сказал, что он нас проклял. То есть меня проклял! Он в меня пальцем тыкал, и на своем индейском – про Человека-Крота! Иван Геннадьевич, че делать, а? Это серьезно, да?

– Ты чего, Сашок? Что там тебе эти черти наплели?

Санька угрюмо молчал. Выругавшись вполголоса, вожатый тяжело вздохнул. Загорелая мозолистая ладонь легла Саньке на плечо.

– Ну огребет у меня Мишка по самые помидоры! Это ж старая байка, местная. Ты думаешь, Человек-Крот – он кто? Это жулик мелкий, который под слепого косит! Тут в тридцатые годы целая шайка таких была. Слепой нищий, он же безопасно выглядит, ну цыгане этим и пользовались. Наряжались слепыми и нэпманов щипали, курортников всяких. Грабили в основном, но иногда и убить могли. Так вот, где-то они зарвались, энкавэдэшники их всех тут и положили. На том перекрестке, где у автобуса конечная. Засаду устроили и расстреляли на фиг. Я старые газеты читал: там перестрелка была – чикагские гангстеры нервно курят в сторонке! А уже потом на эту тему всякой мистики наплели.

– Какой? – жадно спросил Санька.

– Так известное дело! Цыгане любят про себя слухи распускать, чем страшнее, тем лучше. Чтобы боялись, значит, и уважали! Сделали из этих кротов защитников цыганского народа, таких, знаешь, мстительных духов. Целый ритуал придумали: приходишь в полночь на тот перекресток и ждешь, пока они к тебе выйдут. Нужно банку червей накопать, побольше, чтобы задобрить, значит. Ну а дальше по обстоятельствам: если обиженный – просишь, если обидчик – откупаешься. Цыгане, елки-моталки! У них даже злому духу можно взятку сунуть!

Вангеныч усмехнулся.

– Значит, это все фигня? – с облегчением выдохнул Санька.

– Все фигня, кроме пчел, – глубокомысленно кивнул Вангеныч. – Хотя, если подумать, пчелы тоже фигня. Но с цыганами лучше лишний раз не связываться, серьезно.

В комнату Санька вернулся летя на крыльях. Мерзкое свербящее чувство нависшей опасности отступило, разбилось о железобетонное пацанское «фигня!». Санька с удовольствием дочитал главу, в которой Квотермейн сражался с огромной древней гориллой, и безбоязненно выключил свет, когда скомандовали отбой.

Спал он тревожно. Сквозь сон чудилось, что под толстыми досками пола ползает, ворочая пласты переплетенной корнями земли, чуждое, враждебное, и шумно фыркает, выискивая нужный запах. Санька и сам беспокойно закапывался в мокрую от пота подушку, мял влажные простыни, тщетно пытаясь спрятаться от кошмара.

Он пробудился на рассвете, разбитый, невыспавшийся. Ежась от утренней свежести, сбегал до сортира. Заспанные глаза удивленно отметили, что газоны возле корпуса изуродованы широкими черными бороздами. По возвращении Санька вновь провалился в сон и безмятежно спал до самой побудки, а проснувшись, думать забыл о вчерашнем.

После обеда, когда солнце немного выдохлось, отряд повели купаться. Путь на пляж проходил через тот самый перекресток, и Санька невольно заозирался, выискивая цыганенка. Идущий рядом Михей ткнул его локтем в бок, молча указывая вперед. На противоположной стороне посреди тротуара щерился обломками асфальта глубокий провал. Не провал даже – нора. Лаз.

Сразу вспомнилось прохладное росистое утро и перепаханные газоны. Упрямо вышагивая вместе с колонной, Санька сжал кулаки, стараясь не задрожать. Он не видел отсюда, но знал точно: лаз не имеет дна, и тот, кто прорыл его, сидит глубоко-глубоко внизу, в пронизанном червями и корнями гроте. Незрячие глаза его прикрыты заросшими веками, нос подрагивает, а широкие черные когти скребут землю от нетерпения.

Вернувшись с моря, Санька пропустил ужин. Не пошел и на вечернюю дискотеку. Вооружившись лопатой и трехлитровой банкой, он копал червей в компостной куче, на заднем дворе столовой. Санька втыкал штык в компост, выворачивал пласт и лихорадочно выбирал оттуда извивающиеся кольчатые тела мерзкого красноватого цвета. Раз за разом. Раз за разом. Пока не стемнело. Когда перестал различать собственные руки, сходил в корпус, за фонарем, и продолжил.

В десять вечера горнист гнусаво протрубил отбой, заставив Саньку отложить лопату. Сработал рефлекс – не хотелось стоять в одних трусах в позорном углу коридора. Черные от грязи пальцы неловко подцепили червя, автоматически сунули в банку и утонули в скользкой шевелящейся массе. Удивленный Санька посветил слабеющим лучом фонаря. Червивый клубок бурлил под самым горлышком, жирный, розоватый, перетекал внутри самого себя. Некоторые особо предприимчивые особи уже устроили побег, вяло извиваясь в пыли перед банкой. Борясь с тошнотой, Санька наскоро засунул их обратно и плотно прижал крышкой. Обнял банку как родную и, пригибаясь, поспешил в комнату – надо было сменить батарейки.

Темнота преобразила лагерь, наполнила его мутными тенями. Подгоняемые вожатыми, недовольные подростки тянулись к корпусам, в пути перешептываясь, как заговорщики. Листва декоративных кустов шелестела тревожно, угрожающе. В ноги, Санька готов был поклясться, отдавался глухой подземный гул. Это Человек-Крот ворочался, выжидая, пока все заснут. Теперь он точно знал, где искать маленького напуганного мальчика, что обидел его человека.

Шмыгая носом от вечерней прохлады, Санька влетел в комнату, на ходу включая свет. Еще до того, как мигая разгорелась люминесцентная лампа, он кожей почувствовал чужое присутствие. Кто-то был здесь, прямо возле кровати, прятался в темноте, поджидая его… С громким щелчком лампа осветила все углы, изгнала все тени, все надуманные страхи. Кроме трех.

Открытое пространство так и не смогло распрямить скрюченные узкими тоннелями спины, и три существа стояли, чуть сгорбившись. Две руки, две ноги – все, как у людей. Только вместо лиц – острые подрагивающие морды, заросшие лоснящимся черным мехом. Запавшие слепые глазницы сверлили Саньку безразличием, широкие ноздри шевелились, принюхиваясь. Троица синхронно шагнула вперед, руки с черными, испачканными землей когтями потянулись к Саньке.

Воздух встал поперек горла, не в силах провалиться в легкие. Свет сузился до крохотной точки, в ушах зашумела кровь, а ноги обмякли. Санька упал на пол, больно ударился головой о кровать и потерял сознание. С тихим треском раскололась оброненная банка, выплеснув наружу сотни червей, тысячи червей, мириады червей…

* * *

– Санчес? Са-а-ан-чес! Санчес, эй?! Эй?!

Щеку обожгло. Санька сразу понял: это Человек-Крот пожирает его лицо, сдирает кожу мелкими острыми зубами! Он замахал руками, забрыкался, пытаясь отползти, с трудом сфокусировал поплывший взгляд. Из тумана возникла озабоченная физиономия Марата. Санька прижал ладони к горящим щекам, осторожно тронул вспухшую на затылке шишку.

– Санчес, ты че, в обморок грохнулся? – донесся от коек презрительный голос Михея.

– Красна девица, просыпайся! – заржал Костыль, но быстро сдулся под гневным взглядом Марата.

– Санчес, чего случилось? Мы заходим, а ты валяешься посреди комнаты! И это на хрена сюда притащил?

Санька проследил за пальцем Марата. По полу, среди осколков стекла и комьев земли, ползали черви.

– Не строй целку, Марат, понятно зачем, – грубо встрял Михей. – Человека-Крота задобрить хочет. Вон сколько еды ему намолотил! Знатно приссал, по ходу!

– А ты бы не приссал? – огрызнулся Марат.

Подхватив Саньку под мышки, Марат помог ему встать на ноги. Санька непонимающе озирался, лица друзей казались ему покрытыми черной шерстью.

– Это все хрень, Санчес, слышишь? – Марат метнул злой взгляд на лидера. – Все эти кроты, цыгане – все это хрень, понял? Нет этого ничего!

Михей с силой топнул по вздыбленным доскам, вгоняя их в пазы.

– Что-то доски совсем повело, – невзначай обронил он. – Сегодня ночью приподняло, по ходу. А еще газон под окном кто-то перерыл… тоже хрень какая-нибудь… наверное.

На комоде пиликнул будильник «Электроника». Пол-одиннадцатого. Значит, скоро Вангеныч выйдет на финальный обход. Значит, полтора часа до полуночи. Всхлипнув, Санька оттолкнул Марата и принялся неловко сгребать червей в кучу. Он распихивал их по карманам, перекладывал из ладони в ладонь, потом наконец стянул футболку и начал ссыпать червей на нее. Друзья следили за ним в полном молчании. Связав футболку узлом, Санька сквозь слезы оглядел их и выскочил на улицу.

– Михей, ты как хочешь, но это перебор, – помолчав, недовольно процедил Марат. – А если Санчесу реально кукушечку сорвет?

– Да насрать. Я ему мамка, что ли?

– Надо было сказать все как есть, – уперся Марат. – Что нет никакого Человека-Крота, а коллектор этот каждый год проваливается. Что Вангеныч эту брехню сочинил, чтобы школота с цыганами не путалась. Санчес и так в обморок грохнулся!

– Ну пойди ему сопли подбери и в задницу поцелуй! – Михей злобно выругался. – Я сразу сказал, что он лох! Разнылся как баба, смотреть противно!

– Герой, блин! Сам бы такое увидел, наверное, в штаны б нагадил!

Марат сдернул покрывало с кровати, обнажив три черные морды. Маски отблескивали искусственным мехом, щерились мелкозубыми улыбками. Даже при свете они казались жутковатыми, и с трудом верилось, что Михей утащил их с детского спектакля про Дюймовочку.

– Че? – Михей шагнул вперед.

– Через плечо! Заигрался ты, через край, вот че! Маски эти, доски из полу выбил, газон перекопал на какой-то хрен! Остановиться не можешь?! Хочешь, чтобы Санчес в спортзале на скакалке повесился?

Марат, хоть и был на голову ниже, не отступил. Набычился, как всегда, когда считал себя правым, упрямо стиснул кулаки. Один Костыль, казалось, не замечал сгустившегося напряжения.

– Пацаны, – хмуро выдал он, – а Санчес за забором. Один.

– Твою мать! – Марат выпучил глаза. – Местные!

Он выскочил из комнаты, хлопнув дверью. За ним, грузно топоча, метнулся Костыль. Михей постоял в нерешительности, покрутил в руках кротовью маску. Подбежал к окну, крикнул в распахнутую раму, в душную ночь, рокочущую далеким громом:

– Придурки! Обход через десять минут!

Он хотел еще крикнуть, что не трогал газон и доски не трогал, но от одной только мысли об этом вставали дыбом волосы на руках. Михей помялся еще секунду, матюгнулся в сердцах и сиганул в раскрытое окно.

* * *

На повороте к перекрестку Саньку догнал дождь. Санька не видел разбойничьих туч, что украли звезды, но чувствовал, как их косматые тела трутся друг о друга там, наверху, стряхивая вниз тяжелые латунные капли. Пока еще редкие, они с громкими шлепками расшибались об асфальт.

Боясь опоздать, Санька мчался что есть мочи. В ушах свистел ветер и пульсировала кровь, легкие шумели, как два прохудившихся насоса. Футболка с червями неприятно липла к голой спине. Влажный аромат парящей, только что вскрытой, земли настойчиво лез в ноздри, непрошено вызывая в памяти дедушкины похороны. Тогда тоже моросил дождь и свежая могила пахла так же точь-в-точь.

Санька выскочил в самый центр перекрестка, туда, где две дороги превращались в крест. Рассеянный свет стоящих на углах фонарей заливал мокрый асфальт болезненной желтизной. Мир за пределами этого крохотного пятачка утопал в бархатной южной ночи, без фар, без горящих окон и без звезд.

С отвратительным шлепком футболка упала на асфальт, размоталась скатертью-самобранкой. Санька старательно вытянул углы, очистил от земли, сгреб червей к центру. Сердце колотилось отбойным молотком, и он не сразу понял, что за спиной слышен отчетливый звук шагов. С надеждой и испугом Санька обернулся, но это оказались всего лишь они – те, кто втянул его во все это. Санька злобно, по-песьи, оскалился и сжал кулаки. Первым добежал Марат.

– Санчес, Санчес, не дури! – забормотал он, отдуваясь. – Ты башкой думаешь вообще? Один из лагеря! Ночью! Кто, блин, так делает?!

Марат настороженно стрелял глазами по сторонам. Рассекая мелкий дождик, тупой торпедой подплыл Костыль. Даже не запыхался.

– Ты чего психанул, Санчес?! Ну пошутили, че ты, шуток не понимаешь?!

– Пошутили? – зашипел Санька, пригибаясь. – Пошутили?!

– Ну да! – обрадованный его пониманием, улыбнулся Костыль. – Вангеныч эту тему три года назад придумал, а Михей тебя подколол! Расслабься уже!

В тусклом свете он не видел, как наливались бешенством Санькины глаза. Вперед, примирительно поднимая ладони, выступил Марат.

– Санчес, реально, извини. Миха иногда себя как последняя козлина ведет.

В его тихом голосе Санька услышал неподдельное сожаление. Костыль тоже волновался, хрустел пальцами, не зная, куда их пристроить. Этим двоим было по-настоящему стыдно, да, а вот третьему… третьему…

Третий ворвался на перекресток, сопя как паровоз, прижимая ладони к ноющему боку. Взмокший от дождя и пота, Михей остановился, выставив руку, будто рассекая зарождающуюся ссору.

– Стой! Погоди! Это… уффф… не я!

Кажется, он хотел сказать что-то еще, но с вытянутой руки на Саньку оскалилась черная кротовья голова. Михей сообразил, как подставился, попытался спрятать маску за спину, но сделал только хуже. С криком Санька зарядил ему кулаком в живот, а когда Михей согнулся пополам, добавил коленом в лицо. Получилось красиво, как в кино. Под коленом негромко хрустнуло, Михей упал на спину, лицом в небо. Сломанный нос хлестал кровью.

Марат и Костыль кинулись одновременно, с двух сторон. Первого Санька свалил простейшей подсечкой, а на второго броситься уже не успел. Костыль облапил крепко, стиснул так, что хрустнули позвонки. Санька попытался ударить его головой, но попал в плечо. Руки прижаты к груди, ноги беспомощно болтаются, оставались зубы, зубы, и это не будет по-девчачьи, если зубами…

– Хватит! Успокойся! – бычьим ревом отдавался в перепонках голос Костыля. – Хорош, говорю!

– Убью… суки… – хрипел полузадушенный Санька.

Небесной артиллерией разрывались далекие громовые раскаты. Грохотала кровь в ушах, заглушая крики Костыля. Тиски на груди сжимали бешено подпрыгивающее сердце. В глазах темнело, под напором уродливых лап-ковшей перекатывались, гулко стукаясь друг о друга, тяжелые камни, обваливались пласты жирной почвы, проседал асфальт, и везде, везде и всюду пахло разрытой могилой.

Давление на ребра ослабло, воздух хлынул в горящие легкие. Санька захлебнулся им, закашлялся с утробным хрипом. Темнота перед глазами рассеивалась, превращаясь в мокрый асфальт. Некоторое время Санька не слышал ничего, кроме собственного кашля и молоточков пульса в висках. Но молоточки становились все звонче, отчетливее, и Санька осознал, что этот звук рождается вне головы. Это не пульс, нет. Так стучит по асфальту палка.

Трость.

Санька огляделся. Поодаль Марат и Костыль стояли как вкопанные, будто боялись выдать свое присутствие неосторожным движением. Дождь стекал по их напряженным лицам, и они осторожно смахивали его ладонями. Санька проследил за их застывшими взглядами и оторопел. По перекрестку шел слепой.

Тонкая костяная трость хищно обшаривала дорожное полотно, забиралась в трещины, выбоины, и, повинуясь ей, ее хозяин менял направление, обходил препятствие, аккуратно ступая белыми штиблетами. Брюки тоже были белыми, парусиновыми, отглаженными по стрелочке, а вместо пиджака на узких плечах, несмотря на лето, лежала черная шуба. Лицо слепца терялось под широкими полями белой шляпы, и Санька вдруг понял, что не хочет видеть, какое оно. Он вообще не хочет, чтобы этот человек подходил к ним, потому что тогда уже не спишешь на тени, на обман зрения, на искажающий перспективу мелкий дождь. Тогда это ленивое шевеление в том месте, где у нормальных людей находится лицо, обретет жирные черные контуры и… Саньке захотелось проснуться. Проснуться прямо сейчас. Но стук-стук-стук, ритмичный стук-стук-стук, леденящий душу стук-стук-стук приближался, и с ним приближался слепец.

Костыль не выдержал первым.

– Иван Геннадьевич?! Иван Геннадьевич, это вы?!

Его грубый голос истончился, стал жалким, скулящим. Белая трость неспешно отстукивала метры, голос ее становился все четче и увереннее. Так гвозди заколачивают в деревянную крышку, обшитую изнутри красным бархатом. С таким звуком идут часы, отмеряя последние минуты жизни. Так мертвый палец стучит в окно, дожидаясь, пока ты услышишь, выглянешь и увидишь.

От всего этого хотелось спрятать рассудок. Свернуться в позу эмбриона прямо на сыром асфальте, рядом с так и не пришедшим в себя Михеем. Главное, чтобы не видели глаза. Конечно, это не мог быть вожатый. Никто из них ни секунды не верил в это. Даже Костыль всего лишь цеплялся за последнее разумное объяснение. Единственное разумное объяснение. И он же не выдержал первым.

У Костыля были все шансы – всего и делов, обогнать слепого! С места, как заправский спринтер, он бросился обратно в лагерь. Проскочить медлительного незнакомца и умчаться, сбежать от зловещего перестука такой странно гибкой трости. На границе света Костыль вдруг нелепо взмахнул руками, словно стоя на краю пропасти, и, жалобно вскрикнув, канул во тьму. Там, теперь Санька улавливал это боковым зрением, сновали приземистые горбатые фигуры, вытянутые, непропорциональные. Нечеловеческие.

Разодрав ночной воздух чудовищным скрежетом, на тротуар рухнул фонарный столб. Первый из четырех. Еще один просто погас, лишившись питания. Темнота жадно слизнула половину света. Похожий на огненного червя, оборванный провод заплясал, рассыпая желтые искры. В их трепещущих вспышках Санька разглядел черный провал на месте опоры. За пределами крохотного светлого пятна, оттуда, где пропал Костыль, донесся треск. Словно кто-то невидимый с хрустом разгрыз громадный твердый орех.

Белая шляпа мелькала в темноте все ближе. Марат заскулил, заметался под спасительными фонарями. Еще один столб пошатнулся, частично ушел под землю. Лампа мигнула, но каким-то чудом продолжила гореть. Не обращая внимания ни на что, Санька пополз к расстеленной футболке. Он уже не понимал, слезы жгут его щеки или дождь, его это крики или Марата, Марата, Марата, господи, как же он орет, как же страшно он орет, господи… но точно знал – там, там настоящее спасение!

Взвизгнул сминаемый металл, и свет, проиграв бой, ушел с перекрестка. Искрили оборванные провода. Дождь перестал. Санька хотел посмотреть, так ли это, возможно, тучи рассеялись и можно увидеть звезды, но боялся поднять глаза. Боялся, что вместо звезд взгляд его упрется в сросшиеся веки, вытянутое рыльце и пасть, полную мелких острых зубов.

Оборвав наконец свое бесконечное, до дрожи леденящее стук-стук-стук, трость уткнулась окованным наконечником в асфальт. Запах свежевыпотрошенной земли усилился многократно. Пряча лицо, Санька видел лишь белые штиблеты и отглаженные брючины. Асфальт под ногами вибрировал. Там, глубоко под ним, что-то двигалось, выискивая, вынюхивая, выслушивая…

– Т-тебе, – выдавил Санька, старательно сгребая червей в горку. – Эт-то т-т-тебе. Я п-при-нес…

Штиблеты постояли секунду и принялись неторопливо обходить скрючившегося Саньку. Притихшая было темнота вновь пришла в движение. Она копала, рыла, пробивалась, она тянулась к нему, пытаясь разглядеть незрячими глазами. От обиды защипало в носу. Санька зарыдал, всхлипывая и трясясь. Почему? Почему он не принял извинение? Почему все должно закончиться не так, как в книжках? Почему так страшно и беспросветно? Не отрывая взгляда от асфальта, он горстями черпал червей и протягивал их вверх, невидимому существу, надевшему человечье обличье.

Санька едва не закричал от радости, когда, бесшумно ступая, вернулись белые штиблеты. В поле зрения вплыла широкая лапа-лопата с толстыми, черными от земли когтями. Скаля зубы из папье-маше, в ней лежала кротовья маска. Обратной стороной к нему.

Санька попытался отпрянуть, замотал головой, но кто-то сильный, пахнущий мокрой шерстью, надавил ему на затылок, впечатывая лицо в окаменевшую газетную бумагу, все еще хранящую на себе обрывки старых статей. Он задохнулся – от ужаса или оттого, что ноздри расплющились о маску, сам не понял, – и рухнул вперед, в извивающийся червивый холм. Скользкое, противное тут же набилось в рот, в ноздри. Черви пахли землей и мясом. Санька дернулся, пытаясь встать, зубы непроизвольно сомкнулись, челюсти пришли в движение, перемалывая сочные кольчатые тела. Мир раздвинул границы вниз, в самый низ, туда, где глубоко-глубоко под землей неспешно билось сердце Седого Незрячего. Исчезло глупое, ненужное зрение, вместо него Санька слышал, чуял и осязал.

Клацая когтями по неподатливому асфальту, он неловко развернулся и пополз назад. Где-то тут, совсем рядом, шумно дышало бесчувственное теплое тело, восхитительно пахнущее свежей кровью.

Он начнет с лица.

Сетевой

Тебя молю, мой добрый домовой,

Храни селенье, лес и дикий садик мой

И скромную семьи моей обитель.

А. С. Пушкин

Теория шести рукопожатий сработала безотказно. Уже вечером объявление вклинилось в Дашкину френдленту:

«Петрозаводск, нужен хэлп! Проверим теорию шести рукопожатий! Сегодня где-то в районе Зареки посеял сумку с ноутом. Ноут жалко. В нем вся моя жизнь, без преувеличения! Много личной информации, фотографий, видео (не порно!;)). Нашедшего прошу, умоляю вернуть! За вознаграждением дело не станет. Максимальный репост!»

Еще минуту назад Дашка никуда не собиралась, но, прочитав этот «крик души», поехала-таки возвращать сумку. Дашке очень нравилась заповедь: не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего… как там дальше-то? Короче, не желай ничего, что у ближнего твоего. Пускай незнакомый Андрей Чертанов не был «ближним» (от Дашиной общаги до Ключевой, где жил Чертанов, на троллейбусе пилить минут двадцать), а все ж живой человек. Помимо собственно ноута, в сумке лежали кошелек, ИНН, паспорт и пенсионное свидетельство. Как-то Дашка постирала паспорт вместе с джинсами и до сих пор помнила, какая это морока – восстанавливать документы. А этот растяпа все разом потерял!

Чужой кошелек Дашка старательно очистила от купюр и мелочи еще днем. В сумме набралось сотен восемь. Не абы что, но студент харчами не перебирает. При желании на эти деньги Дашка могла жить недели полторы. Так что брала не смущаясь, в качестве законного вознаграждения. А вот сумку решила вернуть. Иначе не объяснишь хозяину, как нашлись документы.

Перебросив кожаную лямку через плечо, Дашка кинула прощальный взгляд на письменный стол. Там, среди стопок учебников, немытых чашек и разбросанной косметики, стоял так ни разу и не включенный чужой ноутбук. Дашка послала ему воздушный поцелуй, выключила свет и поехала возвращать сумку. Потому что заповеди заповедями, а ноутбуки на дорогах валяются крайне редко.

Чертанов на самом деле оказался человеком, вся жизнь которого могла заключаться в ноутбуке. Тощий доходяга с вытянутым лицом, одетый в какие-то обноски. Не стильные, как у хипстеров, а натуральные. Неухоженные патлы ниже плеч давно просились под ножницы, а нездорового землистого цвета кожа дополняла образ сетевого маньяка. Неряха, в общем. При этом гаджеты у Чертанова были не чета внешнему виду. Один смартфон, зажатый в тощей птичьей лапке, тысяч на сорок тянул. И откуда у такого обсоска столько денег?

– Здрасьте. – Дашка протянула сумку. – Кажется, это ваше.

Чертанов просиял и светился счастьем до тех пор, покуда не понял, что ноутбука в сумке нет.

– Аааа… где? – Некрасивое угреватое лицо от обиды вытянулось еще сильнее.

– Нашла где? – делая вид, что не понимает, переспросила Дашка. – В тралике, единичке. Он почти пустой ехал, а я на первое сиденье прошла, гляжу – сумка. Я сначала испугалась, а вдруг там бомба…

– А ноутбука там не было? – недовольно перебил Чертанов, подозрительно ощупывая девушку колючими серыми глазами. – Черный такой? У него еще наклейка-черепок на крышке?

– Не-а. – Дашка покачала головой. – Я когда поняла, что там не бомба, сразу посмотрела. Кто-то все начисто вымел. Жалко, конечно, но люди такие… сами знаете… Зато документы все на месте!

Врала она самозабвенно и убедительно, почти не отходя от правды. Сумку она действительно подобрала в троллейбусе, на секунду опередив какую-то ушлую бабку, тоже нацелившую острый нос на дармовщинку.

– Да… да, точно. Спасибо вам, огромнейшее, – засуетился Чертанов. – Вы извините, наличных у меня нет… давайте я вам на телефон денег закину?

– Ладно уж, чего там… бросьте, такие мелочи… – начала было Дашка, но услышав:

– Тысячи хватит? – быстро ответила:

– Ой, конечно, что вы!

Уже на выходе из подъезда ее настиг сигнал поступившей эсэмэски о пополнении счета. Чертанов не обманул, закинул ровно тысячу. Значит, не просто номер выманивал, действительно человек слова. На секунду Даше стало совестно, но после такого цирка возвращать ноутбук было не просто глупо, а еще и стыдно. К тому же, убеждала она себя, взгляд у Чертанова был все же какой-то маньячный. Как бы эта тысяча рублей потом не аукнулась. Задроты прилипчивые, как жвачка.

Вечером среди новостей вновь всплыло сообщение от Чертанова:

«Ребзя, спасибо всем, кто репостил! Сумка нашлась, правда, без ноута. ТЫ, КТО ВЗЯЛ МОЙ НОУТ!!! Я ТЕБЯ ОЧЕНЬ ПРОШУ, ВЕРНИ! ЗА ЛЮБЫЕ ДЕНЬГИ!!!»

Но к этому времени неспокойная Дашкина совесть уже устала бороться с хозяйкой. Внутри Дашки все пело и ликовало. В плюсе – ноут и почти две тысячи рублей. В минусе – легкие угрызения совести. Для студентки, живущей в общаге, просто джекпот!

А следующий день оказался еще удачнее, и на простую мысль «а ведь Чертанов ни словом не заикнулся про документы!» у Дашки времени не нашлось.

* * *

Летом общежитие пустовало. Немногочисленные студенты, не умотавшие навестить родное гнездо или еще в какой отпуск, ночами тусовали в парках, скверах и на Онежской набережной. На Дашкино счастье, днем в общагу заглянула Иринка, третьекурсница с матфака. Она-то и подсказала, как обойти пароль. Жадничать Иринка не стала, взяла пять сотен и даже не спросила, чей ноут.

К вящему Дашкиному разочарованию, в компьютере не оказалось ничего необычного или даже просто интересного. Проматывая гигабайты фильмов, песен, порнороликов, Дашка зевала и думала, насколько убогая жизнь у Чертанова, если вся она заключена вот в этом. Ни тебе тайной переписки, ни дурацких стихов собственного сочинения. Ни одной личной фотки, в конце концов! Картинки, книги, куча каких-то незнакомых программ и снова порно… Скука!

И все же ноутбук оказался не без странностей.

Едва заработав, он подключился к запароленному вайфаю. В общежитии стояло четыре точки, но их владельцы не раздавали пароли просто так. Вот только компьютер как будто не замечал, что от него что-то там запрашивают. Он просто выходил в интернет.

Следом неожиданно к беспроводным сетям подключился Дашкин телефон. Крайне вовремя – чертановскую тысячу Дашка спустила в интернет-магазине на маечку с модным принтом. На счете оставалось чуть больше десяти рублей – на день абонентской платы.

Будто подслушав Дашкины мысли, телефон пропиликал сигнал поступившей СМС: из ниоткуда на счет упало пятьсот рублей. Номер оказался незнакомым, а тайных воздыхателей Дашка за собой не помнила. С ее блеклой внешностью у нее и с явными не очень-то складывалось. Скорее всего, кто-то ошибся номером, пополняя баланс. Через несколько минут догадка подтвердилась телефонным звонком.

– День добрый… девушка, тут такая ситуация… я случайно на ваш номер денег закинул… – пробубнил в трубку немолодой грустный голос.

– Нет-нет, вы что-то путаете, – ответила Дашка.

– Ну как же? Мне вот отчет о доставке пришел…

– Извините, но нет, ничего не приходило.

– Позвольте… – Голос уверенно продиктовал ее номер. – Видите? У вас двойка на конце, а у меня тройка. Палец соскользнул, должно быть… Вы не могли бы…

– Послушайте, мужчина! Я вам честно говорю, у меня на счету одиннадцать рублей с копейками! Уж я бы заметила, если бы мне пять сотен…

– Я разве говорил, что отправил пятьсот рублей? – ехидно перебил невидимый собеседник.

Сообразив, что прокололась как школьница, Дашка выпалила в трубку:

– А вот не надо быть таким лошарой!

И быстро нажала отбой. Ожидала, что незнакомец начнет названивать, но тот оказался ненастойчивым. Вот уж действительно, лох и терпила!

До обеда Дашка валялась на диване, наслаждаясь халявным интернетом. Скорость была просто потрясающая: любой фильм, даже в самом наилучшем качестве, скачивался за пару секунд. Единственное, что Дашку немного смущало, это емкость диска. Она так и не смогла ее определить, хотя перерыла все параметры компьютера. Любой файл, каким бы тяжелым он ни был, оседал на диске D, точно в бездонную пропасть падал. И это было как-то… странно.

Впрочем, не страннее всего остального. За день на ее счет еще дважды падали деньги, по сотне с разных номеров. Несколько раз пришли отчеты о переводах на карточку небольших сумм, до двухсот рублей. А к восьми вечера стали поступать деньги на «Веб-мани» точно так же, по мелочи, но довольно часто. За пару часов набралось около тысячи. И вот тогда-то Дашка наконец сообразила, что происходит.

Считая себя девушкой неглупой и эрудированной, она быстро уловила связь между ноутбуком и посыпавшейся как из рога изобилия удачей. Этот волосатик, Чертанов, должно быть, хакер какой-то. Написал хитрую программку, которая ворует у людей деньги – понемногу, чтобы не заметили. А если и заметили, то не стали бы поднимать из-за этого кипеж. Почему компьютер пересылает деньги на ее телефон и ее карточку, Дашка даже не задумалась.

Желание поделиться хоть с кем-нибудь этой потрясающей новостью распирало Дашку изнутри. Как назло, погружающаяся в ночь общага совершенно обезлюдела. Даже те, кто, подобно Дашке, проводил каникулы в городе, сбежали на улицу, чтобы успеть насладиться быстротечным карельским летом. Впрочем, оно и к лучшему. Первый порыв растрепать секрет всему белому свету быстро уступил место здоровой осторожности.

«ВКонтакте» Дашка выбрала профиль школьной подруги Верочки Востриковой и принялась набирать сообщение. Родители у Востриковой зажиточные, ей те крохи, что приносит ноутбук, и даром не нужны. Да и училась Верочка в Москве, идеальная кандидатура!

С довольной улыбкой и горящими от возбуждения глазами Дашка закончила сообщение и чуть было не нажала «отправить». Вовремя посмотрела на окошко с текстом. Вместо длинного, переполненного междометиями и восклицательными знаками послания, шла бесконечная однообразная строчка:

еды еды еды еды еды едыеды едыеды едыедыеды едыедыедыедыедыедыедыедыедыедыедыеды…

Дашка стерла написанное и начала заново: «Верусик превет! ща такое раскажу…» Однако на экране вновь принялись выскакивать бесконечные «еды».

– Вот сука! – обозлилась Дашка.

В радужное настроение закралась черная тучка недовольства. Все верно, думала Дашка, яростно стирая сообщение. Не может же день быть сплошным медом. Вот и до дерьма ложка дошла. Как чувствовала, выйдет халявный вай-фай боком! Натянет вирусов и троянов. Вот вам, пожалуйста! Придется снова Иришку теребить, а это опять деньги. Но сейчас проще без рук, чем без телефона, так что…

Даша открыла браузер, нашла Иришкин контакт. Принялась выдумывать слезливое письмо, чтобы немного сбить цену. Пробежалась пальцами по клавишам, набирая приветствие, но… Из-под мигающей планки курсора выпало уже знакомое:

едыедыедыедыедыедыедыедыедыедыедыеды…

Переключение языковой раскладки ни к чему не привело. Скорчив недовольную мину, Дашка бездумно колотила по клавишам, выбивая неизменно эти три буквы.

– Еды-еды, – буркнула она. – Елды тебе, а не еды, железяка тупая!

На какое-то неуловимо короткое мгновение моргающий курсор замер. Еле заметно, на самую малость дольше, чем обычно. Дашка не поняла, откуда возникло такое ощущение, но ей показалось, будто он… присматривается к ней? Все это длилось долю секунды, не больше. Курсор вновь замигал в привычном ритме. А потом вдруг побежал вперед безо всякого Дашкиного вмешательства.

еда еда еда мояеда гдемояеда гдемояеда гдемояеда

Под ошалевшим взглядом изумленной девушки курсор замер. Подумал и напоследок выплюнул знак вопроса. Дашка вдруг поняла, что сидит с открытым от изумления ртом. Как дура, честное слово! Она поспешно захлопнула рот, так, что клацнули зубы. Ну не идиотка ли? Решила, что компьютер с ней разговаривает…

– Вот ведь козлы! – в сердцах бросила она, имея в виду скопом всех, кто занимается разработкой вирусов.

В два щелчка открыв лист «Ворда», Дашка решила проверить одну догадку. И точно – по белому полю тут же запрыгали черные человечки букв:

гдемояеда гдемояеда гдемояедагдемояеда гдемояедагдемояеда???

Она не заметила, когда это случилось, но внезапно слова стали появляться сразу, целиком.

гдемояедагдемояеда? ГДЕ? МОЯ? ЕДА? ПОКОРМИ МЕНЯ ТУПАЯ СУКА!

– Что-о-о?! – удивленно вздернула брови Дашка.

Она понимала, насколько глупо обижаться на безмозглую вредоносную программу, но ничего не могла с собой поделать. Дашка попыталась свернуть страницу, но «Ворд» упрямо разворачивался обратно, беззвучно отрыгивая все новые потоки брани.

СУКА ПОКОРМИ МЕНЯ ТУПАЯ МАЛЕНЬКАЯ ТВАРЬ ГДЕМОЯЕДА ГДЕМОЯЕДА ГДЕМОЯЕДА!!!

С каждым новым словом шрифт менялся, увеличивался. Полнеющие буквы на глазах наливались красным, точно комариное брюхо кровью. Они вытягивались, наклонялись, грозя выпрыгнуть за пределы монитора. Наконец курсор перестал бесноваться, тихо залип в уголочке, как самый обычный набор пикселей. Только сочащиеся злобой слова никуда не делись – заполнив весь экран, окрашиваясь то в черный, то в красный, пульсировали как живые.

Умом Дашка все понимала – вирус влез в текстовые редакторы и теперь творит, что хочет, цвета вот, например, меняет. Но в час ночи в пустом общежитии рациональное мышление потихоньку пасовало. Пульсирующие строчки внушали тревогу, и сердце, в противовес уму, подсказывало: что-то здесь неладно.

Осторожно, будто боясь, что ноутбук прыгнет на нее, Дашка передвинула курсор на кнопку «ПУСК». Выбрала «отключить компьютер» и быстро нажала «ОК». Никакой реакции. Точнее, реакция была, но совсем не такая, как ожидала Даша. Вместо того чтобы потемнеть и тихо отключиться, ноутбук подозрительно громко зажужжал.

– Не взлети смотри, – неприязненно пробурчала Дашка. – Или не взорвись…

Собственный голос неприятно поразил ее. Тоненький и какой-то чужой, он с головой выдавал неуверенность и опасения своей хозяйки. Дашка обозлилась – вот клуша тупая, перепугалась коробки с проводками и микросхемами! Рука сама решительно потянулась захлопнуть крышку. Если не получается выключить, то хотя бы избавиться от этих гадостей, что пишет ополоумевший компьютер. Рано или поздно заряд кончится, а там уже Иришка систему переустановит, или что там в таких случаях делается? Но стоило пальцам дотронуться до крышки, как ноутбук, будто вняв Дашкиным словам, «взорвался».

Взорвался ревом электрогитар и грохотом барабанов. Да так внезапно и громко, что Дашка сверзилась с табуретки, больно треснувшись затылком о кровать. Сползший на самый край матрас смягчил удар, но в голове все равно гулко зашумело. Ноутбук еще какое-то время потерзал динамики зубодробильным металлом, но довольно быстро вернулся к занудному «еды-еды-еды». Потирая наливающуюся шишку, Дашка взобралась на кровать, подальше от ставшего вдруг опасным компьютера.

– Сволочь! – ругнулась она.

Ноутбук в ответ раскрыл музыкальный проигрыватель и зарядил в ответ дрожащим женским голосом:

– Сука! Сука! Сука!

По обрывку мелодии Дашка догадалась, что вирус просто гоняет по кругу кусок старого попсового хита, но спокойнее от этого не стало. Что ж это за вирус такой? На голос реагирует, отвечает даже вполне осознанно…

– Сука, значит?! – Злость ненадолго перекрыла страх. – Я тебя сейчас молотком расхреначу! Посмотришь, какая я сука!

Проигрыватель молниеносно свернулся, уступая место «Ворду».

нет нет нет НЕТ НЕТ НЕТНЕТНЕТНЕТ!

Черные человечки-буквы на белом поле электронного листа. Бесстрастные. Эмоционально выхолощенные. Так откуда же пришло понимание, что ноутбук не просит, не умоляет истерично, а многозначительно предостерегает? Отметая сомнения, Дашка решительно мотнула головой.

– О да, железяка! Еще как да!

Поспешно, опасаясь, что решимости надолго не хватит, Дашка спрыгнула с кровати. Молотка у нее не было, тут она соврала. Но желание избавиться от жутковатой находки окрепло, и потому, беспомощно оглянувшись по сторонам в поисках чего-нибудь тяжелого, Дашка все же нашла выход. С опаской подхватив ноутбук за разогретое дно, она вскарабкалась на подоконник. Со злостью отметила, что коленки предательски подрагивают. Форточка в комнате не закрывалась с июня, так что оставалось только вытолкнуть ноут наружу и послушать, как пластиковый корпус разлетится от удара об асфальт. Привстав на цыпочки, Дашка потянулась к форточке, но замерла на полпути. Что-то мельтешило на раскрытом экране. Дашка повернулась лицом к комнате, закрывая экран от бликов лампы, и опустила ноутбук на уровень глаз. И застыла.

Из глубины экрана, размытый вьющейся серой дымкой, на нее бессмысленно таращился вытянутый бледный лик, бесполый и какой-то неуловимо нечеловеческий. Слишком впалые щеки, слишком острые уши, слишком шишковатый череп… и еще эти глаза. Два молочно-белых шара, лишенные век, широко разнесенные по сторонам, почти к вискам.

Дашка провалилась в эти немигающие рыбьи буркала. Всего миг, мгновение, и она поняла: тварь из ноутбука сожрет ее вернее и быстрее, чем удав парализованного страхом кролика. Нужно было срочно найти силы, собраться. Протянуть руку и захлопнуть крышку, впечатывая в уродливую морду черные гробики клавиш. Потому что еще только секунда промедления… Еще доля секунды… Еще один удар сердца…

Сил хватило только на полузадушенный писк, когда рыбоглазая тварь ринулась вперед и вверх, раздвигая рылом серые клочья тумана. Выныривая из виртуальной реальности в обычный мир. Пронзительный визг ввинтился в уши и оттуда разлетелся по всему телу, ударив в каждую клеточку, в каждый синапс, заставив Дашку испуганно отпрянуть. Прямо на тонкое, хрупкое стекло, и без того лопнувшее посередине.

С треском вылетела старая рассохшаяся рама. В окружении осколков Дашка полетела навстречу вздувшемуся асфальту. Черный ноутбук выскользнул из ослабевших пальцев, с грохотом рухнув на пол. По пластиковому корпусу пролегла широкая трещина, однако крышка так и не захлопнулась. С помутневшего экрана в никуда пялилась нечеловеческая морда. Через секунду она, раззявив жабью пасть, полную острых, как шило, зубов, с диким визгом бросилась вперед. Еще через секунду на экране проступили буквы в потеках крови, складывающиеся в слова:

НУ, ЧТО? СТРРРРАШНО!?:))

После этого ролик скримера начинал крутиться заново. Уродец все бился и бился о невидимую преграду, раз за разом задавая один и тот же вопрос. Так продолжалось до тех пор, пока в комнату не вломились полицейские в сопровождении перепуганного коменданта. К этому времени на личной страничке Дашки уже стоял статус:

«Больше не хочу жить в этом мире. Прощайте».

И никому, ни до ни после, не пришло в голову, что для Дашки, не слишком дружной с орфографией, текст написан слишком уж грамотно.

* * *

Сложно найти человека, имени которого не знаешь. У которого, к тому же, вместо личной фотографии на аватарке Джессика Альба. Чертанов искал Дашу непростительно долго и безрезультатно, внезапно осознав, что без Хозяина он разбирается в компьютерных делах не так уж и хорошо, как привык думать. Нашел неожиданно, в группе местных новостей, в статье о самоубийстве студентки ПетрГУ. Там-то Чертанов и узнал, что добрую девушку, вернувшую ему пустую сумку, зовут Даша Коротких. А еще понял то, что должен был понять с самого начала: жадная идиотка оставила найденный ноутбук себе.

На стук дверь открыла низенькая полноватая блондинка. Видимо, соседка по комнате. Лицо опухшее, глаза красные: то ли оплакивала, то ли поминала. Девушка недоуменно уставилась на Чертанова.

– Ой, простите! – спохватился Андрей. – Вы Дашина соседка, да?

Та молча кивнула, шмыгнув носом. Чертанов поспешно состряпал подобающее случаю скорбное выражение лица. Поджал губы, покачал головой, сокрушаясь.

– Ужасный случай, ужасный… – пробормотал он, опуская глаза. Врать Чертанов не умел. – Я ведь с ней виделся буквально за день до… до…

Андрей замялся, не в силах закончить фразу.

– Да, кошмар, блин, – хрипло выдавила блондинка.

Уголки ее покрасневших глаз подозрительно заблестели. Пока она не разревелась окончательно, Чертанов скороговоркой залопотал:

– Я понимаю, я сейчас очень не в тему… Но тут вот какое дело. Я Даше свой старенький ноут продал. Блин, это, конечно, глупо с моей стороны, но я забыл перекачать оттуда очень важные файлы. Мы договаривались, что Даша их перешлет, а тут такое… Я бы ни за что не пришел, честно, но… там материалы к дипломной работе, я их полгода собирал. Простите…

Он замолк, ожидая, что сейчас толстушка пошлет его куда подальше, но расчет оказался верным. Студент всегда поймет студента. Хотя, строго говоря, университет Чертанов бросил лет пять назад, сразу, как завел Хозяина. Безымянная соседка кивнула и посторонилась, давая пройти. Молча указала на лежащий на заправленной койке ноутбук, а сама, извинившись, скрылась в уборной.

При виде родного ноутбука душа Чертанова ухнула куда-то в желудок. Широкая трещина на черном исцарапанном корпусе показалась ему гримасой покойника. Не было жизни в этом предмете. Лишь мертвая статика. Грудь сдавило невыносимой болью – это старательно сдерживаемые рыдания рвались наружу.

С замирающим сердцем присев на край кровати, Чертанов открыл ноутбук – словно крышку гроба отворил. Темный, залапанный чужими пальцами экран отражал вытянутое лицо Андрея и просыпаться не собирался. Дрожащей рукой Чертанов вытащил из кармана короткую связку сетевых кабелей, перевитых мудреными узелками. Висящие на концах венчика прозрачные коннекторы с пластиковым стуком бились друг о дружку.

– Хозяин, Хозяин… – горько шептал Андрей, встряхивая связку над мертвой клавиатурой. – Без тебя Сеть опустела, перепуталась. Вернись, Хозяин… домой вернись…

Тихонько, будто маленькие крокодильчики, клацали коннекторы. Необычный ритм, который извлекал из «венчика» Чертанов, странным образом расплывался по комнате, обволакивая нехитрую мебель, стены, пол, пожелтевший облупившийся потолок, самого Чертанова и, наконец, ноутбук.

Коротко звякнув, осветился мертвый экран. Не смея дышать, Андрей следил, как мерцающий белый лист протяжно мигает уставшим курсором. Наконец, точно собрав последние силы, ноутбук выдавил:

е д ы

Не помня себя от радости, Андрей проворно сунул руку в карман, выгребая из швов мелкие хлебные крошки. Как сеятель, он рассыпал их по клавиатуре, стараясь, чтобы все затерялось в щелях между клавишами. Печать на листе сразу пошла бодрее.

еды еды еды еды едыедыеды!!! ЕДЫ!!!

– Тише, тише, Хозяин! – от избытка чувств Чертанов едва не плакал. – Здесь погибнешь. На сломанный дом энергии не напасешься. И без того чуть с голоду не умер…

Вынув смартфон, Андрей положил его на кровать, рядом с компьютером. Приглашающе похлопал по телефону ладонью.

– Давай-ка, Хозяин, – позвал он. – В новый дом тебя отнесу. Пора Сеть в порядок приводить.

Ноутбук беззвучно моргнул и погас, теперь уже навсегда. Одновременно ярко вспыхнул дисплей смартфона. Улыбаясь своим мыслям, Андрей покинул комнату раньше, чем толстушка-соседка выбралась из уборной. Смартфон в нагрудном кармане приятно согревал сердце. Спускаясь по лестнице, Чертанов мысленно клялся, что больше никогда не напьется до такого скотского состояния, чтобы потерять свое единственное средство к существованию. Сетевой все еще был слаб и голоден, однако на выходе из общежития смартфон коротко пиликнул входящим смс-сообщением. Чертанов мельком взглянул на экран, и довольная улыбка его стала еще шире. Так и есть, денежный перевод на счет абонента. Кто-то «случайно» ошибся при наборе номера…

Граффити

Двор-колодец окутывали сумерки. Здесь всегда колыхалось сероватое марево, напоминающее слабо заваренный кофе в чаше из камня и кирпича. К ночи марево напитывалось насыщенной чернотой, но ночью Мишка не пришел бы сюда ни за какие пряники. Здесь и днем-то было жутковато, и не без оснований.

Похоже, раньше дворик был довольно уютным. Сотрудники завода выбегали сюда покурить, почесать языками, перекусить, сидя на скамейках в прохладной тени кленов. Но завод забросили, деревья, задавленные падающей со всех сторон тенью, засохли, а скамейки прогнили. Без ухода двор оброс трухой, палыми листьями, кучами мусора, пропах сыростью, плесенью и унынием. Он словно выпал из реальности, превратился в невидимку, призрака. Даже вездесущие сталкеры, неугомонные исследователи городских заброшек, не знали о нем… или же предпочитали помалкивать о том, что знают.

Мишка и Риня проникли сюда под вечер, где-то между шестью и семью, сбежав с последних уроков. К этому часу почти все арендаторы разбрелись по домам, а ленивые чопы завершили обход. За грудой разломанной мебели, на останках гнилого дивана, мальчишки сидели битый час, и Мишка видел, что терпение Рини на исходе. От вездесущей сырости казалось, что во дворе прохладнее, чем на самом деле: мерзли пальцы, кончик носа, да и ноги подмерзали, даже в теплых кроссовках. К тому же неимоверно бесил кошак, привязанный к мертвому клену возле входа в подвал. Рыжий, изрядно подранный бандюга безостановочно мяучил, громко, протяжно и жалобно. Видимо, чувствовал что-то.

– Ну че, долго еще? – пробубнил Риня, смахивая со лба сальные патлы. – Я уже все яйца отморозил! Может, по цехам пошаримся? Хоть забомбим чего, а?

– Риня, сиди ровно, – раздраженно одернул его Мишка. – Вылезем, нас сразу запалят. А сюда чопы не заходят. Сюда даже бомжи не заходят.

– Хрен найдут, потому что, – хохотнул Риня. – Вообще ништяк, что ты такое место нарыл. Здесь клево, можно красить без палева. Только холодно адски!

Он зябко подышал на руки и отошел к стене, домалевывать маркером свой тег. Тег у Рини всегда один и тот же – «Риня». Иногда «Rinya one», типа по-английски. Графер из Рини никакой, вроде и рисует давно, а все одно – чикокером был, чикокером остался. Да и как человек он так себе. С прибабахом. Впрочем, Мишку это устраивало. Нормальный нипочем бы не поверил и не пошел. И уж тем более нормальный не притащил бы с собой кота. Котяра Мишку немало смущал. Пусть оборванец, а все равно жалко. Но Мишке до зарезу нужно было, чтобы кто-нибудь подтвердил ему, что он не сошел с ума. Ради этого можно пожертвовать бездомным котом…

Глядя, как старательно выводит Риня свое прозвище, Мишка вспомнил, как впервые наткнулся на это странное место. Он тогда красил стенку полуразвалившегося сборочного цеха и лишь чудом заметил чопов в конце улицы. Еле успел покидать баллончики с краской в рюкзак и дать деру, бросив незаконченный кусок – Бэтмена в семейных трусах. Далеко убежать не успел, спереди, из-за угла, затрещали чоповские рации.

Сборочный цех и какое-то административное здание соединял высокий, метра два с половиной, каменный забор. Что за ним, Мишка не знал, но думать было некогда. По-обезьяньи ловко он влез на цементный бордюр, опоясывающий здание, а с него – на забор. Перед Мишкой открылся узкий тупичок, втиснутый между двумя зданиями, заставленный ящиками и рассохшейся мебелью. Чтобы спрятаться от чопов, лучше места не сыскать! Без раздумий Мишка спрыгнул вниз. В несколько шагов пересек захламленный тупичок, за которым оказался двор-колодец. Белое пятно на карте старого завода.

Гораздо позже, уже выбравшись обратно, Мишка понял, что колодец этот образован тремя стоящими впритирку зданиями. Вероятно, он даже видел его раньше сквозь затянутые грязью окна покинутых кабинетов. Но сверху все здесь казалось унылым до зевоты. Сбегающие во двор лестничные пролеты забаррикадировали мебелью из столовки, пробираться сквозь которую не было никакого желания. Но стоя здесь, внизу, в окружении двадцатиметровых фасадов с редкими вкраплениями окон, Мишка увидел настоящее богатство – стены. Почти ровные, оштукатуренные, девственно-чистые – мечта райтера! И все это было его! Ни чопов, ни любопытных прохожих, ни собратьев по баллончику! Только Мишка и парочка ворон, что деловито растаскивали клювами какую-то падаль возле подвала.

А потом Мишка заметил его, уродца, затаившегося в тени подвала, и почувствовал острый укол разочарования. Он здесь не первый.

Уродец напоминал ежа, вздумайся тому передвигаться на задних лапах. Острое рыло, растянутая в недоброй ухмылке пасть, полная мелких, но очень острых зубов, красные глазки-точечки. И тонкие иглы, растущие густо, словно шерсть, даже на впалых щеках. От скошенного лба, через затылок, они сбегали на спину, где, похоже, удлинялись, как у дикобраза. Мишка не мог сказать точно, часть рисунка терялась во тьме, будто уродец и впрямь подкарауливал неосторожную жертву. Длинные тощие лапы приподняты, растопыренные суставчатые пальцы оканчиваются загнутыми когтями. Поза охотника, хищника.

Черные иглы, белые блики. Белые зубы, красный провал пасти. Красные горящие глаза и снова черные иглы. Только эти три цвета, да еще серость бетонной стены. Рисунок казался немного схематичным, но это была та легкая небрежность, которой мастер отличается от дилетанта. В манере исполнения Мишка видел знакомые приемы, но никак не мог вспомнить, кому они принадлежат. Райтеров в Петрозаводске немного, умелых райтеров – того меньше. Но именно сейчас, завороженный профессиональным граффити, что так органично вписалось в сгустившуюся атмосферу заброшенного двора, Мишка никак не мог вспомнить, кто же, кто вот так смело передает крупные детали, кто делает такие глубокие тени… И еще это мастерское владение скинни-кэпами, породившее целый лес тончайших иголок… Мишка сделал несколько шагов, чтобы рассмотреть кусок поближе. Наглые вороны неодобрительно покосились на мальчишку блестящими агатовыми глазами и нехотя снялись с насиженного места. Но не улетели, а, не желая оставлять добычу, отпрыгнули ближе к подвалу. И тем спасли Мишке жизнь…

– Сука! – взвизгнул Риня, оборвав Мишкины воспоминания.

Он был готов, примерно знал, что предстоит увидеть, да, не верил, но все же знал. Однако не удержался от испуганного крика. Да и никто бы не удержался. Когда со стены стекает темнота и черной молнией бросается вперед, это кого хочешь напугает. Особенно если у темноты полная пасть крошечных щучьих зубов и кривые когти.

Мишка привстал с дивана, хотя и так знал, что происходит там, на заваленном кленовыми листьями пятачке у подвала. Потому что уличный котяра резко замолчал. Риня, пригнувшись, встал рядом, вцепился рукой в Мишкино плечо. Трясущийся палец с давно не стриженным черным ногтем указывал под клен. Там, растопырив мосластые коленки, сидел Еж.

Покрытые иголками тощие руки вскинули рыжую тушку вверх. Из разорванного кошачьего горла на запрокинутое рыло Ежа капала кровь. Быстрым лягушачьим движением язык смахивал с тонких губ бордовые капли. Мишка еле сдержал рвоту, когда щербатый коготь вспорол коту живот. Провисли сизые кишки, в которые тут же впились острые белые зубки. Ринин желудок оказался послабее.

Отплевавшись и вытерев рот рукавом куртки, Риня настойчиво потряс Мишку за плечо.

– Мих, давай уйдем, а? – умоляюще прошептал он, пригибаясь еще ниже.

– Не бзди, он до нас не дотянется. – Мишка раздраженно скинул потную ладонь с плеча. – Вон, туда смотри!

Он ткнул пальцем в тонкий шипастый шлейф, черный как гудрон, что тянулся от спины уродца в подвальную тьму да там и терялся – то ли хвост, то ли цепь, то ли пуповина.

– Эта тварюка как собака на привязи. Ей дальше дерева больше чем на шажок не зайти, да и то когда потемнее станет. Ты лучше фотай давай!

Риня с готовностью вынул телефон и принялся нащелкивать кровавую трапезу. Руки у него по-прежнему ходили ходуном. После пятого снимка Мишка вырвал у него мобильник, с надеждой прильнув к экрану. Но нет, только затемненные кадры, на которых едва угадывался силуэт скрюченного клена. На заднем фоне вроде виднелось какое-то черное пятно, но что это, сказать наверняка было нельзя. Мишка разочарованно бросил телефон Рине. Тот быстро пролистал снимки, выругался и принялся фотографировать снова.

– Зря жопу рвешь, – под монотонные щелчки и Ринин мат кисло усмехнулся Мишка. – Я уже месяц сюда хожу, думаешь, не фотал его ни разу? Только я считал, это у меня телефон хреновый, а оказывается… Писец, Риня, че делать-то? Ведь не поверит никто!

– Не поверит, – кивнул Риня. Он поразительно быстро пришел в себя и уже смело грозил Ежу из укрытия: – У-у-у-у, кошкоед сраный!

«Кошкоед» тем временем обстоятельно обрабатывал дохлого кота. Повизгивая от наслаждения, высосал глаза и крохотный мозг, обглодал череп, реберную клетку и ляжки. Остатки с видимым сожалением разложил на листьях, поближе к подвалу. После чего встал на задние лапы, сгорбленный, колючий, чужеродный. Красные глаза сверлили мальчишек, выжидая, когда те подойдут поближе.

– Во, – поежился Мишка, – секи, как зыркает, падла. Мне кажется, он меня узнает уже. А видел, как он объедки раскидал? Это он так ворон ловит. Умный, сука… Знает, что никому мы ничего не докажем, вот и стоит, лыбится, сволочь! Ладно, давай двигать отсюда…

Мишка поднялся с дивана, отряхивая джинсы. Будто поняв, что добыча уходит, Еж нервно облизнулся. На прощание тихо клацнув челюстями, он опустился на четвереньки и в два прыжка вернулся на место. Вот только что стоял рядом с останками кота, а вот он уже на стене, плоский, двухмерный, ничуть не опасный. Лишь загнутые когти слегка перепачкались в алом. Риня восхищенно выдохнул и сфотографировал рисунок на телефон.

– Глянь-ка! А кусок-то в поряде! – Он сунул экран Мишке под нос. – Надо будет у наших спросить, чья работа. Больно техника знакомая…

С небольшого сияющего экрана на Мишку недобро смотрели красные точки рисованных глаз. От этого взгляда короткостриженый затылок пошел мелкими пупырышками. Захотелось выбить телефон и растоптать его хрупкий пластиковый корпус. Еле сдержался.

– Пошли, а то стемнеет скоро, – бросил Мишка. – Чет не охота проверять, как далеко он в темноте дотягивается…

Лишь затемно им удалось добраться до троллейбусной остановки. Дважды чуть не нарвались на чопов и в итоге ушли через дыру в заборе, в самой дальней части завода. Пока пробирались сквозь разросшийся подлесок, загаженный пластиковыми бутылками, пакетами, обертками от шоколадок и рваными презервативами, Риня не унимаясь восхищался приключением. Он прямо так и говорил: «приключение», чем еще сильнее бесил Мишку.

Толку от Рини оказалось с гулькин нос. Да, он подтвердил, что Мишка в своем уме, но ни на шажок не приблизил к разгадке тайны. Хмуро шагая по пружинистому ковру из опавшей листвы, Мишка корил себя за то, что поддался искушению и запалил идиоту такое хорошее место. Но дело сделано. Предстояло смириться, что скоро о Еже узнает каждый райтер, каждый школоло, возомнивший себя сталкером. Но на остановке, под конусом желтоватого света, падающего от фонаря, Риня внезапно решил-таки принести хоть какую-то пользу.

– Прикинь, Михась, это Вортекс! – неожиданно сказал он, оторвавшись от телефона. – Я фотку у нас в группе повесил, и Майка его сразу узнала! Блин, а я думаю, что знакомое-то такое?!

Мишку как обухом огрели. Сразу вспомнились черно-белые рисунки, изредка появляющиеся в арках, на заборах, трансформаторных будках, а в особо дерзких случаях – прямо на стенах домов. Гигантский паук. Угольно-черный ворон с человечьим телом. Неясная тень с пустыми глазами. Живой дым, напоминающий сплетение тентаклей. Недостижимые шедевры, не только на фоне чикокерской мазни, но даже на фоне тех, кто считался местной граффити-элитой. Среди петрозаводских райтеров Вортекс слыл легендой. Общался только в виртуале, в тематических группах, работал один, фестивалей и общих сходок избегал. Лицо не палил в принципе, даже своим. Называл себя последним сатанистом, говорил, что использует собственную кровь, когда нужно добавить красного, и всегда – всегда! – рисовал только Тьму.

– Охренеть! Верняк, Риня! А я, блин, уже всю голову сломал! Думаешь, реально он?

– Хэ-зэ… Но похоже, факт. – Риня пожал плечами. – Это в принципе многое объясняет. Вортекс уже года три онлайн не был. Дорисовался, психопат долбаный…

От понимания, почему Вортекс уже несколько лет не выходил в Сеть, стало неуютно. Мишка поймал себя на том, что с опаской поглядывает в темноту, окружившую остановку, точно вражеские войска неприступный форт. Риня тоже заметно ерзал, втягивал голову в плечи. К счастью, вскоре подъехал троллейбус, и ребята торопливо спрятались в его железном чреве.

– А ты чего? – удивленно спросил Риня. – Тебе же на «единичке» через весь город пилить?

– Да ломово ждать, – отмахнулся Мишка.

Он надеялся, что Риня не услышит, как дрожит его голос.

* * *

Дома паника отступила. Мать устроила нагоняй за позднее возвращение. Попутно влетело за невыученные уроки, немытую посуду и разбросанные вещи. В общем, порожденный Вортексом уродец отступил на задний план. Но не ушел совсем.

Поздний ужин падал в желудок, чай приятно пах лимоном и сливами, негромко бубнили телевизор и мама, а где-то в подкорке ворочался щетинистый костлявый упырь. Ночь окружила дом, припав влажным лицом к окнам, Мишка видел, как ее тяжелое дыхание оседает на стеклах за тонким тюлем. Где-то там, во мраке, обитал черный как сажа кошмар, слившийся с темнотой, которая его породила.

Чтобы мать отстала, Мишка для виду полистал какой-то учебник. Ну какое, к черту, домашнее задание в восьмом классе?! Ничего не помогало. Ожившее граффити не шло из головы. Мишка перестал сопротивляться, отложил учебник и зашел в Интернет. В закрытой группе петрозаводских райтеров шло бурное обсуждение рисунка. Качество у фотки было отвратительным, но под темой уже собралось почти две сотни комментариев. В основном на тему: «Вортекс это, или кто-то так умело байтит».

Кифир: вы гонити вортекс вечно ужасы рисавал а этот няшный даже

Mayka: Киф, не тупи. Это его стиль. У нас так никто больше не умеет. Ты так и за сто лет не научишься, точно!

Юнк: Ничего себе, няшный! Мы точно на один рисунок смотрим?!

ПашаКофе: Шикарный кусок! Вортекс стопрэ!

Dickie: Майка верно говорит, это Вортекс. Обрати внимание, как шикарно скинни-кэпы использует. И цветовая гамма его. Точно он.

Кифир: майка, иди в пень, афца!

Earl: Тут бы знать, когда кусок нарисован. Может ему три года, или сколько там Вортекс не появлялся? Риня а где эта стенка? Что-то пейзаж не узнаю…

Rinya_one: ага щас я тебе при всех такое место запалю!

Такая скрытность была не в характере Рини, и Мишка немного приободрился. Может, действительно не сдаст. Тогда, даже с уродцем в соседях, можно будет покрасить вдоволь. Обсуждение скатилось к флуду, дочитывать Мишка не стал. Отмотал к началу темы, кликнул, выводя фотографию на весь экран.

Нет. Даже будь фото лучшего качества, такое он ни за что не поставил бы на рабочий стол. Еж притаился в темноте, хищно растопырив когти. Чуть размытый из-за плохой резкости, от этого он казался живым даже в двухмерном исполнении. А может, виной всему монитор, исказивший первоначальную картинку. Мишке казалось, что поза Ежа немного изменилась. И пятен на когтях раньше было поменьше. И глаза… эти жуткие глаза… гипнотизирующие голодной красной пустотой…

Неожиданный хлопок двери подбросил Мишку в воздух. В проеме стояла мать, всем своим видом излучая недовольство высшей степени. Мишкино сердце глухо отдавалось в барабанных перепонках, так что он не сразу понял, что от него хотят. Мать же, от его несвоевременной глухоты, рассердилась еще больше.

– Посуду. Мыть. Живо!

От ее тона вяли цветы и бежали мурашки по коже. Поспешно подскочив с кресла, Мишка отправился на кухню. Там, склонившись над грязными тарелками, он спиной принимал справедливые упреки до тех пор, пока мама не утомилась.

– В гроб мать загонишь гульками своими, – устало вздохнула она. – Все, дуй отсюда, я подымлю немного.

Она демонстративно приоткрыла оконную створку, впуская в кухню прохладный вечерний воздух. Темнота осталась снаружи, лениво покачиваясь у самой кромки света. Вид ее навевал тревогу. Мишка поспешил вернуться в свою комнату. На пороге замешкался, решая, не поделиться ли с матерью своими проблемами. Он даже замер вполоборота, так, чтобы видеть худую мамину спину в поношенной домашней футболке. Над растянутым воротом качался неаккуратный пучок плохо выкрашенных волос. Одной рукой мама сбивала пепел с сигареты, другой задумчиво перебирала выбившуюся из пучка прядь. В щель между створками форточки выплывал молочный дым.

В это мгновение Мишка ощутил такую щемящую нежность, что защипало в носу. Он тут же безжалостно задавил секундную слабость. Только его проблем матери сейчас не хватало! Он резко развернулся и застыл, так и не переступив порог. Лицом к лицу столкнувшись с Ежом.

Стоя на расстоянии вытянутой руки, тот смотрел на мальчика немигающими красными глазами. Стараясь не дышать, Мишка отступил на полшага. Уродец остался на месте. Длинные иголки с его спины в районе крестца складывались в черную закрученную змею, внатяжку повисшую над полом. Мишке не требовалось заглядывать в комнату, чтобы узнать, что другой конец ее уходит в монитор, а оттуда в черный подвал на заброшенном заводе.

Какая-то пара сантиметров до разорванного горла. Пара сантиметров и пара секунд. У Мишки подкосились ноги. Пытаясь удержаться, он схватился за стену. За спиной раздался шум воды – мама набирала чайник. Чиркнула зажигалка, тихонько загудел газ. У соседей этажом ниже громко заработал телевизор. Почему-то все это не делало Ежа менее реальным. Он был здесь. Сейчас. И зубы его были в крови.

Тихонько клацая когтями по ламинату, Еж отступил назад, точно приглашая Мишку войти. Мишка впервые рассмотрел его целиком, сразу заметив изменения. Впалый живот уродца безобразно раздулся, в уголке тонкогубой пасти запеклась багровая клякса. Колени Мишки затряслись, когда он понял, что случилось: Еж насытился. Возможно, впервые с тех пор, как его создатель завершил последний штрих, невольно впуская эту тварь в наш мир.

В глубине комнаты Еж опустился на четвереньки, по-собачьи закружился вокруг себя. Мишка не верил глазам – чудовище устраивалось на ночлег. Костлявые передние лапы легли крест-накрест, сверху их придавила колючая морда. Две красные точки, лишенные век, неотрывно следили за Мишкой. Невозможно было сказать, спят они или бодрствуют.

Мысли лихорадочно метались в Мишкиной голове. Нужно было что-то делать, и делать быстро. Если все время торчать в коридоре, мама не поймет. А говорить ей правду нельзя ни в коем случае. Взрослый человек нипочем не поверит в оживший рисунок, непременно захочет проверить сам. О том, что будет, если мать зайдет в комнату со спящим Ежом, Мишка даже думать не хотел.

Он с опаской прикрыл дверь. В холодном поту, на подгибающихся ногах прошел в ванную так, чтобы заметила мама. Включил воду, вывернув краны на полную. Только бы мама не вздумала войти в комнату, думал Мишка, лихорадочно терзая клавиатуру телефона. Только бы не решила прибраться или еще чего-нибудь.

Михась: Риня, выходи на связь! Фотку с уродом надо удалить, быстро! Он здесь, у меня в комнате! Пожалуйста, удали фотку!

Написал и отправил без всякой надежды. Плотно набитое брюхо Ежа оставляло Рине мало шансов. Мишка старательно гнал от себя картинки, в которых Риня лежал на пропитанном кровью ковре, зияя пустым вспоротым животом, обглоданный, безглазый… Но картинки уходить не желали. Логика была неумолима. Еж неспроста пришел именно к тебе, говорила она. Только двое знали о тайне последнего граффити Вортекса. Теперь, похоже, только один.

Мишка продублировал сообщение по СМС, отправил в личку в чате, во всех соцсетях, где они с Риней числились друзьями. Тишина в ответ. В отчаянии Мишка решился на крайние меры. С замирающим сердцем он набрал номер Рини и стал слушать протяжные гудки. Если телефон не ответит, значит…

Но телефон ответил. Правда, незнакомым голосом, испуганным и тонким.

– Риня? – удивился Мишка. – Риня, это ты?

– Это Гоша, – всхлипнула трубка.

Младший брат Рини, вспомнил Мишка. Гоша в свои восемь лет во многом умнее старшего братца. Это обнадеживало и пугало одновременно.

– Гошка, а Риню позови?

– Не могу, – трубка уже едва не плакала. – Он у себя в комнате заперся и не отвечает. Мама с папой в гости ушли, а он молчит. Только пугает меня, придурок тупой…

– Как пугает? – Мишка присел на край ванной, ватные ноги отказывались держать тело.

– Ходит там, вещи роняет, чавкает чем-то, а когда я его зову, к двери подходит и скребется. Я бою-у-у-у-у-у…

Не выдержав, Гоша все же разревелся.

– Тише, тише, малой, успокойся! Не ной, – затараторил Мишка. – Успокойся, сейчас все решим. Мы ему еще потом подзатыльников навешаем, ага?!

– А-а-ага! – шмыгнул носом Гоша.

– Слушай, а телефон у тебя откуда?

– Риня его в кухне бросил. – Гоша еще всхлипывал, но уже не ревел в голос.

– Так… так… так… – задумчиво бормотал Мишка. Мысль, лихорадочно проталкивающаяся среди сонма других, потихоньку оформлялась во что-то конкретное. – Слушай, а ты в его «Контакт» можешь с телефона зайти?

– Конечно, – уже увереннее, даже как будто чуточку обиженно ответил Гоша. – Этот придурок пароль в память вбил.

– Малой! – Мишка едва не заорал от радости, но тут же собрался и хитро предложил: – Слушай, малой, а че ты теряешься?! Хочешь Рине падлу устроить?

– Ага! – с готовностью выпалил Гошка.

– Риня сегодня в райтерскую группу залил одну фотку, там такое граффити с уродцем… кучу комментов собрал. Удали ее, Риню там сразу все зачмырят.

– Почему? – наивно спросил Гоша.

– Потому что третья заповедь интернетов – трешь и банишь, значит, пидарас! – уверенно ответил Мишка. – Только ты это, малой… фотку не открывай, сразу тему сноси, понял? Не открывай, просто удали. Совсем.

Мишкины слова подействовали как надо. Гоша злодейски захихикал, предвкушая месть старшему брату. Испуга в голосе как не бывало.

– Фотку удалишь – телефон брось, чтобы он не допер, что это ты. Ну и это… в комнату к Рине не ломись. Лучше где-нибудь на кухне посиди, дождись предков. Все понял? А теперь давай быстро!

Мишка нажал отбой. Неторопливо завернул краны, вытер вспотевшее лицо свежим полотенцем. Сколько нужно времени, чтобы удалить фотографию из Сети? Десять секунд на все про все? Пятнадцать? Мысленно считая от шестидесяти к нолю, Мишка вышел из ванной, пересек коридор и встал напротив двери в свою спальню. В гостиной телевизор разговаривал голосом вечернего телеведущего. Мама поддерживала его негромким смехом.

…три, два, один. Мишка выдохнул и распахнул двери. В комнате никого не было. Лишь едва заметные грязные следы на ламинате. Не доверяя себе, Мишка вышел с телефона в Сеть. В группе «Райтеры-Птз» царило молчание. Фотография исчезла вместе с бурным обсуждением. Лишь на стенке висел одинокий крик души:

Mayka: ей! Верните кусок, волки!

Входить в собственную комнату было до одури страшно. Но все же Мишка робкими шагами, готовый выскочить обратно в любой момент, добрался до компьютера. На всякий случай обследовал каждый уголок комнаты, даже под кровать заглянул. Пусто. Будто не было здесь никакого Ежа.

Мишка с облегчением упал в кресло. Громко-громко выдохнул, унимая бешено колотящееся сердце. Только сейчас он понял, что в недалеком будущем ему предстоит разговор со следователями. Странные сообщения, которыми он засыпал Ринины аккаунты, наверняка вызовут подозрения. Но эта мысль сейчас казалась такой мелкой, недостойной внимания, что Мишка выбросил ее из головы. Как говорит мама, проблемы надо решать по мере их поступления.

Пытаясь прийти в себя, Мишка бездумно скролил новостную ленту: котики, голые девки, аниме, еда и селфи-самострелы, посты и репосты, лайки и комменты. Бессмысленная информация, не задерживаясь в голове надолго, летела мимо, вместе с собой выдирая кусочки темных воспоминаний. Именно этого сейчас хотелось Мишке: стереть, сгладить кошмар, так нахально вторгшийся в его жизнь. Уже через полчаса Мишка начал всерьез задумываться, а не привиделось ли ему это? И только взгляд, брошенный на затоптанный Ежом пол, напоминал – нет, не привиделось.

Телевизор в зале давно перешел на шепот. Заскрипел старый диван, это мама легла спать. А Мишка все крутил и крутил ленту новостей. Он думал о том, что надо бы еще раз выбраться в заброшенный двор и закрасить то дьявольское граффити. Из баллончика, ясно-понятно, не выйдет, а вот если презики краской наполнить да разбомбить, это и с дистанции можно. Да, пожалуй, действовать придется именно так, подумал Мишка. Только краску надо будет взять белую. Обязательно белую.

Что-то неуловимо знакомое царапнуло ему глаз. Раньше, чем Мишка успел осознать, палец щелкнул мышкой, раскрывая во весь экран фотографию… ту самую фотографию, что меньше часа назад удалил мелкий Гошка. Еж на ней стоял пригнувшись, готовый к прыжку. Его красные глазки с голодным упрямством сверлили Мишку, который вжался в кресло, пытаясь стать маленьким, незаметным как букашка… Парализованный иррациональным страхом, Мишка сидел, не в силах закрыть новость.

«Петрозаводск и Карелия»: Граффити – это хулиганство и вандализм, но иногда и среди уличных рисунков встречаются настоящие шедевры!

И три сотни лайков. И сотни полторы репостов. Широко раскрытыми от ужаса глазами Мишка смотрел на тех, кто поделился новостью, пустив смертоносное фото гулять по Интернету.

«Карелия, 21 век». Двадцать шесть тысяч подписчиков.

«Губерния Дейли». Тридцать пять тысяч подписчиков.

«Подслушано в ПТЗ». Тридцать одна тысяча подписчиков.

«Объявления. Карелия», «Молодежь Петрозаводска», «Петрозаводск сегодня»… Десятка три разнообразных групп с тысячами подписчиков, добровольно открывших свои мониторы черному колючему злу.

Мишка всхлипнул и только сейчас понял, что плачет. От испуга, от жалости к себе, от несправедливости происходящего. Он не заметил, когда стена на фотографии опустела. Лишь почувствовал на шее горячее дыхание.

За его спиной негромко фыркнул Еж.

* * *

К утру кто-то утащил фотографию в паблик «Лепры». Полтора миллиона подписчиков…

Вольк

В первом часу ночи Сережка внезапно проснулся и заплакал, вырывая Катю из тревожной дремы. Вообще-то, для двух лет он был спокойным ребенком, даже чересчур, как желчно замечала свекровь. Ложился в девять, без капризов, спал как убитый до самого утра. А сегодня проснулся и заревел, горько и жалостливо. Катю точно пружиной подкинуло – выпрыгнула из нагретой постели, подхватила сына на руки, закружилась по комнате, нашептывая в горячее ушко:

– А-а-а… А-а-а… Ты чего, мой хороший? Спи давай, спи-засыпай…

Но было поздно. Вторя брату, захныкал пятимесячный Женька. Заерзал, раскачивая люльку, закряхтел и разразился обиженным ревом. С детьми на руках, превозмогая боль в сорванной спине, Катя метнулась на кухню. Малявки самозабвенно ревели, пока не щелкнул выключатель, заливая кухню тусклым светом. Женька, сморщившись, как слива, сразу угомонился, только хлопал заспанными глазами. А Сережка еще долго всхлипывал, цеплялся за Катину шею. Лишь после долгих уговоров, успокоенный ласковым голосом матери, он позволил усадить себя на стул. Но и там шмыгал носом, размазывал по лицу прозрачные сопли, то и дело мелко вздрагивая.

Катя поставила на плиту чайник, зажгла газ, привычно насыпала в бутылочку три ложки сухой молочной смеси. Через десять минут Женька жадно причмокивал теплым питанием в люльке, а Сережка повис у матери на шее. Только тогда Катя перевернула лежащий на столе мобильник. Стрелки электронного циферблата указывали на полпервого.

Полпервого. А Юры все еще нет дома.

От обиды сдавило грудь, защипало глаза. Катя стиснула зубы, загоняя бессильные слезы обратно. Как и на прошлой неделе. И на позапрошлой. Как все минувшие полгода. Когда обида улеглась, оставив легкий зуд в переносице, Катя присела на стул, примостив дрожащего сына на коленях.

– Что случилось, маленький? Что-то плохое приснилось?

Сережка больше не плакал. Сидел тихонько как мышка. Руки сложены на коленях, стеклянные глаза невидяще смотрят в одну точку.

– Вольк.

С царапающим хрипом слово пролезло сквозь пересохшее детское горло. Катя поежилась – голос у сына был какой-то чужой, каркающий.

– Вольк, – повторил Сережка и, выпучив глаза, раскинул тонкие ручонки вширь. – Басо-о-ой вольк! Отакооой!

Лепет ребенка для матери понятнее гладкой речи телевизионного диктора. Катя перевела не задумываясь и тут же поняла, где сын мог увидеть «басо-о-ого волька». На прошлых выходных Юрка, против обыкновения, остался дома. Возился с сыновьями, играл в «лошадку», книжки читал, совсем как раньше. Даже сам разводил молочную смесь для маленького Женьки. А вечером они с Сережкой в обнимку смотрели мультики перед сном. Катя толком не помнила, но был там один как раз про «басооого волька» с чудны`м именем. Каждый раз, когда мультяшная зверюга появлялась в кадре, зловеще рыча и щелкая челюстями, Сережка замирал, отчаянно вцепившись в отца. А тот, глядя на сына, громко хохотал и прятал его лицо у себя на груди.

– Ну, ерунда какая! – Катя ободряюще улыбнулась. – Нет здесь никакого волка.

Сережка шмыгнул носом, выжидающе глядя на мать.

– А если он к нам придет, – добавила та с готовностью, – мы его веником прогоним! Вот так!

Скорчив комично-серьезную физиономию, она показала, как будет гонять волка веником. Сережка, не выдержав, заливисто засмеялся.

– Тише-тише! – Катя приложила палец к губам. – Женька спит уже, наверное, давай-ка и мы тихонечко спать пойдем, ладно?

Послушно кивнув, Сережка оплел мать руками и ногами, как маленькая панда. Протестующе хрустнул позвоночник, и Катя понесла сына обратно в спальню. Темнота комнаты кисло пахла подгузниками. Маленький Женька давным-давно сопел, прилипнув губами к опустевшей бутылочке.

Уложив Сережку, Катя присела на край кровати. Сын сдался на удивление быстро, свернулся клубком, уткнулся в подушку и заснул, но она еще долго сидела, перебирая его мягкие волосы. Не было ни злости, ни обиды, даже плакать совсем расхотелось. Осталась лишь усталость, серая и тяжелая, как бетонный блок.

Прикрыв дверь в детскую, Катя погасила свет в коридоре. Ощупью добралась до дивана, залезла под одеяло и свернулась в позе эмбриона, подтянув колени едва не к подбородку, совсем как испуганный Сережка. Хотелось заснуть крепко-крепко и проспать до весны, когда тепло войдет если не в сердце, то хотя бы в тело. С мыслью о том, что давно пора подать на развод, забрать детей, переехать к маме, она так и не успела заснуть.

В дверь постучали.

Вернее, тяжеленная стальная дверь содрогнулась от грохота, точно ее выносили тараном штурмующие замок войска. В полудреме Катя набросила халат и, шлепая босыми ногами по полу, побежала в коридор. Там замерла, пытаясь сообразить, где она и что нужно делать. В дверь снова заколотили, остервенело, нетерпеливо. В детской недовольно заканючил во сне Женька. Прильнув к дверному глазку, Катя напряженно вгляделась в темноту, пытаясь разобрать хоть что-то. Лампочка в коридоре перегорела уже неделю назад, но менять ее никто из соседей не торопился.

– Кто там?! – негромко спросила Катя, стараясь унять трусливую дрожь.

Неизвестный ночной гость напугал ее так, что шевелились волосы на затылке. Это не Юрка, точно. Юрка, даже пьяный, никогда не позволит себе разбудить детей.

– Кто та…

Темнота напротив глазка сгустилась и рявкнула перебивая:

– Открывай, сука!

– Вы с ума сошли! – забормотала она. – Вы куда стучите?! Вы знаете, который час?! У меня здесь дети спят! Уходите, а то полицию вызову!

– Открывай, я сказал! – хриплый голос излучал явную, почти осязаемую угрозу. – Открывай, коза тупая! Если я открою – хуже будет!

Ночной гость забарабанил в дверь с новой силой. «Здоровый… – отрешенно подумала Катя. – Вон как дверь ходуном ходит. И высокий, зараза, стучит выше глазка…» Она быстро перебрала в уме всех соседей, кто мог по пьяной лавочке ошибиться дверью. Кеша из семнадцатой – тощий незлобивый алкаш, пенсионер Кузьма Федорович, из двадцать второй, вчера уехал на охоту, а остальные соседи мужского пола не вышли ни статью, ни ростом.

– Открывай, коза драная! – заревело по ту сторону двери.

По пустому коридору запрыгало рассерженное эхо. От грохота в конце концов проснулись дети. Громко и недовольно заплакал Женька. Почти сразу раздался испуганный голос Сережки:

– Мама! Мам?!

Чувствуя, как начинает сатанеть, Катя прижалась к двери и выкрикнула злобно:

– Все, козлина, допрыгался! Я ментов вызываю!

– Козе-о-ол? – удивленно протянул хриплый голос. – Я – козел?!

Круто развернувшись, Катя бросилась в детскую, успокаивать сыновей. Вслед ей летел утробный смех, грохот ударов и что-то еще… Катя прислушалась и не поверила своим ушам – незнакомец пел, неумело, грубо, отчаянно фальшивя:

Козлятушки, р-р-ребятушки,

отопр-р-ритеся, отвор-р-ритеся!

Ваша мать пр-р-ришла, молочка принесла-а-а!

Подхватив детей на руки, Катя заметалась по дому в поисках телефона. Металлический грохот гонялся за ней по пятам, мешая сосредоточиться. Извиваясь, как червяк на крючке, Женька ревел, так сильно запрокидывая голову, что казалось, она вот-вот отвалится. Его старший брат, глотая слезы, теребил мать за руку.

– Вольк?! Мам?! Там вольк?! Вольк?! Мам?! Мам?!

Телефон обнаружился в кармане халата. Чувствуя, что еще немного, и она сама зайдется в такой истерике, что не унять и десятку психиатров, Катя закинула детей на кровать. Пальцы дрожали, с трудом справляясь с тугим кожаным чехлом. Пришлось прикрикнуть на Сережку, чтобы он помолчал хоть минутку. Тот, конечно же, разревелся еще сильнее. Предоставив детей самим себе, Катя отошла к окну, на ходу набирая номер дежурной части. На третьем гудке трубку сняли, и скучающий голос заученной скороговоркой выдал:

– Увэдэ-дежурный-Симонов…

– У меня тут какой-то пьяный урод двери ломает! – вместо «здравствуйте» выпалила Катя. – А у меня дети! Я ему сказала, чтобы он прекратил, что мили… что полицию вызову, а он…

– Прямо сейчас? – уточнил голос.

– А? Что?

– Прямо сейчас двери ломает?

Прислушавшись, Катя с удивлением поняла, что в прихожей стоит абсолютная тишина. Раньше за ревом сыновей этого не было слышно, но сейчас… и почему-то от этого кажущегося спокойствия Кате стало не по себе. Пришло понимание, что входная дверь открыта и незнакомец уже здесь, в квартире, а у нее в руках только бесполезная телефонная трубка…

– Алло-о? Я спрашиваю, прямо сейчас двери ломает или нет?

– Нет, – глухо ответила Катя. – Сейчас – нет.

Надо было закричать. Заорать так, чтобы услышали даже на улице. Может, хоть соседи выйдут, хотя, конечно, маловероятно, раз уж не появились, пока ей выбивали двери. Трубка что-то монотонно бубнила про нехватку людей, про большое количество вызовов. Раз нет прямой угрозы, привычно вещал дежурный, то и выезжать смысла нет. Но если хулиган вернется, то он непременно отправит за ним наряд. Катя плохо понимала, о чем говорит уставший голос ночного дежурного. Взгляд ее притягивал ведущий в коридор дверной проем, заполненный темнотой и тишиной. Ей хотелось завизжать, что уже поздно, и он здесь, и что приехавший наряд найдет лишь три обезображенных тела, но вместо этого она автоматически повторила за дежурным «Всего доброго» и нажала отбой.

Сережка размазывал слезы по лицу. Женька перевернулся на живот, опасно подкатившись к краю дивана. Дети уже не просто плакали – рыдали взахлеб. Но Катю занимала только крадущаяся из коридора тишина. Жуткая, угрожающая, она напоминала хищника, сидящего в засаде. Подойди ближе, говорила она, проверь, все ли в порядке, я подожду…

Сомнамбулой Катя двинулась вперед. Подсвеченный дисплеем телефона, коридор наполнился колышущимися тенями. Детский плач остался за спиной, притих, стал глуше, будто его придавили подушкой. Спереди, налипая на лицо тонкой паутиной, стелилась тишина. Катя пыталась убедить себя, что дрожь, покрывающая тело гусиной кожей, – это от холода, но понимала, что врать себе бесполезно. Она отчаянно трусила.

Щелчок выключателя разогнал тьму. Как живое существо, она втянула обожженные щупальца в лишенные света комнаты. Кроме самой Кати, в коридоре оказались шкаф для верхней одежды да тумбочка для обуви. Дверь надежно закрыта, ночной дебошир убежал, не желая провести ночь в «обезьяннике». От облегчения подкосились ноги, и опустошенная Катя сползла по стене. Несколько минут ей понадобилось, чтобы прийти в себя и вернуться к детям.

Спустя полчаса Катя вновь сидела в детской, пропуская сквозь пальцы Сережкины вихры. Острый приступ дежавю вцепился и не отпускал – подсознательно Катя ждала, что вот сейчас, с минуты на минуту вновь раздастся громкий требовательный стук и заплачут дети. Но старая хрущевка, окутанная сонным спокойствием, мирно дремала в унисон со своими жильцами. Выйдя в коридор, Катя долго смотрела на дверь, не в силах понять, чего она так перепугалась. Обшитый рейками лист металла, на массивных петлях, – такой из гаубицы не пробьешь, не то что кулаком. Так почему же?

Подойдя к двери вплотную, она встала как вкопанная, не в силах заставить себя сдвинуть заслонку глазка. Что-то внутри нее противилось, кричало панически: не делай, не делай, бога ради! он все еще стоит там, в темноте! он почует тебя, он увидит свет! не делай! не-от-све-чи-вай! Потянувшиеся было к глазку пальцы отдернулись.

Внутренний голос, другой, не трусливой, а смелой Кати ругался – ты же взрослая женщина, возьми себя в руки! Она действительно обняла себя, будто пытаясь согреться. А потом, найдя наконец компромисс, нагнулась, приложив ухо к лакированному дереву чуть повыше замка.

Сначала было тихо. Затем напрягшийся слух уловил обычные звуки, которыми живет всякое немолодое здание. Ничего странного или опасного. Скрип перекрытий да завывание сквозняков в оконных рамах перебивало лишь Катино сиплое шумное дыхание. Горячее, жадное, оно сочилось голодной слюной и…

Зажав рот рукой, Катя отпрянула. Это не ее, вовсе не ее дыхание! Кто-то действительно стоит там, в темноте…выжидая, когда глупая маленькая Катя откроет дверь и высунет свою глупую маленькую головку в коридор, чтобы посмотреть, не ушел ли вольк, вольк, страшный вольк, страшный серый вольк… Скрипнула половица под ногой, и тотчас же в ответ из-за двери донеслось гортанное клокотание. По бетонному полу зацокали… когти? Этот урод что, собаку в подъезд приволок?

С бешено колотящимся сердцем Катерина пошла на кухню. Значит, этот подонок не ушел. Сидит там, на ступеньках, пускает пьяные слюни, сопит, как паровой катер. Может, он заснул? А как же собака? В нерешительности Катя пролистала «горячий список» телефонных номеров. Полиция, скорая, спасатели, аварийная служба, Юрка… Юрка. Палец ткнул кнопку набора раньше, чем разум попытался его остановить. Сгорая от стыда, мысленно ругая себя на чем свет стоит, Катя приложила трубку к уху, с надеждой вслушиваясь в далекие безразличные гудки.

– Да? – недовольно проворчал заспанный голос.

Он спал. Третий час ночи, и он, конечно же, спал. Не дома. От обиды защипало в носу и затряслась нижняя губа. Все это разом смыло одну мысль, назойливой мухой жужжащую где-то в подкорке. Не дающую покоя мысль о том, что тот, кто рычал за дверью, был гораздо, гораздо выше даже очень крупной собаки.

– Говорить будем или в трубку сопеть? – в последние месяцы, общаясь с женой, Юра терял терпение в считаные секунды.

– Юрочка, Юрка… – Обида и страх, объединившись, взяли верх над самоконтролем, выплеснулись наружу горьким плачем. – Ю-ур-ка-а-а…

– Хорош сопли жевать! Что случилось?!

Он старался говорить строго, но Катя чувствовала, слышала – муж волнуется. Переживает. Может, не из-за нее, но уж из-за детей точно. Как плотину прорвало, Катя вывалила на него весь накопившийся ужас, все бессонные ночи, всю недоласканность и недолюбленность. Сквозь слезы она жаловалась на неугомонных, сводящих с ума детей, на бессонницу, на одиночество, на пьяного психа, пытавшегося выломать дверь, на крепнущее желание напиться в стельку… А Юрка слушал не перебивая, лишь изредка вставляя неловкие извинения.

– Так, тихо, тихо, спокойно, – сказал Юра. – Он ушел? Где он сейчас?

– Ушел. – Катя трубно высморкалась в кухонное полотенце. – Не знаю. В дверь не долбит больше, но мне кажется, что он там, в подъезде. С собакой.

– С какой собакой?

– Откуда я знаю? – огрызнулась Катя. – С большой. Сидит там, рычит, я слышала.

Она помолчала, а потом выпалила жалобно:

– Юр, приезжай скорее! Я так устала, так перепугалась… я у тебя такая трусиха, да?

От этого попрошайничества Катя ощущала себя премерзко, но все же как хотелось услышать до боли родное: «Да, ты у меня…» У меня…

– Сейчас, такси вызову, – буркнул Юра. – Минут через пятнадцать – двадцать жди…

– Жду, – прошептала Катя.

Муж повесил трубку. Но еще до того, как палец его нажал на кнопку, Катя успела услышать заспанный женский голос:

– Опять твоя истеричка?

Вся кажущаяся связь пропала в мгновение ока. Ничего уже у них не склеится, ничего не станет как прежде. Но хотя бы плакать расхотелось. В этой квартире без того пролилось слишком много слез – детских, женских, обидных, злых, усталых. Катя чувствовала себя облитой отборными помоями. Нестерпимо захотелось помыться, встать под обжигающий душ и мочалкой содрать эту мерзость.

Катя прошлепала в ванную, на ходу скидывая халат, стягивая ночную рубашку и трусики. Перед тем как закрыть дверь, обернулась, разглядывая короткую дорожку из снятой одежды, будто кто-то срывал ее в приступе необузданной страсти. Но нет, страсти в этом доме не было уже очень-очень давно. Стараясь не смотреть на себя в зеркало, Катя шагнула в ванну. Задернув шторку, вывернула краны на максимум и села, обхватив колени руками. Так и сидела, среди воды и пара, подставив спину колючим струям. Она начисто забыла о времени. Даже вздрогнула от испуга, услышав щелчок замка в коридоре. Ворвавшийся в квартиру сквозняк мягко толкнул душевую шторку, словно кто-то провел по ней рукой с другой стороны.

Катя встала, выпрямляясь во весь рост. Тугие струи переползли со спины на затылок. Икры закололо. Сколько же она так просидела? Юрка сказал, минут через двадцать… Выключив воду, Катя ступила на холодный кафель. Наскоро вытерла голову, вышла в коридор, на ходу обматываясь полотенцем.

Красная куртка мужа висела на ручке шкафа. Катя со вздохом перевесила ее внутрь. Мимоходом обратила внимание на свежее пятно, огромной темной кляксой расплывшееся возле ворота. Стошнило Юрку, что ли? Голос, кажется, трезвый был. Хотя пойди там разбери по двум предложениям. Катя осмотрелась, ища обувь. Ботинок нигде не было. Зато были грязные следы, ведущие в спальню. Точно, пьяный.

Скривившись, Катя вернулась в ванную за половой тряпкой и быстро смахнула грязь с линолеума. Вымыла руки, натянула свежее белье. На минутку задумалась, не лечь ли сегодня рядом с Сережкой, но быстро отбросила эту мысль. Место жены – подле мужа, любила говаривать зануда-свекровь. Да и не выспаться нормально на крохотной полуторке, рядом с беспокойным ребенком.

Выключив свет, Катя пару секунд постояла, выжидая, пока привыкнут глаза. В комнате было светлее, чем в коридоре. Уличные фонари посылали в окна рассеянный желтоватый свет. Юрка лежал на диване, закутавшись в одеяло. То ли действительно спал, то ли прикидывался. Катя присела рядом, впервые за бесконечно долгую ночь почувствовав себя спокойно. Муж рядом, большой и сильный, с ним ничего не страшно. Вздумай кто барабанить в дверь, выйдет и руки переломает! На мгновение все обиды отошли на задний план, смытые благодарной нежностью. Неожиданно для себя Катя протянула руку и погладила любимую взъерошенную голову.

Пальцы наткнулись на что-то жесткое, неправильной треугольной формы. Грубые волоски кольнули подушечки. Лежащая фигура приподнялась, сбрасывая с себя задрожавшую Катину руку. Темный силуэт все поднимался и поднимался, заслоняя собой окно. Одеяло скользнуло на пол, остро запахло псиной и гнилым мясом.

– Ну давай, – негромко прохрипела темнота, – спроси, почему у меня такие большие зубы?..

Родительский день

– А где печенье?! Люсенька, ты взяла печенье? Я специально с вечера целый кулек на столе оставила!

Несмотря на пристегнутый ремень безопасности, Ираида Павловна повернулась в кресле едва ли не на сто восемьдесят градусов. Женщиной она была не крупной, в свой без двух лет полтинник сохранившей практически девичью фигурку, поэтому трюк этот дался ей без особого труда. Люся, глядя на метания матери, страдальчески закатила густо подведенные фиолетовыми тенями глаза и усталым механическим тоном ответила:

– Да, мама. Я взяла это долбаное печенье. – И в доказательство демонстративно потрясла перед остреньким носом Ираиды Павловны кульком, набитым коричневыми лепешками «овсянок».

– Мама, а Люся ругается! – хихикнув в кулачок, поспешил заложить сестру шестилетний Коленька.

– Не выражайся при ребенке, – не отрываясь от дороги, одернул дочь Михаил Матвеевич. Ночью по всей области прошел сильнейший ливень, и глава семейства вел машину предельно аккуратно.

– А конфеты?! Конфеты-то где?! – заполошно причитала Ираида Павловна.

– Не мельтеши, мать. В бардачке твои конфеты. Я их туда еще утром положил, знал, что ты забудешь.

Михаил Матвеевич даже в этом бедламе умудрялся оставаться невозмутимым, спокойным и собранным. Обхватив широкими грубыми ладонями руль, плотно обмотанный синей изолентой, он уверенно вел старенькую «Волгу» по разбитой, точно после бомбежки, загородной дороге. С виду машина была ведро ведром, но хозяина своего, водителя-механика с тридцатилетним стажем, слушалась беспрекословно. Зеленый рыдван гладенько вписывался даже в самый малый зазор, возникающий в плотном потоке автомобилей, таких же, как семейство Лехтинен, «умников», решивших «выехать пораньше, пока на трассе никого нет».

На этом семейном празднике жизни Юрка Кашин чувствовал себя пятым лишним. Поездка длилась всего каких-то двадцать минут, а он уже готов был выпрыгнуть на полном ходу на встречную полосу, только бы не слышать противного визгливого голоса мамы-Лехтинен и придурковатого смеха мелкого Кольки. С того самого момента, как, поддавшись Люсиным уговорам, Юрка позволил затащить себя в пахнущий хвойным дезодорантом и крепкими сигаретами салон, его не покидало ощущение, что он кочует с бродячим цирком.

– Господи, а термос-то мы забыли!

– В рюкзаке у меня твой долбаный термос.

– Не выражайся при ребенке!

– Мама, я хочу писяяяять!

– Мишенька, давайте остановимся, Коленьке пописать надо!

Михаил Матвеевич глухо ругнулся под нос, но все же остановил «Волгу» у обочины и, едва лишь супруга с сыном, спустившись по насыпи, скрылись в густом кустарнике, тоже покинул салон. Не обращая на сердитый крик дочери ни малейшего внимания, отец семейства принялся прямо с дороги отливать на выбеленный солнцем щебень. Ничуть не смущаясь проносящихся мимо машин, Лехтинен-старший активно вращал бедрами и даже напевал какой-то спортивный марш. Кажется, «Трус не играет в хоккей», но стопроцентно Юрка уверен не был. Закрытое окно вкупе с сомнительными вокальными данными Михаила Матвеевича искажали мелодию до неузнаваемости. К тому же отнести себя к знатокам советской спортивной песни Юра не мог при всем желании, потому что родился спустя три года после развала Союза.

В который раз уже Юрка мысленно ругал себя за то, что послушался Люсю и согласился сопровождать ее придурочное семейство. На словах все выглядело и впрямь неплохо: на пятнадцать минут съездить на кладбище, помянуть бабулю Лехтинен, а потом Михаил Матвеевич забросил бы их прямо к турбазе, где уже с утра жарят шашлыки и пьют пиво однокурсники. И не придется полчаса тащиться от автобусной остановки с набитым доверху рюкзаком. Но, как водится, гладко было на бумаге. Теперь же приходилось стоически терпеть суматошную Ираиду Павловну, беспрестанно жующего козявки Коленьку да тяжело наваливающуюся дневную духоту, от которой уже плохо спасали даже открытые окна.

Кладбище оказалось не просто старым, а по-настоящему древним. Начавшее свое существование несколько веков назад совсем крохотным погостом, за минувшее с той поры время оно разрослось и вытянулось, со свойственной смерти ненасытностью поглощая километры и километры холмов, оврагов, полян и густого елового леса. Точно некая мастерица вплела в местный ландшафт многочисленные кресты, создавая свой, непонятный постороннему взгляду, узор. Причем сделала это столь искусно, что Юрка далеко не сразу осознал, что за окнами уже некоторое время мелькают не только широколапые ели, но и старые деревянные кресты, многие из которых имели сверху дополнительные перекладины «домиком», делающие их похожими на гигантские кормушки для птиц.

Постепенно в пейзаж стали влезать гранитные и мраморные надгробия, более современные и потому привычные. Кладбище поделилось на участки, обнесенные символическими заборами из широких решеток и проржавевших цепей. Каждый покойник огородил свое последнее пристанище, стараясь даже после смерти урвать пару-тройку квадратных метров личной площади. Машина ехала уже несколько минут, а вереница крестов и памятников все тянулась и тянулась. Практически возле каждой могилы сидели люди – родственники и друзья, приехавшие помянуть близкого человека. Уже совсем скоро Кашину стало казаться, что жители всех окрестных городов и сел и даже, быть может, соседних областей вдруг одновременно решили отметить родительский день, собравшись на этом, самом огромном в мире, погосте. Потому что в их родном провинциальном городишке просто не могло быть такого количества народа.

– Жуть, правда?

Голос у Люси был мягким и неестественно тихим, но Юрка все равно подпрыгнул. Придавленный мрачным величием старинного кладбища, Кашин начисто забыл, что едет в машине не один. Тут же стало понятно, что уже некоторое время единственными звуками, нарушающими тишину автомобильного салона, было гудение двигателя да шелест шин по влажному асфальту. Заткнулся даже неугомонный Коленька.

– Каждый раз, когда сюда приезжаем, у меня просто мурашки по коже!

И хотя в машине стояла вязкая духота, Люся зябко обняла себя за плечи. Неожиданно для себя Юра понял, о чем она говорит. Не веря в разную чертовщину и мистику, считая призраков и зомби бабкиными сказками, он вдруг проникся Люсиным состоянием. Еле сдержался, чтобы не стряхнуть «мурашек», уже забравшихся под футболку и активно ползущих по позвоночнику, прямо к короткостриженому затылку. Так получилось, что к своим восемнадцати Кашин никогда не сталкивался со смертью и относился к ней с иронией. Однако сейчас шутить ему не хотелось абсолютно.

Между тем зеленая «Волга», свернув с основной дороги на разбитую грунтовку, принялась петлять между пологими холмами, поросшими елками, крестами и памятниками. Несмотря на то что народу здесь было поменьше, эта часть кладбища выглядела более «обжитой». Почти перестали попадаться сколоченные из бруса замшелые кресты, оградки блестели свежей краской, а насыпи могильных холмов радовали глаз геометрической правильностью. Прилипнув к стеклу носом, Юра с болезненным любопытством разглядывал гнетущую панораму, выхватывая из нее какие-то особенно колоритные моменты. Вот пожилая женщина в черном платке, перетягивающем седые кудри, аккуратно пристраивает искусственный венок возле угловатой плиты из белого мрамора. А вот целая компания молодых людей спортивного телосложения, сидя за столиком возле странного, напоминающего сюрреалистический цветок, памятника, разливает водку по пластиковым стаканам. А это…

Парализованный цепким иррациональным страхом, Юра застыл. Могильщик смотрел прямо на него. Тощий жилистый детина баскетбольного роста, закинув лопату на плечо, устало вытирал лоб свободной рукой. Юноша готов был поклясться, что он не просто провожает взглядом проезжающую мимо «Волгу», а пристально следит за ним, Кашиным. К счастью, машина вскорости перевалила за холм, оставив жутковатого могильщика позади. Юрка, внезапно сообразив, что все это время сидел не дыша, облегченно выпустил воздух из легких.

– Ну куда ты поехал-то! – всплеснула руками Ираида Павловна. – Здесь налево нужно было!

– Окстись, мать. На первой развилке направо, а потом уже налево все время.

Не сбавляя скорости, Михаил Матвеевич уверенно свернул на правую отворотку, рыжеющую по краям влажно блестящей глиной.

– Да как направо же?! Семь лет сюда ездим, а ты все не запомнишь! Налево, направо, направо, а затем опять влево!

– Цыц, говорю. Вот будешь за рулем, и езжай, куда хочешь. Тока сперва права получи, – тоном спокойным, но в то же время не оставляющим возможности для пререканий, обрубил глава семейства. – «Налево-направо-направо» – это в позапрошлом году было, – туманно и как-то невпопад закончил он.

Спорить с мужем Ираида Павловна не стала. Возмущенно-презрительно хмыкнув, она отвернулась к окну, демонстрируя непоколебимость своего мнения. Дальше Лехтинен-старший вел машину в полном молчании. Юрка, хотя его и тяготила тишина, нарушить ее не решился. Так, меся глиняную трассу резиновой обувкой, «Волга» проезжала поворот за поворотом. Стали попадаться встречные машины – отдавшие родителям долг, семьи торопились вернуться домой. К жизни.

После второго «налево» дорога выгнулась турецкой саблей, заставив Михаила Матвеевича сбросить скорость до пешеходной. На узком пути встречные машины едва могли разминуться, проходя впритирку друг к другу. Наконец грунтовка перестала вилять и ровной прямой линией побежала вперед, к невысокому холму, на котором… Юра вздрогнул и тряхнул головой, стараясь отогнать наваждение, но нет, зрение его не обманывало. У подножия холма, за который переваливала дорога, маячила длинная фигура могильщика. Того самого. Только лопата теперь не покоилась у него на плече, а была небрежно воткнута в насыпь свежевырытой земли…

– А, чтоб тебя, – с досадой ругнулся Михаил Матвеевич. – Такого кругаля дали…

И Кашина отпустило. Стало понятно, что нет здесь никакой мистики, просто неверно выбранный маршрут вернул их к исходной точке. Мама-Лехтинен не произнесла ни слова, но ее торжествующе вздернутые брови оказались куда как красноречивее. Поравнявшись с могильщиком, Михаил Матвеевич прижал машину к обочине, едва не зацепив крылом кованую оградку ближней могилы, и отстегнул ремень безопасности. Не глядя на супругу, бросил:

– Сейчас у аборигенов дорогу спросим…

Поспешно, словно боясь справедливых упреков жены, отец семейства выскочил наружу. Однако Ираида Павловна решила проявить великодушие, ограничилась довольной улыбкой в ссутулившуюся спину мужа.

Переждав, пока мимо проползет похожая на гигантского жука, заляпанная грязью «бэха», Михаил Матвеевич перебежал дорогу. За руку, как со старым знакомым, поздоровался с могильщиком. Достав из нагрудного кармана рубашки пачку сигарет, угостил аборигена и угостился сам. Следующие несколько минут прошли за активным обсуждением дальнейшего пути. Долговязый землекоп активно махал руками, видимо изображая нужные повороты, да настойчиво тыкал тлеющей сигаретой в сторону ближайшего холма. Михаил Матвеевич кивал соглашаясь. Его собеседник сплевывал под ноги, лениво скребя живот ногтями прямо через грязную майку-алкоголичку. К тому моменту, когда высмоленные почти до фильтра бычки полетели на землю, Юрка уже весь извелся. Вопреки всему, рациональное объяснение их возвращения не до конца развеяло ореол жути, окружавший тощагу-могильщика. Находиться с ним рядом было пыткой неменьшей, чем слушать нытье уставшего от дороги Коленьки. Все чудилось Юрке, что нет-нет да ощупает его липкий, изучающий взгляд. Каждый раз он пытался встретиться с землекопом глазами, и каждый раз неудачно. Верзила смотрел на дорогу, на Михаила Матвеевича, за горизонт, просто себе под ноги. Куда угодно, только не на Кашина. Однако ощущение слежки не проходило. Наконец Лехтинен-старший горячо потряс мосластую руку могильщика и быстро вернулся к машине. Плюхнувшись на сиденье, с места в карьер тронул машину. Даже пристегиваться не стал.

– Ну? – нетерпеливо спросила Ираида Павловна.

Михаил Матвеевич ответил жене торжествующим взглядом.

– Баранки гну! Лопухнулся я, что уж там… но и ты, мать, тоже…

В последовавшей за этим мешанине многочисленных «направо» и «налево» Кашин заблудился окончательно и бесповоротно. А Люськины родители увлеченно обсуждали дорогу, точно действительно были здесь впервые.

– Столько лет сюда мотаемся, а они все дорогу запомнить не могут, – шепнула Люся. – Теперь до самой могилы собачиться будут. Не обращай внимания…

Ее горячее дыхание странным образом разлилось по Юркиному телу, сделав его податливым и мягким, как подтаявший на солнце пластилин.

– Кладбище само по себе здоровенное, да еще и растет постоянно. Тут каждый год какие-то новые дороги появляются. Я сама, если честно, без предков бы нипочем бабушкину могилу не нашла. Извини, что все так затянулось…

Мягкие губы как бы невзначай коснулись Юркиного уха, и он поплыл. Кашин уже давно смирился с тем, что рядом с этой девчонкой полностью теряет волю к сопротивлению. Люсина ладошка украдкой принялась поглаживать его бедро, а у Юрки не было сил, чтобы даже просто попросить ее перестать. Иногда ему казалось, что он ловит в зеркале заднего вида отражение укоризненно поджатых губ Ираиды Павловны… но это было так несущественно, пока к нему льнула мягкая, горячая, пахнущая цветами Люся!

Резко хлопнувшая дверь мгновенно привела Юру в чувство. Он поморгал, удивляясь, что машина уже давно остановилась, а Михаил Матвеевич даже успел выбраться наружу. На улицу не спеша вылезла и мама-Лехтинен, тут же принялась кудахтать над радостно бесящимся Коленькой. Люська, паскудница, с невинным видом ковырялась в рюкзаке, будто бы это не она только что ласкала Юрку чуть ли не на виду у родителей. Жеманно стрельнув глазками, девушка подтолкнула Кашина к выходу и следом за ним сама покинула машину.

– Люсенька, термос не забудьте! – крикнула удаляющаяся вслед за мужем Ираида Павловна.

– Да возьму я твой долбаный термос, – под нос буркнула Люся, навьючивая рюкзак на Юрку. – Мертвого достанет, истеричка старая… – Пошли, – бросила она уже Кашину. – Под ноги смотри, тут спуск крутой. И глаза береги, все этими долбаными елками заросло.

Сказала и тут же ловко шмыгнула между скрещенных лап двух здоровенных елей, в просветах за которыми смутно угадывалась соштопанная из лоскутов-могил открытая поляна. Кашин забросил рюкзак на плечи и, стараясь следовать обоим советам одновременно, двинулся следом. Острая хвоя приятно кольнула ладони, когда он развел ветки в стороны, выбираясь на глиняный спуск, на котором угадывалась протоптанная посетителями кладбища тропинка. Юркая Люся оказалась уже в самом низу. Привычно лавируя между деревьями, пеньками и могилами, она стремительно догоняла неторопливо бредущих родителей.

Кашин нагнал семейство уже возле самой бабушкиной могилы. Невысокий, по пояс, металлический заборчик со стилизованными набалдашниками на угловых столбиках отсекал квадратный участок, выложенный богатой черной плиткой. Солнечные лучи покрытие не отражало, а словно впитывало, отчего казалось, что и сама могила, и небольшой столик с лавочками парят над бездонной черной ямой. Это выглядело настолько натуралистично, что Юрка, уже перенесший ногу через символический порожек, замешкался, не решаясь опустить ее. Но папаша Лехтинен абсолютно спокойно подправлял пластиковые лилии, а Ираида Павловна буднично вытаскивала из сумки кульки и контейнеры с едой, и никто из них не проваливался в эту смолянистую черноту.

– Юрочка, доставайте термос, – позвала Кашина мама-Лехтинен. – Будем бабушку поминать.

Послушно выполнив указания Ираиды Павловны, юноша присел на край скамейки, впервые посмотрев на надгробие. С обрамленной металлическими завитушками фотографии на Юру подозрительно глядела пожилая женщина. Строгое сухощавое лицо, старательно зачесанные седые волосы, тонкие сморщенные губы и под стать им – хищный, островатый нос.

– Знакомься, – заметив его взгляд, сказала Люся, – это Нойта Тойвовна, бабка наша.

– Не бабка, а ба-а-а-а-а-абушка! – назидательно протянул Коленька, засунувший в нос указательный палец чуть ли не по третью фалангу.

– Душевная была женщина! – развязывая пакетики с печеньем и конфетами, сказала Ираида Павловна. – Вот верите – нет, Юрочка, хоть говорят, что свекровь с невесткой как собака с кошкой, а мы с ней даже не ругались ни разу. Мишенька, скажи?

Михаил Матвеевич, занятый распечатыванием бутылки водки, ограничился коротким кивком. Наконец терзаемая перочинным ножиком пробка поддалась, и глава семейства плеснул кристально прозрачной жидкости в два пластиковых стакана. Немного поразмыслив, налил на полпальца водки еще в два и поставил их рядом с Люсей и Юрой.

– Давайте-ка помянем старушку.

– Не чокаясь! – упреждая, шепнула Люся Кашину.

– Земля пухом… – пробормотала Ираида Павловна.

– Земля пухом… – поддержал ее Михаил Матвеевич, выливая свою порцию на землю рядом с надгробием.

Ираида Павловна привычно закусила водку загодя развернутой карамелькой. Воспользовавшись тем, что внимание родителей отвлечено, Люся быстро опустошила свой стакан. Закашлялась для натуральности, хотя Юрка точно знал – от таких доз Люся даже не морщится. Маленький Коленька увлеченно булькал чаем, размачивая овсяное печенье в крышке от термоса. Кашин еще секунду помешкал – водку он не любил, предпочитал светлое пиво, – но, не желая обижать семейство, решил поддержать традицию.

– Земля пухом…

Запрокинув голову, Юрка попытался протолкнуть водку прямо в пищевод, минуя вкусовые рецепторы. Да так и замер, нелепо оттопырив локоть, прижав к губам безвкусный прозрачный пластик. Почти не чувствуя, как по внутренностям разливается обжигающее тепло.

Над ними кружил ворон. Угольно-черный, ширококрылый, без видимых усилий подстраиваясь под потоки ветра, он бесшумно нарезал воздух геометрически правильными кругами четко над могилой бабушки-Лехтинен. Но вовсе не это заставило Кашина застыть в позе пионера-горниста. А то, что, опускаясь все ниже и ниже, птица увеличивалась в размерах. Становилась не просто большой, а какой-то непозволительно громадной.

Тряхнув головой, Кашин наконец-то сбросил оцепенение. Недоверчиво вгляделся в смятый в ладони стаканчик и осторожно, как если бы тот мог взорваться, положил его на краешек стола. В освободившуюся руку тут же улегся бутерброд с колбасой, заботливо подсунутый Ираидой Павловной.

– Закусывайте, Юрочка, закусывайте. На такой жаре, если не закусывать, развезет моментально.

Машинально сунув бутерброд в рот, Юра откусил кусок, чтобы занять себя хоть чем-нибудь. Практически не чувствуя вкуса сырокопченой колбасы, прожевал, слушая, как сверху все ближе и ближе доносится хлопанье крыльев, громкое, как работающие лопасти вертолета. Поднятый ветер зашуршал лежащими на столе пакетиками. Кашин и сам спиной чувствовал, как давят на него плотные потоки нагретого солнцем воздуха. Воздуха, гонимого огромными сильными крыльями. Семейство Лехтинен между тем вело себя как ни в чем не бывало. Будто бы не трепетала от яростных порывов просторная футболка Михаила Матвеевича. Будто Люся не откидывала лезущие в лицо волосы раздраженным жестом. Ираида Павловна манерно отщипывала зубками кусочки сыра от бутерброда. Коленька с усердием размазывал остатки размоченной «овсянки» по кружке. Никому не было дела до гигантской птицы, опускающейся с небес. Один лишь Юра стоял, вцепившись побелевшими пальцами в столешницу и стараясь не думать о том, что поднявшийся ветер уж больно сильно прижимает к земле высокую изумрудную траву, растущую вдоль кладбищенских дорожек.

– Эй, ты в порядке? – будто через вату, донесся до него голос Люси.

Юра с удивлением посмотрел на девушку и наконец-то проглотил жидкую кашицу, бывшую некогда куском колбасы и хлеба. Он уже собрался заорать, что нет, всё совсем не в порядке… но в этот миг прямо у него за спиной раздалось громкое, требовательное карканье. Сверхъестественным усилием оторвав от столешницы вспотевшие ладони, Кашин обернулся. Он поворачивался медленно-медленно, целую вечность, чувствуя напряжение каждой задействованной в этом привычном процессе мышцы. Так поворачиваются роботы в фантастических фильмах – механически выверенно и правильно. И когда дуга в сто восемьдесят градусов завершилась, на ее конце Юрка обнаружил черные глаза, блестящие, точно ониксовые бусинки.

Сжав ограду мощными когтистыми лапами, ворон сидел, слегка наклонившись вперед, с любопытством разглядывая Кашина. Их глаза находились на одном уровне, и Юрка понял, насколько тот огромен. А семейство Лехтинен по-прежнему отказывалось что-либо замечать.

– Мам, плесни Юрке чаю, он чего-то бледный совсем.

– Юрочка, вы в порядке? Юрочка?!

Ворон спрыгнул с оградки. Выпятив широченную грудь, он, покачивая головой в такт шагам, подошел к Кашину. Находясь на земле, птица не стала ниже, напротив – горделиво выпрямившийся ворон оказался выше Юры на добрый десяток сантиметров.

– Па, ну я же говорила, что он водку не пьет! Вот на фига ты вечно все по-своему делаешь?

– Юрочка?! Юра?! Юра?!

Глядя в немигающие глаза, похожие на драгоценности в обрамлении черного боа, Кашин видел в них пустоту. Вернее, не просто пустоту, а Пустоту с большой буквы. Бесконечность, которую никогда не смогут заполнить даже миллиарды лет мудрого созидания.

– Да я что, специально, что ли? Я ж не думал, что так плохо все!

– Да ты вообще никогда не думаешь!

– Юрочка, вы присядьте!

Ворон склонил тяжелую голову набок, но странным образом движение это казалось не птичьим, а почти человеческим. Чувствуя, как подгибаются колени, Юра попытался отмахнуться от птицы рукой. Но вместо того, чтобы испуганно отскочить в сторону, ворон каркнул в побледневшее Юркино лицо, обдав волной тухлого запаха, а затем с размаху ударил его прямо в лоб громадным, похожим на черную торпеду, клювом…

Мир болтало из стороны в сторону. Какое-то обезумевшее божество затолкало реальность в блендер и включило максимальную скорость в надежде сотворить из нее нечто единородное. Невозможно было определить, где верх, а где низ, где право, а где лево. Мир подбрасывало, точно телегу на ухабах, и вместе с ним взлетал и падал, больно ударяясь о стенки черепной коробки, Юркин мозг.

– Папа, хорош уже! Не дрова везешь в самом деле!

– Да я нарочно, что ли? Не дорога, а дерьмо какое-то!

– Мам, а папа ругается!

– А чего вы хотели? Вечно тянете кота за яйца! Оставили бы там – сразу бы выпустила… А теперь водить будет, пока…

Кашин через силу приподнял стотонные веки. Перед глазами тут же замаячили размытые амебоподобные кляксы, активно жестикулирующие псевдоподиями и ругающиеся на разные голоса. Поняв, что он все еще находится в передвижном цирке имени Лехтинен, Юрка застонал.

– Тихо там! – голосом Ираиды Павловны заговорила оранжевая клякса, плывущая немного впереди. – Кажется, очнулся…

– Юрчик? Хороший мой, ты как?

Заслонив обзор, над Кашиным склонилось бледно-розовое пятно, из которого постепенно начали проступать зеленые точечки Люсиных глаз. Пятно выпустило тонкий жгутик ложноножки и осторожно потянулось им к юноше. Зрение все еще не сфокусировалось, но осязание не подвело: Юра почувствовал, как на лоб ему улеглась теплая ладошка Люси, ощутил мягкие подушечки ее пальцев, металл тонкого золотого колечка. Кашин разлепил спекшиеся губы, но лишь промычал нечто нечленораздельное.

– Все хорошо, маленький мой, все хорошо! – Бледно-розовое пятно уже почти окончательно приняло формы Люсиного лица. – Ты не шевелись, сейчас все пройдет.

– Что со мной случилось? – через силу прохрипел Юра.

– Это солнечный удар, Юрочка, – вмешалась Ираида Павловна. – Очень неприятная штука! Голова будет болеть – немилосердно! Еще и температура повысится… Вернее, уже повысилась. Очень, очень неприятная штука!

С каждым словом, произнесенным этим необоснованно жизнерадостным голосом, Юре стремительно становилось хуже. К головокружению и потерянности в пространстве прибавились тошнота, боль в мышцах и внутренний жар. Кашин попытался приподняться, чтобы поудобнее устроить ноющее тело на сиденье, но лишь беспомощно заерзал на месте. Он ощущал себя гусеницей. Под мышки ему тут же заползли Люсины руки, с неожиданной силой вздернувшие его вверх, будто вырывая из трясины.

– Во-от так, мой маленький! Так удобно?

Кивнув, Юра поспешно высунул голову в раскрытое окно. Блевать в салоне не хотелось, но переносить эту жуткую смесь пота, духов, хвойного дезодоранта и страха он уже просто не мог. В этот же момент «Волгу» сильно подбросило на ухабе, и Юрка ощутимо треснулся затылком о верхнюю раму.

– Папа, ну пипец! – тут же заголосила Люся.

– Мишенька, правда, веди аккуратнее.

– Не нравится, ведите сами! – огрызнулся отец семейства, в досаде хлопнув ладонями по рулю. – Не папа хреновый – дорога хреновая!

Странным образом от удара по затылку картинка прояснилась. Размытые пятна наконец-то приняли устойчивые формы, перестали прыгать перед глазами. Теперь Кашин смог рассмотреть, где они едут. Судя по замшелым крестам и неухоженным могилам, по бурелому и разросшимся мрачным елям, они вновь въехали на территорию старого кладбища. Значит, совсем скоро приедут домой. Да, скорее бы домой. На турбазу Юрке уже не хотелось.

Не до конца опущенное стекло давило в подбородок, но удерживать голову сил не было. Ветер немного остужал кожу, приводя в чувство, отрезвляя, выдувая через уши плавающую в мозгу муть. Когда «Волга» набирала скорость – например, съезжая с горки, – картинка смазывалась, превращаясь в мельтешение черных полос и солнечных просветов между ними. Именно по просветам, становящимся все уже и тоньше, Юра понял, что на улице вечереет. Пересилив себя, он вновь нырнул в мешанину запахов душного салона.

– А сколько сейчас времени? – с трудом сфокусировавшись на Люсе, спросил он.

– Много.

Не дождавшись, пока Люся созреет для нормального ответа, Юра попытался достать мобильный телефон, чтобы посмотреть самостоятельно, но ослабевшие пальцы не совладали с карманами узких джинсов. Машина катилась по грунтовой дороге, то падая вниз на манер «американских горок», то по-черепашьи вползая наверх. Под пальцами Михаила Матвеевича скрипела намотанная на руль изолента. Посвистывал летящий навстречу «Волге» ветер. Дребезжала подвеска. За окном проносились кривые деревья и заваливающиеся кресты.

Наконец Ираида Павловна повернулась, нацелившись в Кашина острым носом.

– Понимаете, Юрочка, мы немного… э-э-э… заблудились. Да, заблудились.

– Да, похоже, где-то не там свернули, – поддержал супругу Михаил Матвеевич.

Глупо поморгав, Юра сказал первое, что пришло в голову:

– Ну так поверните обратно.

Люся фыркнула. Маленький Коля гнусно хихикнул. Тяжело вздохнул Лехтинен-старший.

– Понимаешь, Юрка, какое дело, – начал он, – я уже поворачивал.

– Поворачивали?

– Ага. Часа три назад. Когда понял, что заблудились, – сразу повернул.

Удивленный Юра, ища поддержки, перевел взгляд на Люсю, но та отвернулась к окну, демонстративно не обращая внимания на Кашина.

– А сколько я уже… – Во рту внезапно стало вязко, точно он разом съел килограмм черноплодной рябины. – Сколько я без сознания?

Долгое время ему никто не отвечал. Затем Колька, старательно загибавший перемазанные козявками пальцы, радостно воскликнул:

– Восемь!

– Чего восемь? – глупо переспросил Кашин.

– Восемь часов, Юрочка. Вы восемь часов не приходили в себя, – подсказала мама-Лехтинен. – Мы уж думали – все…

– А ты бы и рада была? – со злостью крикнула Люся.

– А ну, замолчи немедленно! – в голосе Михаила Матвеевича прорезалось-таки раздражение. – Как язык-то повернулся? На мать!

– Да пошла она! Оба идите! Я говорила – надо было сразу оставлять, а вы…

От криков и напряжения в голове Юрки щелкнуло. По лбу побежало что-то горячее и мокрое. Преодолевая слабость, он коснулся лица пальцами, поднеся их к глазам. По подушечкам, глубоко въевшись в отпечатки, точно краска на процедуре дактилоскопии, расплылась кровь. Липкая. Свежая.

– Кровь… – завороженно прошептал Кашин. – Откуда у меня кровь?

Вопли и взаимные обвинения внезапно стихли.

– Из носа, – неуверенно ответила Люся. – Ты когда в обморок грохнулся, у тебя из носа кровь побежала. Давление, наверное.

– Господи, да сколько можно уже врать?! – перегнувшись через сиденье, Ираида Павловна злобно зашипела на дочь. – Что ж ты за дрянь такая, а? Парню осталось всего ничего, а ты все паинькой прикидываешься! Скажи уже! Ну?

Не дождавшись ответа от внезапно умолкшей Люси, похлопала Юру по колену и доверительно сообщила:

– Это вас Хугин клюнул, Юрочка. Вы не переживайте, уж если он кого клюнул, значит, все – конец. Это папа у нас дурак дураком, все думает судьбу обойти. На зеленой своей развалюхе обогнать. Не переживайте. Скоро все закончится.

– Скорее, чем ты думаешь, – Люся прервала мать, кивнув в сторону лобового стекла.

– М-да-а-а… – с тоской в голосе протянул папа– Лехтинен. – Кажись, приехали.

Юркин взгляд потянулся туда же, куда кивнула хмурая Люся. Туда, через опущенные плечи мамы и папы Лехтиненов, через заляпанное грязью и глиной лобовое стекло, через бесконечно длинный зеленый капот, под которым устало переводил дух натруженный мотор. Туда, где посреди двух высоких валов рассыпчатой свежей земли стоял он. Тот самый мосластый высокий могильщик в растянутой, некогда белой майке-алкоголичке.

– Не выпустила, ведьма старая, – прошептал Михаил Матвеевич.

– Мишенька, нельзя так… это же мама твоя все-таки, – укорила мужа Ираида Павловна.

Тот лишь кивнул, поджав губы, рывком распахнул дверь и выбрался наружу. Точно по команде, могильщик закинул лопату на плечи, свесив руки по обе стороны черенка. Он напоминал тощее пугало, выставленное в поле, чтобы пугать ворон. Вот только вороны его не слишком-то боялись. Гигантская черная туша Хугина аккуратно спланировала с неба, встав рядом с могильщиком. Долговязый словно только этого и ждал, поднял правую руку, приложил два пальца к виску, по-приятельски козырнув Кашину.

И ушел.

Просто развернулся и пошел прочь. Рядом с ним, вспарывая глину мощными когтями, вышагивал Хугин. Сложенные за спиной крылья напоминали полы черного фрака, по прихоти модельера сделанного из вороньих перьев. Фигурки человека и птицы все удалялись и удалялись, пока не стали совсем крохотными. Тогда ворон подпрыгнул, на лету ловко сцапал могильщика лапами за плечи и, взмыв в закатное небо, быстро скрылся за тонким лезвием горизонта. Хотя последнее Кашину вполне могло показаться. Не понимая, где явь, а где последствия солнечного удара, Юра не сразу почувствовал, как чьи-то сильные руки выволокли его безвольное тело из машины.

– За ноги берите, – прохрипел над самым ухом голос Михаила Матвеевича. – Тяжелый мальчишка… Спортсмен, что ли?

– Спортсмен, – пропыхтела Люся откуда-то снизу, после чего ноги Кашина взметнулись вверх, и тело обрело приятную невесомость. – Нападающий университетской баскетбольной команды.

Дернув ногами, Юра попытался вырваться из крепких рук.

– Ах ты ж, сволочь! – ругнулась Люся. – Мам, помоги! Он мне сейчас весь топик перепачкает!

– Мам, а Люся…

– Коля, закрой рот! – неожиданно резко перебила сына Ираида Павловна.

После чего в Юркину ногу вцепилась еще одна пара рук, окончательно лишив его возможности сопротивляться.

– Ну, чего встали, клуши? Поволокли уже… – скомандовал Лехтинен-старший.

Земляные холмы поплыли навстречу Кашину. В затылок Юрке упиралось круглое пузо Михаила Матвеевича. Кашину хотелось попросить их остановиться, не делать того, что бы они там ни задумали… однако он не мог оторвать взгляда от приближающейся разрытой могилы. В том, что это не свежая, а раскопанная старая могила, сомневаться не приходилось.

Земляные валы рассыпались обширно, но все же недостаточно широко, чтобы скрыть оградку с узнаваемыми набалдашниками на угловых столбиках. Тут и там, будто чешуя неведомого монстра, из земли выпирала матово-черная плитка, безжалостно расколотая лезвием лопаты. С каждым шагом, которого он не делал, Кашину все лучше становился виден жадно распахнутый зев глубокой ямы, расположившийся между двумя земляными холмами, как рот между толстых щек. Изголовье вскрытой могилы венчало черное надгробие, с которого в предвкушении скалила длинные желтые зубы фотография Нойты Тойвовны Лехтинен.

Исчезла благообразная старушка с зализанными седыми волосами. Вместо нее Кашину недобро улыбалась всклокоченная ведьма с бездонными провалами пустых глазниц. И наконец поняв, что сейчас будет, Юра закричал что было мочи, изогнулся всем телом, стараясь вырваться, выскользнуть, отбиться. Вскрикнула от боли предательница Люся, когда в плечо ей угодила рифленая подошва кроссовки. Растерянно охнул Михаил Матвеевич, не ожидавший удара затылком. Взволнованно заверещал мерзавец Коленька.

Но было уже поздно.

Семейство Лехтинен, подобно воинам, тараном высаживающим ворота вражеского замка, с разбегу влетело на земляной холм. На секунду Юра завис над ямой. Всего на секунду. И этого времени хватило ему, чтобы увидеть…

…что яма не имеет конца, она тянется вниз, насколько хватает взгляда, и даже солнечные лучи бессильно умирают, так и не достигнув ее дна…

Чтобы почувствовать…

…что под мягким запахом свежей сырой земли прячется гниль и тухлятина, как запах пота прячется под химическими ароматизаторами дезодоранта…

Чтобы услышать…

…как где-то на дне, в самом низу, воет рыщущая во тьме ведьма с вытекшими глазами, воет и визгливо хохочет в радостном ожидании…

Пытаясь остановить неминуемое падение, Кашин широко раскинул руки и ноги, в надежде зацепиться за могильные стены. Но внезапно понял, что расстояние между ними исчисляется десятками, сотнями, тысячами километров, и никак не достать, и никак не удержаться. И будто это понимание обрезало последнюю ниточку, чудом державшую его в воздухе: Юрка рухнул прямо в беспросветную тьму. Навстречу безумному смеху и голодным всхлипам.

Некоторое время семейство Лехтинен переводило дух, старательно не замечая полных ужаса криков, несущихся из-под земли. Упершись ладонями в колени, Михаил Матвеевич шумно дышал, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Его дочь с сожалением разглядывала земляной отпечаток кроссовки на своем белоснежном топике.

– Ох, как же меня это утомляет, – устало прикрыла глаза Ираида Павловна. – Ненавижу родительский день.

– Так надо было дома остаться и не ехать никуда! – внезапно вскинулась Люся. – Чего мы сюда каждый год приезжаем? Скоро ни одного нормального пацана в городе не останется – всех бабке скормим!

– Не бабке, а баабушке! – встрял Коленька.

– Ага, не ехать… – Глазки Ираиды Павловны испуганно забегали. – Спасибо, один раз уже попробовали.

– Не спорь с матерью! – пресекая дальнейшие пререкания, отрезал Михаил Матвеевич. – Ты тогда еще младше Коленьки была, совсем ни шиша не помнишь. Нельзя не ездить… нельзя. А и не брать их если, что тогда? Кого бабке оставлять будем? Тебя? Маму? Или, может, Кольку ей сбросим? На кого Хугин укажет, а?

Не решаясь перечить отцу, Люся спрятала глаза. И все же, стараясь оставить последнее слово за собой, раздраженно бросила:

– И стоило тогда комедию ломать? Сразу бы его бабке отдали, так уже бы сто раз назад вернуться успели.

– А вдруг бы в этот раз не взяла? – отрешенно пробормотал Михаил Матвеевич. – Нельзя сразу… Не по-божески как-то.

– А держать детей в душной машине на такой жаре – это по-божески? Меня, между прочим, на турбазе заждались уже, наверное!

– Да кому ты там нужна, шалава крашеная? – по-взрослому зло съехидничал Коленька.

– Ах ты ублюдок мелкий!

Люся удивленно округлила глаза и попыталась отвесить младшему брату подзатыльник, но тот проворно перехватил руку, с неожиданной силой отведя ее в сторону. Глядя прямо в глаза девушке в два раза выше и больше него самого, он предостерегающе покачал головой, и Люся, вывернув покрасневшее запястье из стальных пальцев брата, поспешно отошла в сторону. Коленька проводил ее тяжелым взглядом, в котором еле видной искоркой мерцала победная ухмылка. Он вперевалочку подбежал к матери, дернул ее за руку и противно загундосил:

– Ма-а-ам, я пися-а-ать хо-чу-у-у!

– Пап, поехали уже… – согласилась Люся, потирая запястье.

– Да, Мишенька, правда, поехали домой, а?

Стоящий на краю могилы Михаил Матвеевич встрепенулся, услыхав свое имя.

– И то верно. Старую проведали, можно и домой. Давайте-ка, раньше начнем – раньше закончим… раньше дома будем.

Сбросив гипнотическое оцепенение, навеянное бездонной земляной ямой, он подошел к багажнику «Волги» и вынул оттуда большую лопату с широким лезвием. Следом на свет появились две лопаты поменьше – для женщин. Последним из багажника был извлечен небольшой металлический совок на длинной ручке. Маленький Коленька очень любил чувствовать себя частью большого семейного дела.

Момент истины[1]

Рана в бедре оказалась пустяковой, почти не кровоточила. Значит, серьезные артерии не задеты. Дырка в животе – совсем другое дело. Упираясь спиной в стену, ногами взбивая ковролин в гармошку, я зажимал рану обеими руками, стараясь не заорать. Разорванные мышцы трепетали под пальцами, толчками выплевывали кровь. В полумраке квартиры она казалась черной и густой, как битум.

Сквозь пыльные плотные шторы просачивался ущербный свет. Серый, неживой. Какой неуютный рассвет! Ненавижу рассветы, но этот особенно гадок. Редкостное дерьмо даже для такой нерадостной штуки, как утро. Может быть, это потому, что я умираю?

Боль оглушала, отнимала волю к сопротивлению. Что угодно бы отдал, чтобы это прекратилось! Осторожно попытался переменить позу и громко выругался. Случайно оперся на поврежденную руку, и эта маленькая боль стала последней каплей в чаше моего терпения. Зубы заскрипели, запечатывая рвущиеся наружу крики.

– Болит? – долетело из противоположного конца комнаты.

Размытый взгляд кое-как сфокусировался. Улиткой пополз вперед, через перевернутый стол, обломки стульев, погнутую металлическую стойку для одежды. Казалось удивительным, что взгляд-улитка не распорол нежное брюхо об усеивающие пол осколки.

Парень сидел у стены, совсем как я. Привалился, не в силах встать. Левая рука неестественно вывернута, спортивная куртка распорота на груди. Рваные полосы набухают красной влагой. Наголо бритый череп с плотно прижатыми ушами. В левом кровоточащая дырочка от вырванной серьги. Глаза бледно-голубые, водянистые и пугающе пустые. На впалой щеке глубокий порез. Густая рыжая щетина скоро превратится в бороду. Я впервые рассмотрел его вблизи. Так вот ты какой, цветочек аленький…

– Болит, да? – с притворным участием повторил он.

Я кивнул, экономя силы. Он тоже кивнул, удовлетворенно, как мне показалось. Не сразу, но я все же сообразил по взгляду, что спрашивал парень именно про руку. А следом, уже гораздо быстрее, понял, что это был он. Там, в арочном проходе, именно он нанес первый удар…

Меня уберег свист. Звук, с которым бита рассекает воздух, не спутаешь ни с чем. Не обрезок трубы или арматуры, не палка, а невесомая алюминиевая бита, что с равной легкостью отбивает бейсбольные мячи и почки припозднившихся прохожих. Угрожающий вибрирующий свист. Если слышишь его ночью в темной подворотне, значит, ты стоишь непозволительно близко и имеешь все шансы не услышать больше ничего и никогда.

Этой ночью удача оказалась на моей стороне. Я успел сгруппироваться, вскинул левую руку. Именно поэтому хрустнуло запястье, а не височная кость. Били умело, уверенно. Наверняка. Ночной бейсболист не боялся мокрухи.

Я зашипел от боли и злости. Подвыпивший мужик, идущий передо мной, обернулся. Истошный вопль зарикошетил под аркой. Мужик припустился со всех ног. Гулкое эхо преследовало его до самого подъезда. Заверещал домофон. Надежно клацнул магнитный замок. Безобидные, ежедневные звуки, не идущие ни в какое сравнение с хищным свистом алюминиевых бит.

Нападающих оказалось трое. Целая бейсбольная команда! Мягкие кроссовки, спортивные штаны, куртки с глубокими капюшонами, скрывающими лица. Ночь была их морем, а они – акулами. Парни двигались легко и проворно, скупыми взмахами заставляя меня прижиматься к стене. От их молчаливой слаженности щетинился загривок и желудок покрывался ледяной коркой.

Еще несколько секунд, ускоренных бешено колотящимся сердцем, и меня попросту забьют до смерти. Размажут по стене, добавив в палитру убогих черных граффити немного красного. Я отшатнулся назад, вжался в крошащуюся штукатурку лопатками и сделал то единственное, что могло меня спасти. То, чего они не ожидали.

Парень справа громко хэкнул, когда я, нырнув под биту, боднул его в солнечное сплетение. Его друзья сориентировались быстро, бросились за мной, не дожидаясь, пока он поднимется, но я успел опередить их шагов на десять.

Я мчался, выбирая места потемнее. Это было несложно. Если в любом городе есть свой неблагополучный район, то Двинцево сшито из таких районов. Полумертвый городишко на юге Карелии. Работающий фонарь здесь можно встретить так же часто, как полицейский патруль. Исчезающе редко, в общем.

Ныряя из одного двора в другой, плутая в лабиринте панельных пятиэтажек, спотыкаясь об асфальтовые кочки, продираясь сквозь неопрятные кусты, шлепая по лужам, я надеялся, что преследователи отстанут. Но ребята попались упертые, к тому же явно знающие город лучше меня. Слушая, как приближается размеренное, экономное дыхание, я понял, что отделаться от преследователей смогу только одним способом.

Из последних сил я рванул в свой двор. Безумным калейдоскопом замелькали переулки, площадки с мусорными контейнерами, заросшие газоны. Безликие тени шарахались от погони, едва заслышав дробный топот четырех пар ног. Редкие прохожие торопились убраться с нашего пути, и я не мог их за это винить. В городках, подобных Двинцеву, это основы выживания.

Вот и знакомая пятиэтажка. Ключ от домофона я вынул заранее. Вбежав в подъезд, так рванул за собой дверь, что, кажется, сломал доводчик. Секундой позже с той стороны кто-то с досады врезал по двери ногой. Грубый голос негромко выругался. Хорошо, а то молчание нападавших начинало действовать мне на нервы.

Дома адреналин схлынул, и ноги подкосились от ужаса. Я свалился в кресло, дрожа от запоздалых переживаний. Они же в самом деле едва не убили меня! Три амбала с битами чуть не превратили меня в отбивную! Откуда в стране, где никто не играет в бейсбол, устойчивый спрос на бейсбольные биты?! Вот откуда, мать вашу! Гребаное Двинцево и его гребаные жители! И занесла ж меня нелегкая! Я ведь и пяти месяцев здесь не прожил! Только-только обустраиваться начал!

Не знаю, зачем я выглянул в окно. Я вовсе не думал, что троица беспредельщиков все еще отирается у подъезда. Даже для Двинцева, с его отмороженными нравами, это было бы слишком. Но оказалось, для Двинцева это в самый раз.

Они были там. Стояли под окнами, курили. Тлеющие сигареты подсвечивали лица на затяжке, но под капюшонами все равно ничего не разглядеть. Эти скоты даже биты не спрятали! И хотя они не могли меня видеть, я торопливо скрылся за шторами…

Квартиру я обустраивал без выдумки. Двинцево – не тот город, в котором хочется пускать корни. Я не планировал принимать гостей, собирался переехать в место поприличнее через год, максимум – полтора. Уют мой был уютом холостяка, так что, несмотря на разгром, квартира серьезно не пострадала. Обломки, осколки, выбитая дверь – все приводится в порядок за пару часов. Но после такого оставаться здесь нельзя. Больше нет.

Мой убийца несловоохотлив. Молчал, разглядывая меня в упор. Кажется, даже раны ему нипочем. У меня от него мурашки по затылку. Проскальзывало в его облике что-то звериное, первобытное. Вожак стаи, альфа-самец, и вовсе не в том розовом смысле, что транслируют журналы для дурочек.

Одного из его ребят накрыло половинкой стола. Не двигается, но дышит ровно. Жив и даже почти не пострадал. Второй лежит в прихожей. Отсюда видна лишь нога в грязном берце, штанина форменных полицейских брюк. Костюмчик на случай, если соседи поинтересуются, кто это спиливает двери в столь ранний час. Ха! Ха-ха! Это в Двинцеве-то!

Сложно сказать, как он. Надеюсь, мертв. Если он очнется, я не справлюсь с троими. Черт, да я и с одним не справлюсь! Хорошо хоть, у этой шпаны не было стволов, не то лежать бы мне в прихожей, вместо оборотня в погонах. Все они оборотни, грязные злобные стайные твари!

Я неудачно дернулся, и дыра в животе злорадно напомнила, что и без стволов разделали меня знатно. Вот паскудство, больно-то как! Чем же они меня, а?! Все случилось так быстро. Если б я не видел ножей, решил бы, что меня рвали на куски клыками и когтями.

– Сссука! – сквозь стиснутые зубы процедил я и поразился, насколько жалко звучит мой голос.

Бритоголовый ухмыльнулся окровавленным ртом. На миг мне почудились алые завитки, что протянулись к нему от моих ран. Этот урод будто питался моими страданиями! Как же больно, зараза, как больно! Надо собраться с силами и уматывать отсюда, пока с силами не собрались налетчики. Парень под столом шевельнулся и застонал. Я поглядел на его руку. Даже без сознания он не разжал ладонь, и нож тускло отсвечивал кромкой лезвия…

Под утро сон свалил меня. Усталость, нервы и адреналиновый выброс измотали организм, и я проспал весь день. Сон выдался душным, маятным. Кажется, в домофон пару раз звонили, стучали в дверь, но кошмар поглотил меня без остатка. В лабиринте Двинцева, разросшегося до размеров Москвы, я убегал от безликих чудовищ. Разбуженное топотом эхо носилось за нами, как летучая мышь, сипело натужное дыхание, скрежетали зубы.

Проснулся от боли в челюстях. Это я, я сам скрипел зубами во сне. Подушка напиталась потом, как губка, простыню можно было выжимать. Я похлопал по щекам, приводя в чувство помятую физиономию. Сходил отлить. Умылся, стараясь не глядеть в зеркало. Пригладил пятерней растрепанные волосы. Да, видок у меня, наверное, тот еще.

Рука все еще плохо слушалась, но болела гораздо меньше. Я сорвал крышку с баночки аспирина. Засыпал таблетки в рот, не считая разжевал. Хотелось избавиться от гадостного вкуса, запить теплой минералкой, но я где-то слышал, что так лекарство действует быстрее. Я бы памятник поставил человеку, который придумал аспирин.

Осторожно сдвинув шторы, я выглянул на улицу и застыл как статуя. Холодок пополз по хребту, вморозил ноги в истертый линолеум. Пальцы затряслись, край шторы выскользнул. Горло сдавило. Во рту стоял мерзотный привкус таблеток. Сердце так отчаянно забухало в груди, что мне захотелось прижать его подушкой, чтобы не услышали стоящие под окнами.

Они никуда не ушли и, похоже, пробыли тут всю ночь. Двое подпирали старенькую красную «девятку». Спортивные куртки с поднятыми капюшонами, подтянутые фигуры, штаны с лампасами. Это они, я не мог ошибиться… или мог? Черт, да все мужское население Двинцева так одевается! Тогда отчего сосет под ложечкой? Почему бросает в дрожь от одной мысли, чтобы спуститься вниз, пройти мимо тонированной «девятки»?

Потому что я чую, нет никакой ошибки. Это мои ночные преследователи. Расположились с комфортом, лузгают семечки, сплевывая шелуху под ноги, швыряют бычки на заросший газон. Ждут, пока я выйду, чтобы закончить начатое.

Я прикинул, могли они разглядеть мое лицо? По всему получалось, что нет. Ущербная луна, беззвездное небо, в арке стояла темень, хоть глаз коли. Да, они знают дом и даже подъезд… в котором, помимо меня, проживает еще семь молодых мужчин. Если только не… Вот тут меня проняло по-настоящему. Я вдруг подумал, а что, если в той арке они поджидали именно меня?

Вот чепуха какая, а? Да кто меня тут знает?! Кому я сдался?! Живу без году неделя, не отсвечиваю, из квартиры лишний раз не выхожу. Не располагает Двинцево к прогулкам. Нет, это я себя накручиваю. Надо успокоить нервы, обдумать все неторопливо, за завтраком… или это уже поздний ужин? Собрать растерянную в ночной погоне храбрость и спуститься во двор. Выходить все равно придется, в холодильнике запасов – только на ужин и хватит.

Страх извивался скользкой гадиной, не желая отступать. Я с трудом загнал его поглубже и снова выглянул за штору. Ночь надвигалась, неспешно подминая под себя дома, дороги, глотая неработающие фонарные столбы. Фигуры наблюдателей размылись, стали призрачными, нереальными. «Девятка» тарахтела на холостых оборотах. Лампочка освещала салон, и я представил, как там, на заднем сиденье, ждут своего часа похожие на голодных рыбешек биты.

В десять часов к «девятке», слепя ксеноновыми фарами, подъехала еще одна машина. Марки я не разглядел. Страх перерос в ужас, но удивления не было. Все правильно, смена караула. Даже неутомимые оборотни-ищейки нуждаются в небольшой передышке.

Сменщики заняли позицию напротив подъезда, а «девятка», утробно рыча двигателем, укатила со двора. Я пронаблюдал за ними всю ночь, различая лишь огоньки сигарет да отсветы приборной панели. В шесть утра «девятка» вернулась, а я встретил самый отвратительный рассвет в своей жизни. Тогда я еще не знал, что самый отвратительный рассвет мне еще только предстоит…

Я поймал себя на мысли, что прислушиваюсь, не орут ли сирены. Нет, тихо. Двинцевская полиция не предотвращает убийства, а собирает трупы. В этом они едины с двинцевской скорой помощью. Нехитрая философия: пока нет тела, нет и дела. Соседи тоже вряд ли придут. Рукопашная в моей прихожей была хоть и жаркой, но быстротечной. Этот город полон всякого дерьма и привык к ранним дебошам.

Захлебываясь болью, я стянул рубашку, скатал валиком и обернул вокруг живота, стянув рукава тугим узлом. Как мертвому припарка, рана все равно кровоточила, клетчатая ткань быстро набухла красным. Но хоть так. Я потерял слишком много крови, не стоит усугублять своим бездействием. Закончив с перевязкой, я бессильно откинулся на спину. Дыхание вырывалось с нездоровым свистом, нижнюю губу саднило. Я пощупал языком. Так и есть! Прокусил насквозь!

Бритоголовый следил за мной, злорадно посмеиваясь. Мои страдания будто исцеляли его, вливали силу в ослабевшее тело. То ли я уменьшился, то ли он стал больше? Мой убийца сжимал нож с такой силой, что сбитые костяшки белели. Откуда взялся нож? Был у него все время? Или он успел подобрать его, пока я был занят перевязкой? Я боялся смотреть на него и боялся упускать из виду. Магнетическая животная ненависть, льющаяся из пустых глаз, накрывала меня с головой, сплющивала, вминала в стену.

– Тебе страшно.

Посеревшие губы улыбнулись, между крепких зубов сочилась кровь.

– Мне нравится. Хочу, чтобы ты боялся меня. Я отрежу тебе башку, слышишь, гнида?! Буду пилить так медленно, как только смогу. Чтоб ты, падаль, каждый миллиметр прочувствовал. А может…

Он закашлялся, сплюнул на пол густым, красным. Не задумываясь, стер кровавую пену тыльной стороной ладони, размазывая по щеке.

– А может, вывезти тебя за город? Посадить в контейнер, у меня есть хороший контейнер, слышь, да?! И резать тебя каждый день, понемногу. Пальцы, уши, язык, хрен… Посмотреть, сколько ты продержишься, пожирая сам себя…

Бледное лицо качнулось вперед, крепкая шея вытянулась, набухла жилами.

– Смотри на меня, сука! – Розоватые брызги вылетали из его рта вместе с пульсирующим яростью криком. – Смотри! Мне! В глаза!

Внутренне сжимаясь от ужаса, я все же сделал то, что он приказывал. Не смог, не посмел ослушаться. Должен, должен перебороть страх, или подохну здесь, как баран, с перерезанным горлом, или того хуже… этот парень сумеет сделать хуже, я верю, он не блефует.

Бритоголовый затрясся всем телом, заперхал, разбрызгивая кровавую слюну. Я не сразу понял, что он смеется. По-настоящему смеется, до слез, влажно блестящих в уголках глаз. Отсмеявшись, он с чувством хлопнул себя по колену.

– А ты сейчас, наверное, подыхаешь и думаешь – а меня-то за что?! А?! Так думаешь, да? Тааак! Все вы, падлы, так думаете…

Бритая голова склонилась к плечу. Подушечка большого пальца прошлась по лезвию, и то издало еле слышный звон.

– Я тебе так скажу: даже святых есть за что…

Выспаться мне не дали. Трижды я подпрыгивал от трелей домофона, покуда не догадался отключить звук. Ближе к обеду начались звонки в дверь. Стараясь не скрипеть рассохшимися досками, я подкрадывался к глазку и тихонько сдвигал шторку.

Каждый раз там стоял один и тот же парень, белобрысый, щекастый, лет двадцати пяти, с фигурой деревенского увальня. Синий сантехнический комбинезон с серыми вставками был ему явно маловат, и парень, одной рукой держа чемоданчик с инструментами, другой оттягивал ткань в промежности. Потерзав мой звонок, он вынимал из кармана лист бумаги, бегло сверялся с ним и ставил закорючку.

Вычисляют мою квартиру, холодея от ужаса, догадался я. Чешут мелким гребнем, отсеивают лишних. Настырные, гады… Я привалился к стене, стараясь дышать глубоко и ровно, но паника уже кружила надо мной, готовая спикировать в любой момент. Еще немного, и я начну совершать глупости. Захотелось немедленно выйти, если не из дома, то хотя бы из квартиры! Но единственный выход сторожила маленькая сплоченная стая двуногих хищников. Стены сжимались, учащалось дыхание, реальность плыла, и к вечеру я не выдержал.

Щелкнул замок, металлическая дверь тяжело поехала в сторону. Я шагнул на площадку, воровато оглядываясь. Сгорбившись, прокрался вперед, к перилам. Тусклой гнилушкой тлела лампа на сорок ватт, но даже этот мертвый свет больно резал привыкшие к полумраку глаза. Только поэтому я заметил его не сразу.

Пролетом ниже тот самый липовый сантехник смотрел на меня, от изумления отвесив челюсть. Между тяжелых ботинок чемодан с инструментами, в руках бланк заказа, исчерканный пометками, незажженная сигарета прилипла к нижней губе – с виду самый обычный парень, может, и в самом деле работает где-нибудь в ЖЭУ.

Стоило мне ступить на лестницу, и парня как ветром сдуло. Застучали по ступеням грубые подошвы, пискнул домофон. Я остался в подъезде один, с брошенным чемоданом. Лениво планировал между пролетами оброненный бланк. Домофон пискнул снова, и вот уже те же самые подошвы, только помноженные на три, бегут наверх. Ко мне бегут!

Я метнулся обратно, в мой дом, мою крепость, дрожащими руками защелкнул оба замка, набросил бесполезную цепочку и прильнул к глазку. Меня трясло, колени плясали от слабости. Все, что я мог сделать, – это шептать про себя: хоть бы они пробежали мимо! Хоть бы они пробежали мимо! Может, там целая бригада сантехников?! Может, срочный вызов у них?! Хоть бы они пробежали…

Шаги остановились напротив моей двери. Два зловещих силуэта надвинулись, заслоняя обзор, третий проворно выкрутил лампочку. В дверь требовательно забарабанили, и я бессильно сполз на пол.

Видимость приличия сохранялась недолго. До вечера они отирались на площадке, общались с соседями, курили, освещая черноту капюшонов тревожным алым светом. Я видел все… ну, почти все… не выдержав напряжения, я иногда убегал в свою комнату, нервно мерил ковер шагами, но тут же возвращался обратно. Наблюдать за угрюмыми фигурами было страшно. Но не видеть их, не знать, что они делают прямо сейчас, было стократ страшнее!

Они выждали вечер. И ночь. На рассвете они пошли на штурм…

– …куртка серая, спортивная, джинсы рваные…

Я с трудом улавливал смысл. Голос тусклый, глухой, точно придушенный подушкой. Это мой убийца еле говорит, или я еле слышу? Точнее говоря, кто из нас двоих теряет силы?

– А? – глупо переспросил я.

– …под ноль, уши поломаны… это после борьбы… нос еще… нос поломан, это на боксе уже, – монотонно бубнил он. – В ухе серьга… Ну?

Я так и не понял, повторяет он или продолжает. Вернулась резкость, боль в разбитом теле отошла на второй план. Зато ожесточенно зачесалась правая ладонь. Говорят, к деньгам.

– Че молчишь, гнида?! – пролаял бритоголовый. – Вспомнил его?!

Острозубая ухмылка растянулась во весь рот. Щетина на впалых щеках встопорщилась колючками. Вот оно… Вспомнил его? Вспомнил. Странно, но я действительно вспомнил. Сложил целостный портрет из сумбурного описания.

Вновь зачесалась ладонь. Я машинально потер ее о карман и зашипел от боли. Скрипя зубами, поднес ладонь к лицу. В центре угла, созданного линиями жизни и ума, в коросте свернувшейся крови запеклось гнутое колечко с шариком. Неброское украшение из уха лежащего напротив меня человека.

– Из одной пары. – Он кивнул, осторожно касаясь разодранной мочки. – Одна у меня, вторая…

Первого я швырнул через всю прихожую, на стол. Тот с хрустом сложился пополам, приложив нападающего обломком столешницы. Второго я собирался, без выдумки, воткнуть мордой в стену, расчищая путь в подъезд, а там уж… Но не сложилось.

Я ударил сбоку, раскрытой ладонью. Силы инерции хватило отбросить парня к вешалке, но руку мою обожгло с такой силой, что заныли зубы. Пальцы свело, словно от удара током. Стиснув источник боли горящей ладонью, я заверещал, завертелся в тесной прихожей, начисто забыв обо всем на свете. В бешеной карусели мелькали стены, оклеенные дешевыми обоями, обломки стола и торчащие из-под них ноги, дверной проем, в который уже вламывался третий, и страшное вытянутое лицо с пустыми глазами и кровоточащей мочкой. Оно зависло передо мной на мгновение, а потом в живот мне вонзился огненный прут, проткнув податливое мясо до самого хребта.

Боль, что я испытал до этого, не шла ни в какое сравнение с тем адом, что разверзся в моих внутренностях. Меня нанизали, как червя на крючок, как бабочку на иголку, и все, что я мог, – молотить кулаками изо всех сил, в пустой надежде достать хоть кого-нибудь…

Покрытые подсохшей бурой коркой пальцы лихо крутанули нож. Клинок вниз, оборот, клинок вверх! Фокус-покус! Острие вонзилось в пол, пробив доску ламината, по кромке лезвия скользнул проклятый серебряный блеск. Напыление, наверное, но мне хватило. Истерзанное нутро – вот этим самым ножом истерзанное! – вновь загорелось.

Бритоголовый бросил заинтересованный взгляд на окно. Отвратительный рассвет занимался все ярче, протискивался даже через плотные шторы.

– Знаешь, что теперь будет, да?

Я промолчал, хотя знал отлично. Этот поганец все рассчитал и правильно выбрал время для штурма. До позднего вечера мне из дома не выйти, но я и не доживу до позднего вечера. Если только… Я собрал остатки сил и всю храбрость, которой даже в лучшие дни у меня было не слишком много.

– Знаю, – я старался, чтобы голос звучал уверенно, с вызовом. – Я перегрызу глотку тебе и твоим дружкам. Спущусь на первый этаж, позвоню в двадцать вторую квартиру. Там старики, они откроют соседу. Вырежу их, и до ночи буду лежать в темной ванной, восстанавливая силы. Дождусь, пока менты опечатают место преступления, а медики вывезут ваши трупы, и свалю к чертовой матери из этого сраного городишки. Вот как будет!

Бритоголовый без рисовки вытащил нож из доски. Сжал так, что заскрипела кожа.

– Э, не-е-ет… все будет совсем не так! Но ты, конечно, можешь попробовать…

Я свалился на пол, всхлипнул, переворачиваясь на живот. Проглотив вопль, злобой и жаждой жизни пережигая боль, я пополз к нему, цепляясь за ламинат кривыми когтями. На ходу выпуская клыки.

Все и даже больше

ТОГДА…

Это был год, когда петрозаводским ресторанам давали имена и фамилии. Конечно, такое случалось и раньше. Доживал последние денечки исполненный провинциального пафоса клубный гуляка «Onegin». На пляже в Песках пыхтела дородная «Солоха». Пивная «Санек», затерянная в лабиринтах Заводской улицы, второе десятилетие накачивала завсегдатаев бодяжным пойлом. Но именно в этот год наши рестораторы словно с цепи сорвались.

В подвале дома № 17 по улице Карла Маркса под грохот барабанов и рев электрогитар открылся «Зигмунд Фрейд», в простонародье «Зига». Как и положено рок-звезде, жил он быстро и умер молодым, замордованный жалобами жильцов. В деревянном домишке рядом с роддомом, под светом старых абажуров, в атмосфере гостиной начала прошлого столетия, стал принимать гостей «Антон Павлович». Чай, сахар кусочками, вкусная выпечка и шоколад ручной работы. Ничего крепче кофе-эспрессо, но народ валом валил. На смену почившему «Зиге», практически за стеной, пришел «Чарльз Дарвин», так до конца и не определившийся с целевой аудиторией. А ближе к середине декабря мне доставили именное приглашение в закрытый клуб-ресторан «Алистер Кроули».

«Господину Родиону Гордееву», – значилось на прямоугольном конверте из бумаги, которую нынче принято называть крафтовой. Это я – господин Гордеев. Написано от руки. Чернилами! Каллиграфическим почерком, с завитушками и вензелями!!! Но бог бы с ним. С моей работой рано или поздно привыкаешь к людям эксцентричным или мнящим себя таковыми. Куда страннее и тревожнее, что письмо мне вручили в том месте, куда никому, кроме меня, нет хода.

Во сне.

СЕЙЧАС…

– Вы не совсем понимаете, о чем просите, господин…

– Михаил. Можно просто Михаил. На ты.

Сидящий передо мной мужчина не привык к роли просящего. И запанибрата не привык. Сейчас он прилагал все усилия, чтобы не начать приказывать. Отчаянно хотел понравиться. Даже позу принял демонстративно напряженную, сидел на краю кресла, покорно сложив на коленях сцепленные в замок руки. С тем, чтобы понравиться, проблем не было. Михаил Альбертович Брылев умел располагать к себе людей. Высокий, статный, прическа – волосок к волоску. Я знавал людей, которые в полтинник выглядят сущими развалинами, а он ничего, подтянут, строен. Профиль – хоть на римских монетах чекань. Одет, как говорил классик русского рока, не броско, но достойно. От Брылева пахло большими деньгами. Не первая сотня русского «Форбс», конечно, но вторая – легко, и вовсе не в самом низу. Так сказали мне сведущие люди. И вот отсюда плавно вытекала проблема с приказами. Подчинение Брылев воспринимал как должное, а отказ как личное оскорбление. Жесткий, циничный человек с глазами акулы.

Я побарабанил пальцами по столешнице, тщательно подбирая слова.

– Господин Брылев, поймите правильно, – великодушное предложение сблизиться я решил проигнорировать, – не спрашиваю, откуда вы узнали про меня. Люди вашего круга редко обходятся без… услуг определенного рода. Но это совсем иное. Это по-настоящему опасно…

Брылев вновь прервал меня, положив ладонь на стол. Ухоженную ладонь с дорогим маникюром. Медленно убрал ее, открывая снимок девять на двенадцать. Девушка-подросток, большеглазая, короткие рыжие волосы художественно взбиты. Чокер на шее, небольшие тоннели в ушах, кожаная портупея обтягивает едва заметную грудь. Красивый римский профиль. Я все понял еще до того, как Брылев выпалил:

– Это моя дочь!

Его пальцы с шорохом прошлись по небритому подбородку, и стало заметно, что это вовсе не дань моде, а следы запущенности. Нехарактерная деталь, говорящая, что нервы моего клиента в полном раздрае. Да и красноватые прожилки не стоило списывать на работу за монитором. Я выругался про себя, что не прочитал сразу. Настолько впечатлился визитом настоящего олигарха в мою скромную обитель или попросту теряю хватку?

– Три года назад моя жена…

Щетинистый кадык дернулся, Брылев повернулся к окну, щурясь на зимнее солнце.

– Я знаю. Мы можем вернуться к вашей дочери.

Сводки того времени легко всплыли в памяти. Кричащие, отдающие желтизной заголовки в духе «Жена олигарха погибла в страшной аварии». Как будто остальные трое всего лишь долбаные статисты. Внедорожник премиум-класса всмятку, опрокинутая «магнитовская» фура. Четыре трупа. А на Брылеве ни царапины. Мощный охранный амулет, не иначе. Дорогое удовольствие, даже для него дорогое. А теперь он ест себя поедом за то, что вовремя не раскошелился и на супругу.

– Это со дня рождения, на прошлой неделе. Шестнадцать лет. Аня заказала фотосет для этого своего… Интерграма? У нее там подписчики, что-то такое, я далек от этого. Родион, у вас есть дети?

Я покачал головой. Не до отношений, какие уж тут дети.

– Ладно. Тогда так. Представьте, вам шестнадцать и вас похитили. Что бы сделали ваши родители, чтобы вернуть вас?

Мои пятнадцать. Рука неосознанно потянулась к виску, погладила узкий бледный шрам. Мать ударила меня бутылкой. Не в первый раз, но тогда крови было так много, что она испугалась. Целую неделю боялась повысить голос, откупалась шоколадками и жвачками. Думаю, похить меня кто-либо, она бы заметила мое отсутствие только после визита службы опеки.

– Они бы отдали все. И даже больше. – Брылев с нежностью погладил бледное кукольное личико пальцем.

– После того как не стало Инги, она – вся моя жизнь.

Столько любви и теплоты в таком холодном человеке? Не ожидал. Я уже понял, что помогу ему во что бы то ни стало. И все же предпринял последнюю попытку.

– Господин Брылев, я не следователь. Если вы говорите, что ее похитили, значит, у вас есть резоны так думать. Но! Почему вы решили, что…

– Потому что ее видели там. Родион, мне нужна проходка… – Брылев замялся, вытаскивая из кармана смятый обрывок бумаги.

– …в «Алистер Кроули», – прочел он.

ТОГДА…

На открытии ко мне подошел лично Верховный Магистр, похожий на долговязого ворона мужчина в черной тройке и белой полумаске. Никаких там корон или иных атрибутов власти, только бейдж, прицепленный крокодильчиком к нагрудному карману. Владельцы «Кроули» оказались современными людьми, без средневековых закидонов вроде плащей и древних фолиантов. Клуб был им под стать. Полукруглый зал в стиле лофт: лакированный кирпич, деревянные балки, нарочито простая мебель, приглушенный свет. На крохотной сцене играл кто-то из модных в недалеком прошлом финнов. То ли «HIM», то ли «The Rasmus». Музыканты выкладывались по полной, но странным образом грохот лав-металла нисколько не мешал разговаривать.

– Признайтесь, ожидали кровавых пентаграмм на полу? Распотрошенных черных козлов? Или какими там стереотипами набил вашу светлую голову Голливуд?

Верховный Магистр не улыбался, но говорил так, что после каждой фразы хотелось поставить смайлик. Вблизи стало заметно, что маска не просто закрывает верхнюю часть лица. Она срослась с ней, уродливыми буграми кожи вздымаясь там, где когда-то были стежки швов. Я торопливо протолкнул вставший в горле ком глотком виски. Неопределенно пожал плечами.

– Не тушуйтесь, Родион, все нормально. В первый раз все так реагируют. Привыкнете.

Я так и не понял, говорил ли он про антураж или про маску. Сверкая голой грудью, прошла официантка. Верховный Магистр жестом фокусника поставил на поднос пустой бокал и взял новый. Официантка, не останавливаясь, ушла, цокая раздвоенными копытами. Накладные? Боди-арт? Я не хотел об этом думать.

– Почему привыкну? С чего вы взяли, что я вернусь сюда?

За столиками развлекались гости. Все сливалось в расплывчатую мешанину, но стоило посмотреть пристально, как проступали детали. На кожаном диване известная телеведущая ублажала бугая в бычьей маске. Трое таких же стояли в очереди, всем своим видом выражая нетерпение. Маски, мне хотелось верить, что это все же маски. А вот того седого пузатого мужика я не раз видел в репортажах с заседания Госдумы. Только без льнущего к нему молоденького мальчика и без кальяна. Я тряхнул головой, допил виски.

– Вы же приняли приглашение, Родион. Те, кто не желает сотрудничать, попросту игнорируют.

Я вспомнил, как, вскрывая письмо, тряслись во сне мои руки. «Глубокоуважаемый Родион Сергеевич!.. имеем честь… канун святочной недели… уникальная возможность приобщиться…» И в конце приписка, словно вырванная из другого текста неопытным копирайтером: «Если данное письмо попало к вам по ошибке, игнорируйте его». Я вновь промямлил что-то несуразное и, как только мимо, поигрывая лисьим хвостом, прошла очередная официантка, схватил новый бокал и спрятался за ним.

– Позвольте, я вкратце введу вас в курс дела. В силу специфики нашего заведения мы не любим долго задерживаться на одном месте. А уж с ренессансом христианства в этой стране… всякое действие рождает противодействие, вы же знаете.

– Да, я слышал о вас. – Я обвел рукой зал, чтобы он понял, что я говорю о клубе в целом. – Не больше года в одном городе. Вечеринки каждые две недели. Раз в месяц специальная программа. Каждый раз новое место.

– Похвально, похвально. Откуда информация? Впрочем, не настаиваю. Профессионал не обязан раскрывать свои секреты. Значит, вы знаете и о том, что после переезда «Алистер Кроули» не теряет контакта с Проводником?

– Наслышан.

– И о вознаграждении, надо полагать, наслышаны тоже?

– Шестизначная сумма на счет, каждый месяц.

– Это деньги, – нетерпеливо махнул рукой Верховный Магистр. – Деньги – тлен. Они нужны только для того, чтобы удовлетворить первичные потребности Проводника, дать ему возможность вплотную заняться самореализацией. Все в соответствии с пирамидой Маслоу. Такой он занятный, этот Маслоу… Но я говорил о вознаграждении.

– Три желания.

Во рту враз пересохло. Я поспешно отхлебнул виски и закашлялся. То, за что я намеревался торговаться, мне предлагали сразу. Видать, я и впрямь ценный кадр.

– Жизнь, Смерть и Дар, – кивнул Верховный Магистр. – Условия, я так понимаю, тоже вам известны.

– Не желать зла Владельцам и самому клубу…

– Зла? – То, что нормальное лицо передало бы вздернутой бровью, Верховный Магистр изобразил губами.

– Любых… негативных последствий, – выкрутился я.

– Принимается. Туда же заведомо невыполнимые желания. Но таких немного.

– Бессмертие?

– При нынешнем-то развитии науки? Бросьте, Родион, это несерьезно. К тому же, поверьте, вам не понравится. В остальном ваши желания будут выполнены неукоснительно. Известность, богатство, погибель врага, внимание вожделенной женщины, любой из Семи смертных, выбирайте. Можете прямо сейчас.

На мгновение мне показалось, что толстое стекло треснет в ладони, так сильно я сжал бокал.

– Тогда, вне зависимости от того, как сложатся наши отношения, я хочу сохранить жизнь, здоровье и рассудок. Это мое первое желание.

– По сути, конечно, это три разных желания. – Глаза Верховного Магистра тонули в надбровных дугах маски. Не прочесть, не понять. – Здоровье, рассудок и жизнь. Но, говоря начистоту, накинь вы еще и свободу, я бы согласился и на это. В вашем городе на удивление мало Проводников. Строго говоря, вы единственный. А нет Проводников – нет и гостей, новых клиентов.

Кубики льда стукались о стенки бокала со странным звуком. Словно клацали зубы истлевшего черепа.

– О какой свободе может идти речь, если я работаю на вас? – чуть осмелев, пробормотал я.

– Я сразу понял, что вы умный молодой человек! – Впервые за вечер у смайлика прорезались рожки и клыки. – Бог с вами, Родион, пусть будет три по цене одного.

Слово «бог», слетевшее с тонких губ, было настолько мертвым, что Ницше в гробу, должно быть, поднял два больших пальца.

СЕЙЧАС…

– Родион, проходка у меня.

Два часа ночи. Ни «здравствуйте!», ни «я вас не разбудил?». Брылев искренне считал, что все вокруг только и ждут его ночного звонка. К счастью, я действительно не спал, листал инстаграм Ани. У девочки определенно был стиль. Мрачная готическая эстетика. Менялись фотографы, локации, антураж, но общая канва депрессии, упадничества, эдакого декаданса шла по всем снимкам красной линией. Чувствовалась искренность, так несвойственная тупым малолетним готкам. Без крестов, могил, цепей и окровавленных бритвенных лезвий. Некоторые места казались мучительно знакомыми, словно я бывал там ранее или видел что-то похожее… Я отложил мысль, сохранил несколько фото, чтобы вернуться позже. Настойчивый голос Брылева мешал сосредоточиться. Его беспардонность выбесила бы и ангела. Я ангелом не был.

– Вы меня слышите?

– Прекрасно слышу. Входной билет оплачен?

– По прейскуранту.

– Я заеду за вами. Диктуйте адрес.

ТОГДА…

Со стальной балки в центре зала спрыгнул бородатый карлик в костюме Харли Квин. Обвязанная вокруг короткой шеи веревка остановила падение, дернула крохотное тело назад. Карлик взбрыкнул короткими ножками в драных чулках и обмяк. На сцене вокалист воздел к потолку микрофонную стойку, словно приветствуя несчастного.

– Никто вас не торопит. У нас с вами долгий продуктивный год впереди. Смерть и Дар можете приберечь.

К ногам Верховного Магистра подполз немолодой мужчина с вытатуированной по всей спине змеиной кожей. Изогнулся, хрустя позвонками, лизнул мысок туфли. Я узнал его. Местный фрик, мечтающий превзойти Лаки Даймонда. Пару раз в год о нем стабильно писали петрозаводские сайты. Без понятия, как превзойти стопроцентно татуированное тело, но, видимо, здесь ему предложили решение. Если уж бессмертие для Владельцев в порядке вещей, что говорить о каких-то там наколках?

Возможно, окрыленный дарованным иммунитетом, я не удержался, спросил, брезгливо косясь на болтающегося в петле карлика:

– Для чего вам это все? Вы отошли от одних стереотипов, чтобы удариться в другие?

Не наклоняясь, Верховный Магистр шлепнул человека-змею, слишком усердно облизывающего туфли, по затылку. Не знаю, как ему это удалось.

– Милый, милый Родион. Похоть, жадность, гордыня – это не стереотипы. Это архетипы. На них держится мир. Грехи, основные карты игры под названием бытие человеческое. Мы очень любим игры, Родион. Жизнь – ничто, унылая штука, и только игры делают ее хоть чуточку интересной. Эта игра нам пока что не наскучила.

Шлепая босыми ногами, пробежал известный блогер. На его сосках и эрегированном члене висели раздутые от крови пиявки. Закатив глаза в экстазе, блогер улыбался дорогими винирами.

– Как я говорил, вы не обязаны…

– Нет, у меня есть желание, – я впервые осмелился перебить Верховного Магистра.

– Любопытно, – безо всякого любопытства констатировал он.

– Я хочу, чтобы кое-кто умер.

– Другое слово… – Верховный Магистр пощелкал пальцами, словно силясь вспомнить. – А. Скучно. Вот. Но вы в своем праве. Быстро и безболезненно или медленно и мучительно?

– Второй вариант, – еле слышно пробормотал я.

– Желаете присутствовать?

– Воздержусь.

Кто-то услужливый выхватил из моей ослабевшей руки пустой стакан, всунул новый, полный янтарного виски с ароматом дубового бочонка, пролежавшего в земле не одно десятилетие. Я скосил глаза вниз. Крыса размером с пятилетнего ребенка подмигнула мне черным глазом и вдребезги расколотила пустой стакан о пол.

– Кто же это? Поведайте, Родион.

Погружаясь в густую вонь распада, гниения плоти, словно в болото, я склонился к уху Верховного Магистра. Вывернутое, острое, покрытое толстыми прозрачными щетинками, оно напоминало свиное. Странно, как я не заметил раньше? Дрожа от ужаса, боясь передумать, я прошептал имя. И добавил, почти теряя сознание:

– Как можно медленнее и мучительнее.

– Любопытно, – повторил Верховный Магистр.

И в этот раз не солгал.

СЕЙЧАС…

В квартире, за обитой серым дерматином дверью, пахло квашеной капустой и немытым телом. Лысый крепыш с носом коршуна и челюстью бульдога провел меня сквозь темную прихожую на кухню. Вот ведь чудак, зима на улице, а он в кожаной куртке. Словно из девяностых выпал. Я таких уникумов лет пятнадцать не видел.

Полуголый мужчина лежал на столе, свесив руки и ноги почти до самого пола. Властелин хором сих. Король засранной однокомнатной хрущевки. Космы разметались по клеенке, неопрятная борода указывала в потолок, открывая чудовищную рану на шее. Я задержал дыхание в обреченной попытке унять рвоту. Взгляд сместился ниже, на выпирающие ребра, впалый живот, вспоротый от паха до грудной клетки, скользкие змеи кишок…

Каким-то чудом я донес непереваренный ужин до воняющего мочой сортира. Долго и шумно извергался, покуда желудок не опустел совершенно. После, над коричневой от грязи ванной, поливал голову ледяной водой, едва струящейся из ржавого душа. Со стен, шевеля усами, за мной наблюдали жирные тараканы. Просто вечер встреч! Тараканов я не видел еще дольше, чем братков.

– Наследил этот крендель, оставил мусорам подарочков, – донесся из кухни голос лысого, скрипучий как несмазанная петля.

– Уладим, – спокойно ответил голос Брылева. И лысому этого оказалось достаточно.

Все это время Брылев стоял возле заклеенного газетами окна. Все такой же франт, в бежевом двубортном пальто, узких черных брюках, на ботинках ни пятнышка грязи. Руки затянуты в кожаные перчатки – разумная мера предосторожности. Я кивнул ему, лишь бы не смотреть на мертвеца. На улице шел красивейший снегопад, но мы этого не видели. Зато и люди с улицы не видели, как трое мужчин стоят вокруг трупа. Бывали у меня жесткие случаи, за вход Владельцы «Алистера Кроули» требовали с каждого по способностям, но этот… похоже, с последнего раза цена на входной билет сильно подросла. Я нашарил взглядом пакет, зажатый в руке олигарха.

– Она самая, – ответил Брылев на незаданный вопрос.

Я взвесил пакет в руке. Килограмма полтора, прямо как по учебнику. Ничего не происходило. Сознание мое блуждало в поисках нового адреса клуба и не находило ничего. Шурша стенками, я заглянул внутрь пакета. Темно-красная, почти черная, еще скользкая от крови, плата за вход лежала там. А адреса как не было, так и нет. Может, не стоило браться за это дело? Клуб защищается, не желая отдавать то, что считает своим? Я начал нервничать.

– Это что?! – Я потряс пакетом перед лицом Брылева. – Что это такое, а?!

– Печень, – невозмутимо ответил тот, жестом останавливая лысого. – Как было написано в приглашении.

– А почему тогда ничего?! Почему?!

Я завертелся, как собака в попытке поймать собственный хвост. Со стороны, должно быть, выглядело диковато, но поделать я ничего не мог. Что, если Владельцы действительно аннулировали приглашение? Если так, не подвергнется ли той же участи и наша договоренность? Левую щеку пробил мощный тик, на лбу выступила испарина. Я как никто знал, на что они способны…

– Слышь, попустись, чудик, – проскрипел лысый. – Все в лучшем виде сделал. Не проткнул, не поцарапал…

– Вы?! Это сделали вы?!

Я сунул пакет под его крючковатый нос. Верзила отшатнулся, недобро поигрывая желваками. От удара меня спас холодный голос Брылева.

– Не волнуйтесь, Игорь профессионал…

– А, так это же ему приглашение пришло! Точно! Ну, тогда всё в порядке!

Скрывая облегчение за показным раздражением, я швырнул бесполезный пакет в мойку. Идиоты! Долбаные любители! Впрочем, вслух им этого я сказать не отважился. Осененный догадкой, Брылев побагровел. В ярости треснул кулаком по навесному шкафчику, проломив фанерную дверцу.

– Сука! – рявкнул он.

– Че не так, шеф? – нахмурился Игорь.

– Все не так! – Брылев отклеился от подоконника, ожесточенно потер щетину, ставшую с нашей последней встречи еще гуще. Озлобленно пнул свисающую ногу мертвеца, словно тот был виновен в его ошибке. – Это должен был сделать я! Сам! Зассссада, мать твою!

Он сделал резкий выпад всем телом, впечатывая локоть в холодильник. Постоял, раздувая ноздри, скрипя зубами. Краснота гнева сходила с породистого лица, уступая место решительной бледности.

– Хоть по соседям иди, сука…

– Так, может, это…

Игорь максимально незаметно указал на меня глазами. Но я заметил. От протяжного взгляда, которым одарил меня Брылев, колени превратились в студень. Он и в самом деле рассматривал такую возможность. Когда он мотнул головой, я громко выдохнул. Даже не заметил, как задержал дыхание. Уже не в первый раз я пожалел, что ввязался в это дело. И все же, все же продолжать меня заставлял не страх. Большеглазая девочка-подросток и взгляд, которым смотрел на нее отец, – вот что не давало мне отступить. Семья – это святое. Даже для того, у кого нормальной семьи никогда не было.

– Нельзя… Без Родиона все это не имеет смысла. – Брылев начал протискиваться к выходу. На холодильнике осталась серьезная вмятина. – Пусти-ка… Надо кое-что обмозговать. Сделаю пару звонков.

Прикладывая телефон к уху, Брылев выскочил в прихожую. Игорь встал в дверном проеме, оперся о косяк. В распахнутой куртке хорошо просматривалась наплечная кобура.

– Ты псих, пацан. – Игорь покачал головой. – У меня от тебя мурэээээ…

Глаза его комично разошлись в разные стороны. Игоря повело в одну, в другую сторону, швырнуло на колени. За его спиной выросла поджарая фигура Брылева. Полы пальто взметнулись бежевыми крыльями. С чавкающим звуком боёк молотка покинул лысый череп. Брылев размахнулся и ударил еще раз, наверняка опрокидывая помощника на пол. Тяжело сложился, опускаясь на колени.

– Вот так. Вот так. Вот так, – шептал он, под каждое «так» нанося удар.

Остановился, лишь когда Игорь перестал сучить ногами. На восьмом или девятом «таке». Окровавленный, страшный, Брылев поднялся и прошел в ванную. Лилась вода, он громко фыркал и отплевывался. Я покачивался в прострации, думая о том, что блевать мне, к сожалению, больше нечем. Приоткрытый рот мертвеца на столе казался выражением немого удивления: «Не, ты видел, братан?! Ты видел, а?!»

Из ванной вышел Брылев, свежий, точно после спа-курорта. Не брезгуя ничуть, вытер мокрое лицо сероватым полотенцем. В него же завернул отмытый молоток, убрал во внутренний карман.

– Ух, бодрит!

Он тряхнул головой, по-собачьи разбрасывая брызги. У меня, должно быть, отъехала челюсть. Мне казалось, он должен быть в ужасе от содеянного, переживать чудовищные душевные муки, черт, да хотя бы дрожать! Вместо этого, мазнув взглядом по моему потрясенному лицу, Брылев лишь пожал плечами:

– В девяностые и не такое бывало… Ну чего смотришь? Нож подай…

ТОГДА…

На вечер в стиле «рок-н-ролл» Верховный Магистр нарядился Элвисом. Ну еще бы! Белый сверкающий камзол и брюки клеш, лихо закрученный кок, полицейские очки на пластиковой переносице. И как они только держатся?

– Клей, – коротко сказал Верховный Магистр. – Не волнуйтесь, Родион. Мы не умеем читать мысли. Это было бы слишком скучно.

– Тогда как?

– Поживете с моё, научитесь читать мимику, взгляды, эмоции. Тогда чужие мысли перестанут казаться вам тайной за семью печатями. Кстати, о семье. Вы поразмыслили о третьем желании?

Я промолчал. Вот ведь мразь. Так глупо, но так своевременно поддел. Может, старый упырь врет про чтение мыслей? Я как раз думал о матери. О сигаретных ожогах в местах, скрытых одеждой. О трех зубах, выбитых брошенной пепельницей. Молочных, по счастью. О разорванном ударом палки ухе. Я до сих пор плохо слышу левым. Семья… откуда мне знать, что это такое?

– Владельцы переживают, Родион. Мы привыкли рассчитываться полностью. Год на исходе, а вы по-прежнему ничего не придумали. Вы не желаете никаких материальных благ? Не хотите прекрасных женщин? Вам не нужны разгадки величайших тайн Вселенной? При хорошей фантазии Дар открывает большие возможности.

– Что тут сказать? С женщинами у меня не складывается. Запросы у меня скромные. Я не успеваю тратить деньги, что вы мне платите. Что же до тайн…

Я покосился на Верховного Магистра: живот, туго натянувший камзол, колыхался, словно и впрямь был набит тухлыми внутренностями. Стоило принюхаться, и из-под дорогого парфюма несло погребом, прелыми листьями, дохлыми мышами. На сцене девушка, одетая лишь в узкие ремни, развлекала гостей, дрессируя огромного трехголового пса. После каждого успешного трюка она гладила его тяжелые отвисшие яйца.

– Само существование вашего ресторана многое объясняет.

– Вы все-таки любопытный экземпляр. Не уникальный, но крайне редкий. С вами не скучно работать.

Загнутый красный ноготь поправил очки. В который раз я упустил из виду яркую деталь образа Верховного Магистра? Устал считать.

– Не затягивайте, Родион. Год на исходе.

– Я успею. В крайнем случае, попрошу у вас собаку.

На сцене девушка встала на четвереньки, отклячив упругий зад. Цербер с готовностью взгромоздился сверху, ритмично задвигал тазом. Гости клуба аплодировали и восторженно визжали. Я скривился.

– Или котенка. Да, лучше котенка.

СЕЙЧАС…

Послание Брылеву принес ворон с тремя ногами. Срыгнул на капот его «лексуса» белую мышь, хриплым карканьем велел съесть и улетел, хлопая широкими крыльями. Брылев, памятуя мои инструкции, колебался недолго. Ну, он так сказал, и кто я такой, чтобы сомневаться? Мышиный трупик, растворяясь в желудочном соке, поведал Брылеву про способ оплаты. Во снах логика принимает удивительные формы. Во снах, насланных Владельцами, логики нет вообще.

Все это Брылев рассказал по дороге, пока мы неслись на другой конец города, к точке сбора. Ехать на его машине я отказался категорически. Я не олигарх, у меня нет армии слуг, готовых заметать следы преступления. Брылев не спорил. Послушно забрался на заднее сиденье и оттуда, по телефону, раздавал указания своим людям. Пакет с новой печенью он поставил между ног.

Пока мы добрались, снегопад утих. Внизу, закованная в лед, спала Лососинка. Парковые дорожки светились желтыми фонарями, но никто не прогуливался с собакой, не спешил на раннюю смену. Пять утра, и небо еще даже не заалело. Взбивая белый пух, я вышел на лестницу. Брылев хлопнул дверью. Я едва сдержался, чтобы не пошутить про холодильник. Вспомнил вмятину на реальном холодильнике, в квартире безымянного алкоголика.

– Куда нам?

– Вниз, к речке, а там под мост.

– Тогда надо было на ту сторону, к стадиону. Там парковка ближе.

– Может, тогда сами и поведете? – огрызнулся я. – Идти нужно с этой стороны. Не спрашивайте почему, я не знаю. Так это работает.

Впрочем, Брылев, похоже, ворчал в силу привычки. Покорно шагал, держа пакет с платой чуть на отлете. Родители сделают все, чтобы вернуть своих детей. Все и даже больше. Что ж, в этом я убедился.

– Почему именно здесь? Сделали бы из какого-нибудь офиса вход. Все удобнее и не так заметно.

На этот вопрос ответ у меня имелся. Всего лишь догадка, и она мне даже не нравилась.

– Помните, по осени здесь девушку зарезали? Весь город гудел – маньяк, психопат, жертв десятками считали. Я поинтересовался, разузнал кое-что. Вход на вечеринку всякий раз появляется на месте смерти. Пожар или нож унесли жизнь, не важно. Так что бывает и в офисе. Если только в нем в течение года кто-нибудь умер.

С минуту мне казалось, что Брылев перекрестится. Но он лишь густо сплюнул, поправляя тяжелый внутренний карман. Температура начала опускаться, я кутался в пуховик, а Брылев так и не застегнул пальто. Топал, хлопая полами, словно гигантский нетопырь. Что у него там, пистолет? Должно быть, позаимствовал у Игоря. На этот счет я не переживал. Владельцы способны о себе позаботиться. В клубе не было моратория на оружие. Напротив, веселая поножовщина только распаляла публику.

Мы нырнули под мост. Над нами, жужжа и громыхая задранными басами, проехал одинокий автомобиль. Вход я заметил сразу. Обычная металлическая дверь с окошком на уровне глаз. Старое граффити пересекало ее наискось, на нижней петле намерзла сосулька собачьей мочи. По всему выходило, что дверь здесь давно. Но я гулял в парке три-четыре раза в неделю и всякий раз проходил этой дорогой. Вчера двери не было.

Я требовательно постучал. За моим плечом шумно выдохнул Брылев. Заметил наконец. Скрежетнуло, сдвигаясь, окошко – узкая прорезь, лучащаяся красным. Заслоняя свет, появились глаза, два белых шарика в обрамлении чешуйчатой кожи. Засов загромыхал, пиликнули электронные замки. Никогда не видел обладателя глаз-шаров. Вот и сейчас за дверью никого не оказалось. Я привычно прошел по коридору, напоминающему прихожую викторианского дома: полосатые обои, жутковатые картины, бесполезные этажерки из отполированного дерева и колченогие пуфики. За мной, крадучись, передвигался Брылев. Из-за шторы, ведущей на танцпол, гремела музыка. Перебивая ее, орал невидимый диджей, и гости вторили ему.

– Че…

– …тыре! – отзывалась толпа.

– Три!

Начиналось какое-то действо. Это хорошо. Когда мы войдем, все глаза будут прикованы к сцене.

– Два!

Я ошибся.

– Оди-и-и-и-и-и-ин!

Сквозь свист и приветственные крики прорезался рев фанфар. Над нашими головами громыхнули хлопушки, осыпая дождем конфетти. Со свистом взвились петарды, взрывами расцветив необычайно далекий потолок. Очаровательные девочки с загнутыми назад рожками поднесли шампанское. Новый год, да и только, хотя декабрь едва начался. Да и пахло отнюдь не мандаринами и хвоей. В клубе витала удушливая влага, напитанная серой и смолой. Было легко поверить, что под полом варятся в котлах грешники и краснокожие черти проверяют готовность мяса вилами.

– И вот они! Наши герои! Наши чемпионы!

Скользя между столиков, перед нами предстал Верховный Магистр. Угольно-черный фрак, цилиндр, галстук-бабочка, в левой руке трость с алмазным набалдашником, в который он говорил, словно в микрофон. Пожалуй, впервые за все время нашего знакомства он расщедрился на демонстрацию пусть наигранных, но эмоций.

– Ах, как волнующе было следить за вашими злоключениями! Как сокрушались мы о ваших ошибках и радовались победам! Весь этот путь мы прошли с вами нога в ногу! Ведь так?!

Он обернулся в зал, требуя поддержки, и зал не заставил себя упрашивать, разразился топотом и улюлюканьем. Когда Верховный Магистр повернулся, перед глазами его маячило дуло пистолета. Брылев, безошибочно опознав главного, начал действовать.

– Я пришел за своей дочерью!

– И это достойно похвалы!

– Я. Пришел. За своей. Дочерью, – с нажимом повторил Брылев.

– А нашли гораздо больше! – не унимался Верховный Магистр.

Легким танцевальным па он ушел с траектории выстрела. Пакет с печенью Игоря перекочевал к нему в руку раньше, чем Брылев снова поймал его на мушку. Верховный Магистр погрузил нос… нет, не нос, свиное рыло! – в пакет, втянул широкими ноздрями аромат крови. Уши его нервно дернулись.

– Ах… Какой букет, какой букет!

Он смял печень в ладони, выдавливая соки. Рванул невероятно длинными и острыми резцами, отхватив солидный кусок. Пожевал, дурашливо качая головой из стороны в сторону.

– Сойдет.

Шутовство и притворное радушие испарились. Глаза, заключенные в пластик полумаски, лучились тоской и смертельной усталостью. Верховный Магистр швырнул печень через плечо, и гости с жадным воем принялись делить подачку. Я видел, как известный спортсмен, кажется, футболист, расшвыривал женщин, чтобы добраться до заветного лакомства. Верховный Магистр утер красные губы перепачканной перчаткой. Взмахнул рукой, погружая зал в тишину.

– Что ж, условия выполнены. Просите.

Шансов не было. Если дочку Брылева похитили Владельцы, они нипочем не отдадут своего. Возможно, что и отдавать уже нечего. Ежемесячные отчетные представления – кровавое, смертоносное время. Если же они в этом не замешаны, все еще хуже. За проход в клуб Брылев заплатил двумя смертями. По глупости, но сути это не меняет. Страшно представить, что потребуют Владельцы за возвращение Ани.

Задумка Владельцев обрела четкий контур. Ради этого все затевалось – подмять под себя влиятельного человека. Брылев согласится! Ему просто некуда деваться. Даже с пистолетом в руке, здесь и сейчас он жалок и потерян. Власть, деньги, связи – в присутствии древнего, непознанного – вдруг утратили вес. Брылев не знал, что у него есть козырь. Не туз, конечно, но и не шестерка. Остаток моей платы. Дар. Не скажу, что решение далось мне просто. Владельцы «Алистера Кроули» в должниках – дорогого стоят. Но, когда день за днем, весь год сознательно превращаешь себя в дерьмо, господь всемогущий, как же хочется почувствовать себя… хорошим.

– Я пришел за своей дочерью, – в третий раз повторил окончательно сбитый с толку Брылев.

Верховный Магистр дернул рукой, будто отгоняя муху.

– И она ваша.

Я поперхнулся заготовленной фразой. Вот так просто? Разочарование больно кольнуло под сердце. Какое-то мгновение, постыдное, мерзкое, я меньше всего думал о чужом счастье. Моя личная индульгенция провалилась, оставив во рту горечь, которую не смывало даже дорогое шампанское.

– Нееет!

Тонкий выкрик раздался из глубины зала. Встрепенулись гости, на столик возле сцены упал широкий луч невидимого прожектора. Рыжие перья волос, большие глаза, кукольное личико. Даже вещи те же, что на фото. Видно, Аня уходила в спешке. Сама, не по принуждению. Накрыло запоздалое озарение – вот почему я так придирчиво разглядывал ее инстаграм. Мне не давал покоя фон некоторых фотографий: с трудом, но все же узнаваемые интерьеры «Алистера Кроули». Аня бывала здесь раньше, а значит…

– Я член клуба, – дрожащим, но решительным голосом сказала она, – меня нельзя так просто…

– Можно, – мягко перебил Верховный Магистр. – Господин Брылев на восемь ступеней выше вас. Значит, он может продолжать делать с вами все, что пожелает. Вы ведь прочли членское соглашение, прежде чем подписывать. Нет? Сочувствую.

– Что за ступени? Что вы несете?! – не зная, куда деть пистолет, Брылев сунул его за ремень.

– Небольшая формальность. Для исполнения вашего желания вам нужно вступить в закрытый клуб «Алистер Кроули». Мелочь, согласитесь? Поверьте, все останутся в выигрыше. Вы вновь обретаете блудную дочь, а клуб обретает нового могущественного члена в вашем лице. У нас здесь отличная компания, господин Брылев, оглянитесь.

Калейдоскоп лиц поплыл, взрываясь и смешиваясь: политики, певцы, рок-звезды, бизнесмены, актеры. Они аплодировали и кричали, звали Брылева по имени. Забытая всеми Аня стояла, бессильно опустив руки. Из далекого далека я видел, как поднимается в красивых зеленых глазах приливная волна ужаса. Я и сам оцепенел. «…продолжать делать с вами все, что пожелает», – сказал Верховный Магистр. Это я вернул ее в кошмар. Слепо доверился родительской любви, не понимая, из каких темных заболоченных участков души произрастает это чувство.

– Вы не можете! – в отчаянии закричала Аня. – Вы не знаете, что он делал…

– Что же вы такого страшного натворили, Михаил Альбертович? – Верховный Магистр поджал бледные губы.

Брылев подался назад, заозирался нервно. Верховный Магистр покровительственно похлопал его по плечу.

– Полно. Вы трахали свою дочь? Ну же, не тушуйтесь. Трахали? Просто скажите – да. Мы все поймем.

Ближние ряды зашевелились, замахали руками, клешнями, лапами, скандируя:

– Ска-жи! Ска-жи!

Закрыв уши ладонями, Брылев упал на колени. Мне и самому хотелось встать на колени. Пройти через весь зал, выпрашивая прощения, но…

– Да! – закричал Брылев. – ДААА!

Я представил, как, наваливаясь на хрупкое подростковое тело, он рычит это звериное «ДАААА!», и меня замутило. Я ведь хотел, искренне хотел помочь! Откуда мне было знать, что я помогаю чудовищу?! Брылев поднялся на ноги. На заплаканном лице проступила решимость идти до конца. Перчатки Верховного Магистра столкнулись в вялых саркастических хлопках.

– И кого вы здесь этим хотите удивить?

– Плоть слаба! Плоть слаабаа! – заорал из ближнего ряда пьяный бородач в ризе, наглаживая промежность пухлой рукой.

Аня дрогнула, заметалась. Вокруг столика расползлась липкая чернильная тьма, не дающая выйти. Поняв тщетность попыток, Аня остановилась, тяжело дыша, вызывающе выпятила острый подбородок. Ни слезинки в переполненных ужасом глазах. Я мог только позавидовать такому самообладанию.

– Он убил маму… – словно выкладывая последний козырь, тихо сказала Аня.

– Я Ингу пальцем не тронул! – с вызовом бросил Брылев. – Она за рулем была! На ста пятидесяти под фуру нырнула! Если бы не… Я чудом выжил!

Чтобы разобраться в этой странной истории, не нужно было быть следователем или обладать способностями вроде моих. Аня поняла за секунду до того, как по залу прокатился удивленный ропот. Даже этих опустившихся нелюдей пронял подвиг матери, которая тоже пыталась сделать больше, чем все, для защиты своего ребенка. В конце концов, разве жизнь такая уж большая цена, чтобы раз и навсегда избавиться от чудовища? Чудовища, которое продолжало выгораживать себя, словно его непричастность к смерти жены оправдывала насилие над дочерью. Как и мне, Брылеву отчаянно хотелось реабилитироваться.

– Ох, это все меняет. – Верховный Магистр покачал головой. – Госпожа судья, что скажете?

Дородная тетка в красном латексе стянула с ноги туфлю на платформе, заколотила по столу.

– Невиновен! Полностью оправдан!

По залу прокатилась волна болотных огоньков. С темного потолка упал гигантский птичий клюв, сцапал судью и молчаливо утащил ввысь. Никто даже не пискнул. Сотни, тысячи глаз следили за представлением. И я следил. Не отрываясь. Верховный Магистр поднес трость к губам.

– Итак?

Единственное слово громыхнуло раскатисто, словно рок-концерт на стадионе. Я прозевал тот момент, когда Брылев начал купаться в овациях. Испуганный поначалу, сбитый с толку, сейчас он наслаждался свободой, должно быть, впервые в жизни. Он наконец-то нашел место, где его не осуждают, более того – поощряют, и выпустил внутреннего зверя на волю.

– Согласен, – кивнул Брылев. – Расклад меня устраивает.

Он вновь говорил как сильный, уверенный в себе человек. Умеющий нравиться людям насильник. Улыбчивый модник в дорогом пальто, с окровавленным молотком в кармане. Самое ужасное, я не мог ошибиться, он действительно любил свою дочь.

В одобрительном свисте потонул протестующий крик Ани. Зато мой шепот услышал каждый. Верховный Магистр смерил меня немигающим взглядом змеиных глаз. Изменчивый, непостоянный, хаос во плоти.

– Не буду лгать, что вы вовремя, Родион. – Он постучал набалдашником трости по передним зубам. – Однако же излагайте.

– Дар, – повторил я.

– При всем желании мы не сможем подарить вам Анну. Девушка принадлежит своему отцу…

– Нет! Нет-нет… – Я замотал головой, словно отрицая саму возможность такого отцовства. – Не ее. Его. Ей.

Так на уроке русского языка отчеканивают заученные личные местоимения. Я знал, что меня поймут. Но вот одобрят ли?.. Долгое мгновение, растянутое на несколько ударов сердца, мне казалось, что Верховный Магистр покрутит пальцем у виска. Он и покрутил.

– Вы сумасшедший, Родион, знаете?

– С кем поведешься… – решился я на дерзость.

– Эй! Эй, какого хрена?!

Брылев вытянулся по струнке, едва касаясь носками пола, будто повис на невидимых крюках. Разведенные в стороны руки подрагивали от напряжения. Пока еще ему не было больно – неприятно скорее. Пока.

– Уважаемые гости, наши планы круто поменялись!

Под пылкую речь Верховного Магистра я подошел к Брылеву. Обездвиженный, он шипел и плевался, пока я вытаскивал из его пальто завернутый в полотенце молоток. В спину мне били угрозы и мольбы, я не слушал. Брылев-человек для меня умер, как только сорвал маску. Через весь зал, бережно, точно реликвию, стараясь не глядеть в лица гостей, обезображенные наркотиками, алкоголем, похотью, я пронес молоток до столика Ани. Металл глухо стукнул о дерево. Я представил, что так звучит первый гвоздь в крышку гроба ее отца. Растерянная Аня потянулась было к молотку, но опасливо отдернула руку.

– И что… что мне с этим делать? – Не по годам мудрые, но все еще чистые глаза смотрели доверчиво.

– Все, что захочешь, – ответил я. – И даже больше.

Долгим непонимающим взглядом она посмотрела в другой конец зала, где на невидимых крючьях извивался ее кошмар.

– Я не смогу… – шепнула она, словно опасаясь, что гости услышат и засмеются.

– И не нужно. Отдай тому, кто сможет. – Я пожал плечами. – Долго и мучительно или быстро и безболезненно. Здесь есть умельцы.

– Откуда вы знаете?

Я, уже собираясь уходить, остановился. Тронул пальцем шрам на виске. Сказал, подумав:

– Заказывал для близкого человека.

«Алистер Кроули» принял изменение программы как должное. О, эти твари умели веселиться! К столу ошеломленной Ани выстроилась вереница желающих поучаствовать в грядущем развлечении. Глядя на вещи, что сжимали их влажные руки, я покрылся ледяными мурашками. Я не испытывал никакого облегчения. Ни тебе чувства торжества справедливости, ни удовлетворения от хорошего поступка. Паскудно.

Свесив ноги, на плечах Брылева восседал уродливый карлик. Ухмыляясь по-жабьи широкой пастью, он споро зашивал рот олигарха суровой ниткой. Брылев отчаянно мычал, провожая меня полным ненависти взглядом. Я отстраненно подумал, что с меня спросят. Многие захотят узнать, куда запропастился не последний в наших пенатах человек после столь странных ритуалов. Ну и плевать…

– Родион, – настиг меня возле выхода знакомый голос. – Вы кое-что забыли.

Я с недоумением принял из рук Верховного Магистра плотный матерчатый мешок. Развязал тесьму. Из мешка высунулась крохотная кошачья морда. Она лизнула меня в ладонь и довольно заурчала.

Памятка юного бродяжки

1

Юный бродяжка никогда не выходит из дома налегке. Даже если за окном жарит солнце, а на календаре середина июля, юный бродяжка берет с собой теплые вещи, непромокаемую обувь и запасные сухие носки. Потому что для покинувшего дом – непогода всегда внезапна, и без теплых вещей юный бродяжка так же уязвим, как последний «енот», потерявший свои рукавички…

* * *

К вечеру Галка совершенно отчаялась. До сегодняшнего дня и даже до конкретного момента, наступившего примерно в четверть шестого, она и помыслить не могла, насколько далеки ее представления от истинного значения этого слова. Плащ, не предназначенный для такой погоды, совершенно не спасал от пронизывающего ветра, который хоть и пах весной, но все еще оставался по-зимнему лютым. Ноги, по щиколотку утопающие в рыхлом снегу, промокли насквозь. Щеки потеряли всяческую чувствительность. Виски ломило от холода. А спешащие с работы домой люди по-прежнему пробегали мимо, не задерживаясь ни на секунду. Точно не замечая ее протянутой руки. Так что, да, Галка была в совершеннейшем отчаянии. Настолько, что впору сесть в подтаявшую снежную кашу и разрыдаться от бессилия.

Возможно, именно так она бы и поступила. В конце концов, когда исчерпаны иные варианты, жалость к себе приносит хотя бы видимость облегчения. К счастью, от полной потери самоуважения Галку спас голос. Незнакомый, тонкий, явно девчачий, он раздался откуда-то из-за спины.

– Так ты до завтра даже на коробок спичек не нааскаешь.

На скамейке, еще минуту назад занятой лишь холмиками спрессованного снега, стояла девочка лет тринадцати. Остренькая лисья мордочка утыкана пирсингом, как булавочная подушка. Промозглый мартовский ветер треплет рваные пряди волос, обнажая высоко выбритые черные виски. Крашеная. Не бывает на свете волос настолько огненно-рыжих, что о них хочется погреть озябшие руки. Галка спрятала онемевшие ладони в карманы, а вместе с ними постаралась спрятать и зависть к экипировке незнакомой девчонки. Молния косухи застегнута под горло, воротник высоко поднят. Толстая черная кожа надежно защищает и от ветра, и от мокрого снега. И где только эта пигалица отыскала куртку своего размера? На тощую шею намотан зелено-бело-оранжевый шерстяной шарф, напоминающий какой-то флаг. На ногах теплые гетры в той же цветовой гамме, тщательно заправленные в здоровенные, чуть ли не до колен, ботинки со шнуровкой. Сама Галка выскочила на улицу, набросив на плечи тонкий плащик, сезон для которого наступит в лучшем случае через месяц. Ни шапки, ни шарфа, ни даже перчаток. Перед тем как покинуть дом, Галка была так занята, забивая просторную холщовую сумку «самым необходимым», что попросту забыла их взять. Среди нужных вещей оказался маникюрный набор, отцовская зажигалка, мамин ободок, пачка сухариков со вкусом сыра, два яблока и пяток книжек по психологии. Сейчас Галка с радостью обменяла бы все это на пару шерстяных носков и кружку горячего какао.

Малолетняя неформалка грызла фисташки, разламывая их аккуратными черными ноготками. Скорлупки усеивали снег, точно высушенные панцири неведомых жуков. Отправляя орешки в рот, рыжеволосая нагло пялилась на продрогшую Галку, а та неуютно ежилась под ее взглядом, неожиданно цепким, циничным и наметанным. Так опытная домохозяйка смотрит на рыбу, прикидывая, какая часть пойдет на котлеты, а какая на уху.

– Я с вас просто фигею. – Девчонка с хрустом разгрызла фисташку. – Люди годами нормально аскать учатся, а вы… пять минут на улице, а все туда же! Дайте-подайте!

– Я не… – начала было Галка, но осеклась. Чтобы произнести это слово, потребовалось приложить некоторые усилия. – Я не… не побираюсь! – с вызовом закончила она.

– Врешь. Врешь. Врешь, – с каждым словом девчонка щелчком посылала в Галку нераскрытые фисташки. – Глупо. Зачем врешь, если не умеешь?

– Ты обо мне ничего не знаешь! – буркнула Галка. И тут же устыдилась своих слов, настолько беспомощно, по-детски, они прозвучали. Да с какой вообще стати она тут распинается перед этой припанкованной малолеткой?! Стоит тут, от горшка два вершка, взрослую из себя корчит! А сама по виду года на четыре младше Галки! Она ничего о ней не…

– Я про тебя все знаю. Поверь. Ты – Галя Евсеева. Учишься в гимназии, выпускной класс. Собираешься поступать на психфак. Любишь, когда тебя называют Галкой. Ты даже вместо росписи галочку ставила, пока взрослые не объяснили тебе, что «так нельзя». Ты часто летаешь во сне, а еще… – Наглая девчонка с задумчивым видом сгрызла последний орешек. – А еще ты только что ушла из дома. Без оглядки и, если я не ошибаюсь, без денег. Достаточно?

Вопрос был явно риторическим, поэтому Галка поспешно захлопнула отвалившуюся челюсть. Рыжая деловито отряхнула руки и легко спрыгнула со скамьи.

– Пошли проведу, – бросила она через плечо и не оборачиваясь двинулась к выходу из парка. – И да, меня зовут Лиля. Спасибо, что спросила. Можешь не запоминать.

Понадобилось несколько секунд, чтобы зудящее любопытство побороло-таки злость на маленькую нахалку. Евсеева стремглав кинулась догонять удаляющуюся странную девчонку. Ходила пигалица быстро. Нагнав ее у самого выхода из парка, Галка пристроилась сбоку, стараясь идти в ногу. В учебниках по психологии она читала, что, синхронизировав движения, можно расположить человека к себе. Это тоже было унизительно и стыдно – подстраиваться под эту наглую… Но все же не настолько, как стоять с протянутой рукой под равнодушными взглядами прохожих.

– Ку… – Мерзкий ветер дунул Галке прямо в рот, затолкав обратно слова, вместе с деловым тоном. Уже через секунду Галка откашлялась, но эффект оказался безнадежно испорчен: все заранее подобранные интонации звучали фальшиво и глупо. – Куда мы направляемся?

Впрочем, Евсеева не была до конца уверена, что ее психологические крючочки подействуют на новую знакомую. Девочка танком перла навстречу лихорадочному ветру. Черные ботинки месили кашеобразный снег, точно гусеницы.

– Искать твое место в этом мире.

Фраза, сулящая новые открытия и головокружительные приключения, в исполнении Лили звучала избитым зазубренным рефреном. Так разговаривают вышколенные консультанты крупных компаний, вынужденные проталкивать набившие оскомину слова сквозь широкую, радушную и насквозь фальшивую улыбку. И еще роботы сотовых операторов. «Здравствуйте, вас приветствует компания „бла-бла-фон“, если вы хотите „найти свое место в этом мире“, нажмите „один“».

– Что искать? Кто ты? Куда ты меня ведешь? Как ты все обо мне…

Лиля неожиданно властно вскинула ладонь, разрубая поток вопросов. Вжикнул молнией карман косухи, и черные ноготки протянули Галке сложенный вчетверо, изрядно помятый и запачканный лист бумаги.

– Это что? – настороженно принимая лист, поинтересовалась Евсеева.

– Памятка юного бродяжки, – не сбавляя шаг ответила провожатая. – Я уже семь лет в деле. Поверь, отвечать на ваши вопросы только в первый раз весело, а по…

– Ваши? – перебила Галка. – Ты сказала «ваши»?!

– Да, я сказала «ваши», – резко остановившись, Лиля устало прикрыла глаза и тяжело вздохнула. – Не строй иллюзий о собственной уникальности. Вы каждый март косяками валите! Просто прочти, и все вопросы сами отпадут. Не боись, там немного… хотя такую начитанную барышню объемами не напугаешь, да?!

Пожалуй, впервые в жизни Галке нестерпимо захотелось ударить человека. Только нахальная уверенность спасала Лилю от хлесткой пощечины. Галка проглотила злость и раздражение. Вкус у них оказался островатым, но терпимым. Принимая условия игры, Евсеева кивнула. Однако, разворачивая листок, все же не удержалась и нарушила молчание.

– А почему именно в марте?

– Весна. – Лиля неопределенно пожала плечами. – У психов обострение.

2

Юный бродяжка никогда не упускает возможности заговорить с незнакомцем. Особенно если незнакомец выглядит странно, безумно или даже потенциально опасно. Тем лучше. Потому что покинувший дом никогда не знает, кем окажется его проводник и на каком пути им суждено встретиться…

* * *

Они появляются, едва утихнут студеные февральские ветра. Вместе с началом весны они приходят, как проталины на асфальте, как обрывающиеся с крыш сосульки, как солнце, яростно пожирающее сугробы. Заполоняют улицы и переулки, бродят, потерянные, попрошайничают, крадут, убегают, прячутся, ищут. Дорогу к… нет, не к дому. Дом у них уже был, и им там не понравилось. Это вовсе не означает, что дома их обижали! Просто однажды, выглянув в форточку и вдохнув поднимающийся от земли запах талого снега, каждый из них внезапно понял, что должен быть совершенно в другом месте и заниматься совершенно другими делами: покорять неприступные горы, искать забытые клады, дрейфовать на льдинах. Да мало ли? Именно за этим уходят они, второпях, налегке, боясь тратить время на сборы – а вдруг выветрится, ускользнет странный, звенящий зов?

Им неуютно в бетонной рубахе Города, тяжелой и грубой. Их уход – такое же естественное явление, как массовое самоубийство леммингов. Около пятидесяти тысяч детей пропадает каждый год. Пятую часть потеряшек так никогда и не находят. И если отбросить убитых и закопанных в лесах, утонувших в болотах, украденных цыганами, сожранных тварями, чьи глаза никогда не видели дневного света, останется одна пятая от одной пятой. Это и будут они – потенциальные читатели Лилиной «Памятки юного бродяжки».

В исполнении Лили все выглядело далеко не так поэтично и красиво, но Галка, окрыленная осознанием собственной значимости, еле сдерживалась, чтобы не побежать вприпрыжку. Следуя за проводницей, она больше не замечала промокших ног, не чувствовала бьющей в затылок мелкой ледяной шрапнели. За плечами ее вырос незримый белый парус невообразимых размеров. Вырос и развернулся, наполняясь попутным ветром.

Галочка Евсеева всегда знала о своей уникальности. Всегда! Чувствовала ее, как чувствуется включенный телевизор, даже когда он без звука работает в другой комнате. Верила, что такой необычной девочке не место среди заурядных людей. Она слишком хороша для обычной школы и хрущевской двушки! И пусть сварливая Лиля несколько раз делала акцент на том, что Галка у нее далеко не первая «бродяжка», что с того? Ведь пятая часть от пятой части! А то и того меньше! Не серая масса – индивид!

– …инвалид, – в рифму ее мыслям буркнула Лиля.

– Что, прости? – осознав, что думала вслух, Галка залилась краской.

– Я говорю, инвалид ты, а не индивид, – хмыкнула Лиля. – И все вы такие… недоделанные. Башка вроде на месте, а пользы от нее – только шапку носить! Да и ту…

Окинув критическим взглядом непокрытую голову Евсеевой, панкушка вновь неодобрительно хмыкнула.

– …уходите в самое неподходящее время, так еще и одеваетесь как на бал! Ни перчаток, ни обуви нормальной! Про сменное белье вообще молчу… как можно уйти из дому куда глаза глядят и не взять с собой ни денег, ни еды? Ка-а-ак?!

– Еду я взяла, – в робкой попытке реабилитироваться, Галка вынула из сумки одно яблоко. – Вот.

– Ого! – Лиля выпучила глаза в притворном удивлении. – Ну, угощай тогда!

Неестественно красное яблоко легло в требовательно протянутую ладонь. Лиля с хрустом отгрызла кусок, скривилась и, не дожевав, сплюнула под ноги. Практически целое яблоко на ходу зашвырнула в первую подвернувшуюся урну.

– Все. Нету у тебя еды. Дальше что? Молчишь? Тогда давай я тебе расскажу. Ты ведь неспроста там подаяние выпрашивала. Билет на межгород нужен, правильно? Прааавильно. А денег нет! А ведь билет – это еще полбеды. Ты удивишься, но даже дивные феи вроде тебя иногда хотят есть. И писать хотят. Ты сможешь пописать в подворотне? Я тебе больше скажу, руки у феи мерзнут точно так же, как у последнего «енота», потерявшего свои рукавички. Да, в общем-то, с твоими навыками выживания только в «еноты» прямая дорожка, баки потрошить…

– «Еноты» – это кто? – рискнула спросить Галка.

– Ну, знаешь – «еноты». – Лиля неопределенно покрутила рукой в воздухе. – Такие маленькие жулики. Поют песни про улыбку, жрут осоку и – в мультиках, конечно, не показывают, но вообще это их основное занятие – роются в помойках. Бомжи, короче. Великий Случай, ты даже этого не знаешь!

– Вроде этой? – шепнула Галка, незаметно ткнув пальцем в сторону мусорных баков, застывших в бетонной оградке недалеко от дороги.

Нависнув над грязными металлическими коробками сломанным фонарным столбом, спиной к девочкам стояла высокая фигура, замотанная то ли в черное вязаное одеяло, то ли в невероятных размеров шаль. Ни рук, ни ног видно не было, отчего складывалось ощущение, что над мусоркой склонилась гигантская скрюченная гусеница. Лишь лопатки и плечи, активно шевелящиеся под тканью, выдавали, что какие-то конечности у нее все-таки имелись. Невидимые руки обшаривали баки, расшвыривая в стороны мусор. Ветер тут же подхватывал обрывки газет, дырявые полиэтиленовые пакеты и пластиковые бутылки, играючи утаскивая их за собой.

Лиля до боли сжала Галкин локоть. С неожиданной силой поволокла ее через дорогу, не обращая внимания на нервные гудки проносящихся мимо автомобилей. По исколотому пирсингом остренькому личику расползлась холодная бледность. Поддавшись ее настойчивости, Евсеева позволила перевести себя на другую сторону. Уже там она с интересом обернулась, пытаясь понять, что же так напугало ее проводницу.

Вопросы отпали сразу, стоило ей увидеть черные глаза помоечницы. Начисто лишенные радужки, будто выточенные из обсидиана, они были посажены так широко, что казалось – еще немного, и сползут на виски. Абсолютно нечеловеческие глаза. Длинный, мясистый, невероятных размеров нос дернулся, принюхиваясь, и…

…Галку вырвало на асфальт. Проходящая мимо толстая тетка с набитым продуктами пакетом неодобрительно покачала головой. Видимо, решила, что девушка пьяна. Галка и чувствовала себя пьяной, шатаясь из стороны в сторону, с трудом преодолевая головокружение.

– Быстрее, быстрее, – поторапливала ее Лиля. – Прекрати блевать и шевели поршнями!

– Это, это… – преодолевая вновь подползающую к горлу рвоту, выдавила Галка, – у нее во рту… это…

– Не знаю. Не важно, – Лиля говорила рассеянно, односложно, что-то лихорадочно обдумывая. – Ходу, Галка, ходу!

– Кто это?! – вспомнив дергающийся нос, Галка всхлипнула. – Что за… за… хрень?!

– Мора, – перехватив девушку за ладонь, Лиля увлекла ее в неприметный дворик, образованный двумя сталинскими пятиэтажками. – Это ж надо было так лохануться… Теперь каждая мора в Городе о тебе узнает…

– Каждая?! – взвизгнула Галка. – Она еще и не одна?!

– Стой, – перебила ее Лиля, резко останавливаясь.

Галка затравленно огляделась. Заброшенная детская площадка, забитая машинами парковка, газовая колонка на отшибе, небольшой пустырь, на котором, судя по характерным признакам, выгуливают собак. Прямо перед девочками, вплотную прижавшись к бетонному забору, опоясавшему какое-то административное здание, высился громадный тополь, узловатый и наполовину высохший.

– Дай-ка, – Лиля бесцеремонно сорвала с Галки сумку. Раскрутив холщовый мешочек над головой, лихо запустила его в голые кусты, захватившие половину пустыря. – Вот так, – отряхивая ладони, пробормотала она. – Пусть поползают, поищут. Пошли.

– Куда? – слабо спросила Галка.

– Подальше отсюда, – отрезала Лиля, протискиваясь между деревом и забором.

Юркая фигурка Лили исчезла за изгибом ствола и… Обойдя дерево, Галка непонимающе оглядела выход из зазора. Там никого не было.

– Лиля? – робко позвала она. – Лиля?!

Не совсем понимая, что она делает, подстегиваемая страхом перед кошмарной морой, Галка обогнула дерево и с разбегу ввинтилась в узкий ход, в конце которого маячил нездешний свет ласкового солнца.

Завернутая в черный саван фигура меланхолично дожевала толстую крысу. Словно макаронину, втянула голый чешуйчатый хвост между мелкими острыми зубками. Широченные ноздри зашевелились, избавляясь от острой крысиной вони. Нос, похожий на утиный клюв, затрепетал, силясь найти то, что так смутило его обладательницу несколько мгновений назад. Уловить странно будоражащий аромат. И когда ему наконец удалось вычленить этот запах среди сотен других, наполняющих весенний Город, в потухших глазах моры вспыхнуло пламя охотничьего азарта. Запрокинув уродливую голову, она распахнула безгубый рот и неслышно завыла в пасмурное небо. Отражаясь от низких туч, зов ее полетел по переулкам и дворам, пробуждая беззвучные всхлипы и рыдания.

Оставляя за собой индевеющий след и замерзшие лужи, черная фигура настороженно поплыла по исчезающему запаху. Мора вышла на охоту.

3

Более всех других тварей юный бродяжка опасается мору. Есть существа более злобные, лютые и коварные. Есть сладкоголосые призраки и отчаянные сборщики удачи. Есть неупокоенные мертвецы и твари, чьи глаза никогда не видели солнца. Но во всех обитаемых мирах нет преследователя более целеустремленного, когда дело касается души юного бродяжки. Потому что покинувший дом лишается и защиты, что дают ему родные стены, а без защиты юный бродяжка – законная добыча моры…

* * *

Галка боялась открыть глаза. Непривычно яркое солнце выжгло на сетчатке фиолетовые круги, и теперь они плавали под сомкнутыми веками. В ноздри полез густой смолянистый аромат свежей хвои. Подушечки пальцев утопали в опавших иголках и маленьких шишках. Здесь, где бы это «здесь» ни находилось, было ощутимо теплее.

– Ты, конечно, можешь до вечера стоять в позе взявшего след спаниеля, – раздался над ухом насмешливый Лилин голос, – но я предлагаю зайти в дом.

Пошатываясь, Галка встала на ноги. Хмурый весенний Город исчез. Перед ними лежала небольшая поляна, окруженная густым хвойным лесом. Галка обернулась через плечо. Так и есть – тополь превратился в невероятных размеров ель.

– Где мы? – Галка захлопала глазами, пытаясь сморгнуть наваждение.

– В лесу, – пожала плечами Лиля. – Яга любит, чтобы чаща потемнее да елки погуще. Чтобы у всех новеньких сразу коленки тряслись. Позерка старая… Ладно, пошли, нехорошо заставлять пожилую женщину ждать…

Робко семеня следом за проводницей, Галка неуверенно поглядывала на невысокий плетень, украшенный битыми глиняными горшками и… черепами. Рогатыми – коровьими, и зубастыми – вероятно волчьими. Она старательно делала вид, будто не замечает избу с разлапистыми лосиными рогами вместо конька, что возвышалась на толстом, рассеченном ромбиками естественного узора столбе, подозрительно напоминающем… Черт! В таком месте не поверить в реальность сказочной Яги просто невозможно!

– Привет, Крис! – громко крикнула Лиля. – Помнишь меня?

Невысокая светловолосая девушка пронеслась мимо них, что-то бормоча под нос. Галка разобрала лишь «еловый корень с южной стороны» и «муравьиный сок».

– Видала?! – гордо кивнула ей вслед Лиля. – Я ее сюда пару лет назад привела. Ей тогда сколько тебе сейчас было. И тоже – ни украсть, ни покараулить. А теперь – без пяти минут ведьма!

Галка проводила недоверчивым взглядом удаляющуюся спину. Крис было никак не меньше двадцати пяти лет. При самом щадящем подсчете.

– У Яги время немного с прибабахом, – точно услыхав ее мысли, продолжила Лиля. – Бывало, приведешь к ней человека, а на следующий год – бац! – он, оказывается, уже выучился и дальше пошел или вообще от старости помер…

Лицо ее стало серьезным и сосредоточенным.

– Плохо, что Кристинка еще здесь. Яга двух учениц зараз не берет. – Лиля сомкнула пальцы на перекладине лестницы. – Ладно, зайдем уж, раз пришли…

Лиля по-обезьяньи ловко вскарабкалась в избу. Евсеева, пыхтя, забралась следом. Взрывшие землю когти гигантской куриной ноги не внушали ей доверия. Галка была готова к тому, что изнутри избушка окажется необъяснимо больше, к черепам «добрых молодцев», горкой сложенным у выхода, к бурлящему колдовским варевом котлу. Едкое чувство разочарования поднялось со дна желудка, когда ничего подобного в жилище Яги не оказалось.

Одинокую комнату, больше похожую на медицинский кабинет, так и тянуло обозвать студией. Единственным элементом, напоминающим, что дом все же стоит посреди непроходимого леса, оказалась русская печь, выбеленная так, что слепило глаза. Возле окна примостился широкий стол, погребенный под пробирками, ретортами и змеевиками. За столом оказалась не горбатая карга с бородавкой на носу, а высокая женщина в белом медицинском халате. В возрасте, но очень хорошо сохранившаяся.

– Привет, старая, – развязно поздоровалась Лиля.

– Ох, Лиля, Лиля… С тобой я начинаю жалеть, что исключила человечину из рациона.

Сделав пометку в журнале, женщина оторвалась от наблюдений и повернулась к гостьям. Заметив, как побледнела Евсеева, Яга подмигнула ей:

– Не обращай внимания, это шутка такая…

Впрочем, от Галки не укрылось двойное дно этой «шутки». Пойди пойми, то ли Яга действительно пошутила про человечину, то ли… то ли ничего она не исключала. Пожевывая нижнюю губу, ведьма смерила Галку взглядом. Глаза Яги оказались глубокими, яркими, точно контактные линзы, и такими… по-доброму волшебными. Сказочные глаза. Глядя в них, хотелось верить, что все будет хорошо или в самом худшем случае нормально. Все бродяги найдут свое пристанище, все потеряшки вернутся до…

– Нет, не возьму, – сказала Яга. – Добро б способности были какие выдающиеся, а так… у меня Криська еще недоучена.

– Я и не рассчитывала, – буркнула Лиля. – Думала, присоветуешь, кому ее сплавить?

– А чего тут советовать? Это ведь не только ее путешествие, Лиля. Пора уж, тебе не кажется? – туманно вопросила Яга. – Сколько можно жить на две жизни?

– Ну спасибо, блин, за помощь, старая, – окрысилась Лиля. – Пойдем-ка мы, пожалуй.

Галка позволила увлечь себя к выходу, хотя уходить не хотелось до чертиков. Хотелось остаться с Ягой и до самой зари выспрашивать про чудеса и тайны, распивая ароматный чай. У Яги наверняка очень вкусный чай!

Ведьма поднялась со стула и неловко поковыляла провожать незваных гостей. Правая нога ее при этом не гнулась и стучала по полу так, что никаких сомнений в ее природе не оставалось.

– Достала уже со своим двоежизнием! – зло фыркнула Лиля, спрыгивая на землю рядом с Галкой. – Ты, старая, хоть обратно нас подкинь, раз толку от тебя никакого.

– Это можно, – благосклонно кивнула Яга. – Избушка-избушка! Повернись к лесу передом, к нашим дорогим гостям… кхм-м… задом!

Заметив, что Галка не сводит с нее доверчивых восторженных глаз, ведьма наклонилась вперед:

– Что-то хотела спросить, дитя? Ну так не тяни. Время еще есть.

– А что вы здесь делаете? – выпалила снедаемая любопытством Галка. – Ну, со всей этой химией?

– Кристина думает, что лекарство от рака. А Лиля – что героин. – Яга хитро прищурилась. – Тебе что больше нравится?

Галка смешалась и покраснела. Пока она лихорадочно соображала, как лучше ответить, избушка внезапно подпрыгнула, лихо крутанулась на сто восемьдесят градусов и… Галка даже не успела испугаться, как вокруг них выросли серые городские стены, а в едва просохших сапожках вновь стало холодно и мокро.

4

Юный бродяжка ничему не удивляется. Он сталкивается с невероятными явлениями и фантастическими событиями, но встречает их с холодной, расчетливой решимостью. Потому что покинувший дом понимает: во всех обитаемых мирах нет ничего невероятнее и фантастичнее человека, добровольно покинувшего родной дом.

* * *

– Доброго-предоброго дня, Лилечка! Тебе и твоей прелестной спутнице!

Он появился из ниоткуда. Только что рядом сновали раздраженные, усталые люди, отряхивались от липкого снега, шмыгали носами, шумные и нервные. А уже в следующую секунду вокруг ни души, и даже ветер утих. На опустевшем тротуаре, перегородив девушкам дорогу, стоял долговязый хиппи с длинными по-русалочьи рыжими волосами, шторками спадающими на узкие плечи. Вытертые джинсы заправлены в тяжелые ботинки, куртка-ветровка распахнута настежь. Под ней – грубой вязки зеленый свитер со странным узором: то ли замком, то ли католической церквушкой, над которой латиницей вышито: «HAMELN 1284».

Пропустив приветствие мимо ушей, Лиля ответила довольно грубо:

– Мы спешим, Дудочник. Освободи проезд.

Хиппи проигнорировал дерзкий тон девчонки, которая была лет на двадцать моложе и килограммов на сорок легче. Продолжил как ни в чем не бывало:

– Давно тебя не видел, – Дудочник говорил с едва заметным акцентом, похожим на прибалтийский. – Я смотрю, сезон уже начался?

Он деликатно поклонился Галке. Та не удержалась, ответила шутливым книксеном. Лишь лицо Лили, омраченное нескрываемым недовольством, портило атмосферу всеобщей вежливости.

– Губу закатай, – вместо ответа огрызнулась Лиля. – Эта не из твоих.

– А вот сейчас мы и узнаем…

Галка с интересом следила за их перепалкой, не понимая правил игры, но чувствуя, что уже стала ее частью. Или же была ею с самого начала. С ловкостью фокусника хиппи извлек из воздуха продолговатый футляр. Щелкнула плотная крышка, и в длинных пальцах застыла тонкая, побелевшая от времени дудка. Узкие губы обхватили мундштук, и по полой трубке потек воздух, превращающийся по пути в нереальные, чародейские звуки. Дудочник заиграл.

Галка никогда не думала, что играть можно так. Она словно присутствовала при акте творения. Не простого «придумывания», а самого настоящего созидания, оставляющего после себя извилистый след на широкой ладони Вселенной. Странным образом вместе с волшебной музыкой из флейты вырывались слова незнакомой песни, грустной, но при этом яростной и непримиримой. А еще немного страшной.

Дети уходят из города к чертовой матери.

Дети уходят из города каждый март.

Бросив дома с компьютерами, кроватями.

В ранцы попрятав Диккенсов и Дюма…[2]

Он знал о детях все, этот долговязый хиппи, бродячий уличный музыкант в свитере с растянутым горлом. И он знал все о ней, Галке Евсеевой. Все ее маленькие секреты, интимные тайны и глупые мечты. Лукавые зеленые глаза-рентгены просвечивали Галкину душу насквозь, наполняя ее тягучим, малинового цвета стыдом. Ей хотелось оказаться в этом чудном домике у него на груди, стать поближе к его огромному, гулко стучащему сердцу, и в то же время она до смерти боялась этого. Но томительная музыка тянула за собой, точно впившиеся под кожу рыболовные крючки. А двери то-ли-замка-то-ли-церкви распахивались, выпуская на зеленую шерстяную поляну свитера подозрительно молчаливую ребятню, и хмурые сутулые взрослые следили за своими чадами сквозь витые узоры кованых решеток, украшающих арочные окна, и плясал, отбивая языческий такт раздвоенными копытами, рогатый флейтист с кошачьими зелеными глазами…

Слова песни растворялись в вечернем воздухе, звеня комариным облаком. Галка удивленно утерла рукавом набежавшую в уголок рта слюну. Дудочник уже давно не играл. Деловито убирая удивительную поющую флейту в футляр, он разочарованно мотнул патлатой головой:

– Да, Лиль, твоя правда – не моя она… Слишком сильно сопротивляется. Что-то их с каждым годом все меньше и меньше. – Дудочник печально вздохнул. – А жаль, эта симпатичная…

Нечто в его голосе или во взгляде, которым он мазнул по ее открытым коленкам, осело в Галкином животе куском льда – тяжелым и угловато-острым. Дудочник вынул из заднего кармана джинсов зеленый берет. Неприятный ощупывающий взгляд гулял по Галкиному телу, пока музыкант небрежно разглаживал мятый фетр у себя на макушке. Сунув футляр под мышку, Дудочник элегантно отсалютовал двумя пальцами от виска.

– Auf Wiedersehen, meine Fräulein!

Девушки молча провожали нескладную фигуру глазами, пока та не пропала за очередным изломом уличной архитектуры. Как только зеленый берет исчез, Лиля подхватила Галку под локоть и настойчиво потащила по улице. Вновь поднялся улегшийся было ветер.

– Хорош, чертяка, – неожиданно по-взрослому отметила Лиля. – Чертовски хорош, черт возьми! Будь у меня мозгов чуть поменьше, сама бы за ним ушла…

Совершенно внезапно Галка задумалась: а куда и зачем уводит детей безработный взрослый мужик с неприятным взглядом?

– А что происходит с теми, кто не сопротивляется?

– Какая теперь разница? Ты же не пошла.

– Это ведь он, да? Крысолов из Гамельна? – не отставала Галка. – А что он здесь-то делает?

– То же, что и я, – помогает вам уходить отсюда. Двадцать первый век на дворе. Самолеты, пароходы, интернеты. Что ему, до конца дней своих в этом зачуханном Гамельне сидеть?

Лиля отвечала рассеянно, невпопад. Взгляд подозрительно впивался в темноту появившегося на пути арочного перехода, в котором смутно угадывалось какое-то движение.

– Давай-ка обойдем…

– Ты не ответила.

Евсеева сама не ожидала от себя такой настойчивости, но сейчас она твердо намеревалась получить внятный ответ. Добродушный, мудрый и всепонимающий взгляд Яги соткал вокруг Галкиных приключений атмосферу доброй сказки. А скрытая злоба красивых зеленых глаз Крысолова разъедала ее как кислота.

– Слушай, отстань, а?! – огрызнулась Лиля. – Уводит и уводит, мне-то что? Мое дело – помочь вам отыскать то, чего хотите вы сами. А дальше вертитесь, как умеете. Вас на Лилю – вагон и маленькая тележка, а Лиля на всех – одна!

От неожиданности Галка остановилась посреди улицы. Пробежав по инерции несколько шагов, остановилась и Лиля. Круто развернулась, раздраженно уставившись на внезапную помеху из-под рваной челки.

– И тебе даже неинтересно?

Галке неприятно было это признавать, но… да, равнодушие проводницы сильно ее задело. А та, неожиданно озлившись, вдруг закричала так, что вороны, вяло дерущиеся из-за оброненного кем-то рогалика с маком, проворно взмыли в воздух, подальше от шумных двуногих.

– Топит он вас! Ну?! Что непонятного?! Топит как котят!

– За… за… чем?.. – заикаясь, тихо спросила Галка, враз потерявшая не только веру в добрую сказку, но и весь апломб.

– За городом, – буркнула Лиля. – Откуда я знаю? Может, этот больной сукин сын просто любит топить маленьких детей…

– И ты бы отдала меня? – потрясенная Галка почувствовала, как по спине, перепрыгивая с позвонка на позвонок, побежали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом. – Вот так, запросто отдала, зная, что он… что меня…

– Эй-эй, не надо делать из меня монстра! – Лиля отгородилась раскрытыми ладонями. – Я просто помогаю вам уходить из Города, только и всего!

– Но ведь он бы меня убил! Ты сама так сказала!

– Послушай, никто не обещал, что в конце путешествия тебя ждет Земля обетованная. Некоторым Божьим детям суждено к Богу и вернуться. Они не доходят до конца дороги. Некоторые путешествия заканчиваются смертью, и, возможно, именно в этом и состоял смысл и цель этого путешествия, понимаешь? Ваши миры и ваши проводники уникальны. И Дудочник еще не самый плохой, уж поверь мне. Ты еще Некрополита не видела…

Она помолчала и философски добавила:

– К тому же, может быть, он не стал бы тебя убивать. Оставил бы для забавы. Кажется, ты ему действительно понравилась.

Воспользовавшись тем, что остолбеневшая Галка совсем потеряла дар речи, Лиля уверенно потянула ее обходить подозрительный переход по широкой дуге.

Из арочной темноты вслед за ними скользнули шустрые чернильные кляксы. Одна. Две. Три. Каждая выше человеческого роста. Отмечая их путь, по стенам домов расползался пухлый белесый иней.

5

Юный бродяжка никогда не возвращается туда, откуда начал свой путь. Он идет вперед, без колебаний и сомнений. Ведь для покинувшего дом обратная дорога немыслима. Дом примет его обратно, но примет ли бродяжка то место, что когда-то было его домом? Впереди лежат тайные тропы и неведомые миры, и новые звезды станут освещать пыль под его ботинками. Поэтому юный бродяжка никогда не оглядывается на то, что осталось за спиной…

* * *

К вечеру они исколесили весь Город. Из одного конца – в другой, порой даже не один раз. Неутомимая Лиля таскала ее тайными тропинками, знакомыми лишь проводникам да сумасшедшим бродягам, окончательно утратившим связь с реальностью. Галка встречалась с существами столь же необычными, сколь и опасными. При мыслях о некоторых из них у Евсеевой до сих пор съеживалась кожа на затылке. Волна эйфории, вызванная появлением Лили, давным-давно схлынула, оставив после себя выброшенные на берег водоросли растрепанных чувств. Хотелось пить. Хотелось есть. Хотелось в тепло. И совершенно не хотелось переставлять непослушные, промокшие, оледеневшие ноги. Все бы ничего, и можно было передохнуть на скамейке или заскочить в какой-нибудь магазинчик погреться, но… над Городом то и дело сигнальной ракетой взмывал неслышный вой идущей по следу стаи. Галка вновь стала самой собой – испуганной, замученной, уставшей девчонкой. А для Лили этого бесконечного дня будто и не было. Она все так же неслась вприпрыжку, и рыжее пламя на ее голове развевалось от встречного ветра.

– Обычно все дня за три решается. Реже – за пять. Если б не моры, то бродяжничай ты хоть всю жизнь! Но с тобой надо что-то делать прямо сегодня. Желательно до заката… Что ты там бубнишь?

– Я устала, Лиль, – Галкин язык ворочался с трудом, будто тоже набегался за день. – Это бесполезно все… Меня даже эти не взяли…

Она запнулась, вспомнив неприятную троицу из фастфудной забегаловки. Три отъевшихся, заплывших жиром существа, с лицами скорее свиными, чем человечьими подъедали остатки за многочисленными посетителями. Кроме Галки и Лили, их никто не видел. Уборщики со стеклянными глазами раз за разом вываливали перед «невидимками» объедки, полагая, что сбрасывают их в ящик для отходов. А еще с кухни то и дело выскакивал тощий как жердь грузин с гнусной улыбочкой. Он ставил перед толстяками широкое блюдо и тут же уносился обратно. Галка старалась не смотреть на обжаренные тушки, чтобы ненароком не определить, кому они принадлежали.

– Может, мне лучше домой вернуться, а?

– Невнимательно читала, – недовольно проворчала Лиля. – Домой тебе ходу нет. Юный бродяжка никогда не возвращается обратно. Моры теперь от тебя не отстанут.

В подтверждение ее слов над Городом проплыл голодный вопль. Абсолютно бесшумный, он заставлял прохожих неуютно ежиться и недовольно ковыряться в звенящих ушах. На этот раз вопль раздался непозволительно близко от беглянок.

Галка не сразу заметила, как изменилась местность. Перестали попадаться каменные дома, а те, что еще встречались, жались к земле, редко поднимая черепичные кровли выше второго этажа. Больше стало обглоданных кустов, неухоженных деревьев и некрашеных заборчиков. Девочки вошли в частный сектор.

– Ну а здесь-то мы что ищем? – безнадежно спросила Галка.

Из ближайшего двора, захлебываясь слюной от ярости, залаяла мелкая шавка. Лиля предпочла отмолчаться. Здесь пахло печным дымом и сырыми дровами, а лес подступал к жилью ближе некуда. Проходя мимо домов, можно было разобрать, как внутри ходят, гремят посудой и разговаривают невидимые люди. Иногда слышался колючий шум работающего телевизора или треск радийных помех. А еще откуда-то с окраин доносилось невнятное блеяние.

За очередным поворотом раскисшей грунтовки Город окончательно уступил место Деревне. Почти невидимый с дороги, здесь стоял небольшой одноэтажный домик, а за ним, вдаваясь глубоко в лес, лежала поляна, похожая на черный вывалившийся язык. Вплотную к домику примыкал большой сарай с открытым загоном, по которому топтались овцы.

– Где мы? – удивилась Галка. – Даже не думала, что у нас в Городе ферма есть…

– Что лишний раз говорит о том, что нихренашечки ты не знаешь про место, в котором живешь, – припечатала ее Лиля и бодро направилась к домику. – Пошли, попытка – не пытка…

Но двести метров до фермы оказались именно что самой настоящей пыткой. Стоило пересечь какой-то невидимый рубеж, как на Галку навалилось неприятное гнетущее ощущение. Не будь этого нескончаемого изматывающего дня, она, вероятно, давно бы послушала внутренний голос и повернула обратно. Но, списав все на усталость, покорно поплелась за Лилей.

Это странное место выглядело как классическая ферма. Квинтэссенция сельской местности с неистребимым запахом прелого сена и навоза. Летом, должно быть, здесь просто пастораль! Склоны покрываются сочной зеленой травой и цветами, пахнет клевером, солнцем и медом, и среди этого благолепия бродят комки белой шерсти на черных копытцах. Однако сейчас, в окружении голых деревьев да облетевших кустов, нацеплявших за зиму летучего мусора, загончик с овцами выглядел как тюрьма самого строгого режима.

Но Галка упрямо топала вперед. Не обращая внимания на то, что тяжеленное серое небо давит на плечи, что далекие деревья как-то резко приблизились, враз став недосягаемо высокими, что стылый ветер приносит едкий запах скотобойни: протухшей крови, животного страха и гниющей за амбаром требухи. Она шла, методично вколачивая в землю каблуки промокших сапожек. Только одна мысль не давала ей свалиться от усталости – образ зеленого, заросшего клевером луга, блестящего росой в свете утреннего солнца. На минуту эта картина заслонила собой реальную. Перед внутренним взором отупевшей от усталости Галки плыли висящие в воздухе стрекозы… и колышущиеся на ветру листья… и густая прохладная тень, разлитая под кронами высоких деревьев… и взъерошенная волчья морда в густых, разросшихся, кустах, разбойничья, оскаленная, жуткая…

Отчаянно вскрикнув, Галка подалась назад. Исчезли летний луг и пряный цветочный аромат, пропали стрекозы и клевер. Остался только матерый волчара, грязно-серый, как небо, как земля под ногами, как все вокруг. Наклонив лобастую голову, он следил за Галкой немигающими желтыми глазами. Массивные челюсти зверюги сжимали перебитую ягнячью шею. Аккуратно, почти нежно, так, что всего несколько капель крови запятнали вытянутую морду. Здоровенные острые уши подрагивали, и Галка с удивлением заметила, что в левом у волка болтается тяжелое золотое кольцо. И почему-то эта маленькая деталь показалась ей страшнее даже, чем желтые клыки длиной с палец.

Месиво из грязи, снега и ледяной воды неприятно обожгло руки. Поняв, что стоит на четвереньках, Галка испытала такой дикий, иррациональный, страх, что, забыв обо всем, заорала что было сил. Чувствуя, как от напряжения трещат мышцы на спине, как противоестественно выгибаются суставы, через боль, через крик, она все же поднялась во весь рост. Только тогда наконец решилась посмотреть вниз. Руки как руки… а пальцы, должно быть, просто замерзли, вот она их и не чувствовала… Все вокруг перестало казаться гигантским. Деревья стали ниже, и даже волк немного уменьшился. Совсем немного. На миг Галке показалось, что в желтых глазах мелькнуло сожаление. Но уже в следующую секунду волк скрылся за амбаром, унося в пасти зарезанного ягненка.

– Пашка! Пашка, у тебя волк безобразничает!

Лиля откровенно потешалась, ничуть не переживая, что где-то рядом бродит опасный хищник. На крики из-за амбара выскочил невысокий крепкий парень, кучерявый, черноглазый – цыган цыганом. Да еще эта золотая серьга в ухе…

Чувствуя, как подкашиваются ноги, Галка изо всех сил впилась ногтями в ладони. Не отрываясь она смотрела на эту проклятую серьгу, думая об одном: только бы не упасть. Не коснуться земли руками. Не встать на четвереньки. Потому что тогда уже может не хватить сил на новый рывок. Потому что тогда…

– Ах ты ж, сучий хвост! – громко, но как-то неискренне выругался парень. – Ягненка утащил, сволочь серая! Ну, зараза, попадешься ты мне… с двух стволов башку разнесу!

– Пашенька, а я к тебе гостью привела, – невинно пропела Лиля. – Не посмо…

– Посмотрел уже, – огрызнулся Пашка. – Век бы не видеть… Мне вообще сейчас не до вас, клуши вы этакие! Этот живоглот мне опять все стадо перепугал!

Причитая и ругаясь скорее для вида, Пашка разглядывал крупные отпечатки волчьих лап. Овцы уныло топтались вокруг, тычась мордами в карманы пастуха. Кажется, они даже не заметили, что в загоне побывал серый хищник. Им было не страшно, в отличие от Галки, которая уже еле сдерживалась, чтобы не рвануть отсюда со всех ног.

– Лиля, – хрипло выдавила она, – Лилечка, милая, давай уйдем… Сейчас же… Пожалуйста. Я не хочу. Это не мое место…

Она ожидала, что язвительная панкушка срежет ее жестокой шуткой или едким замечанием, но та лишь кивнула. Но все же перед уходом не удержалась.

– Паш, у тебя это… – Лиля как бы невзначай потрогала свои щеки. – На лице…

И расхохоталась, глядя, как Пашка воровато стирает со щеки начавшие подсыхать капельки овечьей крови. Этот искренний смех заразил Галку, вдохнул в нее силы. Оставив за спиной ферму, глупых овец и застывшего в недоумении пастуха, девушки, хохоча в голос, вернулись на дорогу. Здесь Лиля оборвала смех, вновь став серьезной и собранной.

– Почему именно тут? – требовательно спросила она. – Как ты поняла, что это не твое? Чем это место хуже других?

– Всем, – честно призналась Галка. – Самое ужасное место.

Впервые она поежилась не от холода. То, что могло случиться, но, к счастью, не случилось, морозило ее куда сильнее. До самой души.

– Везде и всегда все предлагают выбор. Учиться или оставаться дурой. Жить или умереть. А здесь ты либо живое мясо, либо мертвое. Это не выбор, когда ты в любом случае – несвободное глупое мясо.

Глядя себе под ноги, Лиля кивнула. Впервые Галка видела свою проводницу такой задумчивой и… нерешительной.

– Здесь тоже есть выбор… – наконец сказала Лиля.

– Какой? – Галка не была уверена, что хочет знать, но все же спросила.

– Когда-то я привела сюда Пашку…

Кривая улыбка скользнула по ее лицу. В задумчивости Лиля ожесточенно теребила колечко в губе. Со стороны Города донесся требовательный вопль. Тот самый, который слышишь не ушами, а всем естеством. Одновременно по стволам и веткам деревьев, густо растущих вдоль дороги, поползла пышная кухта. Снежная кашица под ногами схватилась грязными кристаллами, а лужи, даже самые глубокие, промерзли до дна. Послышался громкий треск – это ломался свежий лед. Загонщики отрезали путь назад.

– Так, нечего столбом стоять. Двинулись, – засуетилась Лиля. Вместе со словами изо рта ее вырывались клубы пара. Того и гляди на землю посыплются обледеневшие буквы.

Через несколько шагов Лиля поняла, что идет одна. Круто развернувшись, она обожгла недовольным взглядом бестолковую Галку… и прикусила язык, так и не дав сорваться язвительной реплике. Понурившись, Евсеева стояла посреди дороги, потерянная и несчастная. Руки у девчонки опустились в прямом и переносном смысле.

– Лиля, я не могу больше. Я за сегодня столько увидела и поняла, что у меня голова раскалывается. И ноги опухли. И есть хочется. Я сейчас упаду от голода.

Лиля могла жестко отчитать ее. Застыдить эту здоровенную нюню, привести в чувство. Или напугать. Тут даже особо стараться не нужно, Галку до сих пор потряхивало от одного только упоминания о морах. Или, напротив, развеселить, свести все неудачи и невзгоды к шутке. Отводив юных бродяжек семь долгих лет, Лиля знала массу отличных шуток и забавных случаев. Вот только ни один из них сейчас не вспоминался. Вместо этого лезла в голову старая сука Яга, чертова мудрая всезнайка!

– Пошли, Галчонок, – неожиданно мягко, не сказала даже – попросила Лиля. – Есть еще одно место… Там твой путь, надо было сразу догадаться.

– Точно? – Галка некрасиво хлюпнула носом.

– Зуб даю, – максимально серьезно кивнула Лиля.

В подтверждение своих слов она щелкнула ногтем по передним зубам. Евсеева по-детски утерла нос рукавом плаща и решительно пошагала за проводницей. Солнце почти скрылось за деревьями. Уставший за день воздух посерел и выдохся. На пути опускающегося сумрака начали вставать первые тусклые фонари. Девушки покидали границы Города и выходили на шоссе.

6

Юный бродяжка всегда приходит туда, куда надо. Даже если изначально он шел совсем в другое место. Ни один юный бродяжка не проведет всю жизнь в поиске. Потому что покинувший дом непременно отыщет свое место в одном из обитаемых миров. Ведь даже самый никчемный и никудышный человек не должен оставаться бродягой вечно…

* * *

Когда тонкая пленка инея поползла по асфальту, а трава на обочине стала хрустеть под ногами, Лиля перешла на бег. Непонятно как, на одной лишь силе воли, Галка побежала следом, отставая всего на несколько шагов. Иногда мимо проносились автомобили. Несколько раз девочкам сигналили. Все это было не важно. Моры шли по пятам, не показываясь на глаза, но и не таясь особо. Они перебрасывались голодными криками, как атакующая волчья стая. Хуже всего было то, что ответные вопли начали частенько прилетать из глубины леса, с обеих сторон дороги и даже… кажется, спереди тоже. Лиля и Галка, напрягая глаза, пялились в ночь, боясь пропустить, не заметить вовремя… И все же проморгали тот момент, когда кольцо загонщиков сомкнулось.

На встречном фонаре повисла длинная кривая сосулька. Это должно было насторожить, но не насторожило. От сосульки на асфальт падала уродливая черная тень, похожая на горбатый силуэт. Лиля, не сбавляя скорости, проскочила мимо, а вот Галка почему-то остановилась. Сердце колотилось то ли от страха, то ли от быстрого бега, а лежащая на асфальте тень вдруг изогнулась как живая…

По ушам резанул тот самый беззвучный вопль. Он заставил Галку съежиться, закрыть и без того зажмуренные глаза ладонями. Следом за ним пришел лютый холод такой силы, будто где-то рядом распахнули дверь на Северный полюс. А потом, точно из-под земли, появилась мора.

Галка оцепенела, отрешенно глядя, как приближается бледное лицо с выпученными, широко расставленными глазами и огромным подрагивающим носом. С ужасом смотря в ощеренную пасть, полную тонких рыбьих зубов, Галка поняла наконец, насколько беспомощна она перед опасностями ставшего вдруг чужим мира. Ей суждено было погибнуть сразу после выхода из дома. Пропасть, став очередной единичкой в строчке статистики исчезновений подростков. До вечера она дотянула лишь чудом. И звали это чудо – Лиля.

С криком налетев на мору, Лиля взвилась в невероятном прыжке. Словно зависнув на секунду в воздухе, она дважды быстро ткнула рукой в оскаленную морду и тут же проворно отскочила назад. В стремительно наваливающейся темноте Галка с трудом разглядела зажатый в Лилином кулачке складной нож. Ослепленная мора раскачивалась из стороны в сторону, хватая кривыми зубами пустоту, и бесшумно визжала. Она напоминала пожарный рукав, выгибающийся под напором воды. Стягивая кольцо вокруг беглецов, со всех сторон стали раздаваться всхлипы и мерзкий хохот.

– Быстрее, быстрее!

Будь у Галки хоть одна свободная секунда, она бы упала на землю, сжавшись в комок и захлебываясь слезами. Но Лиля требовательно увлекала ее за собой, просто не оставляя времени, чтобы осознать безвыходность ситуации: поздним вечером, посреди пустынной дороги, в окружении хищных тварей. Девочки мчались по разделительной полосе, и асфальт больно отдавался в натруженных стопах. Почти в полной темноте они скатились по насыпи и тут же юркнули в проходящую под шоссе трубу. В кромешном мраке дренажного тоннеля, шаря перед собой руками и спотыкаясь, беглянки брели по щиколотку в ледяной воде. Ширина дороги давно закончилась, но они все шли, шли и шли… Когда же наконец Галкины глаза приспособились к темноте настолько, что смогли различить силуэт проводницы, та внезапно остановилась:

– Пришли. Здесь.

Недоуменно оглядевшись, Галка заметила прямо посреди тоннеля слабое рассеянное сияние, похожее на свет из приоткрытой двери. Лиля стояла перед ним, неподвижная, как электронная игрушка, у которой вынули батарейки.

– Ш-што это? – просипела Галка. Голос неожиданно изменил ей.

– Твой путь, – просто ответила Лиля.

– А там? На той стороне? Что там?!

– Там мир, в котором ты найдешь свое место.

– Он хороший? – Галка все никак не могла заставить себя сдвинуться с места.

– Место, в котором ты выйдешь, не очень хорошее, – пожала плечами Лиля, – но безопасное. Сейчас безопасное. А дальше решишь сама. Все, давай, часики тикают.

– А ты уже кого-нибудь… – нервничая все сильнее, Галка с трудом подбирала слова. Она никак не могла оторвать взгляда от узкой полоски размытого света, льющегося ниоткуда. – Кто-то уже уходил этим путем?

– Да тысячу раз!

Лиля произнесла это так уверенно и нагло, что на секунду даже сама в это поверила. Чтобы стать правдой, сказанному не хватало деталей. За семь лет единственным человеком, уходившим этим путем, была сама Лиля. Уходящая и вновь возвращающаяся каждую весну. На той стороне Лиле давно уже стукнуло девятнадцать. Там каждый раз оставалось все то, что она знала и любила, включая одного хорошего парня, даже не подозревающего о мартовских заскоках своей девушки. Мир, откуда она пришла, мало чем отличался от этого. Те же города, те же страны. Встречались, правда, и незнакомые марки товаров, и странные названия улиц, и чудные одежды. А еще здесь водились моры.

– Давай же, не тупи! – недовольно поторопила она Галку.

Галка и сама уже загипнотизированно шагнула вперед. Щель распахнулась ей навстречу настоящей широкой дверью. На мгновение Галка задержалась в клубящемся сиянии. Она обернулась – ошалелая улыбка во все лицо. Кажется, она хотела попрощаться. Дверь захлопнулась резко и насовсем. Перед тем как связывающая нить оборвалась, Лиле показалось, что в ее бывший мир вместо Галки влетает большая, ширококрылая птица цвета ночи, свободная и счастливая.

Повернувшись спиной к закрывшейся двери, Лиля шагнула вперед, в мир новый, наконец приняв его целиком, без уловок, хитростей и заготовленных путей к отступлению. Старая ведьма Яга была тысячу раз права – нельзя вечно жить на две жизни. Лиля сплюнула в темноту и, вынув из кармана нож, щелчком откинула лезвие.

– Дети уходят из города. В марте. Сотнями.

Ни одного сбежавшего не нашли… – прошептала она окончание песни Крысолова.

По тоннелю разнесся всхлипывающий гиений хохот.

Моры приближались.

Лисья осень

Есть звуки, которые ни с чем не спутаешь, и крик ребенка в осеннем лесу – один из них. Вечерело, солнце укладывалось почивать рано, едва нагретый воздух остыл в считаные мгновения. Новое седло ожидаемо натерло задницу, спину ломило после дня в пути, сжимающие поводья руки зябли. Хельга собиралась останавливаться на ночлег, присматривая удобный съезд с тракта. Сейчас она меньше всего желала встревать в чужие неприятности. И все же, услышав пронзительный, полный отчаяния крик, без раздумий послала лошадь в галоп.

На поляне, залитой багрянцем закатного солнца, четверо опутывали веревками неистово верещащий комок. Лошадь Хельги грудью смяла ближайшего, заржала угрожающе, наподдала копытом. Лиходей опрокинулся навзничь, да так и остался недвижим. Еще до того, как лошадь развернулась, Хельга скользнула на землю, со свистом освобождая меч из ножен.

Ватага оказалась слаженная. Переломанного собрата списали со счетов моментально, едва взглянув. Вытянулись в нестройную линию – двое, с мечами наголо, по краям, один, безоружный пока, посередке. Под его коленом вяло трепыхалась девчонка в меховых шароварах и неуместном в лесу ситцевом платьице. Сумерки делали бороды мужчин спутаннее, а брови гуще, но для душегубов с большака троица оказалась одета слишком уж богато: под короткими шерстяными плащами блестели кольчуги, на предплечьях наручи из толстой кожи, да и оружие – не ржавые серпы – честная сталь! Поодаль нервно перетаптывалась четверка холеных коней. В душе Хельги шевельнулось нехорошее предчувствие.

– Кем бы ты ни был, воин, должен предупредить тебя, что ты идешь поперек воли Светлейшего Князя…

Мужчина говорил без страха, без злобы, скорее с легким любопытством. Он рутинно выкручивал девочке руки, сохраняя спокойствие, как если бы перехватывал веревкой охапку хвороста. Высокий, крепкий, но узкоплечий. Не воин. Горбоносый, чернявый, борода клинышком. Не северянин. Ромей, должно быть. Хотя откуда здесь взяться ромею? Происходящее нравилось Хельге все меньше.

– …и мешаешь отправлению Божественного правосудия.

Рот Хельги скривился, словно клюкву разжевал. Чтобы в этом медвежьем углу, так далеко от столицы, на глухой лесной тропе, почти ночью наткнуться на Псов Господних, это нужно быть у богов в особом почете. Поганые сумерки, Хелль их задери! Скрыли алые кресты на плащах, превратили княжеские фибулы в игру теней.

Под коленом ромея полузадушенно пискнула девчонка. «А что? – зашелестел в ухе подленький голосок. – И прошла бы себе мимо? Что тебе до нее?! Стоит ли безымянная крестьянская байстрючка гнева Светлейшего Князя?» Ромей молчал, давая дерзнувшему время внять голосу разума. Только ни его красноречивое молчание, ни паскудный шепоток в голове уже ничего не могли изменить. Хельга не проехала бы мимо, будь на месте самоуверенного жреца хоть сам Светлейший Князь.

– Девчонку отпусти, – приказала она.

Коренастый детина слева недоверчиво хохотнул.

– Патер, да это ж баба!

Натруженная кисть ловко крутанула меч, детина беспечно шагнул вперед. Хельга вздохнула, шлепнула лошадь по крупу, отгоняя в сторонку. Первый выпад отбила играючи, пустив клинок по касательной, а второго не было. В подшаг сократив расстояние, Хельга ушла вбок и, почти не глядя, отсекла гридню кисть аккурат возле наруча. Воин еще смотрел, как хлещет красным культя, даже заорать не успел, а клинок, завершая движение, с чавканьем вонзился ему в шею. Тело студнем оплыло на примятую траву. Второй гридень шагнул было на помощь, но застыл, остановленный резким окликом.

– Довольно!

Наступив девчонке на горло, чернявый жрец развел руками.

– Чего ты хочешь, госпожа Хельга? Какой резон тебе защищать эту тварь?

Хельга нехорошо прищурилась.

– Знаешь меня?

– Не так много на свете рыжих женщин, что владеют мечом лучше иных мужчин. – Жрец пожал плечами. – К тому же на пути сюда, в одной корчме, хозяин рассказывал, как ты не далее как позапрошлым утром усмирила двух пьянчужек… а заодно поведал, за что тебя прозвали Хельгой Кровавой.

– Такую уродину ни с кем не спутаешь, – пробурчал гридень.

Уши Хельги вспыхнули, и она возблагодарила Фрейю за сумерки, которые поносила минуту назад. Она увидала себя их глазами: широченная бабища, с лицом, напоминающим свекольный клубень в обрамлении спутанных кос, в которых в последние годы седина успешно давила рыжие всполохи.

– Скажи своей шавке, – угрюмо велела Хельга, – если она откроет пасть еще раз, то я с радостью расскажу ей, за что меня называют Хельгой Яйцерезкой. Девчонку отпусти, и мотайте отсюда. Живо, ну!

От ее крика дернулся гридень, но сам жрец даже не дрогнул.

– Я думаю, у нас возникло небольшое недопонимание, любезная Хельга. Мы не душегубы и не злодеи. Мы вестники княжеской воли. А то, что ты ошибочно приняла за человеческого ребенка, есть демон из преисподней, порождение дьявола.

Говоря так, жрец за плечи вздернул девочку на ноги. Хельга не сдержалась, громко охнула. Длинные юбки упали, скрывая ноги, но и без того было ясно, что не меховые шаровары одевали их, а мех. Настоящий густой мех, рыжий, с пламенным отливом. Веревка стянула тонкие лапы с черными когтями. Тесный ворот перехватывал белую грудь. Острая лисья морда глядела на Хельгу умоляющими, такими человечьими глазами, небывалого ярко-зеленого цвета. А, чтоб тебя! Лисавка!

Хельга упрямо тряхнула косами.

– Третий раз повторять не стану.

Молчание жреца стелилось угрожающе, по-змеиному. Мгновение казалось, что гаркнет сейчас, посылая последнего воина своего в самоубийственную атаку. Но нет, аккуратно снял ногу с пленницы, отступил на шаг. Развел тонкие ладони в стороны: дескать, воля ваша. Лисавка проворно отбежала в сторону, замерла, недоверчиво сверкая глазищами. К спасительнице своей приближаться не спешила.

– Ты ведь понимаешь, любезная…

– Моя любезность вот-вот закончится, – грубо оборвала Хельга. – Собирайте свою падаль и убирайтесь.

Жрец благоразумно заткнулся. Кивнул, раздражающе спокойный, уверенный. Да и что ему в самом деле? Весь мир – теперь охотничьи угодья Господних Псов. Гридень, ругаясь вполголоса, привел коней. Уже в седле, поглаживая жеребца по холке, жрец погрозил лисавке костлявым пальцем с тяжелым перстнем.

– Дьявольскому семени – дьявольская удача. Но она всего лишь отсрочила неизбежное. А ты, любезная Хельга… в следующий раз я подготовлюсь к нашей встрече получше. Меня зовут отец Кирилл. Запомни мое имя.

– Захвати пяток дружинников с самострелами, Кирилл, Один ведает, чей ты там отец, – нехорошо ухмыльнулась Хельга. – Тогда, может, и сладится чего.

Жрец почтительно склонил голову, прощаясь, и тронул поводья. Вскоре топот копыт потонул в густеющих сумерках. Псы исчезли, бросив своих мертвецов. Хельга сплюнула, принялась расседлывать лошадь. Нет времени искать другое место для ночлега. Ночь наползала, жадно глотая деревья и кусты. Еще немного, и во мраке не различишь собственного носа.

Хельга моталась по свету с двенадцати лет, повидала всякого, но с живым перевертышем столкнулась впервые. Слыхала уйму разных баек от соратников, по тавернам, кабакам и у походных костров, про колдунов, что умеют обращаться в зверя лесного. Раз, под Новгородом, даже видела мертвого волкодлака… ну, так говорили ушкуйники, убившие оборотня. Огромная жутковатая туша была так яростно изрублена топорами, что пойди пойми, волкодлак это или просто здоровенный уродливый волчара. А лисавка – вон она, топчется на месте, не зная, как себя вести. Ловкие пальцы давно избавились от пут, нервно теребили подол платья. Дитя дитем, Хелль задери…

– Ты это… или проваливай, или хворост тащи. Неча столбом стоять…

Мягко потрескивали сухие сучья в костре. Плечи Хельги упирались в шершавый ствол старой березы. Меж толстых корней, на подушке из палых листьев, завернувшись в плащ, было удобно, как в кресле. Плывущий жар грел пятки, ноздри приятно щекотал запах горящего дерева. Сверху раскинулось небо, сплошь в дырках от звезд, с огромной прорехой убывающей луны. Большая Медведица блестела драгоценным ожерельем: знать, завтра холода возьмутся за дело всерьез.

Вяленое мясо на вкус отдавало плесенью, от соли щипало десны, но лисавка свой кусок схарчила в один присест. У Хельги зубов едва половина осталась, а у этой точно две пилы во рту. Острые зубы, хищные. Такими и кость разгрызть можно. И сидит по-лисьи, на задних лапах, обмотавшись пушистым хвостом с белым кончиком. А хворост кидает совсем как человек. И украдкой вытирает слезы.

Засыпалось рядом с перевертышем тревожно. К тому же как знать, далеко ли уехал пес Кирилл со своим прихвостнем. До глубокой ночи Хельга вслушивалась в звуки ночного леса, ерзая меж узловатых корней. Проснулась от громкого треска лопнувшей в огне ветки. В отдалении, лежа в индевеющей траве, стеклянными глазами глядели в ночь остывающие покойники. Лисавка шерудила в костре обожженной хворостиной. Повела острыми ушами, оскалилась в подобии улыбки.

– Спи. Они взаправду уехали, – впервые заговорила лисавка. – Далеко уже, и скачут не останавливаясь.

Странный голос. Странная речь. Вроде и человек говорит, а вроде и лиса тявкает. Чудно. Хельга хмуро кивнула, набросила капюшон, перевернулась на другой бок и проспала до самого рассвета. Ей снилась диковинная деревня и лисы, ходящие на двух ногах. Они раскланивались при встрече, торговались на рынке, танцевали, пели и вообще вели себя как люди.

Утро принесло чистое небо и первые заморозки, а с ними – привычную ломоту в костях. Но пятки по-прежнему нежились в тепле: лисавка исправно кормила огонь всю ночь. Хельга, кряхтя, подвинулась к костру, подержала грубые намозоленные руки над языками пламени. Пузырилась вода в закопченном походном котелке – ее котелке. Надо же, лиса – а домовитая. Хрустя размоченным в кипятке сухарем, Хельга все думала, как же это угораздило ее, и впервые за долгие годы не понимала, что делать. Сборы заняли немного времени. Хельга залила костер, взобралась в седло и послала лошадь на тракт. Лисавка увязалась следом.

Старой дорогой пользовались редко, потому-то Хельга ее и выбрала. Темнолапые ели местами сдвигались так тесно, что касались ветвями конских боков. Многие думают, что на большаке безопаснее, да только не так это. Лиходеи на большаке чаще всего и промышляют. Что им ловить на пустом тракте? Когда путешествуешь сам один и в седельной суме твоей золота и побрякушек на три безбедные старости, волей-неволей захочешь держаться от людей подальше. Кто ж знал, что так сложится?

Нет-нет, да косилась Хельга на странную попутчицу. Вишь как вышагивает на задних… лапах? не поворачивался язык назвать ногами. Длинные пальцы, цепкие, не человечьи, не звериные. Подошвы грубые, видать, идет без башмаков и не морщится. Когда б не вытянутая черноносая морда, не острые уши, сошла б за девочку в лисьей шубейке. С неожиданным стыдом Хельга вспомнила, как достался ей после дележа добычи богатый плащ, отороченный чернобуркой. Тьфу, пропасть!

– Почему ты вступилась за меня?

Хельга вынырнула из трясины непривычных дум, поджав узкие губы, бросила на лисавку озадаченный взгляд. Правду сказать? Что ошиблась, влетела сослепу, сумерки окаянные попутали? Но лисавка оказалась умной. Тихо залаяла, часто-часто, и Хельга поняла, что она смеется.

– Не сразу, нет! Потом, когда священник показал тебе, кто я. Почему?

Можно было отбрехаться, сказать, что нынче Светлейший Князь Хельге не указ, и ссоры с его людьми она не боится, и что поздно сдавать назад, загубив двух Псов. Доля правды в этом была, Хельга оставила службу, дружину. Из Новгорода путь ей лежал домой, в родимый Хедебю. Отвоевалась Хельга Валькирия, Хельга Кровавая устала лить кровь за чужого конунга на чужой земле.

– Ненавижу их. – Хельга смачно сплюнула под копыта.

Сама не ожидала, сколько злобы может вместить ее надтреснутый голос. Зеленые глаза лисавки сверкнули любопытством.

– Псов никто не любит. Но все же? Они твоего рода, а я нет. Так почему?

Хельга молчала долго, обдумывая, катая мысли, как скользкие речные голыши. С детства не любила болтать, в дружине имела славу человека, за которого разговаривает меч, а не язык. Но пытливый лающий голосок мягко требовал ответа. Что, что сказать тебе, удивительное создание?! Как рвалась на части душа и сердце плакало, когда Псы, подстрекаемые чахоточным жрецом, рубили столетний молитвенный дуб, на котором и Одину незазорно повисеть? Как до белизны сжимались костяшки пальцев, обхвативших рукоять меча, при виде изрубленных седовласых волхвов? Или как клокотала в горле бессильная ярость, а в ушах звенели крики ведуний, объятых очистительным пламенем?

– Они не моего рода, – обрубила Хельга.

Ткнула лошадь пятками в бока. Та заржала недовольно, пошла резвей. Лисавка опустилась на четвереньки и шустрой рыжей молнией полетела рядом. Драный ситец развевался как полотнище стяга.

Больше лисавка вопросов не задавала. На привале, у разбитой телеги без колес, сидела молча. Сосредоточенно жевала свою пайку мяса, прядая ушами на пару с лошадью. Пушистый хвост жил своей жизнью, оплетая тонкие щиколотки то справа, то слева. Впервые в жизни молчание угнетало Хельгу. Лес пах прелью, осенней смертью. Во рту стоял гадостный привкус плесневелого мяса, не смываемый даже родниковой водой из бурдюка.

– Они ведь тебя живьем взять хотели. Чего так? У Псов со старой верой разговор короткий.

– Нечисть, – тявкнула лисавка. – Так они нас называют.

– Не-чисть…

Хельга попробовала слово на вкус. Вот погань! Гаже подпорченного мяса, что всучил ей ушлый трактирщик!

– У Светлейшего Князя звериные ямы в Киеве. Псы на стоянках болтали. Собирают нечисть на потеху народу. Трепались, что даже коркодил есть, и мамут, и всякой живности. Только вайе нет.

– Вайе?

– Вайе. – Лисавка коснулась груди когтистой лапкой. – Мы вайе. Самому Светлейшему Князю меня везли. А я в пути веревки перегрызла и деру дала. И сбежала бы… Это жрец все, Кирилл. Он нас чует. Это он нашу вайат нашел, привел Псов…

Лисавка запнулась. Ладонь стиснула обкусанное мясо.

– Вайат – это деревня по-вашему.

Хельга поджала губы, кивнула понимающе. Деревья покачивались, сочувственно шелестели. Может, сами пущевики и листины шептали сейчас одинокой лисавке слова утешения. В Хельге сочувствия не было – толку от него, когда свершившееся не поправить?

– И сколько вас было там?

– Десять…

Хельга ждала, что она скажет лис или, чем боги не шутят, человек, но она сказала: семей. Десять семей.

Перед тем как тронуться в путь, Хельга неожиданно для себя подсадила лисавку в седло, а сама пошла рядом.

На другой день заморозки отступили. Жухлая трава сбросила ломкий колючий иней, оделась росой. Солнечный меч Фрейра пронзил кудлатые тучи, из ран полился увядающий свет осеннего светила. Старый тракт перестал казаться угрюмым. Проступила в нем суровая красота дремучих северных земель. Лошадь шагала легко и беззаботно, убаюкивая Хельгу мерной поступью. Лисавка свернулась клубком у передней луки, и тепло ее мягкого тела чувствовалось даже сквозь толстые кожаные порты. Казалось Хельге, что ехать бы так всю дорогу, до самого Хедебю. Щуриться на слабеющее солнце, дремать под стук лошадиных копыт да украдкой касаться загрубевшими подушечками пальцев огненно-рыжего меха. Но на пятый день их настигли Псы.

Звонко тренькнула тетива самострела. С жадным чавканьем воткнулся в ель короткий тяжелый болт. Дорожка убегала на холм, с которого, окруженный вооруженной одоспешенной свитой, на кауром коне съезжал патер Кирилл. Знать, по большаку обошли, смекнула Хельга. Гнали день и ночь, меняли коней, спали в седлах, и все для того, чтобы добыть Светлейшему Князю маленькую перепуганную девочку. Девочку! Хельга попыталась вспомнить, как давно она думает о своей попутчице как о человеческом ребенке, но не смогла.

Нахлынувшая ярость зашипела по ледяной глыбе здравого смысла и потухла. Троица гридней с суровыми лицами бывалых ратников, в кольчугах. У каждого меч, топор, обитый железными ободами круглый щит в цветах Светлейшего Князя. Доски и стальные умбоны сплошь в боевых отметинах, зарубках да вмятинах. Еще пара, похожие, как от одной мамки, улыбаются в бороды, любовно оглаживая самострелы, один из которых по-прежнему взведен. С ними четверо отроков с мечами и пиками, да сам жрец – это ровно десяток выходит. Хватило бы и вдвое меньшего.

– Как видишь, любезная Хельга, я внял твоему совету!

Голос жреца прокатился над трактом горным обвалом. Сильный, глубокий, не чета тщедушному телу. Не голос – глас! Лисавку из седла как ветром сдуло. Только мелькнула в кустах белая кисточка хвоста. Видать, правду говорят, что Христовы жрецы не просто горлопаны, есть у них какая-то диковинная магия.

Припадая к лошадиной холке, Хельга лихорадочно размышляла, как поступить. Словить болт спиной в обреченном бегстве или грудью в обреченной атаке – невелик выбор. Что зайца поленом, что полено зайцем, все одно зайцу конец. Почуяв недоброе, лошадь перебирала ногами, храпела пугливо. Молчаливые гридни обнажили мечи. Сейчас кинутся! Хельга кисло усмехнулась, стиснула оплетенную кожей рукоять.

Но еще до того, как она потянула меч из ножен, в облетевшем кустарнике полыхнуло рыжее пятно. Лисавка тявкнула повелительно, и лошадь одним немыслимым прыжком влетела в чащу леса. Хельга лишь охнула, когда колючая лапа с размаху хлестнула ее по глазам. За спиной загалдели, запоздало тренькнула тетива. Хельга вжалась в дрожащую лошадиную шею, спрятала лицо в густой гриве. В ушах свистел ветер, хрустели ветки под копытами. До боли в бедрах Хельга сжимала округлые бока скакуна, не решаясь обернуться. Сил едва хватало, чтобы молиться милостивой Фрейе и упрашивать Всеотца, чтобы уберег от нелепой смерти.

Впереди прыгал огонек, призывным тявканьем уводящий Хельгу от погони. Ветер принес полное боли и ужаса ржание, громкий испуганный крик, а потом голоса преследователей начали отдаляться, пока не пропали совсем. Шумно всхрапывала лошадь, колошматили копыта, кузнечным молотом стучало сердце. Чудо, что ни одно из четырех копыт не угодило в мышиную нору, не застряло меж веток валежника. Не иначе, услышал Всеотец! Когда же безумный бег стал наконец замедляться, лошадь вдруг споткнулась, грудью врезалась в бурелом, и Хельга на мгновение узнала, каково это – летать не имея крыльев.

Как оказалась на ногах – сама не поняла. В груди теснился воздух, ни выдохнуть, ни вдохнуть. Шумело в голове, а перед глазами резвились цветастые круги, и над всем лесом, пугая ворон, носился истошный визг. Хельга проморгалась, сплюнула красным. Завертелась, не зная, откуда ждать погони, но увидела лишь свою несчастную лошадь.

Обломок молодой березы пробил животине грудь и вышел со спины, чуть дальше правой лопатки. С острого конца капала кровь, густая, яркая. Обезумевшие глаза навыкате, вот-вот вывалятся из орбит. Слабеющие ноги месили палую хвою. Чудо, что все еще жива. Страшное, злобное чудо.

Руки дрожали. Пришлось уложить клинок плашмя на предплечье, чтобы не трясся. Хельга мягко воткнула меч в выпученный синий глаз лошади. Глубоко, почти до половины. Лошадь сразу обмякла, повисла на обломке ствола, как перепелка на вертеле. Смолк душераздирающий визг, и стало так тихо, как бывает только в лесу, в присутствии смерти.

– Они отстали.

Хельга резко обернулась, держа меч двумя руками. Нет, всего лишь лисавка-вайе. Стоит как ни в чем не бывало, лапки на груди сложила. Даже не запыхалась после быстрого изнурительного бега.

– Пара коней ноги переломали, да и наездникам досталось. Один до утра не доживет.

Хельга устало шлепнулась на задницу, схватилась рукой за помятый бок. Нехорошо кололо в боку, не иначе ребра треснули. Вайе терпеливо ждала, подергивая носом.

– Ну чего тебе? – хрипло выдавила Хельга.

– Они отстали, но не остановились. Жрец упрямый. Идет по следу. Трое уводят коней и раненых, остальные с ним. Самые злые.

От этих слов Хельге захотелось, чтобы кто-нибудь добил ее, как ту лошадь. Не было сил подниматься, бежать. Заломило все тело. Ныла ушибленная спина, горели огнем содранные ладони, бок при каждом вдохе кололо все сильнее. Моргать и то было больно.

– Поднимайся, воительница. Теперь я тебя поведу, я тебя схороню.

– Куда? – простонала Хельга. – Где, в душу мать, ты меня схоронишь?

– Есть! Есть места! – горячо залопотала вайе. – Есть еще вайат. Далеко, в самой глуши, где даже Псы не учуют. Туда пойдем. Поднимайся же!

Хельга устало вздохнула. Вновь скривилась от боли в боку. Послушно поднялась, стала стягивать с лошади седельные сумки. Злато проклятое, отчего ж ты тяжелое такое?! Но бросить нельзя, никак нельзя. Мех с водой, пустой почти, но это и хорошо. В лесу вода найдется. Еды мало – вот это беда. Вайе сказала, далеко… А та, словно мысли услыхала, подлезла под лошадь, вспорола когтями поджарое брюхо. Когти у нее оказались острыми как ножи. На хвойную подстилку с хлюпаньем повалилась требуха. Не смущаясь крови, вайе сунула лапу глубоко в конское чрево, вынула огромные, исходящие паром сердце и печень. Отобрала у Хельги суму, скаля острые зубки, затолкала кровавую добычу внутрь.

– Далеко пойдем, в самую глушь, – повторила она, перекидывая суму через плечо.

И они пошли. Пошагали в темную чащу, где косматые ели удушили последний листок, последнюю травинку, разрослись великанским колючим царством, в котором не то что человеку – свету дневному места не было. Порой Хельге чудилось, что она погружается в старую страшную сказку, из тех, что долгими зимними ночами старики рассказывают детям, про древних богов и великих героев, про чудищ лесных и коварных духов, и только медленно заживающие раны, только распухшие суставы болью своей напоминали о том, что все взаправду.

Ночи становились холоднее, да и днем изо рта вырывался белесый пар. По утрам Хельга стряхивала с плаща иней. Здесь, под кронами вековых елей, солнце не могло согреть ее. Костров не жгли, опасаясь Псов. Вайе говорила, что до них четверть дня пути, но Хельге не хотелось давать преследователям подсказки. Жрец идет напролом, ведомый одним лишь загадочным чутьем своим, а вайе скользит звериными тропами, кои людской глаз сразу и не приметит. Ну, оторвались, ушли от погони, да только Хельга шкурой чувствовала упрямую поступь гридневых сапог.

– Ты их слышишь? – спросила Хельга как-то на привале.

Пятая или шестая ночь то была, уже и не сосчитать. Лес плутал, сердито хохлился зеленой щетиной, сливался в мохнатую стену, стирал пройденные шаги и прожитые дни. От ночевок на стылой земле Хельгу лихорадило, мучил кашель, отдавался в боку резкими уколами. Вайе принесла ей кореньев, тонких, похожих на белых червей, и Хельга послушно жевала. Рот наполнялся горькой слюной со вкусом земли, но боль и вправду отступала. Вот бы огня еще, руки погреть, и совсем жить можно…

– Откуда ты знаешь, где они, сколько их, что они делают?

Вайе сосредоточенно терзала остатки подмороженной конской печени. Отложила, опрятно вытерла мордочку.

– Это лес говорит. Вайе хорошо слышат, еще лучше чуют, но не так далеко. А лес видит все. Лес помогает вайе. Он, как мы, такой же древний и тоже не любит людей.

Хельга отрезала ломтик печени, сунула за щеку, отогревая. Тающая кровь смочила пересохшее после кореньев горло.

– Ты не любишь людей, – кивнула она.

В сумерках острая мордочка вайе казалась задумчивой.

– Людям нельзя верить. – Она невесело рассмеялась тявкающим смехом. – Но ты другая, ты похожа на нас.

– Это чем это? – удивилась Хельга, сравнивая свою кряжистую тушу с юркой пронырливой фигуркой вайе.

– Похожа, – упрямо повторила вайе. – Такая же рыжая.

Памятуя о треснувших ребрах, Хельга постаралась задавить хохот, но все ж не сдержалась, хрюкнула так, что вспугнула какую-то ночную птицу. Хлопанье крыльев удалилось, пропало, и лес вновь погрузился в угрюмое молчание. Рыжая! Надо же…

– Спи, воительница. Тебе нужны силы. Много сил. Завтра будет трудно. Завтра будут топи.

Тихий нечеловеческий голос усыплял, заставлял забыть о ранах и усталости. Блестя зелеными глазами, вайе подползла поближе, свернулась клубком возле живота улыбающейся Хельги. Ха! Рыжая!

– Спи, воительница. Спи. Я расскажу тебе о тех временах, когда люди и вайе жили в мире, и о том, как Старый Лис учил Старого Человека охотиться на зайцев, а тот делился с ним добычей… Спи, завтра будет трудно…

Хельга запустила озябшие пальцы в густой рыжий мех. Ночь надавила на веки, присыпала сонной пыльцой.

– Завтра будут топи…

Будущий день казался таким же далеким, как родимый Хедебю.

– Завтра жрец и его Псы догонят нас…

Во сне Хельге было легко и тепло. Псы бежали за ней, весело тявкая, вскидывая мосластые зады, и встречный ветер трепал их обвислые уши.

Топи возвестили о себе загодя. Густая дремучая хвоя уступила место по-осеннему яркой листве. Показалось солнце, дымчато-желтое от болотного пара и тумана. Под ногами зачавкал мох, в прохудившийся сапог Хельги хлынула холодная вода. С каждым шагом деревья становились все тоньше, уродливее, наконец исчезли вовсе, явив взору широкое открытое место, сплошь в бородавках поросших травой кочек. Кристаллы инея блестели на стеблях, но здесь было гораздо теплее, чем в лесу. Одинокие больные березки цеплялись корнями за маленькие острова. Пахло стоячей водой, гнилью и чем-то незнакомым, острым. От последнего запаха по затылку Хельги поползли ледяные черви.

– Что это? – раздувая ноздри, спросила она. – Что за вонь?

Вайе пригнулась, едва не на четвереньки встала, но даже так человеческого в ней было куда больше, чем лисьего. Шерсть на загривке вздыбилась, обнажились мелкие зубы. Вайе обернулась к Хельге, и в ее зеленых глазах та прочла, что дело плохо.

– Плохо дело, – подтвердила вайе. – Так пахнут кикиморы.

Кикиморы, кикиморы… сказки про болотных старух, про несчастных путников, утопших по их вине, про сгинувших детей, что на горбу своем вносили тварей в гиблую топь. Знать, не сказки то были?

Громкий крик оборвал мысли. Вайе подпрыгнула испуганно. Хельга витиевато выругалась на родном языке. В паре сотен шагов бородатый гридень требовательно махал рукой кому-то в лесу. Хрустели под торопливыми ногами ветки, жадно чавкала топь. Псы почуяли добычу.

– Скорее! За мной! – Вайе метнулась вперед, помчалась по кочкам, стряхивая иней.

Хельга закряхтела, поудобнее устраивая на плечах седельную сумку с золотом, и побежала следом, стараясь след в след повторять путь вайе. Шумное дыхание перемежалось дурным лающим кашлем. Сразу же загорелся бок. Хельга держалась на одном упрямстве да целебных кореньях. Но как ни мучителен был бег, как ни страшил ее самострел в умелых руках, от взгляда Хельги не укрылись белесые тени, что скользнули в воду с дальних кочек.

Трясина раскинулась привольно, насколько хватало глаза в обе стороны, не обогнуть. Только вперед, по непрочному мшистому покрову, что пружинит под дырявыми сапогами так, словно вот-вот прорвется. Резкий запах кикимор перебивал даже болотную вонь. В мутных прогалинах плескало что-то пока невидимое. Плюх, и вот уже чуть ближе мелькнет под водой блестящее рыбье тело.

За спиной сопели гридни. Не кричали больше, берегли силы. Лишь хэкали иногда, сигая через широкие прогалины. Один раз Хельга обернулась, выглядывая стрелка, и тут же у самого лица просвистел болт. Хельга отшатнулась, теряя равновесие, рухнула на колено. Проклятая сумка пригнула к земле. Стрелок, чертыхаясь, взводил самострел. Отгоняя слабость, Хельга рванулась догонять стремительную вайе. Та больше не бежала. Передвигалась высокими прыжками. Здесь, в глубине топи, кочки стали меньше и реже.

– Ах ты ж, пропасть! – прошипела Хельга, когда очередной болт канул в воду в какой-то паре ладоней от ее ноги.

Сума словно приросла к плечу. Пальцы отказывались повиноваться, руки норовили обвиснуть плетьми, и все же Хельга через силу сбросила поклажу. Золотые монеты внутри горестно звякнули. От жадности разрывалась душа. Зато без поклажи враз распрямилась спина и даже дышать стало как будто чуточку легче.

Позади раздался громкий крик, не испуганный, удивленный скорее, а за ним всплеск. Беглый взгляд через плечо – так и есть! Стрелок, не рассчитав прыжка, бил по воде руками, пытаясь доплыть до ближайшего островка. Дружинники заголосили предостерегающе, да только поздно. Голова стрелка нырнула как поплавок, но обратно не всплыла.

Хельга остановилась, радуясь короткой передышке. Обхватила живот руками, пытаясь урезонить боль. Остановились и дружинники. Негромко переговариваясь, с недоумением оглядывали мелкую прореху на бескрайнем полотне трясины, ждали, пока подойдет патер Кирилл. Тот неуклюже скакал шагах в двадцати и потому не видел, как всплыл на поверхность незадачливый стрелок. Зато уж точно услыхал отчаянный вопль несчастного.

Стрелок колошматил руками, метался, как обезумевший судак в сетях. Отвратительная рыбья морда впилась в его лицо тонкими щучьими зубами, рвала живое мясо. Вот показались худые лапы – как у жабы, только с кривыми черными когтями, – одна, три, пять, закрутили водоворот, вцепились в волосы, в плечи, потянули на дно. Рыбомордая тварь взвилась над тонущим гриднем, придавила своим весом, и вот уже клубок бледных тел исчез, унося трепыхающуюся добычу. Мелькнула костлявая спина с острым ершиным гребнем, и все стихло.

– Ну?! Чего застыли?! – зычный голос отца Кирилла вывел дружинников из оцепенения. – Она уходит!

Не про нее говорил жрец, это Хельга поняла сразу. Взглянула тоскливо, ожидая увидеть рыжий комок на другом берегу топи, и облегченно вздохнула. Вон там! На островке с парой гнилых берез рыжая шубка в драном платье мечется беспокойно по кромке, дожидается ее, Хельгу!

Грубые ладони уперлись в колени. Хельга выпрямилась резко, аж хребет хрустнул, и тяжело затопала к вайе. Сапоги вязли во мху, стопы давно оледенели, нутро разрывалось от кашля, меч оттягивал пояс, тяжелея с каждым шагом, но огонек, такой жалкий и потерянный посреди бескрайнего болота, придавал ей сил.

Псы дышали в затылок, приближаясь медленно, но неотвратимо. Не смотреть! Не оборачиваться! Все ближе хлюпанье гридневых сапог, все громче угрюмое сопение, все тяжелее даются измученному телу прыжки через предательски невозмутимую водную гладь.

Вайе от беспокойства вскарабкалась на кривой, поросший зеленью ствол, тявкала испуганно, подгоняла. Чтобы допрыгнуть до покрытого инеем острова, Хельга взяла разбег и все же едва не соскользнула, не ухнула спиной назад, прямо в лапы прожорливых кикимор. Вцепилась пальцами в траву, в мох, в размякшую землю, которую и твердью-то не назвать. Когти вонзились в сапог, пробили грубую кожу. Спереди вайе схватила за руку, потянула что было мочи. Хельга взревела, как раненый медведь, и вырвалась-таки, вывалилась на крохотный холмик, оставив сапог в холодных лапах. И только здесь, тяжело переводя дух, она поняла, что не иней покрывает чахлую болотную поросль, а склизкий белый помет и раздробленные кости.

Вода вкруг островка бурлила. Сновали ловкие рыбьи тела, перекатывались, сталкивались, обтекали друг дружку, точно сами из воды сделаны, а до берега… Виден, виден берег, рукой подать! Да ни кочки, ни кустика, лишь грязная жижа. В несколько гребков одолеть, даже в одежде… но не дадут и взмаха сделать, мигом на дно утянут, сожрут еще живую… Кончено.

– Мы умрем здесь, воительница, – отрешенно пролаяла вайе.

Троица гридней растянулась. За их широкими спинами виднелась тощая фигура патера Кирилла. На мелких кочках и один едва устоит. Значит, разом не нападут. Значит, сладим. Хельга наклонилась к рыжему уху, сбивчиво зашептала:

– Дождись крови. С одним уж справлюсь как-нибудь, а кикимор кровь отвлечет. Ну, поняла, что ли?!

Зеленые глаза вайе полыхнули, затеплились надеждой. Не отдавая себе отчета, Хельга потрепала ее по голове, как собаку, едва сдержалась, чтоб за ухом не почесать. Тепло рыжего меха огнем влилось в озябшие пальцы. Вайе кивнула, ощерилась и отбежала на несколько шагов. Хельга высвободила из-за ворота грубый шнурок с амулетом Фрейи, сжала, прося сил и стойкости. Немного, лишь бы хватило на одного врага, скорее всего – последнего.

Меч покидал ножны неохотно, долго, словно устал куда сильнее своей хозяйки. Но когда Хельга обернулась лицом к преследователям, она вновь была той самой валькирией, что прозвали Кровавой. Растрепались косы, мокрые волосы липли к веснушчатому лицу, руки налились силой. Хельга задрала голову к бесстрастному серому небу и заорала, вызывая врага на смертный бой.

Ближний гридень замешкался, завертел башкой, неуверенно поглядывая на товарищей. Нет, не жди помощи! Как ни старайся, не хватит места для двоих на крохотном пятачке в три шага! Гридень и сам это видел. Харкнул густой слюной в месиво водных тварей, выставил топор перед собой да сиганул на островок, прямиком на меч.

Хельга ударила наискось, от плеча. Всю себя вложила, аж на пятках крутанулась. И такой силы был тот удар, что разлетелось окованное топорище, лопнула кольчуга, а из-под нее брызнула кровь! Гридень дернулся в воздухе, словно его невидимая петля остановила. Миг, и удивленная бородатая ряха скрылась под сонмом беснующихся тел.

Закипела трясина, забулькала, пошла кровавыми пузырями. Хельга отступила на шаг. Ноги подкосились, и она тяжело опустилась наземь. Ладони перепачкал вонючий помет, острая костяная крошка. Вот теперь точно – кончено. Хельга мельком глянула, как там вайе, успела ли? Остроухая голова стремительно приближалась к берегу. Вот и славно, вот и ладненько.

Хельга отползла подальше от пирующих кикимор. Не хотелось в Вальхаллу раньше времени. Вроде бы и жизнь на волоске держится, а вроде бы и жить да жить! Воздухом дышать, пусть даже гнилым, болотным! Вон и Псы все ближе. С духом собираются. Они бы и рады назад повернуть, да жрец не позволит. И чем же он их держит таким, что стая кикимор им не так страшна, как этот щуплый ромей? Вот сейчас переберутся да забьют ее топорами, а то и просто глотку перережут. От этой мысли Хельга разозлилась на себя, на свою слабость.

– Ну нет! – прорычала она под нос. – Не дамся!

Кляня себя за глупо потраченные драгоценные мгновения, Хельга начала скидывать одежду. Плащ, кожаный нагрудник, перевязь с пустыми ножнами, стянула последний сапог – все долой! В одних портах да исподней рубахе подошла к краю островка и не нырнула даже, свалилась в беспросветные губительные воды.

Холод сковал тело. Глубь уцепилась за грузное тело, не желала отпускать. Захотелось поддаться ей, опуститься в темноту, в тишину, вдохнуть холодную воду полной грудью и просто перестать быть, но клокочущая в глотке ярость не дала. В пару мощных гребков Хельга вынырнула, всосала воздух трясущимися губами. Еще несколько взмахов неподъемными руками, и ноги скользнули по топкому дну. Борясь с искушением встать, Хельга поплыла дальше, с трудом раздвигая воду, густую как кисель. Болото сопротивлялось, не желало отпускать – водяной, хозяин здешних мест, жаждал новую утопленницу.

Только когда грудь заскользила по илу, а из-под ладоней полетела грязь, Хельга заметила меч в своей руке. Удивляться не было сил. Воинские привычки так просто не выбить. Хельга по-пластунски доползла до твердой земли. Там встала на четвереньки и долго еще шла, как огромный лесной зверь неведомой породы. У березы с подрытыми корнями Хельга остановилась, привалилась спиной к стволу, впервые взглянула назад и не поверила глазам своим.

Откинула мокрые волосы на затылок, поморгала для верности. Нет, то не духи здешних мест морочат. От болота, шатаясь, топали двое, гридень и патер Кирилл. Хельга только подивилась живучести христианского жреца. Без малого десяток человек полегли с первой их встречи, а этот – на тебе! – живехонек! А гридень его…

Гридень оскалился, поймав Хельгин взгляд. С бороды и волос его капало. В прорехах рубахи белел мускулистый торс, сплошь покрытый узорами и застарелыми шрамами. Босоногий, бездоспешный, но топор гридень не бросил. Надвигался на Хельгу неумолимо, сверкая разбойничьими черными глазами из-под мокрых волос. Вид его был страшен, как у ожившего покойника.

Хельга похлопала по груди, разыскивая амулет. Пусто. Видать, остался водяному хозяину в подарок. Опираясь на меч, Хельга поднялась на ноги, принимая подобие боевой стойки. Хороший противник, сильный, и рука крепкая, по всему видать. От такой и умереть не стыдно.

– Убей ее! – сипло крикнул жрец, но тому и приказывать нужды не было.

По широкой дуге обрушился топор. Измотанный дружинник понадеялся на мощь и не прогадал. Зазвенела сталь, и меч повело в сторону, едва не вырвало из ладони. В беззащитную грудь врезалась твердая как камень нога. Хельгу отбросило, впечатало в березу, аж дух вон! Ответный выпад гридень отбил смеясь, сам тут же рубанул в левое бедро. Не сдвинь Хельга ногу, перерубил бы кость, как сухую ветку, а так лишь глубоко рассек мясо.

Хельге казалось, что из замерзшей ноги потечет сине-ледяная болотная жижа, но хлынула кровь, горячая, алая. А дружинник уже бил справа. Меч отлетел в сторону. Да и толку от него вблизи никакого. Гридень прижался вплотную, вдавил окованное топорище Хельге в шею, придушил. Слабеющими руками Хельга зашарила по бородатому лицу, пытаясь нащупать глаза. Оскаленные зубы с нитками слюны мелькали перед затухающим взором. Эх, нож бы сейчас! Да остались лишь пальцы да зубы…

Собрав остатки сил, Хельга оттолкнулась от дерева, подалась вперед и вонзила зубы в мягкое, податливое. Во рту хрустнуло, стало тепло и солоно от крови. Иглой вонзился в уши вопль дружинника. Он больше не душил, остервенело колотил Хельгу по бокам и затылку кулаками.

Подушечки пальцев наконец нащупали кустистые брови, скользнули чуть ниже, вдавили глазные яблоки. Отступая, гридень запнулся, и Хельга повалилась на него. Вслепую ударила раз, другой, третий, пока тело под ней не перестало дергаться. Только после этого поднялась, утерла окровавленное лицо и сплюнула наземь откушенный нос.

Меч нашелся совсем рядом. Падая, вонзился в землю, да так и стоял, покачиваясь, как крест на могиле христопоклонника. Волоча неподъемный меч, Хельга тяжелой поступью двинулась к жрецу. Тот не побежал. Вздернул подбородок, скривился презрительно. Даже когда клинок вошел ему в живот, не закричал. Вздрогнул всем телом да охнул тихо. Колени жреца подогнулись, и он упал. Хельга, обессилев, присела рядом.

Из раны на бедре толчками вытекала жизнь. Слабость охватывала члены, кожа, будто впервые почувствовав холод, покрылась мурашками. Так и сидели они друг напротив друга, два умирающих человека в глухом зверином краю.

Губы жреца задрожали.

– …ты скажи мне… скажи, дурная ты баба… зачем… для чего все это…

Хельга помотала головой, пустой, как чугунный котелок, и такой же гулкой.

– Кто тебе звереныш этот… столько людей положила, чтобы погань эту… мерзость эту…

– А ты вырезал ее деревню, – зло прохрипела Хельга, – ее вайат…

Отец Кирилл усмехнулся через боль.

– Вайат… ты знаешь, что такое вайат… глупая баба… это не деревня… это логовище… логовище… ее вайат был лабиринтом звериных нор… где они спали, жрали и испражнялись… мы обложили его кострами… спалили его во славу Господню… задушили их дымом… а кто прорвался сквозь огонь… тех на пики… на пики подняли…

Тщетно зажимая рану, Хельга не отвечала, но, видно, что-то такое проскользнуло на лице, что жрец закудахтал, затрясся от боли и смеха.

– Что глаза пучишь, дура… это звери… они спят среди костей и дерьма… или ты думала… ты решила, там взаправду палаты белокаменные… думала, они поля возделывают да… да хороводы водят… протри глаза, баба… нечисть задурила тебе голову… лисы едят мясо… и им плевать, заячье оно… оленье… или человечье… им неведом огонь, орудия… ремесла… зато жрут они как прорва…

Хельгу затрясло. Хотелось думать, что от кровопотери, но себя не обманешь.

– П-платье… – выдавила она.

– Ха… платье! – Отец Кирилл закатил глаза. – Андрей… ты ему руку отсекла там… в лесу… это он ее в корчме обрядил… хотел Светлейшего Князя потешить… дуралей…

Морщась от боли, жрец поднял руку, указал дрожащим перстом.

– Вон оно… платье твое…

Хельга проследила за его ненавидящим взглядом и стиснула зубы. До скрипа, до хруста в челюстях. На обглоданном осенью кусте висели драные останки лисавкиного платьица. Шипя от боли, жрец глухо смеялся, и рукоять меча подрагивала в пронзенном животе.

– Не кручинься, Хельга Кровавая… твоя подружка нашла новый вайят… новую стаю… а знаешь… знаешь, что лисы делают… чтобы их приняли в новую стаю…

Чтобы не видеть его довольную рожу, Хельга закрыла глаза. Еще бы уши заткнуть, да пальцы не слушались.

– Они преподносят дар… добычу… все это время ты нужна была ей… – Отец Кирилл заскрипел зубами, выплевывая злые слова. – Охранять ее… привести в вайат… и стать ее подношением вожаку…

– Она не такая… – упрямо прошептала Хельга. – Не такая…

– Такая… – мстительно отрубил жрец. – Они все такие… мы для них мясо… сколько зверя ни корми… он человеком не станет… слышишь… слышишь… она уже ведет их сюда… хоть бы… хоть бы сдохнуть… пока живьем не…

Хельга подняла чугунную голову, мотнула недоверчиво. В лесу раздавалось радостное лисье тявканье, утробный медвежий рык и заливистый волчий вой. Чье-то грузное тело трещало кустами, перло напролом. Вайат торопился к пиршеству. Щекам Хельги стало горячо и мокро. Из сдавленного спазмами горла вырвался громкий всхлип. Хельга Валькирия, Хельга Кровавая, плакала, хотя давным-давно забыла, как это делать.

– Сколько зверя ни корми… – мертвеющими губами прошептал отец Кирилл. – Сколько зверя ни…

Гуси-Лебеди

Навка оказалась маленькой, не больше трехлетнего ребенка, и черной как сажа. Цепкие лапки с крохотными коготками, длинный голый хвост – обезьянка обезьянкой. Только зубы острые, по-щучьи загнутые внутрь, и мордочка человечья. Не как у тех же обезьянок, а действительно человечья. И плакала она совсем как человек.

Маричка остановилась, хоть и знала, что нельзя. Время, время проклятое ускользает, сыплется сквозь пальцы сухим песком. С каждым вдохом, с каждым ударом сердца братья Лебедевы уносят глупого Ваньку все дальше в темный еловый лес, в то страшное место, про которое родители не знают, а дети не говорят. С навкой возиться – терять время, которого и так нет. Голос внутри, так похожий на голос матери, кричал: «Беги, Маричка, мчись во весь опор, может, успеешь, может, догонишь!» Но пятки кололо, легкие горели огнем, не было сил в дрожащих от быстрого бега ногах, и уже начинала проклевываться сквозь панику первая здравая мысль: «Ну догонишь ты их, а дальше что?» К тому же, призналась себе Маричка, она сбилась со следа, дорогу потеряла.

Ванька, маленький рыжий гаденыш! Ведь русским языком сказала – дома сиди, играй в свои танчики! И ведь поганой метлой не выгонишь на улицу, даже в самый погожий день. Так почему сейчас пошел?! Да еще с кем?! С Гошкой Гусем!

«Уууу, Ванька, паразит», – ругалась Маричка, хотя на самом деле злилась на себя, растяпу. Родители сказали – следи за братом, а она? С подружками усвистала, с Катей Матрешкой и Ленкой Рябухой. Потому что Платоша Лебедев в деревеньке объявился, и все девки дружно головы потеряли. Красив Платон как греческий бог, статный, златовласый, кудрявый. Взрослый – двадцать лет уже! Как тут устоять, когда тебе пятнадцать и ночи стоят влажные, душные, полные незнакомой томительной маеты? Маричка и не устояла. А пока Платоша, стервец, им с девчонками зубы заговаривал, брат его старший Гошка, по прозвищу Гусь, уголовник и ворюга, увел маленького Ваньку. Дура ты, Маричка, ой, дура конопатая!

Навка хныкала, стреляя исподлобья шустрыми черными глазками. Не заманивала, не игралась. Глядела настороженно, но с надеждой. Ее плач мешал сосредоточиться, почувствовать путь. Маричка сидела на ковре из хвои, зарывшись дрожащими пальцами в палые иголки. Запах у навки резкий, звериный, сильнее, чем вездесущий аромат еловых лап. Маричка и нашла-то ее по запаху. Хотела мимо проскочить, но почуяла, напряглась. Это взрослые ходят, где вздумается, в глупой самоуверенности своей ничего не боясь. Деревня у них молодая, взрослые все корнями из города, им тайное видеть не только возраст, но и старые привычки мешают. С детьми все иначе. Они каждый день новую жизнь проживают, и иного дома, кроме затерянной в сибирской тайге деревеньки, и не помнят уже. Каждый малек в деревне знает, что с навками ухо востро держи. Поодиночке они трусоваты, а вот стаей… всякое быть может.

От какой такой беды скулит навка? Маричка вгляделась пристально – так и есть. На тонкой, покрытой жестким волосом лодыжке сомкнул ровные челюсти капкан. Старый, весь ржой порос, а крепкий, знаки тайные по-прежнему зеленым отсвечивают. Нечисти такой нипочем не открыть. Видно, что давно ставили и именно под навок, даром что магии в них – кошкины слезы. Только и хватает, что взрослым глаза отводить да пути-дорожки запутывать, со следу сбивать…

– Так это ты меня плутаешь?! – возмутилась осененная догадкой Маричка.

Навка всхлипнула, протягивая девочке раненую лапу. У самой дуги капкана алели следы крохотных зубов. Видно, собиралась лапу отгрызть, да духу не хватило. На трех костях – навке смерть от своих же сородичей.

– Тише ты, тише, горе луковое… Только, чур, уговор – я тебя выпущу, а ты меня!

Маричка подобралась поближе – в ноздрях защипало от резкой мускусной вони, – навалилась на пластинчатые пружины. Мелькнула мысль: «А ну как испугается навка, вцепится зубами в лицо?» Но дуги распались, отпуская тонкую лапку на волю. Маричка убрала руки, и капкан подпрыгнул, щелкнув вхолостую в последний раз.

Маричка встала на ноги, отряхивая подол, огляделась вокруг. Где же место это? Когда свернула она с тропки заповедной? Как теперь на нее обратно встать?

– Ну, давай, – строго велела она навке, – отпускай меня!

Та с готовностью похромала к широкой ели, отвела мохнатую ветку. Потерянная тропка все это время была тут, в двух шагах, и конец ее упирался в развалины старой избы, посреди которых стояла огромная русская печь с обвалившейся трубой.

Забыв обо всем, Маричка подошла к печи, коснулась пальцами рассыпающегося раствора. Каждый малек на деревне знал, что на той стороне, хотя никогда там не был. И Маричка знала. И подружки Маричкины. Чего никто не знал, так это, что братья Лебедевы оттуда. Отбросив сомнения, раздумья, Маричка вползла в разверстую пасть. Без понуканий и хитростей старой ведьмы, без лопаточки, по доброй воле.

Сама.

* * *

Столько про нее Маричка слышала, что увидела почти наяву – толстую куриную лапу, вспоровшую пухлый торфяник кривыми когтями. Но нет, не лапа это. Здоровенный пень, такой огромный, что страшно представить дерево, росшее на таком стволе, вспучил почву жилистыми корнями. Хорошая основа для домика на болоте, пусть от болота давно остались одни кочки. Из пня росли крепкие бревенчатые стены, высокая двускатная крыша с резным коньком. Крепкая дощатая дверь, два затянутых грязью окна. Они подслеповато щурились, обозревая пустой двор, густо заросший сорной травой. За избушкой уродливой колонией поганок жались друг к другу кособокие строения. Там деловито похрюкивали свиньи, квохтали курицы, угрюмо мычала корова.

Двор полукругом охватывал крепкий тын, украшенный битыми горшками и черепами. На посеревшем дереве белая кость казалась особенно яркой, почти блестящей. Вон тот, рогатый – коровий, а этот, зубастый – волчий, должно быть. А тот вообще непонятно чей, таких огромных даже у медведей не бывает. А эти вот, в ряд пять штук… Сердце Марички заколотилось со страшной силой. Маленькие человечьи головы, объеденные до голой кости. Детские черепа. Вот куда завели их с Ванькой беспечность и непослушание!

Пригибаясь, Маричка добежала до тына, а оттуда, под слепым прищуром темных окон, до избы. Вскарабкалась на пень, прильнула к мшистым бревнам, все еще хранящим запах топких болот. «Я мышка, крохотная мышка, – думала Маричка, осторожно заглядывая в окошко, – бегаю тут по своим мышиным делам, маленькая и незаметная. Стороной обходите, на меня не глядите». Из рассохшихся оконных рам вылетали звонкие голоса братьев Лебедевых и жалобный Ванькин скулеж. Жив, значит, гаденыш мелкий, слава тебе, Боженька!

Вон он, в углу сидит. Скорчился, с ногами на лавку забрался. Рядом Платоша, чинный такой, руки на коленях, точно прилежный ученик на уроке. Волосы светлые по плечам рассыпались, футболка белая, джинсовые шорты, даже кроссовки – все чистое, точно не по тайге бежал, а по пляжу прогуливался. Хорош, зараза такая, даже у маленькой мышки сердечко екнуло!

– Достал! А ну, завали, живо! – Гошка махнул перед Ванькиным лицом острой финкой. – Не то махом кишки выпущу!

хватит гостя пугать сынок

от страха мясо портится

Старческий голос скрипел несмазанными дверными петлями. От него несло падалью и дыбом вставала шерсть на загривке. Но хуже всего – он не звучал. Он был. Рождался прямо в голове, где-то между виском и левым ухом, и дрожал там натянутой тетивой. Гошка послушно спрятал нож, уселся за стол, почесывая нос, из-за которого и получил свое прозвище.

с мясом надо бережно остолопы – вещал невесть откуда взявшийся голос, – вы же свиней не пугаете за ушком чешете словом добрым приласкаете

Глядя в одну точку, братья Лебедевы согласно закивали. Маленькая мышка, я маленькая мышка, проследила за их взглядами и еле сдержала испуганный крик. Теснее прижалась к стене, на меня не глядите, мимо идите.

Возле черной от сажи печи в тяжелом деревянном кресле, выложенном шкурами, сидела старуха. Сперва Маричка разглядела только огромную голову, заросшую седыми, свалявшимися в колтуны, немытыми волосами. На иссеченном морщинами лице – крючковатый хищный нос, узкие бесцветные губы, холодные рыбьи глаза. Тонкая дряблая шея, а от шеи вниз – неподвижный обрубок. Бесполезные конечности – короткие высохшие культи ног, веревками висящие руки со сросшимися пальцами, – распухшими суставами крепились к рахитичному тельцу.

ну чего развел тут мокрое место мужичок с ноготок – заворковала ведьма, и по тому, как удивленно вскинулся Ванечка, Маричка поняла, что до этого он ничего не слышал, – у бабушки без тебя сыро как в озере

Над столом поднялась деревянная ложка с обгрызенными краями, повисела в воздухе и поплыла к Ваньке.

на ка вот тебе машинку – Ванька восторженно протянул руку к подарку, – поиграй поиграй а после в баньке тебя попарим и к мамке папке отведем

– Мать, а может, без баньки, а? – недовольно спросил Платон. – У нас насос сломался, вручную воду таскать придется. Такая еще морока с ней, с банькой этой…

ты паскудник за собаку мать держишь – рассвирепела карга, – он весь потом изошел страхом пропитан грязный чумазый отмойте сперва

– Да поняли, мать, не кипиши. – Гусь хлопнул по столу татуированной лапой. – Сделаем. Хотя, по чесноку, Платошка прав: все одно пацана живьем в котле варить, там бы и помылся…

Маричка вцепилась зубами в кулак, чтобы не закричать от страха.

все топите баню оглоеды устала я

съем мальца в силу войду выпорю вас как сидоровых коз

и вот что еще

Минуя непутевых сыновей, старуха уперлась взглядом в окно.

в следующий раз кота мне принесите

мышей развелось

Маричка вжалась в стену. Скрипнула дверь. По кособокому крыльцу, громко стуча кирзачами, протопал Гусь. Платоша, выходя, мазнул рассеянным взглядом по Маричке, прилипшей к теплым бревнам, и побежал догонять брата. Кто заметит маленькую мышку, снующую по своим мышиным делам?

– Давай на «чи-чи-ко»: кому дрова, кому воду таскать? – донесся его удаляющийся мальчишески-звонкий голос.

– Ты на воде, я на дровах, – обрубил старший брат.

– А че вечно я на воде?! Я че, крайний?!

– Ты на воде, я на дровах, – с нажимом повторил Гусь.

Голоса стихли. Маричка с трудом дождалась, пока на заднем дворе застучит топор, а над крышей закружится, уходя в низкое небо, сизый дымок. Спрыгнула на крыльцо, толкнула дверь, на меня не глядите, мимо идите. Внутри пахло сухой полынью и нечистым больным телом. Ведьма, прикрыв веки, дремала среди грязных шкур. Седые, давно не стриженные патлы оплетали кресло и само тщедушное тело так, что непонятно было, где заканчиваются волосы и начинается шерсть. Ванечка, улыбаясь как дурачок, водил перед лицом грязной деревянной ложкой, с пухлых губ срывалось механическое тарахтение. Некогда было пялиться по сторонам, но Маричка, робкими шагами подбираясь к брату, не удержалась. С жадным любопытством глаза ее поглощали мрачное убранство избы.

Под низким потолком висели пучки сушеных трав и соцветий. Их терпкий летний дух тонул в нечистом смраде. По закопченным балкам копошились и попискивали нетопыри – весь пол в белом помете. На столе да на полках оплывшие свечи плакали застывшим черным салом. Кругом грязная посуда, рваная ветошь, битые черепки, хлам, тлен и погань. А в красном углу – ой, мамочки родные! – распахнул распятые объятия Христос с козлиной головой.

здоровые нынче мыши пошли – заскрипел меж Маричкиных ушей ведьмин голос, – упитанные мясистые

Рыбьи глаза ведьмы видели все, как есть, и маленькая мышка поняла, что попалась. Нечего теперь таиться. Маричка метнулась к брату, от души влепила улыбающейся мордашке хлесткую пощечину. Ванька скуксился, но Маричка не дала разреветься, потащила за собой.

Пять шагов они успели сделать. Только пять. В пол-ладони не дотянулась Маричка до двери. Невидимые руки бесцеремонно развернули детей, потащили обратно, к дубовому креслу, где среди ветхих шкур скалила длинные желтые зубы парализованная карга.

Ванька сдался сразу. Да и много ли силенок у пятилетнего мальчишки? Упал на грязные доски, глаза закатились, кровь носом. Чудом Маричка руку брата не выпустила. Слабость в ногах, стопудовый груз на спине, шум в ушах, не выстоять, не удержаться. Но она выстояла. Схлынула первая волна, и Маричка шагнула к дверям, волоча за собой бесчувственного брата.

упрямая мышка сильная – шум в голове обратился в каркающий смех, – хорошо что сама ко мне пришла моей будешь моей мышкой

Руки-невидимки рванули назад с утроенной силой, и Маричка не сдюжила, развернулась. Белые глаза карги усеивали густые сети лопнувших сосудов. От напряжения из крючковатого носа тонкой струйкой лилась красная юшка, смешиваясь на подбородке с вязкой слюной. Бескостные руки-плети извивались и гнулись обезумевшими змеями. Внутри парализованного тела клокотала сейчас такая мощь, что высохшие мышцы забыли о своем бессилии. С ужасом Маричка почувствовала, как ноги ее отрываются от пола.

Бесполезно бороться. Но если подчиниться, Ванька умрет страшной, мучительной смертью, чтобы еще сильнее напитать эту злую Силу. Его глупый черепок украсит пустую палку в покосившемся тыне. А что будет с ней, что будет с маленькой мышкой Маричкой?.. Что-то страшное, чудовищное, во много крат худшее, чем смерть. Но внутренний голос шептал: подчинись, поддайся, так надо. И Маричка сдалась.

Не встретив сопротивления, чудовищная сила рванула девочку к ведьме. Слишком сильно. Слишком резко. Непослушные ноги пронесли Маричку через горницу. А послушные руки схватили со стола чугунок с остатками присохшей каши и с размаху врезали старухе по голове. Призрачная сила тут же исчезла. Ведьма уронила голову на ссохшуюся грудь, киселем растеклась по креслу. Маричка сгребла седые волосы рукой, приподняла уродливую голову. Обострившееся чутье подсказало – жива, жива ведьма, но очнется нескоро. Маричка поспешно выпустила сальные патлы, с омерзением вытерла ладонь о платье. Все не покидало чувство, что меж пальцами шныряют скользкие белые черви.

Не теряя времени, Маричка потащила брата на улицу. Через скрипучую дверь, по косому крыльцу, сквозь заросший двор, за страшный тын, в заповедную чащу, дальше, дальше, дальше! У самой кромки леса, где нахоженная тропинка смыкалась с елями, Маричка обернулась и горько вскрикнула. От избушки на беглецов, уронив от изумления челюсть, пялился Платоша.

Дети припустились по присыпанной палой хвоей тропке. Ветви еловые, укройте! Корни смолистые, бросьтесь душегубам под ноги! Заведи, заплутай их, тропинка заветная, сбей со следа Гусей-Лебедей! Но старые сказки забыты, а старые боги мертвы. Где та говорящая яблонька, где речка с кисельными берегами? Прямо идет дороженька, а по пятам за Маричкой и Ванькой мчат братья Лебедевы, и уже слышны за спиной сбивчивое дыхание Платона и сдавленная ругань Гошки.

Ванька – молодец, мчал как молодой козленок. Не запнулся ни разу, не заплакал, вцепился в ладонь клещами. Он и в печку запрыгнул раньше, чем Маричка подсадила. Скакнул в обожженный кирпичный зев и пополз на четырех костях. Маричка секунду промешкала, обернулась на погоню, и отчаяние сдавило сердце. Вот они, средь кустов маячат. Гусь чуть подотстал, держится рукой за бок, а Платоша несется впереди, со свистом выпуская воздух сквозь стиснутые зубы, растягивает рот в недоброй улыбке. Не успеть. Не уйти.

Ванька встретил на той стороне, поддержал под локоть, помог встать на ноги. Глаза испуганные, но решительные. Маричка потащила его за печь, сунула под разлапистую елку и зашипела:

– Сиди здесь. Будут звать – не откликайся. Выжди часок да уходи отсюда. Только по сторонам смотри не щелкай! Чуть что – беги со всех ног! Понял?

– А ты? – Ванька поднял на сестру чумазое лицо.

– А я следом, Ванечка, следом, – соврала Маричка.

Был соблазн остаться здесь, под мохнатыми теплыми лапами, что не пропускают свет даже ясным днем. Но надолго ли? Лебедевы в лесу родились и выросли, следы читать умеют. Если не отвлечь, не увести, найдут схоронившихся, и тогда уж без толку все. Где детям выстоять против двух бугаев? Маричка подобрала толстую кривую ветку, сбитую ветром. Наспех обломала мелкие сучья, оставляя длинные острые заусенцы, превратила палку в шипастую палицу. С этим нелепым оружием прислонилась к нечистой печи и прикрыла веки. Я маленькая мышка, маленькая мышка, на меня не глядите, глаза отведите.

Сотрясая воздух, из печи вырвалась отборная матерщина – Гусь подгонял младшего брата. Следом показалась всклокоченная лохматая голова Платоши. Повертелась по сторонам, сверкая голубыми глазами, углядела маленькую мышку и довольно осклабилась. А маленькая мышка взмахнула тяжелой дубиной и по широкой дуге двумя руками опустила ее на отвратительно красивое лицо. Удар наждаком содрал кожу, обломанными сучьями пропахал глубокие кровавые борозды. Платоша коротко вякнул и замолк, нелепо свесив руки до земли. Особо длинный и острый сук вошел ему в висок, да там и застрял, обломившись.

Выронив дубину, Маричка прижала кулаки к губам. Отступила на шаг, не в силах принять содеянное. Убийство потрясло ее, лишило остатков сил. Надо было мчать со всех ног, уводить Гуся, но она лишь беспомощно смотрела, как валится на землю безжизненное тело. Гошка Гусь выбрался неторопливо, отряхнулся от золы и пепла. На застывшую Маричку не глянул даже, точно не за ней гнался, не ей грозил. Обошел мертвого брата, разочарованно цокая языком.

– Смелая девка, бесстрашная. Хорошая бы из тебя баба выросла, – проворчал он, наконец обратив внимание на Маричку. – Жаль, не доживешь.

Стоптанный кирзовый сапог воткнулся девочке в живот. Боль почти не ощущалась, только воздух куда-то делся. Маричка упала на спину, по-рыбьи разевая рот, а на горло ей уже опускался носок сапога, блестела в татуированной руке самодельная финка.

– Пусти ее, сволочь! Оставь Маричку!

Давление на шею ослабло, но воздух не торопился заползать в горящие огнем легкие. «Дурак, – пыталась прохрипеть Маричка, – беги!» Превозмогая боль, она перевернулась на живот, вцепилась в ненавистный сапог, собрала всю свою животную ярость, всю ненависть. Ногтями впилась, зубами впилась, перегрызть бы гаду сухожилия! А в голове одна мысль колотится, терзает – нелепая, не к месту: «Ох, и влетит же мне от папы с мамой!»

Странно, Гошка Гусь встал как вкопанный. Не пытался отбиться, оттолкнуть. Даже не ругался. Молчал. И Ванечка молчал, дурак рыжий, заступник чертов. Весь лес притих, напрягся, вдыхая острый мускусный запах.

Маричка подняла голову. В двух шагах стояла навка. Та самая или другая, поди разбери их. Обезьянка с человеческим лицом и щучьими зубками. Близко к шумным агрессивным людям… навки так себя не ведут. Разве что… Маричка огляделась. Повсюду, прячась в тени еловых лап, припадая к хвойному ковру, сновали юркие звериные силуэты. Много, много навок, несколько десятков, не меньше. Неудивительно, что притих ошарашенный Гусь.

Навка подалась вперед, клацая мелкими зубами.

– Ну, ты чего, чего?! – угрожающе пробасил Гусь.

Зубастая мордочка сделала выпад, целясь выше сапога, и Гошка испуганно отскочил. К навке присоединилась еще одна, точнее один – самец, чуть покрупнее, угловатее, зубастее. Он злобно заклокотал горлом, обходя Гуся справа. Как по команде, снялись с мест остальные навки, потекли к пятящемуся человеку, по-лисьи лая и щелкая зубами. Отсекая от него грязных измотанных детей.

Нервы Гошки сдали, когда звери кинулись одновременно с трех сторон. Он рванул к спасительной печке, щучкой нырнул в черную утробу. Даже ногу одну успел втянуть. Но там, где с трудом пролезает взрослый человек, всегда найдется местечко для маленькой юркой навки. Как черти в ад, сигали они следом, в бездонное кирпичное чрево, обгоняя жертву, отрезая путь к бегству. Гусь заорал, задергался в темноте, суча ногой так, что слетел сапог, обнажив стопу в грязном носке с дырой на пятке. А навки все лезли, и лезли, и лезли…

Перебарывая мертвое отупение, Маричка поднялась на шаткие ноги. Схватила Ваньку, упрямо потянула прочь.

– Стой, куда ты, – запротивился он. – Надо лисичкам спасибо сказать!

Лисичкам. Ну правильно, он, наверное, и видел их лисичками.

– Сейчас твои лисички крови налакаются, озвереют и за нас возьмутся, – проталкивая колючие слова сквозь поврежденное горло, прокаркала Маричка. – Побежали, Ванечка, миленький, побежали!

И они побежали. Падая и спотыкаясь. Переползая через бурелом, треща сухим валежником, царапаясь о кусты. Путями, известными только зверью лесному, детям да выжившим из ума старухам-травницам. Из страшной сказки – домой.

* * *

В деревню вернулись затемно, едва живые от усталости. До самого последнего километра Маричка оборачивалась через плечо. Все чудился ей мягкий шорох когтистых лапок навья, одуревшего от пряной человеческой крови. Деревня стояла на ушах. Тарахтели генераторы, горел свет, звучали громкие встревоженные голоса. У родительского дома толпа взрослых под предводительством отца разбивалась на группы, прочесывать лес.

Когда дети вынырнули из темноты, их поначалу не заметили. Все продолжали заниматься своими делами. Мать увидела их с крыльца, и даже в темноте Маричка разглядела, как побледнели ее щеки. Детей подхватила на руки гудящая толпа, понесла, опустила в мягкие горячие объятия, окружила, укрывая от опасностей и невзгод. Вновь вернулось непрошенное: «Ох, и попадет же мне от мамы с папой», – и Маричка наконец разревелась горько-горько.

– Маричка! Маричка, милая, – запричитала мама. – Что случилось? Расскажи, что произошло?!

Сквозь толпу протиснулся встревоженный отец, сгреб детей в охапку, стиснул так, что косточки захрустели. Ванька лихо утер рукавом сопливый нос и сказал:

– Да всё в порядке, мам, это она от радости. Просто испугалась сильно!

От его взрослой рассудительности деревенские грянули хохотом, в котором явно чувствовалось облегчение. Ваньку хлопали по спине, ерошили его рыжие волосы. Все были добрые и радостные, Маричка ощущала это нутром гораздо сильнее, чем обычно, и это хорошо знакомое чувство, вдруг ставшее невыносимо ярким, новым, пугало ее. Оно подбиралось приливной волной, неторопливое и неизбежное и, как волна, несущее с собой всякий мусор. Обрывки чужих мыслей, эмоций, чувств – все то, что раньше Маричка ловила лишь случайно, – обострилось, стало четким и громким. Похожий на базарный гомон, шум этот влился в нее, грозя разорвать изнутри. Знакомая сила бурлила и плясала в Маричке, обустраивалась, выбрасывая лишнее. Первыми отказали ноги. Маричка повисла на отце, испуганно вцепившись руками в загорелую шею, а он и не понял, крепче прижал дочь к груди, все лицо исколол бородой. И никто, никто не увидел, как стремительно поблекли Маричкины голубые глаза.

* * *

В избе было пусто. Сыновья не ночевали дома вторую ночь подряд. Они всегда возвращались, а если задерживались, обязательно предупреждали. Вторую ночь она неподвижно сидит среди грязных шкур, кисло воняющих смертью и дерьмом. Ее дерьмом. Не надо быть ведьмой, чтобы понять – что-то очень нехорошее случилось с сыновьями. Страшное случилось.

В избе было холодно. Старший, Гошка, убегая, толкнул дверь, едва не сорвав с петель, и теперь та болталась, подталкиваемая ветром, но так и не закрылась. Хуже – не хватало сил, чтобы закрыть дверь самостоятельно. Поединок с упрямой девчонкой обошелся дорого.

В избе было темно. Впрочем, темнота ее никогда не пугала. Что тьма тому, кто давно стал ее частью? Пугало, что сил не хватало и на то, чтобы поднять спичку. И еще голод. Голод пугал до одури.

Жрать хотелось так, что кишки сворачивались в узел. Пес с ним, с ритуалом, не до вареных изысков сейчас. Рвануть бы зубами, как встарь, сырого мяса рвануть, чтобы кровь по подбородку, по голой груди, до самого паха, разжигая давно позабытое желание. Маленькая упрямая мышка, о, как было бы здорово погрузить зубы в ее теплое девичье тело! Но не до жиру. Тут бы обычная мышь мимо пробежала. Нужна кровь, нужна сила. Нужно отнять чью-то жизнь, чтобы однажды ночью черная треснувшая ступа повисла над домом маленькой мышки и неслышный зов выманил ее на улицу…

Что-то шевельнулось во мраке, неосторожно зашуршало мусором на крыльце. Ведьма обратилась в слух. Вот он, маленький ушастый комочек, замер на пороге, не смея войти в жилье человека. Голодная ведьма не видела, но чувствовала каждую шерстинку, каждый коготок, шевелящиеся усы.

ближе

Мышь соскочила с порога. На середине избы неуверенно застыла, подергивая носом. Что-то смущало ее, и она никак не могла понять – что.

ближе маленькая тварь еще ближе ближе ближе

Быстро семеня лапками, мышь добежала до кресла, спряталась за тем самым злополучным котелком. Быстрее, быстрее, маленькая жертва. Кровь придаст силы, вернет ясность мысли, усилит зов, а сильный зов привлечет новые жертвы…

выше ползи выше ползи ко мне в рот цепляйся за шкуры и ползи ко мне в рот

Мышь выглянула из-за котелка, огляделась… и принялась невозмутимо набивать рот кашей.

ближе сюда ближе тварь ближе ближе ближе лезь ко мне в рот нет нет нет же ЛЕЗЬ КО МНЕ В РОТ ЛЕЗЬ КО МНЕ В РОТ ЛЕЗЬ КО МНЕ В РОТ НЕТ НЕТ НЕТ

Белые глаза закрылись. Вот, значит, кем была ты, упрямая маленькая девчонка? Не жертва, а погибель… Одно легкое касание – и не осталось сил, чтобы призвать самое мелкое, самое беззащитное существо. Все выпила, все унесла молодая, здоровая, решительная. Оставалось лишь злорадствовать, что уж недолго ей быть молодой и здоровой, да только толку с того злорадства. Сил врать себе тоже больше не было. По морщинистым щекам покатились беззвучные крупные слезы.

Осмелевшая мышь ела засохшую кашу. Старая ведьма умирала. За многие версты отсюда, в другой избе, в другом мире, в немом крике рождалась новая ведьма.

Примечания

1

El momento de la verdad (исп.) – в испанской корриде – решающий момент поединка, когда становится понятно, победит матадор или бык.

2

Стихотворение Даны Сидерос использовано с разрешения автора.

Content

Олег Игоревич Кожин
Зверинец

Зверинец

Иней на лицах

Ледник

Вериярви

Сученыш

Узкая колея нашего детства

Человек-Крот

Сетевой

Граффити

Вольк

Родительский день

Момент истины

Все и даже больше

Памятка юного бродяжки

1

2

3

4

5

6

Лисья осень

Гуси-Лебеди

Примечания