Габриэль Витткоп

Мастерская подделок

Редактор: Дмитрий Волчек

Обложка: Алексей Кропин

Верстка: Дарья Громова

Руководство изданием: Дмитрий Боченков

В оформлении обложки использован рисунок Одилона Редона «Цветок зла», 1890

© Editions Gallimard, Paris, 2018

© Kolonna Publications, 2018

Предисловие Ж.-Б. Дель Амо

Творчество Габриэль Витткоп я открыл для себя в 2001 году благодаря издательству «Вертикаль», которое переиздало ее повесть «Некрофил», первоначально опубликованную в 1972 году Режин Дефорж. Помню, как был взволнован и потрясен красотой языка, явно сформированного литературой XVIII–XIX веков — от либертинского романа до декаданса, но при этом обладавшего особым голосом, не похожим ни на один другой, и с тех пор он повсюду меня преследует.

Габриэль Витткоп скончалась в 2002 году, и вообще-то о ней мало что известно. Есть интервью, в основном поздние, несколько легенд, которые не следует опровергать по той простой причине, что ей самой они бы наверняка понравились, биографические справки, где упоминается «интеллектуальный союз» с Юстусом Францем Витткопом, гомосексуалом, дезертировавшим из немецкой армии, с которым она познакомилась в оккупированном Париже, ее заключение в лагере Драней и последующие экспедиции в Азию в качестве ведущего репортера «Франкфуртер Альгеймайне Цайтунг». Наконец, редкие и ценные свидетельства тех, кто хорошо ее знал и тоже признавался, что жизнь Габриэль Витткоп овеяна ореолом тайны.

Наверное, для того чтобы понять, что это была за женщина, следует отважиться внимательно читать между строк, остерегаясь хитростей, ловушек и переодеваний. Словом, я бы посоветовал прочесть великолепную и ошеломительную книгу «Каждый день — падающее дерево», вышедшую посмертно, — воображаемый дневник Ипполиты, одного из вымышленных перевоплощений Габриэль Витткоп, которая считала этот текст «садком», откуда она черпала материал для своих книг. «Личность Ипполиты и впрямь трудно истолковать, и возможно даже, она вправе утверждать, что любые попытки анализа заранее обречены на провал», — пишет Витткоп. И дальше: «Стало быть, Ипполита настолько невероятна, что ее реальность могла бы стать сомнительной, если бы ее поступки, сочинения и рисунки обескураживающе не напоминали о ее земном пути». Это необходимо учитывать.

И вот впервые выходит в свет «Мастерская подделок» — книга, точное место которой в хронологии творчества Габриэль Витткоп трудно определить. Литературная пародия — устаревший, даже второстепенный жанр. «Пастиши и смеси» Марселя Пруста закономерно остаются в тени его «Поисков», и хотя мы помним о том, как Кено пародировал Джеймса Джойса и «новый роман» в «Палочках, цифрах и буквах», но, к примеру, литературные контрафакты Клода Мартина («Десять жемчужин культуры») канули в лету.

Существует большой соблазн увидеть в «Мастерской подделок» всего лишь риторический фарс и удивиться тому, что эта книга публикуется в наши дни. Но так мы проигнорировали бы талант и лукавство Габриэль Витткоп. Если для Пруста пародия была «литературной критикой в действии», то для нее это дань уважения, и Витткоп пытается «воспроизвести в сознании стиль авторов», которыми «восхищается».

Присваивая себе голоса этих писателей, она разыгрывает с их помощью мотивы и навязчивые идеи, которые проходят сквозь все ее творчество. В общем, неважно, насколько хорошо мы знакомы с авторами или книгами, которые Витткоп нравится пародировать. В первом же тексте, пародии на вольтеровского «Кандида», где рассказывается о страшном и пикантном путешествии персонажа по имени Старуха, которая отправляется в Рим, надеясь получить наследство после смерти дальнего родственника, опытный читатель попадает на хорошо знакомую территорию. Ничто так не радует Витткоп, как телесные и душевные страдания. Далее, внимая по очереди голосам Швоба и Казановы, мы следим за историей падения Дзанетты, певицы, обладающей сопрано сфумато «редкостной изысканности», которая влюбляется в Джакомо и, терзаемая ревностью, бросается в Сену, не оставляя после себя даже следов от туфелек.

У Лафонтена и Гофмана возникает гарпия — грозная богиня, полуженщина-полуптица, символ женственности и разрушения, которая беспрестанно появляется в текстах и коллажах Витткоп и которой она посвящает свой «Вечный альманах гарпий». А разве гипнотически соблазнительные создания, которые в «Приложении» к «Рукописи, найденной в Сарагосе», оказываются с наступлением темноты вампиршами-каннибалами и похотливыми трупами, или суккуб, приходящий у Алоизиюса Бертрана «высасывать костный мозг у спящих», не являются разновидностями той же полиморфной гарпии?

Мы не удивимся, встретив на этих страницах маркиза де Сада, которого Витткоп считала величайшим стилистом. Сама же она никогда не ходила в школу и была воспитана своим начитанным отцом в беспримесном духе Просвещения. Помимо восхитительного формального мастерства, Витткоп и Сада объединяет использование языка тела и трактовка вездесущей смерти сквозь призму чувственности, в беспрестанной игре света и тени, из которой рождается пылкое, голое желание.

У Роб-Грийе по улицам рыщет Джек-Потрошитель, чья история живо интересовала Витткоп, которая посвятила ей театральную пьесу, до сих пор не изданную, а дополнение к «Словарю Сатаны» Амброза Бирса — идеальный повод поязвить над материнством, детьми, моралью, любителями свинины и воздать хвалу пороку, лжи и самоубийству, напомнив тем самым, что, хотя эти пародии не всегда карикатурны, они все же проникнуты жестоким взглядом на вещи и жестоким юмором.

У Флобера мы встречаем «бедных рыбаков с загорелыми лицами, с глазами, вставленными, словно камни в оправу», и распятого евнуха, предсмертные вопли которого заглушаются криками альбатросов и гулким шумом моря, что напоминает о многочисленных агониях, которые разыгрывала Витткоп, включая пытку мисс Идалии Дабб, сожранной воронами на вершине разрушенной башни рейнского бурга в «Образцовой смерти».

В «Платье этого дня», великолепной вариации на тему «Поисков утраченного времени», описываются бесчисленные оттенки одного из платьев мадам Сван, прозрачных, словно «мутно-молочная устричная плоть». Их загадочность и двойственность присущи самой их владелице, ведь Габриэль Витткоп были досконально известны секреты, скрываемые или, наоборот, раскрываемые интимными тканями и бархатом. В дополнительных записях к «Дневнику» братьев Гонкуров она также упоминает «южноамериканскую художницу в отвратительном пунцовом платье, которое, впрочем, скрывает ее обвисшие телеса и которое сама она называет «китайской туникой». Как тут не вспомнить отрывок из книги «Каждый день — падающее дерево»: «Сегодня вечером, перечитывая «Дневник» братьев Гонкуров, Ипполита, сама себе брат, внезапно убеждается, насколько она способна походить на них в своем представлении о женщине. Она улыбается и задумчиво осушает бокал вина».

Можно до бесконечности перечислять зеркальные отражения и переклички между книгами Габриэль Витткоп и авторами, собранными в этом произведении. Тогда бы следовало сказать об «Опасных связях» и «Торговке детьми», возвышенном и жутком эпистолярном романе, где собраны письма Маргариты П., состоявшейся сводни, к Луизе Л., еще только стремящейся ею стать. Вспомнить уродов, прокаженных и дальние страны, «Смерть К.» и «Сон разума», альфонсов и сутенеров, «Азиатские тетради» и «Убийство по-венециански», явную слабость к преступлениям, утонченным ядам и секретам донжонов… Словом, «Мастерская подделок» не зря завершается дополнительной главой «Некрофила»! Все эти «подделки» проникнуты общим стремлением к истине, и у них множество потайных дверей, ведущих к радикальному и пламенному творчеству Габриэль Витткоп.

Жан-Батист Дель Амо

Предисловие автора

Представленные здесь пародии вовсе не карикатурны и призваны воспроизвести в сознании стиль авторов, которыми я восхищаюсь, надеясь, что каждый их них признал бы свое отцовство. Поэтому я употребляю определенные слова, а также некоторые необщепринятые и спорные их формы. Так, например, я пишу «сиделки» вместо «медсестры», потому что Гонкуры предпочитали это слово, которое к тому же встречается в их «Девке Элизе». Кроме того, вы обнаружите злоупотребление простым прошедшим временем, распространенное в произведениях Марселя Швоба, неоправданные прописные буквы у Шодерло де Лакло, прилагательное «слоновокостный», используемое Алоизиюсом Бертраном, тогда как точнее было бы, конечно, сказать «цвета слоновой кости», и пьемонтские «труфеля», которыми лакомится Казанова. В рискованном номере эквилибристики мне следовало найти нечто среднее между нежеланием быть всего лишь стразом, жульнически стремящимся подражать брильянту, и стремлением сохранить «ту крупицу лжи, что, возможно, делает произведение идеальным»[1].

Некоторые тексты предваряются цитатами из оригиналов, тогда как другие их лишены. В этом отношении я не следую никакому императиву, так как главное — вовсе не соблюдать жесткую схему, а проникнуться духом и словарем каждого трактуемого автора. Если я позволила себе присовокупить в конце сборника приложение к собственному «Некрофилу», то прошу читателя не усматривать в этом дерзости или нелепого самомнения с моей стороны. Я ни на секунду не посмела бы мериться силами с авторитетными писателями, которых пародирую, и настаиваю хотя бы на признании того, что у меня есть четкое представление о подлинных ценностях. Но речь здесь идет о развлечении, игре, которую я решила завершить простой демонстрацией своей способности писать и без опоры на авторов, несомненно, более великих, чем я.

Г. В.

Вольтер

Это вы хорошо сказали, —

отвечал Кандид, — но надо

возделывать наш сад.

Однажды, занимаясь пересадкой латука, они увидели, как к ним в огород зашла особа в дрянном широком плаще, но при этом с прической, словно у Великого Могола.

— Меня зовут Замор, и я письмоводитель у нотариуса, — сказал им незнакомец. — Новость, которую я вам доставил, наверняка вас обрадует. Один из моих друзей, проживающий в Риме, где он занимается тем же ремеслом, что и я, проявив чудеса изворотливости, сумел напасть на след вашей старухи, которая, как вам, возможно, известно, является дочерью папы римского и принцессы. От папы не приходится ждать ничего, кроме индульгенций да латунных медалек. Однако один римский придворный выбросил на лестницу кожуру от персика, и там как раз проходил маркиз Членноунылло, кузен старухи и родной племянник принцессы де Палестрины, который, наступив на эту персиковую кожуру, скатился на голове по мраморным ступеням, отчего впоследствии и скончался. Поскольку детей у него не было, его богатство достается старухе по причине родства.

— Это очень хорошо, — сказала старуха. — Мы сможем построить холодные оранжереи, чтобы посадить там немецкую краснокочанную капусту: она очень невкусная, но ее любой купит, потому что она отказывается здесь расти.

Замор объяснил во всех подробностях, пункт за пунктом, зарывшись носом в бумаги и бормоча сквозь зубы, что это можно будет сделать только после того, как старуха съездит в Рим, дабы самолично получить там наследство.

— Очень хочется вам верить, — сказал Кандид, — хотя мы и не поняли ни слова из ваших рассуждений.

— Это прекрасно, — возразил Замор, — законы, постановления, параграфы, кодексы, правила, акты и декреты нельзя было бы плодотворно применять, если бы они вдруг стали понятны. Их сила проистекает из их туманности.

Видя, что Замор не уступит, и полагая, что нет смысла пытаться нарушить порядок, не постигнув его секретов, старуха заверила, что тогда она, стало быть, поедет в Рим.

— Пусть вас хотя бы сопровождает Какамбо, — сказала ей Кунегунда. Но старуха отказалась, сославшись на то, что уже путешествовала из Рима в Алжир, из Алжира в Тунис, из Туниса в Триполи, из Триполи в Александрию, из Александрии в Смирну, из Смирны в Константинополь, из Константинополя в Азов, а из Азова в Москву, пересекла всю Россию, а затем, проехав Ригу, Росток, Висмар, Лейпциг, Кассель, Утрехт, Лейден и Гаагу, прибыла в Роттердам, откуда добралась до Лиссабона. Все это было еще до того, как она повстречала Кунегунду. К тому же старуха напомнила ей, что способна проскакать тридцать миль верхом в один присест, хотя у нее всего ползада, и взмолилась, чтобы ее опустили одну. Все неохотно согласились: они были очень привязаны к своей старухе.

Жизнь потекла так же, как и до ее отъезда, не считая того, что следующей зимой Пакета умерла от застарелого сифилиса и у Кунегунды прибавилось хлопот. Минуло два года. Друзья часто говорили о старухе, от которой не получали никаких вестей.

— Где же она? — вздыхал Кандид.

— Возможно, она стала королевой в какой-нибудь стране Эльдорадо, — отвечал Панглосс.

— Наверное, она умерла, — говорил Мартен.

Как-то вечером, гуляя по берегу Босфора, они увидели в порту судно из Ливорно, с которого сошла старуха. Поначалу они с трудом ее узнали, поскольку ее подбородок почти касался колен и она сильно осунулась за время разлуки. Все расцеловались и расплакались. По дороге на ферму старуха повела рассказ о своем путешествии.

— Едва наше судно отдалилось от берега, на котором я вас покинула, первое же зрелище, представшее моему взору, повергло меня в изумление. То был не кто иной, как барон, направлявшийся в Рим, после того как отцы его ордена выкупили его у левантинского хозяина. Поскольку у него не было ни гроша, я сжалилась и пригласила его поужинать. Известно ли вам, мой дорогой Кандид, что в конце трапезы барон спросил меня со всей возможной настойчивостью, не женились ли вы на своей сестре. Я отказалась отвечать, но он отгадал правду и поднял ужасный шум. Посему я разделила небольшую каюту с юной особой по имени Красотулька, назвавшейся дочерью торговца растительным маслом, который должен был присоединиться к ней в Генуе. Однажды, гуляя в отдаленной части судна и наслаждаясь ночной прохладой, я внезапно увидела мужчину, валявшегося на полу в лунном свете. Наклонившись, я узнала нашего иезуита с высунутым синим языком и черными пятнами на лице. В мгновение ока я убедилась, что теперь-то он умер по-настоящему. Я хотела кого-то позвать, как вдруг рядом со мной возникла Красотулька. «Не кричите, — сказала она. — Это я привела барона в то состояние, в коем вы его наблюдаете, напоив из пузырька, а остатки жидкости выплеснув в море. Он был человеком, которого я ненавидела больше всего на свете. Знайте же, я была любовницей молодого красильщика — прекрасного, как рассвет. Мы уже собирались пожениться, когда барон попытался отвратить его от любви, которую тот обязан был питать ко мне, и соблазнить собственными наклонностями».

«Его пристрастили к этому болгары, — отвечала я, — когда взяли замок Тундер-тен-тронк. Так что это не столько его вина, сколько его беда».

«Неважно, — продолжала Красотулька. — Болгары или отцы его ордена — всё едино. Однажды моего любовника нашли на дне глубокого ущелья, наполовину съеденного грифами. Я узнала, что барон злодейски убил его, рассердившись на то, что этот прелестный Феб пренебрег его благосклонностью. Я поклялась отомстить, и вот дело сделано. Мы не можем сбросить его в воду, иначе нас увидит впередсмотрящий. Поэтому постарайтесь сойти на берег, пока вас не обвинили в убийстве».

«Что? — воскликнула я. — Какое отношение я имею к мертвому иезуиту?»

«Намедни все видели, как вы ужинали в его обществе, а затем распалились и поссорились в конце трапезы. Поэтому нетрудно будет узнать, как вы познакомились с бароном, и сделать из этого надлежащие выводы. Ну а мне бояться нечего, ведь он сам так ловко замел следы своего преступления, что никто не сможет докопаться, какие у меня причины его убивать. Я могла бы просто промолчать, но, коль скоро вы внушаете мне уважение, то решила вас предупредить. Доверьтесь мне и сойдите с этого корабля, когда мы завтра бросим якорь на Мальте, дабы пополнить запасы воды. До тех пор барона еще не обнаружат, а вы сможете без труда скрыться. Господа мальтийские рыцари обычно предпочитают не вникать в неприятные дела и к тому же недолюбливают иезуитов».

Я поняла, что Красотулька права, и бесшумно покинула судно, как только мы прибыли в Ла-Валетту.

Тем временем друзья добрались до фермы и договорились не рассказывать Кунегунде об участи ее брата. После того как они откупорили несколько бутылок своего лучшего вина и Кунегунда подала на стол свои лучшие пироги, старуха продолжила рассказ:

— Пока я брела, погруженная в свои мысли, то едва не столкнулась с красивым, высоким и упитанным, хоть и очень грязно одетым мужчиной. Он учтиво спросил меня, что я делаю на Мальте. Я поведала ему свою историю. «Пойдемте со мной, — сказал Роже, ибо таково было его имя, — сперва мы поужинаем, а затем посмотрим, какой путь вам следует избрать». И он отвел меня во дворец, окруженный большим садом, после чего, оставив меня ненадолго одну, появился вновь — чистый, свежий и облаченный в самый элегантный костюм. «Я знаю вас совсем недолго, — сказал мне Роже, — но этого вполне достаточно, чтобы вам доверять. Вы никому не разболтаете, какой образ жизни я веду, ведь если бы топинамбусы, обитающие вон на том плато, об этом узнали, то плакало бы мое богатство».

Когда я изумилась тому, что он водит знакомство со столь далеким племенем, он исправил мою ошибку. «Мальтийские топинамбусы никак не связаны с бразильскими, хотя мы и называем их этим именем, где бы они ни родились — во Франции, в Германии, в Норвегии или в Голландии, — сказал Роже. — Они прибыли сюда, дабы избежать бремени законов и непосильного труда. Они живут на свежем воздухе, никогда не моются, питаются кореньями и украшают себя цветами по примеру дикарей. Они очень любят лакомиться жевательной травой, вызывающей сновидения, в которых они становятся теми, кем не являются, делают то, чего на самом деле не делают, и попадают туда, где их нет. Я одеваюсь так же, как они, дабы не утратить их доверия, ведь, хотя они и отказываются трудиться, но все же соглашаются продавать путешественникам глиняные статуэтки, которые якобы лепят своими руками. На самом же деле их изготавливала очень славная женщина, работавшая на меня. Недавно она умерла, но, увидев вас, я тотчас подумал, что вы могли бы ее заменить».

Роже отвел меня в комнату с керамической глиной и печью. Статуэтки были чрезвычайно непристойными. Они изображали всевозможные комбинации, порожденные людской изобретательностью с самого начала времен, а их, признаться, немало. «Вот образцы, — сказал Роже. — Учитывая ваш возраст, я буду платить полтарифа, из которого стану удерживать еще часть, так как вы иностранка».

У меня были формочки, хороший материал, хорошие инструменты, и, ненавидя праздность, я полюбила лепить фигурки. Роже платил очень мало, зато отличался чрезвычайно веселым нравом. «Я не такой грязный и лохматый, как топинамбусы, — говаривал он, — но предпочитаю обогащаться, заставляя работать других, нежели работать, не обогащаясь».

Конечно, я не купалась в роскоши, но жила в покое и не голодала. Окончив свои труды, я любила гулять в саду, отличавшемся большою красотой. Однажды вечером я встретила там женщину, которая мне сразу понравилась благородством черт и скромностью манер. «Меня зовут Флоринда, — сказала она, — и я замужем за смирниотом из Палермо, который продает Роже жевательную траву топинамбусов. Порою я сопровождаю мужа, когда он приезжает сюда по делам». Наша беседа продолжалась некоторое время, и я открыла во Флоринде целый кладезь доброты. С тех пор мы встречались с нею всякий раз, когда она приезжала на Мальту, и, чем больше я с нею общалась, тем сильнее крепла моя к ней привязанность.

Нередко я вспоминала всех вас и корила себя за то, что не писала вам. Единственное послание, которое я вам отправила, осталось без ответа, и сейчас я подозреваю, что Роже сохранил его у себя, опасаясь моего побега. Порою я думала и о наследстве своего кузена Членноунылло и размышляла над тем, не должна ли я все же покинуть Мальту. Этот вопрос разрешился сам собою. Мальтийские рыцари облагали фигурки Роже налогом. Неожиданно они сочли его недостаточно высоким, ведь защищать христианский мир от турок становилось все дороже, и, когда совет ордена решил удвоить взимавшуюся дотоле сумму, это довели до сведения Роже, который поднял громкий шум. Тогда мальтийские господа напомнили ему, сколь мерзкими и непристойными были фигурки. Роже отвечал, что такими они были всегда и никто не видел в этом ничего дурного. На что мальтийские господа возразили, что раньше внимательно их не рассматривали. Они не хотели уступать ни полушки. Роже наотрез отказался платить. Тогда, понимая, что больше ничего не получат, рыцари положили всему этому делу конец, просто изгнав Роже и топинамбусов вместе с их глиняными фигурками.

С небольшой суммой я покинула Мальту на борту трехпалубного судна, которое доставило меня в Мессину. Я сошла на землю, дабы немного осмотреть страну, ощутить твердую почву под ногами и найти судно, которое пожелает отвезти меня в Остию. Заметив весьма красивые плоды, я решила их купить и стала искать свою мошну. Но карман, в котором я держала деньги, оказался пуст! Я снова поискала под юбками, взглянула на землю. Ничего! У меня украли мои пекунии! Как вам описать мою тревогу? Тогда я вспомнила Флоринду и, питаясь подаянием, короткими переходами отправилась в Палермо. Я добралась туда полумертвая от голода и усталости, но милейшая Флоринда встретила меня с самыми трогательными изъявлениями дружеских чувств. Я осталась у нее на несколько месяцев, поскольку, будучи весьма несчастной со своим смирниотом, она находила утешение в моем обществе. Однажды, как будто взволнованная грустными предчувствиями, Флоринда, сняв с пальца перстень, украшенный великолепным изумрудом, попросила меня принять его в дар и вечно хранить в память о ней.

Смирниот имел от первого брака сына по имени Альзир. Тот был страстно влюблен во Флоринду и по сотне раз на дню со вздохами бросался к ее ногам. Однако же Флоринда была добродетельной женой, ибо страшно боялась своего смирниота. Однажды, когда Альзир, стоя на коленях перед Флориндой, умолял ее утолить его желания, смирниот неожиданно вошел к ней. Не успел он наброситься на Альзира, как тот вскочил и умчался с быстротою молнии. Разгневанный смирниот устремился ко Флоринде, выколол ей глаза, оттаскал за волосы, а потом задушил. Будь Флоринда виновна, ей бы наверняка достало хитрости и она бы не позволила застать себя врасплох. Впрочем, несмотря на свою невинность, она неизбежно была бы осуждена. «Так вот как обходятся с добродетелью», — подумала я, со всех ног убегая от сторожевых псов, которых смирниот пожелал на меня натравить. Добравшись до порта, вся растрепанная и запыхавшаяся, я укрылась в лавочке одного ломбардца. У меня не было ничего, кроме перстня с изумрудом, и хоть я поклялась Флоринде хранить его вечно, эта милейшая подруга, увы, не смогла пообещать, что я никогда не останусь без куска хлеба. Поэтому я скрепя сердце рассталась с драгоценностью, которая была мне так дорога. Ломбардец дал десятую долю ее стоимости, ибо это был очень честный ломбардец, но, поскольку изумруд имел большую цену, сумма все равно оказалась довольно приличной. Я взошла на борт судна, направлявшегося в Неаполь. Позднее я узнала, что смирниот так ловко выкрутился, что даже не предстал перед судом. Я также выяснила, что впоследствии он женился на особе, спавшей со всеми его лакеями, тогда как он сам этого не замечал. Ну а юный Альзир столь хорошо и столь быстро бегал, что добрался до самой Армении. Первая же особа, представшая его взору, оказалась весьма красивой девушкой. Он тут же влюбился и взял ее в жены. Она родила ему такое великое множество детей, что он вскоре разорился, ну а его жена с каждым днем становилась все уродливее.

На борту корабля оказался некто Сантолеоне, который был весьма занятным человеком. Как вы и сами хорошо знаете по нашей поездке из Кадиса в Буэнос-Айрес, на судне принято рассказывать истории, разгоняющие скуку. Видя, что я уже в летах, и предположив, что я повидала свет, Сантолеоне попросил рассказать о своей жизни. Я так и сделала, ничего не упустив, и он немало подивился тому, что я испытала столько превратностей судьбы, но равновесие моей философии не было при этом поколеблено. Больше всего он изумился, что после всех своих злоключений я не нажила себе ни оглоеда, ни сифилиса. «Это необычный недуг, — сказал он, — хотя, впрочем, не смертельный. Я нашел средство для его лечения — припарки из мандрагоры и одуванчика». Тогда я рассказала Сантолеоне о том, как наш Панглос потерял ухо и глаз, и он пообещал восстановить их в изначальном состоянии. Сантолеоне поведал, что открыл также способ окрашивания мрамора, пересек Неаполитанский залив в карете, задумал памфлет против франкмасонов и написал очерк о перуанских инках. Он нашел способ зажечь вечную лампочку при помощи электричества, изготовил бумагу, подобную той, что делают в Китае, непромокаемую ткань из шерсти и шелка, а также гипсовую массу, позволяющую ваять скульптуры — долговечные, словно камень. Он знал философию, каноническое право, математику, механику, гидростатику, перспективу, геральдику, географию, анатомию, искусство фортификации и даже знал немецкий. Но все это — пустяки по сравнению с его остроумием, и всего за пару дней я убедилась, что Сантолеоне — самый приятный человек на свете. Он умел рассказывать как никто другой, и я слушала его с таким удовольствием, которого не испытывала никогда в жизни. Даже юная принцесса Масса-Каррара, некогда казавшаяся мне столь блестящей, теперь выглядела в моих глазах грубой крестьянкой. Не стану от вас скрывать, что Сантолеоне тоже явно заинтересовался моей особой, несмотря на мой возраст, и не считал меня недостойной своих шуток. Когда наше судно плыло в открытом море вблизи Салерно, Сантолеоне неожиданно сказал: «Давайте поженимся, мадам, и все оставшиеся дни будем смеяться вдвоем, как смеялись давеча». Я ему разъяснила, что мне девяносто лет и у меня всего ползада. «Экая важность! — возразил он. — Законы запрещают нам брать в жены слишком молодых девушек, но они не предусмотрели ничего подобного в отношении древних старух. Неужели вы строже самих законов? Что же касается состояния вашей кормы, давайте забудем об этом. Я никогда не слышал, что для ведения остроумной беседы необходимы обе половинки зада. Мы изо дня в день встречаем людей с целым и невредимым задом, которые не становятся от этого ничуть умнее. Ну и, ежели подобное заверение будет вам приятным, обещаю, дорогая подруга, всегда смотреть на вас только в профиль и с вашей выгодной стороны». Наконец Сантолеоне удалось так хорошо меня убедить, что уже через час я согласилась связать с его судьбой остатки своей. Когда я рассказала ему о собственном желании повидаться с вами, чело его несколько омрачилось. Я подумала, что мне это показалось, ведь мы всегда спешим объяснить слабостью собственных чувств все, что противоречит желаниям нашей души. Мы решили добраться до Рима в экипаже, дабы сначала получить наследство моего кузена, а затем вернуться и поселиться в Неаполе, где у Сантолеоне был собственный дом. Коль скоро меня слегка утомили путешествия, я собиралась пригласить вас всех к себе на этот клочок неаполитанской земли, ну а Кандид мог бы затем избавиться от клочка земли константинопольской. Поскольку Сантолеоне рассказал, что открыл способ выращивать тыквы без косточек, артишоки без ботвы и крыжовник без шипов, я ожидала чудесного урожая от наших будущих культур. Словом, я была на седьмом небе от счастья.

Но, едва мы ступили на набережную Мерджеллина, рядом с нами остановилась карета. Из нее вышли два человека в черном, схватили моего дорогого Сантолеоне, заставили сесть в повозку и пустили лошадей крупной рысью. Я закричала, позвала на помощь. Ко мне подошел незнакомец и убедил не шуметь. «Карета, которую вы видели, принадлежит органам правосудия, — сказал он мне, — и ясно, как Божий день, что сию минуту ваш добрый друг направляется прямиком в темницу Палаццо Реале. Если я вправе высказать свое мнение, то советую вам молча удалиться».

Невзирая на эти речи, я помчалась в Палаццо Реале и велела передать начальнику полиции, каковой там именуется квестором, что дочь папы римского просит его аудиенции. Его превосходительство меня не принял, сославшись на то, что он и так постоянно выслушивает всевозможных дочерей папы римского. Тогда я велела сказать ему, что о приеме просит наследница римского маркиза. Его превосходительство тотчас велели меня впустить, предложили мне кресло, выслушали мою историю от начала до конца, а затем сказали:

«Мы издавна следим за этим Сантолеоне, арест которого так вас огорчает. Будучи последним отпрыском прославленного рода, он с юных лет предавался спагирическим искусствам[2], которые нисколько не увеличили его состояние, а напротив, довершили его разорение. Теперь у него остались лишь весьма обветшалый дом на задах Сан-Доменико-Маджоре, скверная восемнадцатилетняя кобыла да лакей, у которого он одалживает денег на ужин. Нельзя, впрочем, отрицать, что Сантолеоне обладает самым прекрасным кабинетом диковинок во всей Италии, а возможно, и в целом мире. В частности, он хранит коллекцию поистине замечательного рода: двадцать четыре женщины без плоти и костей, от которых осталась лишь окаменевшая венозно-артериальная система. Они весьма познавательны и красивы на вид, похожи на коралловые деревья. Беда в том, что Сантолеоне препарировал их сам, при помощи необъяснимых методов, секрет которых он, конечно же, скоро нам раскроет. Тем не менее было доказано, что особы, чьи мумии он изготовил, умерли не естественной смертью и, весьма вероятно, во время самой операции. В окружении Сантолеоне происходили странные исчезновения, подозрения против него постепенно накапливались, и доказательства принесли нам окончательную уверенность в его преступлениях. Можете не сомневаться, что, как только вы вступили бы в наследство, он бы весьма ловко превратил вас в мумию и, пополнив его кошелек, вы бы вскоре украсили его кабинет диковинок». Поскольку я объяснила его превосходительству, что в силу преклонного возраста не желаю надолго оставаться в Неаполе, он охотно выдал мне разрешение присутствовать на процессе Сантолеоне. Это оказалось выше моих душевных сил.

Я сняла комнату в весьма чистом доме, принадлежавшем изготовителю игральных карт, дабы отдохнуть там несколько дней. Первой же особой, которую я там встретила, оказалась Красотулька. Вспомнив попутно, как когда-то неожиданно встретила евнуха, певшего в часовне моей матери, я не слишком-то этому удивилась, ведь мы часто находим людей, которых и не чаяли больше никогда увидеть. Красотулька вышла замуж за изготовителя карт. Она вела хозяйство в большом доме и сдавала комнаты иноземцам. Красотулька была весьма любезна и осыпала меня ласками. На следующий день, собираясь выпить шоколад, который она принесла мне прямо в комнату, я нечаянно опрокинула его на скатерть, которая тут же съежилась и задубела, прожженная насквозь: разъело даже деревянную столешницу. Тогда я поняла все коварство Красотульки, и мне стало ясно, что, пусть она и забыла о своем красильщике, но все же хранила память о своем иезуите. Я положила пару монет подле кувшина для шоколада и ушла. «Среди людей, — подумала я, — все это обычное дело».

Поездка до Рима, которую я совершила в почтовой карете, была самой необычной в моей жизни, поскольку со мной ничего не случилось. Явившись к римскому нотариусу, адрес которого дал мне Замор, я потребовала свое наследство. Он принял меня весьма сухо и что-то промямлил, как обезьяна, из-за горы бумаг. В конце концов я поняла, что господин де Членноунылло завещал мне дворец и двадцать цехинов, из которых римский нотариус взял себе половину за труды. Я пошла посмотреть на свой дворец. У него не было ни стен, ни кровли, ни дверей, ни полов, ни каминов. Поскольку ветер продувал его насквозь, можно было сказать, что он весь состоял из окон, потому я оставила его крысам и летучим мышам, превратившим его в свое жилище. Затем я отправилась прямиком в порт Остии, где села на судно из Ливорно. Не стану вам описывать свою поездку до Константинополя. Она была довольно приятной, не считая того, что мы пережили два шторма, бунт экипажа и испытание протухшей водой, вызвавшей у меня понос, от которого я боялась помереть. Как видите, я избежала весьма немногих вещей — не послужила разве что пищей для каннибалов, хотя, впрочем, этого нельзя с уверенностью предсказать. Наконец я вернулась к вам и смею надеяться, что мои испытания завершены. Мне бы очень хотелось оставить вам большое наследство, но, поскольку состояние господина де Членноунылло — пустой звук, лучше об этом не вспоминать. Что же касается меня, в этом путешествии я не обрела ничего, помимо нового и более обширного представления о мире. Отныне я полагаю, что познала человека.

— Это прекрасно само по себе, — сказал Панглос, — и, коль скоро, согласно учению Аристотеля, всякое следствие естественно вытекает из своей причины, значит, ваши приключения входят в логическую цепочку и они бы никогда не выпали вам на долю, если бы презренный лакей не съел персик на римской лестнице, а маркиз де Членноунылло, проходя там и подскользнувшись на кожуре плода, не размозжил себе голову и нотариус Замор не уговорил вас поехать в Рим. Столь значительными бывают следствия причин, которые, на первый взгляд, могут показаться ничтожными.

— Лично я, — сказала старуха, — не смогу в полной мере воспользоваться своим недавно обретенным опытом, ибо чувствую, что вскоре вас покину и отправлюсь в путешествие, из которого так и не вернулся мой покойный отец.

Старуха говорила правду: не прошло и трех недель после ее возвращения, как, войдя к ней поутру, Кунегунда обнаружила ее в постели мертвой. Это чрезвычайно всех опечалило. Они похоронили старуху под кипарисом и, вспомнив, что она была дочерью папы римского, брат Жирофле спел ей прекрасную отходную, а Какамбо пожелал посеять на ее могиле цветы. Пока они возвращались на ферму, Кандид беспрестанно сетовал:

— Увы! Почему так судилось, что наша прекрасная подруга должна была умереть?

— Так судилось, — отвечал Панглос, — с тем чтобы естественный порядок вещей не был нарушен в самой своей сути. Старуха должна была умереть, поскольку она прожила жизнь, а за жизнью с необходимостью следует смерть.

— Я вас понимаю, — сказал Мартен. — Сколь веревку не вить, а концу быть. Вот только вы меня простите, но я не считаю хорошей историю, которая так плохо кончается.

Петроний

Sed prœter unum dipondium, quo

cicer lupinosque destinaveramus

mercari, nihil ad manum erat[3].

По крайней мере, у нас были кров, лампа и вино. Впрочем, кров был ненадежен, поскольку наш хозяин Косой упорно требовал причитающуюся плату.

— Ясное дело, — сказал я Аскилту, — вместо того чтобы напрасно суетиться, как мыши в ночном горшке, самое время найти какой-нибудь выход.

— Не вижу никакого.

— Я же сказал: какой-нибудь. Пораскинь мозгами. Разве ты не видел, как еще сегодня вечером Гитон плакал от страха при мысли о том, что нас могут выбросить на улицу? К счастью, у меня есть задумка, которая выведет нас из нищеты. Ты, конечно, знаешь Присциллу — ту, что красит волосы в красный цвет и каждый день проезжает мимо нас на носилках?

— Ты имеешь в виду ту шлюху, на которой каждый вечер скачут гладиаторы из Мамертинской тюрьмы?

— Ту самую.

— От ее дыхания заржавеет и золотая монета.

— Дыхания сверху или дыхания снизу? — сказал Гитон, хлопнув в ладоши, и с хохотом рухнул на кровать.

— Можешь надрывать себе живот, сколько влезет, братец, но я все же отыскал лазейку. На ней скачут не только гладиаторы — у нее на сковородке скачут еще и собственные деньжата. Она богачка!

— Довольно! — воскликнул Аскилт. — Если ради какой-то сотни фунтов золота нужно будет хотя бы просто вести льстивые речи у дверей, понадобится не меньше десяти мер сатириона и целая сотня шпанских мушек. Оставим же эту повинность гладиаторам. Ведь я свободный человек. К тому же человек — не вьючное животное, хоть мы и наблюдаем каждый день рабов в красных отметинах от бича и нагруженных ношей, превосходящей их собственный вес.

— Тише, тише… Речь совсем о другом. Надеюсь, ты помнишь Полия Квинта Фортиса — того добродетельного мужа, что лишил себя жизни на мартовские иды, узнав, что болен проказой? Управляющим его несметными богатствами был этот жирный боров Киннам, который жульнически обогащался на каждой вилле, каждом лесе, каждом судне, груженном сицилийским зерном, а несчастный об этом даже не подозревал.

— Добродетель — враг проницательности. Однако мы часто встречаем людей, ослепленных собственной глупостью, которая, впрочем, не делает их добродетельнее. Ну а Киннама я хорошо знаю. И мне даже известно, что у него щека еще горит[4].

— Ему хватило ума разбогатеть, но зато хватило глупости влюбиться в Присциллу и даже возжелать всерьез на ней жениться.

— Клянусь Геркулесом! Возможно ли это? Возжелать заплатить за то, чтобы стать рогоносцем!

— Тем не менее это так. И вот представь себе, если Киннам узнает, как весело проводит вечера госпожа Присцилла, — не думаешь ли ты, что она будет готова пожертвовать звонкой монетой, только бы он ни о чем не проведал? Для Присциллы он крупная рыба, поскольку еще богаче, нежели она.

— Хорошая мысль! — воскликнул Гитон. — Но только при наличии славной свиноматки[5].

— Доказательства? — спросил Аскилт.

— Я знаю нубийского ретиария, который готов их нам предоставить.

— Задаром?

— Скажешь еще! Что в наши дни дается даром? Я хочу сказать, если пообещать ему пару динаров. Обещанного три года ждут. Представь себе все это искусно записанным на табличке, которую этот толстый хряк Киннам обнаружит в своей одежде, когда пойдет в парильню сбрасывать жир.

— Что-то не нравится мне твой план, благородная задница с ушами. Если дело получит огласку и он подаст жалобу в суд, то нас немедля казнят как рабов и чужеземцев: крест или дикие звери.

— Крест… Дикие звери!.. Да ты всего на свете боишься… Всегда знал, что ты трусливее крольчихи.

— Ну-ка повтори!

В следующий миг мы уже стоим друг против друга, словно бойцовские петухи. Тогда Гитон, нежно обвив меня рукою, умоляет успокоиться. Аскилт, видя, что милый юноша предпочитает меня, приходит в еще большую ярость и бьет меня кулаком по лицу, отчего у меня сыплются искры из глаз. Дабы не остаться в долгу, я резко бью его головой в солнечное сплетение, так что он отлетает футов на десять. При падении он опрокидывает лампу. Масло разливается по постели, одеяло вспыхивает, дверь тотчас отворяется, и входит Косой. При виде такого разгрома он вопит, словно гарпия, пока Гитон, задрав кверху зад, пытается потушить пожар, а мы с криками толкаемся и хватаем друг друга в отблесках пламени. Наконец приходит хозяйский слуга, и ему удается загасить огонь, от которого почернел лишь матрац да уголок стула. Но Косой все еще пылает гневом. Он честит нас сутенерами, анастрофическими[6] подонками, сифилитичными недоносками и даже угрожает отправить за долги на рудники. Тогда Аскилт, знакомый со множеством трюков, придумывает…

* * *

Я еще не раз имел удовольствие лицезреть прекрасную Клавдию, которая в обществе своего прелестного маленького сына и раба лично отправлялась за покупками. Изредка мне доводилось также встречать Аскилта, и мы обменивались парой коротких фраз. После расставания наши ссоры мгновенно прекратились, и он смирился с утратой Гитона. Как и было условлено, мы старались избегать любого соперничества и набирали учеников в различных кварталах.

* * *

К счастью, вино замедляет шаги двух страшных старух, и мне удается оторваться от них, несмотря на стертые ноги и жгучую боль в горящих ляжках. Видя, что попал в тупик, я не нахожу ничего лучшего, кроме как устремиться во двор. Прижимаюсь к стене и тотчас замечаю, что Энотея и омерзительная Прозеленос потеряли мой след. Немного спустя, после того как я, отдышавшись, отваживаюсь выйти из тупика, из дома выходит мужчина и, заметив меня, говорит:

— Кто довел тебя до столь плачевного состояния? Не хочешь ли ты войти ко мне? Клянусь богами, тебя привела сюда сама фортуна, ибо я аптекарь и торговец пряностями.

Мы пересекаем двор, и я вхожу в дом. Я рассказываю ему всю свою историю, не забывая о проклятии Приапа и подстрекательствах Энотеи, после чего аптекарь качает головой и говорит:

— Если я могу говорить вопреки собственному интересу, то скажу тебе откровенно: никакие из моих снадобий и пряностей не помогут тебе в твоем состоянии, не говоря уж об иллюзорных ухищрениях мнимых жриц. По правде говоря, я вижу только одно средство — паломничество в Сатрикум, где по-прежнему находится древнее святилище божества. Возможно, его жрецы вымолят для тебя пощаду. Ну а пока поужинай и ложись спать. К завтрашнему дню ты окрепнешь и еще не поздно будет отправиться в путь.

Смазав мои раны бальзамом, добрый малый потчует меня жареной бараниной и молодыми бобами. Окорок, обильно приправленный чесноком и гарумом[7], был очень сочным, а бобы — нежными, как сердце юной девственницы. Семья состояла из чрезвычайно уродливой супруги и трех еще более уродливых сыновей. Они были настолько страшны, что с трудом можно было вообразить подобное уродство и даже возникал вопрос, как боги могли терпеть внешность настолько противную человеческому облику, что это уже становилось святотатством. Если мать казалась психически здоровой, пусть и весьма недалекой, трое мальчиков были совсем уж блаженными. Они жадно набивали себе животы, зарываясь мордой в тарелку, словно варвары, и порою крайне отвратительно хрюкали… Поскольку хозяину дома приходилось в одиночку поддерживать со мной беседу, я поспешил пораньше удалиться. Посреди ночи я неожиданно пробуждаюсь от глубокого сна и в свете маленькой лампы вижу лицо Горгоны, корчащее гримасу, которая должна означать улыбку. Это самый уродливый из трех сыновей, парень лет двадцати, если, конечно, возможно определить возраст подобного существа. Чудовище уже заносит надо мной руку и, готовясь к поединку, обнажает самый огромный член, который я когда-либо видел, не считая испанских мулов.

— Стой, адское исчадие!

Я резко отталкиваю страшилище, которое в тот же миг разражается слезами. Этого я меньше всего ожидал и потому оцепенел. Тем не менее чудовище, глотая сопли, бессвязно, путано и хаотично рассказывает о том, на какие страдания обрекает его уродство. Даже самые мерзкие шлюхи в борделях, даже старухи на берегах Тибра, обслуживающие своими беззубыми ртами несчастных моряков, не желают таких клиентов, как он. Будь он богат, он мог бы прикрыть им глаза серебряными монетами, но денег у него нет. Его плачевное положение побуждает меня дать добрый совет:

— Разве оба твоих брата не испытывают таких же страданий? Не думал ли ты, нечастный дуралей, что вы могли бы положить им конец, удовлетворяя друг друга все вместе? Рука руку моет, а зад твоих братьев, пожалуй, ничуть не ужаснее твоего. Ну так что же? Немедля покажи им пример. Втроем вы будете счастливы, и больше тебе не придется нарушать правила гостеприимства, досаждая незнакомцам.

Словно озарение нисходит на обиженного природой в потемках его слабоумия, и, все еще проливая слезы, но теперь уже от благодарности, он выходит из комнаты, унося с собой лампу. Я закутываюсь в одеяло и вновь засыпаю. Уже на следующий день я отправляюсь в Сатрикум, купив себе на оставшиеся деньги пару обуви. Во время этого долгого путешествия я буду жить, как придется, иными словами, нищенствовать, полагаясь на волю случая. Но, по крайней мере, я надеялся, что осчастливил троих несчастных. Не зря меня угощали бобами и жареной бараниной.

* * *

После того как охотники за наследством раскрыли нашу мошенническую комедию и мы были с позором изгнаны из Кротоны, мы оказались обречены на нищенские скитания и были вынуждены беспрестанно выдумывать новые способы выживания. Когда мы прибыли к вратам города Кумы, где хотели обратиться за советом к оракулу, Эвмолп умер от малярии. Я сумел сделать лишь скудное приношение из меда и вина. Да простит меня Орк! Ну а Гитон, мало-помалу обнаружив у себя влечение к женщинам, бросил меня незадолго до этого, предпочтя сирийскую танцовщицу, которая извивалась в цирке, как змея. А ведь я как раз недавно подарил неблагодарному братцу пару носков и канделябр, который, несмотря на помощь Меркурия, раздобыл с большим трудом. Наконец, после множества злоключений, весьма извилистыми путями вернулся я в Рим и насилу зарабатываю себе на хлеб уроками риторики. Как-то вечером, проходя мимо верстового столба, я сталкиваюсь лицом к лицу с Аскилтом в богатых одеждах.

— Клянусь Геркулесом! Что ты здесь делаешь?

— То же, что и ты, дорогая ушастая задница. Пойдем отпразднуем встречу.

Его чрезмерная жизнерадостность и приглашение указывают на то, что у него водятся деньги, ведь блеск сестерциев озаряет всё вокруг и лишь опасность залезть в долги отбрасывает тень. Вот мы уже разместились в таверне у Тибра перед блюдом с дымящейся требухой и рассказываем друг другу о своей жизни. Когда я заканчиваю свою историю, точнее, одну часть всех своих историй, наступает очередь Аскилта.

— Тебя удивляет, что я так элегантно одет? Я подцепил одного старика в отхожем месте Большого цирка. Вообрази — сенатора! Я так ему приглянулся, что он оставил меня у себя на весь год. Этого мне хватило, чтобы поправить здоровье и обновить гардероб. Старик был не таким уж противным, и служба не слишком меня утомляла, ведь спешу тебе сообщить, что несносный Приап обделил моего сенатора своими атрибутами.

— Ой, только не говори мне об этом мстительном божестве!

— Так или иначе, человек очень быстро привыкает к роскоши и хорошей жизни. Но все, что имеет начало, имеет и конец. Однажды, когда мой сенатор гостил на загородной вилле своих племянников, он заболел и через три дня помер. Эх! Ходят слухи, что врач видел его живот, сплошь покрытый черными пятнами. Возможно, это доказывает, что охотники за наследством живут не только в Кротоне. Бедный старик. Да будет он блажен! Он был славным малым, пусть и с весьма скромным достоинством.

— На что же ты теперь живешь?

— На деньги от лошади.

— Лошадь?

— На день рождения сенатор подарил мне великолепную македонскую рысачку, гнедую с вишневыми подпалинами и тремя белыми отметинами на ногах. Когда с ним стряслась беда, я продал ее офицеру, отправлявшемуся в Галлию. По хорошей цене, уверяю тебя! В последние дни, когда кобылка была еще моей, произошла зловещая встреча. Шел дождь. Когда я ехал по Аппиевой дороге, у некрополя мне помахала женщина с большими черными глазами и попросила отвезти ее домой. Я сжалился, видя, как она дрожит под одеждой, насквозь промокшей от дождя и обрисовывавшей ее формы. Я набросил ей на плечи свой красивый плащ из фризского сукна и, когда она сообщила адрес, посадил к себе сзади на лошадь. Нам было как раз по пути. Голос той женщины был странно глухим и как будто доносился сквозь три слоя шерсти. Дождь хлестал нещадно, но мы наконец добрались до ее жилища. Домик стоял в глубине большого сада, который пересекала прямая тропинка, отходившая от дороги. Я вижу, как женщина входит в дом, чтобы переодеться и вынести мне плащ. Я все жду и жду. Мы с кобылой уже почернели от дождя. Наконец я решаю пересечь сад и войти в домишко. Там была лишь одна комната — мастерская художника. Повсюду висели или стояли у стен сикоморы мужчин, женщин и детей[8], какие в наше время кладут на лица мумий или вешают на стены вилл. Художник был в комнате один. Поскольку он плохо говорит на нашем языке, то спрашивает меня по-гречески, не хочу ли я, чтобы он написал мой портрет. По его акценту я узнаю в нем уроженца Египта, точнее, той его области на левом берегу Нила, что славится своими портретами.

«Нет, — говорю — я хочу лишь увидеть женщину, которая к тебе вошла».

«Какая женщина?.. Нет здесь никакой женщины, и я живу один, даже без прислуги».

Тогда я показываю на один из сикоморов, где изображена женщина с большими черными глазами, да еще и в коралловом ожерелье, которого я на ней не заметил.

«Эта женщина».

«Эта женщина? Она была моей женой. Но она умерла десять лет назад».

«Клянусь Геркулесом! Это была она! Точно она!»

Вдруг я замечаю на полу свой плащ, насквозь мокрый от дождя. Я живо делаю над ним знак[9], а затем поднимаю его и молча ухожу.

— Ух ты! Ну… и где же он сейчас?

— По-прежнему у меня. Я надеваю его в непогоду. Но клянусь Геркулесом! Это была она, точно она! Почему бы Меркурию, уносящему души, словно факелы, не привести ее обратно? Раз уж мы так плохо видим при свете жизни, что мы можем знать о потемках смерти?

— Это уж точно.

— Ну, давай есть, пока требуха не остыла.

Жан де Лафонтен

ЧЕРЕПАХА И ГАРПИЯ, ПОТЕРЯВШАЯ СВОЕ ЗЕРКАЛО

По свету гарпия блуждала,

В кармане у нее лежало

Большое зеркало всегда:

Хрусталь — прозрачный, как вода.

И вот однажды так случилось,

Что гарпия с ним распростилась,

И воплями она с испуга

Вмиг огласила всю округу:

Грудь раздирала, волосы рвала,

Друзей подозревала и богов кляла.

Пришла к ней экономка — черепаха —

И начала перебирать со страха

Горшки, тарелки, вилки и бокалы:

На месте всё — лишь зеркало пропало!

В досаде гарпия тогда

Ей рассказала, в чем беда.

Служанка вежливо молчала

И только головой качала,

Затем гнусавым голоском,

Что как бы с древностью знаком

На дне старинного камина,

Хозяйке отвечала чинно:

«Постигло вас большое горе,

Утрата велика, не спорю,

Но вам ли, госпожа, саму себя не знать

И нужно ль о себе самой напоминать?

Понятно ведь: как у стервятника, у вас крыла

И, как у грифа, когти, шея же — черно-бела.

Зачем вам понапрасну свой же облик зреть?

Ведь с возрастом нам свойственно стареть,

И зеркало покажет без стыда

Старуху, что была когда-то молода!

Сто восемьдесят лет на свете я живу

И чаровницею давно уж не слыву:

Повыпали все зубы, череп облысел,

И если иней сединой власа одел,

То зеркалу, каким оно ни будь,

Уж никогда нам лета не вернуть.

Так хватит убиваться, слезы лить:

Тому, что миновало, впредь не быть,

А зеркало раскроет лишь подчас,

Как беспощадно время губит нас».

Так черепаха говорила,

Поскольку старость наделила

Спокойной мудростью ее,

Но молодое пламенно бытье:

Крамолы в этом, право, нет —

На том стоит весь свет.

Д. А. Ф. де Сад

СВЯЩЕННИК: …Вы наделяете сотворенное существо всемогуществом Творца и не замечаете, что те злополучные наклонности, что сбили вас с пути, являются лишь следствиями той развращенной натуры, которой вы приписываете всемогущество.

УМИРАЮЩИЙ: Предлагая нам в качестве выхода преступление, эта натура, которую ты называешь развращенной, позволяет нам избежать тех пагубных бредней, коих ты считаешь себя представителем.

СВЯЩЕННИК: Иными словами, сударь, она предлагает вам путь греха, если вы не противопоставляете ему силу благодати и достоинства Искупления.

УМИРАЮЩИЙ: Что за вздор? Разве ты не видишь, что так называемая жертва Христа, осужденного за нарушение римского порядка и внесение смуты в государственные дела, вовсе не покончила с несправедливостью, рабством и смертью, а, напротив, убеждает нас в своей бесполезности? Ты бы понял это без труда, если бы твое зрение не было помрачено неразумием.

СВЯЩЕННИК: Разум был дан человеку лишь для того, чтобы он мог восхищаться всемогуществом Божьим.

УМИРАЮЩИЙ: Цель его, безусловно, заключается не в этом, ведь если бы ты понаблюдал за животными внимательно и даже доброжелательно, то увидел бы, что они вовсе не лишены разума. Они пользуются им, дабы удовлетворять свои естественные наклонности, извлекая из этого максимальную выгоду. Ты думаешь, когда дрозд подлетает к ручью, он не знает, что должен тут же напиться, а не то он еще нескоро найдет другой ручей? Ты полагаешь, что лиса не чует ловушку и что ворона, видя, как люди готовят оружие, не усматривает в этом предвестия обильной поживы? Поверь мне, хотя разум этих бедных полевых зверей не может сравниться с нашим по силе и охвату, они хорошо умеют им пользоваться для того, чтобы обеспечить себе благоприятное будущее, тогда как твои богомольцы, напротив, строят собственное будущее, исходя из весьма туманных перспектив.

СВЯЩЕННИК: Как же вы объясните, сударь, что те особы, чье разумение нередко может сравниться с вашим, твердо верят в Бога, которого гордыня заставляет вас отрицать?

УМИРАЮЩИЙ: Хотя они полагают, что верят в него своим духом, на самом деле они верят в него лишь своей бедной смертной душой, напуганной тем небытием, что приведет к их окончательному уничтожению. Эта мысль оскорбляет их и претит им, потому они и прибегают к построениям, лишенным здравого смысла, и сказкам матушки Гусыни. Если бы я не подозревал, что древнегреческий ты знаешь еще хуже латыни, то посоветовал бы тебе почитать Эпикура. Хотя в своих дивных сочинениях он так и не набрался смелости открыто отрицать существование богов, тем не менее он подводит к этому выводу в своих силлогизмах о душе. Между прочим он учит нас, что, пока мы живы, смерти не существует, а как только наступает смерть, нас уже больше нет. Разве эта поистине утешительная мысль не способна прогнать все пустые страхи и утвердить нас в покое и атараксии, без которых счастье невозможно? Душа, рассудок и всё, что составляет наше нематериальное бытие, растворяются в небытии, тогда как наш несчастный труп послужит кормом для каких-нибудь личинок и насекомых, и лишь это можно, пожалуй, назвать жизнью вечной «по доверенности». Но, поскольку эти останки не заслуживают погребальных обрядов и прочих ребячеств, я желаю, чтобы моя могила была оставлена в запустении и предана забвению.

СВЯЩЕННИК: Если бы наше общество не опиралось на то, что вы богохульным тоном назвали «ребячествами» и если бы человек не ощущал поддержку обрядов, связанных с божественной благодатью, как бы он мог упражняться в добродетели?

УМИРАЮЩИЙ: Мы должны упражняться в ней только в том случае, если наши наклонности и желания нас к этому склоняют, что бывает весьма редко. Отчего и почему человек должен быть более добродетельным, нежели дикие твари, разрывающие друг друга на части?

СВЯЩЕННИК: Увы, свет веры не озарил вас, и ваша грешная душа, умершая для благодати, блуждает во тьме софизмов.

УМИРАЮЩИЙ: Умершая? Не ты ли без конца твердишь, что она бессмертна? Ты и сам не знаешь, что говоришь. Давеча ты твердил о свете, который невозможно вернуть слепым. Так вот, друг мой, эту максиму я могу применить и к твоей собственной слепоте. Я бы предпочел, чтобы ты рассуждал честнее, но хорошо понимаю, что ты безнадежен. Вместо того чтобы мыслить, не кривя душой, ты блуждаешь в безвыходных схоластических лабиринтах. Откуда бы ни проистекала твоя вера, здравый смысл причудливо спотыкается на каждом шагу, тем самым унижая достоинство мыслящего существа. Начиная с самых истоков, история грехопадения оскорбляет разум, ибо, как я тебе говорил, раз уж твой бог всеведущ и ему известны все тайны грядущего, он вполне мог бы создать вселенную, из которой устранил бы всякую возможность зла и греха. Не свидетельствует ли сама идея подобной возможности, если только она когда-нибудь возникала у какого-либо божества, о неслыханной извращенности и безграничной злобе? Ты хорошо понимаешь, друг мой, что разум предлагает всего два варианта. Либо божество, не обладающее верховной властью ни над законами естества, ни над характером человека, весьма далеко от всемогущества, либо всемогущее божество глубоко погрязло во зле. Стало быть, либо слабак, либо злодей. Однако ни тот ни другой образ не соответствует образу бога, существование которого ты всячески пытаешься доказать. Достаточно было создать счастливого и доброго человека, иными словами, человека, пребывающего в гармонии с естеством — пусть несовершенным, поскольку это невозможно, но, быть может, более милосердным, чем то, которое нам знакомо. Твой бог вовсе не создавал человека — напротив, человек сам придумал бога, наделив его мыслями и чувствами сельского педанта.

СВЯЩЕННИК: Вы забываете, сударь, о вмешательстве Сатаны, ибо вся вина лежит как раз на нем.

УМИРАЮЩИЙ: Ты вынуждаешь меня сотню раз повторять одно и то же. Разве твой всемогущий, наперед зная о том, как все обернется, не мог создать Сатану сам? Или, вместо того чтобы низвергать его в адские бездны, покончить с ним в самом начале? Твой бог отнюдь не деликатничал, покрывая человечество волнами потопа, когда был не в духе и мир ему разонравился. Ты видел когда-нибудь, как мальчуган в приступе ярости разбивает свою игрушку? Именно так и обстояли дела, если бы мы могли доверять тем писаниям, подлинность которых ты защищаешь. На самом же деле сильные дожди, вызванные сгущением и последующим выпадением вод, затопили Землю, нанеся при этом такой огромный ущерб, что это навсегда запечатлелось в памяти людской. Выходит, твой бог вовсе не такой добряк, каким ты его описываешь.

СВЯЩЕННИК: Вы не признаете безграничного милосердия Бога, который ради нашего искупления послал на Землю собственного сына. Евангелие изобилует благодеяниями Господа, исцеляющего больных, воскрешающего мертвых, насыщающего толпы.

УМИРАЮЩИЙ: Разве не благоразумнее было бы для твоего всемогущего искоренить рабство, голод и смерть? Почему твой Христос исцелял больных, тогда как, раз уж все происходит исключительно по божественной воле, это он сам наслал на них болезни, да к тому же твоя религия превозносит страдание как наилучшее средство спасения? Славное достижение, нечего сказать! Хорошенько вывозиться в грязи, чтобы затем пришлось отмываться. Разрушать одной рукой то, что делает другая, — значит, не ведать, что творишь, как это демонстрируют нам идиоты и старики. Потому разум и не принимает идею христианского врача, отнимающего у больного заслугу страданий, посланных небесами. Китайские и индийские маги хотя бы не противоречат самим себе и не столь неразумны в собственной нелепости.

СВЯЩЕННИК: Христианский врач стремится исправить расстройства естества, испорченного первородным грехом.

УМИРАЮЩИЙ: Не ссылайся на естество, ведь ты глубоко ошибаешься насчет его сущности! Ему присуща возвышенная мощь, и, являясь собственной движущей силой, оно никогда не нуждалось в том, чтобы какой-то небесный лакей крутил его рукоятку. Оно состоит из атомов, которые встречаются, соединяются и разъединяются в пустоте вовсе не под влиянием какого-то божества, а согласно правилам, превосходящим наше разумение и чуждым всякой морали. Хотя оно может показаться нам диковатым, естество просто следует своим тайным законам, и если мы порой наблюдаем его кровожадность, зато оно лишено той жестокости, что отличает человека.

СВЯЩЕННИК: Науки, к которым вы прибегаете за поддержкой, сударь, уверенно приближаются ныне к опровержению того, о чем вы говорите.

УМИРАЮЩИЙ: Науки развиваются таким образом, что нечто, кажущееся хорошим сегодня, может перестать быть таковым завтра. Как некогда была эпоха Птолемея, так ныне наступила эпоха Коперника, который, скорее всего, окажется прав, ведь здравый смысл и способность правильного суждения сохраняются сквозь века и исчезнут лишь с гибелью свободного человека. Ты бы немного лучше ознакомился с благодеяниями здравого смысла и не предавался пустым фантазиям, если бы изучил сочинения господина Гольбаха и господина Ламетри, которые сообщают нам полезные и естественные истины. Вот книги, задуманные ради счастия человеческого, а не для того, чтобы запугивать химерами вроде тех, что предлагают религии. Вот уж воистину пагубная политика, состоящая в том, чтобы навести ужас на раба, дабы еще сильнее его закабалить. Если мы хотим заслужить имя человека, давайте следовать советам, диктуемым тем самым естеством, что вызывает у тебя отвращение. Поверь мне, друг мой, не существует никакой иной жизни, кроме той, какой мы живем, пусть даже для тебя она заключается в том, чтобы питаться объедками, пить прокисшее вино, а еться лишь в мечтах. Будь ты хотя бы магометанином, ты питал бы иллюзию, что восполнишь эти невзгоды в загробной жизни, исполненной утех, но ты уповаешь на то, что будешь слушать кошачьи концерты в компании омерзительных мучеников и девственниц, идеально подходящих разве лишь для каторжников. Но оставим эти разговоры, которые отнимают у меня скудный остаток времени.

СВЯЩЕННИК: Увы, сударь, я вижу, ваши мысли настолько глубоко укоренены в заблуждении, что одно лишь чудо могло бы вас от него отвратить. В надежде на это я каждый день буду обращаться к небу с мольбами.

УМИРАЮЩИЙ: Я уже подробно растолковал тебе, что думаю о чудесах, которые противоречат законам естества и потому не могут происходить ради кого бы то ни было. Я объяснил тебе, что они вызваны махинациями плутов и легковерностью дураков. Но ежели молитвы доставляют тебе удовольствие, тогда старательно их читай. Только попроси своего поставщика чудес, чтобы он поторопился, поскольку я чувствую, что скоро уйду навсегда. С тем чтобы после смерти вызывать ничуть не больше меланхолии, чем можно было наблюдать при моей жизни, я собираюсь покончить с нею тем безмятежным способом, что рекомендует господин Деланд[10]. Посему не тревожься о моих мыслях и моей грядущей участи, ибо душа моя достаточно тверда и готова без страха встретить собственное уничтожение, ну и, поскольку мозга после смерти больше нет, у меня не будет никакой возможности думать, равно как и наслаждаться или страдать.

Ален Роб-Грийе

Моментальный снимок

Ночь с двадцать девятого на тридцатое сентября. Площадь около семидесяти квадратных метров, от которой на восток и запад отходят две улочки, ведущие, в свою очередь, к более крупным дорогам. Четыре газовых фонаря, окруженные ореолами, озаряют углы площади зеленовато-белесым светом. Она огорожена совершенно глухими стенами из почерневшего кирпича, лишь в северо-восточном углу находится склад чая. Это шестиэтажное здание: по четыре небольших квадратных окна, сейчас уже темных, в каждом из этажей со второго по шестой, а в первом — три окна справа и дверь слева, если смотреть со стороны фасада. Щипец — в форме затупленного треугольника, посредине которого — полукруглый оконный проем, увенчанный массивным блоком. Первое от двери окно отбрасывает сквозь большое туманное стекло прямоугольник желтого света на жирную от влаги мостовую. В окне силуэт ночного сторожа, сидящего при керосинке за столом. На голове у него маленькая ермолка, профиль орлиный, спина сгорбленная. Возможно, он спит.

Ровно час. Из восточной улочки выходит констебль полиции Эдвард Уоткинс с порядковым номером 881 и пересекает площадь. Луч его фонарика явственно очерчивает каждый камень мостовой, заливая рассеянным светом низ брюк и скрипящие туфли. Полицейский бросает рассеянный взор на юго-западный угол площади, где не замечает ничего подозрительного, и уходит по западной улочке. Его туфли громко скрипят в тишине.

В юго-восточном углу площади, то есть по диагонали от склада, прислонилась к стене невысокая женщина. Свет фонаря старит ее, прокладывая глубокие тени вокруг глаз и на щеках. Жизнь ее явно потрепала. На голове — черная соломенная шляпка, украшенная бисером и лиловатыми лентами. В вырезе куртки из черного сукна, застегнутой на три большие медные пуговицы, с кроличьим воротником, протертым до самой шкуры, видна грязно-белая кофта. Куртка доходит до бедер, обтянутых выцветшим фартуком и темно-зеленой хлопчатобумажной юбкой с рисунком из желтых лилий и маргариток, из-под которой выглядывает альпаговая нижняя юбка. Она не прикрывает полностью ребристые коричневые чулки и старые мужские ботинки — черные, со шнуровкой и стоптанными каблуками. Под этими обносками угадывается тщедушное тело, истощенное бедностью, алкоголизмом и Брайтовой болезнью[11]. Груди свисают, точно пустые мешки, пониже дряблых ляжек торчат золотушные колени, живот ввалился почти до самого позвоночника. Женщина отбрасывает на кирпичную стену четкую тень, изобилующую буграми и ро́жками, которая бледнеет и вырастает, как только женщина отходит от газового фонаря. Четверть второго.

На юге площади вдоль стены семенит крыса. Женщина замечает ее и бьет в ладоши, одновременно шшшикая.

Ничего не меняется. Констебль полиции Эдвард Уоткинс, совершая обход каждую четверть часа, прибывает по восточной улочке, пересекает площадь и, не заметив ничего необычного, уходит по западной. Его туфли скрипят. Северо-западный газовый фонарь подсвечивает желтым пуговицы его мундира и значок на фуражке. Будь свет поярче, можно было бы увидеть, что у него рыжие волосы, лицо в красных прожилках и маленькие глазки. Двадцать минут второго. Мужчина, пришедший с Бернер-стрит по Коммершэл-роуд, движется по Элдгейту[12] не быстрым и не медленным, а нормальным шагом. Мужчина довольно высок, широкоплеч, черты лица, насколько можно рассмотреть, правильные, он упитан, и его рот частично скрывают длинные светлые усы. На нем расстегнутый черный сюртук весьма строгого покроя, под которым виден серый жилет, перечеркнутый толстой золотой цепочкой от часов. На широком шелковом галстуке кремового цвета блестит булавка — тоже золотая, в виде подковы. На голове — шапокляк, бросающий тень на его глаза. Обут мужчина в черные, лакированные, очень изящные ботинки. Одет он со вкусом, ценимым повсеместно, так же, как и его неизменная жизнерадостность. Вопреки обыкновению, сегодня вечером он без перчаток. В правой руке мужчина держит рыжеватую кожаную сумочку продолговатой формы, похожую на акушерский саквояж. Тень мужчины движется вслед за ним, то суживаясь, то расширяясь в зависимости от степени освещенности, поочередно бледнея и темнея, преломляясь о прямой угол на стыке тротуара со стеной и внезапно исчезая у мужчины под ногами.

Пол второго.

Констебль полиции Эдвард Уоткинс прибывает по восточной улочке. Он слышит, как женщина заунывно кашляет. Затем он поглядывает через плечо на освещенное окно склада и видит силуэт ночного сторожа. Всё спокойно. Полицейский отпихивает ногой бумажный пакет, принесенный ветром, не спеша приближается к западному краю площади и уходит. Стук его башмаков постепенно становится тише и смолкает. Час тридцать три минуты.

Мужчина, шагавший по Элдгейту, приходит по восточной улочке и быстро осматривается.

Женщина тотчас замечает его и выступает вперед, пытаясь натужно улыбнуться. На месте верхних резцов, некогда выбитых кулаком, зияют черные дыры.

Амброз Бирс

Дополнение к «Словарю Сатаны»

АКАДЕМИК: Несчастный, вооруженный шпагой, которою он не вправе воспользоваться, облаченный в нелепое одеяние, приобретенное за большие деньги, и вынужденный публично восхвалять тех, кого ненавидит больше всего на свете, а утешаться лишь лестью педантов.

АСИММЕТРИЯ: Геометрическая фантазия, которая в применении к лицу носит название косоглазия.

БАБКА: Старая дура, появляющаяся в сказках и на этикетках магазинного варенья.

БЕРЕМЕННОСТЬ: Катастрофа, влекущая за собой поздравления.

БОГАТСТВО: Привилегия, о которой тот, кто ею наслаждается, не должен ни в коем случае говорить, но которую ему ничто не мешает без конца демонстрировать.

ВЕРНОСТЬ: Упорство в заблуждении.

ГОМО САПИЕНС: Вид, весьма рассудительно описанный Джонатаном Свифтом под именем Йеху.

ГОРЕЧЬ: Чувство, испытываемое тем, кто уверен, что перестал ошибаться.

ГРУДЬ: Потенциальная подушечка для булавок.

ДЕД: Старый дурак, слишком подозрительный из-за своего чрезмерного либидо и потому не появляющийся на этикетках магазинного варенья.

ДЕНЬГИ: Ценность, источающая чудесный притягательный аромат, когда она недосягаема, но лишающаяся запаха, как только она становится доступной.

ДЖЕК-ПОТРОШИТЕЛЬ: Слишком скромный персонаж, блиставший разве что хирургической ловкостью да беспримерным упрямством.

В старом Лондоне скромненький житель

Знал, что пресса — для славы обитель.

Он развил все задатки

К удалению матки,

Став известен как Джек-Потрошитель[13].

ДОЛГ: Крайнее средство, к которому следует прибегать лишь с твердым намерением никогда его не возвращать.

ДРУГ: (См. Собака).

ЖАННА ДАРК: Особа, судьба которой была предрешена тем, что она родилась в 3000 метров к западу от Священной римской империи.

ЖИЗНЬ: Состояние, которому Шекспир дал идеальное определение в «Макбете» (Акт V, сцена 5), но из которого важно извлечь максимальную выгоду.

ЗАВЕЩАНИЕ: Фарс, приготовленный по образцу бомбы замедленного действия, написание которого доставляет огромное удовольствие автору.

ИДЕАЛИЗМ: Диковинная экзальтация, сопровождаемая нелепым гардеробом.

КАННИБАЛ: Традиционалист, приверженный устаревшим обычаям и враждебно настроенный ко всяким кулинарным новшествам.

Людоед как-то выехал в Кью,

И в толкучке, на радость свою,

Нашёл на закуску

Лопатку с огузком.

У соседа по поезду в Кью[14].

КУЛЬТУРА: Единственная вещь, которая, считаясь излишней роскошью, ценится при этом весьма дешево.

ЛИЦО: То, что не страшно потерять, если имеется запасное.

ЛОЖЬ: Корректировка неудовлетворительных фактов.

МАРАЗМ: Второе детство, вызывающее у близких стремление к убийству, которое почему-то не всегда проявляется во время детства первого.

МАТЬ: Приспособление, предшествовавшее размножению in vitro[15].

МЛАДЕНЕЦ: Аппарат для быстрой перегонки пищи в экскременты, работа которого сопровождается невыносимым шумом.

НАСЛЕДСТВО: Фата моргана, беспрестанно отсрочиваемая развитием медицины.

НЕКРОФИЛИЯ: Родная дочь археологии, которой повезло меньше, нежели матери.

Жил священник в округе Пантена,

Что для завтрака брал непременно

Мертвечины с хребта,

Но во время поста

Был доволен и горсточкой тлена[16].

НРАВСТВЕННОСТЬ: Черта характера, очень высоко ценимая в поведении других.

ПАМЯТЬ: Умственное качество, необходимое для доверия к регулярно повторяемой лжи.

ПОБЕДА: Триумф, следующий за подсчетом трупов, который празднуют, размахивая тряпками в воздухе.

ПОРОК: Удачное украшение недостатков.

ПРЕДУБЕЖДЕНИЕ: Разновидность слабоумия, наилучший пример которого можно наблюдать, когда кто-нибудь говорит, что не любит детей, хотя никогда их не ел.

ПУК: Неправильный и путаный способ выражения, свидетельствующий о недостатке воспитания.

РОГОНОСЕЦ: Мужчина, доставляющий удовольствие вопреки собственной воле.

РОДИНА: Возвышенное понятие, за которое платят цену, совершенно несопоставимую с качеством.

РОСКОШЬ: То, чем ни в коем случае не должны наслаждаться другие.

РУССКАЯ РУЛЕТКА: Лотерея для богатых.

САМОУБИЙСТВО: Ключ порядочного человека, способного уйти, когда пожелает.

СВИНЬЯ: Животное, дискредитированное своим сходством с человеком, но которое так же, как и он, считается съедобным в некоторых отсталых племенах.

СЕМЬЯ: Институт, величайшая ценность которого является производным его отсутствия.

СИРОТА: Привилегированная особа, с которой можно вступить в брак без чрезмерного риска.

СКУКА: Ощущение пустоты, возникающее у некоторых людей, когда они не причиняют никакого зла.

СЛЕПЕЦ: Оптимист.

СОБАКА: Друг, который не говорит о вас ничего дурного.

СОВЕСТЬ: Маленькое неудобство, которое терпят в обмен на удовольствие от того, что считают себя лучше других.

СОПРАНО: Дама, которая, несмотря на свое сходство с кувшином для масла, содержит в себе уксус.

СТАРИК: Человек, у которого истек срок годности.

СЫН, ДОЧЬ: Человек, отцом которого вы себя считаете.

ФЛЕЙТА: Инструмент, звуки которого, поднимаясь на предельную высоту, пробуждают то же восхищенное изумление, что вызывает восхождение на Эверест.

Городскому флейтисту Кротоны

Флейту дали из кости сушёной,

Чтоб знал об О'Харе,

Пропавшем в Сахаре

И пускающем жалобно стоны[17].

ФОНАРЬ: Осветительный прибор, чье сходство с мочевым пузырем способно легко привести к путанице.

ЦИНИЗМ: Состояние души, которое, являясь следствием человеческого опыта, делает жизнь сносной и даже порою приятной.

ЦИРК: Место, куда водят детей, чтобы показать, как падает акробат.

ШАНТАЖ: Коммерческая операция, связанная с более высоким риском, нежели прочие виды торговли, но приносящая больше барышей.

ЭКСГИБИЦИОНИСТ: Простак, считающий, что впервые раскрывает голую правду, которая и так всем известна.

На погосте близ города Ницца

Поп объеден грехами, как спица.

Он, хотя неказист,

Эксгибиционист —

Есть сироткам чему подивиться[18].

ЯД: Средство для ухода.

ЯЙЦО: Предмет, который откладывают тайком, поскольку он таит в себе грядущие опасности.

Пурпурный василиск в Парэ

С Марго столкнулся на дворе:

Потом гудел роддом —

Что делать им с яйцом?

А я его сварила на заре[19].

Гюстав Флобер

Вечером на майские календы, когда небо уже пламенело, жители Капреи увидели больших пурпурных птиц над Тирренским морем. То были паруса императорских галер, возвращавших Тиберия после краткого пребывания в Риме: весла трирем поднимались и опускались, словно крылья, а золотые орлы пылали на солнце. На берегу уже собрались писцы со своими котомками из козьей шкуры, отяжелевшими от табличек, зная, что хозяин, вечно обремененный трудами, завалит их работой. У подножия скал сгрудилась серая толпа, которую центурионы отпихивали плоскими сторонами своих мечей. То были бедные рыбаки с загорелыми лицами, с глазами, вставленными, словно камни в оправу, старики, скрюченные, будто виноградные лозы, землепашцы, согнувшиеся над нивой, а главное, пастухи, некоторые все еще красивые, и женщины с кожей землистого цвета, державшие у груди детей, тяжелых, точно готовые упасть плоды. Одежда у всех была темных и богатых оттенков, которые можно различить на прибрежной гальке, древесной коре и водорослях, с тонкими вкраплениями грязи, напоминавшими патину на старых стенах, прелую листву, лишайник, ползущий по скалистым склонам. Впрочем, кое-кто украсил цветами и кораллами темную козью шерсть, над которой красные колпаки мужчин и черные шевелюры женщин сверкали, подобно выпущенным в гневе струям крови и смолы. Все смотрели блуждающими от страха и желания взглядами: конюхи, носильщики, пажи с колыхавшимися на жаре страусовыми опахалами, авгуры, ожидавшие вместе со всем двором на понтонах, патриции на носилках с золотой бахромой, африканские жеребцы с инкрустированными седлами, вьючные мулы, выстроенные в бухте Трагара. С тех пор как триремы с оглушительным плеском бросили якоря в открытом море и их окружила бесчисленная флотилия, похожая на рой каких-то водяных насекомых, начались маневры, которые, казалось, не закончатся никогда. Грохот сундуков, мягкое шлепанье тюков, ритмичный стук ног по доскам заглушались хлопаньем парусов, скрипом вантов, возгласами экипажей и писком чаек, привлеченных объедками. Внезапно, когда закат зажег их металлические шлемы рыжими отблесками и позолотил чешуйки на их кирасах, глашатаи все разом подняли свои тубы, от дыханья которых затрепетали знамена. Окруженный офицерами в украшенных султанами шлемах, ликторами, судьями в тогах с пурпурной каймой и насупленными откупщиками в белых тогах, сам Тиберий почти незаметно сошел на берег. На минуту его профиль выделился на фоне моря: лоб и нос всё еще четко очерчены, а нижняя половина лица заплыла жиром, покрывавшим всё тело, начиная с подбородка. Однако ореховые глаза со змеиным разрезом были живыми и внимательными.

Гилас, первый секретарь императора, сидя верхом рядом с носилками, слушал речь старика. То был белокурый человечек, изрытый оспой, из-за дневной жары с его век стекали румяна. Тиберий выделил среди певцов этого грека, чей интеллект его изумил, хотя императора трудно было чем-либо удивить. Гилас, отпущенный на волю много лет назад, был единственным, кому Тиберий доверял, и потому должен был всегда присутствовать, когда императора брили, и не спускать глаз с руки брадобрея.

Кортеж извивался под звуки невероятного оркестра, в котором стрекот цикад перекрывал пронзительным треском бряцание оружия, отрывистые шаги людей и лошадей по камням. Подъем был трудным, дорога вела между виноградниками, рощицами и конюшнями, которые оглашались тяжеловесным ржанием. Горох сворачивал свои усики, куры удирали в заросли дикого овса на склонах, огородные тыквы приседали на своих нефритовых листьях, а свекла раскачивала на стеблях цвета слоновой кости огромными колышущимися опахалами. Затем, когда они поднялись наверх, появились пастушьи хижины между соснами и густым кустарником, заросли чабреца и мастикового дерева у подножия скал и голые плиты, с которых взлетали вороны. В вечернем свете движущиеся факелы обволакивали их розовой пеленой. Вдалеке угадывались гребни гор, крутые и пологие склоны, грубый, но величественный ландшафт, дикий и при этом мягкий.

Сам Август выбрал этот неприступный остров, который обеспечивал защиту от неожиданностей, и когда после его прибытия дуб, засохший, по преданию, много веков назад, вдруг снова зазеленел, император увидел в этом знамение богов. Обменяв у Неаполя Искью, более плодородную и известную своей теплой водой, на Капрею, Август начал строительство двенадцати вилл, которое завершил Тиберий. Во время рытья земли обнаружили бедренные кости мамонта и каменные топоры. Приняв их за останки великанов и оружие героев, Август сложил их в особом зале и часто приходил туда посидеть. Рассматривая эти реликвии, казавшиеся ему далекой звездной пылью, он задавался вопросом, в каких веках, под покровом каких загадочных эонов[20], возможно, затеряется то, что звалось ныне римской державой. У Тиберия заботы будут иными — тревожные мысли о том, какая судьба постигнет империю, если на трон взойдет Гай Калигула.

Когда стемнело, кортеж добрался до ярко освещенной Виллы Юпитера — чудища, раскинувшегося на скалах и сверкавшего звездами, спрута, что отбрасывал переливающиеся золотисто-розовые отблески на мраморные колонны. Вечерний бриз слабо покачивал шелковые стяги, а земля была усыпана пурпурными розами, уже увядающими от зноя. Тиберий жестом раздвинул эфебов в длинных азиатских плащах и мальчиков в складчатых юбках, которые, танцуя и напевая пронзительными голосами, вышли ему навстречу. Он устал, кровь часто стучала в ушах, и когда насморк донимал его своими выделениями, рядом должен был стоять раб с корзиной, постепенно наполнявшейся льняными квадратиками. Дух оставался бодрым, но тело предавало. Редкие дни, проведенные на Мизенском мысу, у полководца Лукулла, с которым он любил беседовать о военном искусстве, были той единственной передышкой, что порой позволял себе император. Спутниками возраста становились нехватка и неповоротливость, поражения и обязанности. Тиберий должен был устроить пир по случаю своего возвращения, но, экономя силы, не испытывал к этому желания.

Когда после бани его помассировали с кедровым маслом и натерли гальбаном от судорог, он остался сидеть полулежа, опустив невидящий взор на свои тяжеловесные ноги — цвета сала, как у статуй. Синеватые четки, узловатые веревки водорослей разбегались под кожей, лиловевшей на одутловатых лодыжках, и эта плоть, испещренная пятнами застоявшейся крови, напоминала скверное мясо, которое субурские мясники продавали в Риме беднякам вкупе с внутренностями.

Среди ночи императору померещилось, будто к нему пробрался враг, намеревавшийся его убить, но это оказалась лишь гора его живота. Когда он подал голос на заре, ему принесли серебряную вазу и алый таз для омовения, но, тяжело опираясь на плечо раба, Тиберий еще долго ждал, пока смог наконец помочиться. Небо уже окрасилось чистой белизной, предвещавшей жару, и дрозд стал перекатывать свои хрустальные жемчужины, а Тиберий так и не смог сомкнуть глаз. Ему хотелось еще немного отдохнуть, но тяжелые пары амбры и сандала извещали о том, что все уже готовились к его подъему.

Позавтракав супом, заливным из перепелок и кубком фалернского, император ушел в свой кабинет. То была комната средних размеров, единственное окно которой выходило на море, а стены были расписаны архитектурными перспективами, под объемными изображениями фруктов на фризах. Мозаика с лебедями и дельфинами исчезала под грудой писем на столе. Отстегнув цингулум[21], инкрустированный горным хрусталем и слоновой костью и скреплявший его шелковую тунику, Тиберий принялся писать, пожевывая гвоздику. У него болели зубы, но он отказывался от опия, боясь ослабления своих способностей, поставленных на службу империи. Как много он успел сделать! В юности, сражаясь в Цизальпинской Галлии, подавил восстание на германском севере и, оставшись там после победы Вара, установил римское владычество. Он покорил Иллирию, вплоть до 23 года правил без всякого насилия, твердо защищал трон от власти сенаторов, боролся с продажностью откупщиков, сократил подати, укрепил безопасность государства и проводил умеренную политику. Усмиренные провинции процветали, народ никогда не страдал под игом Тиберия, и только знать испытывала на себе суровость его деспотии. Доходившие до него оскорбительные памфлеты и гнусные сатиры он встречал лишь пожатием плеч. Хоть Тиберий и заботился о римской дисциплине, он стремился, однако, к свободе — по крайней мере, к некоторой свободе, когда писал, что в свободном государстве язык и ум тоже должны быть свободными[22]. Желчный и подозрительный, он был все же самым великим монархом, которого когда-либо знали сыновья волчицы.

Он провел рукой по глазам, которые раздражал дым от благовоний, прогоняющих комаров. Его беспокоили дела на Востоке, и хотя он и сам был не лишен лукавства, эти запутанные политические интриги оставались чуждыми его римскому прагматизму. Особенно Иудея вызывала удивление и гнев, поскольку он чувствовал в еврейском народе что-то неустранимое и вечное, чему не мог придумать названия. Нельзя было править людьми, которым, если их охватывала какая-нибудь мысль, нравилось докапываться до самой сути и внезапно, словно для развлечения, развивать ее до хитроумной противоположности, чтобы тем самым испытать ее ценность. У них часто водилось золото, из которого они изготавливали сосуды для храма, жезлы, куда они складывали свернутые пергамены, или тяжелые украшения, звеневшие на шеях их женщин, даже когда те ухаживали за скотиной. У них вечно назревал какой-нибудь мятеж. Лишь непрерывные распри между племенами, кланами и сектами не позволяли поднять всеобщее восстание, и Понтий Пилат, недавно умерший в Лугдунуме, хорошо это понимал. Император вздохнул. Опасаясь израильских старцев, изрыгавших проклятия в дюнах, и страшных зеленоглазых гадалок, у которых из-под разорванных платьев разило верблюдицами, в глубине души Тиберий боялся, что этот народ был еще более великим, нежели его собственный.

Вошел Гилас, прикрывая полой своего одеяния левую щеку. Он был бледен, поскольку знал, что Тиберий придавал больше значения не самим фактам, а новостям, которые ему доставляли, и что от дурных вестей кровь мгновенно приливала к его к лицу.

— Да помогут нам боги, Цезарь. Сеян развратил финикийского евнуха, приставленного к нему, и тот теперь не следит за ним, а помогает ему расшифровывать код маяков, принцип которого, похоже, раскрыл.

Тиберий с такой силой обрушил на мрамор свой кулак, что тот даже посинел. Внезапно старик сказал, задумчиво сощурившись:

— Откуда ты это знаешь?

— Я приказал одному из своих людей следить за шпионом.

— Он грек, как и ты?

— Человек с Самоса.

Заметив в ореховых глазах хищный огонек, порою там загоравшийся, Гилас отвернул свой лазурный взор.

— Его мать — из Фессалии, где ей подобные заставляют луну плясать на траве и знакомы с силой растений…

Лицо старика на миг прояснилось: значит, теперь Сеян сам испытает те же муки, которым при пособничестве Ливиллы подверг Друза. Но, задумавшись над тем, почему они до сих пор не перешли к действиям, Тиберий снова помрачнел: почему это дело давным-давно не решено? Они не колебались, когда после одной-единственной фразы, переданной вольноотпущенником Евтихием, который правил колесницей, Агриппе пришлось осушить кубок. Ведь, зная о том, что Сеян стремится взойти на трон, не следовало забывать об угрозе государственного переворота. Насквозь продажный и всемогущий префект охраны в Риме и любовник Ливиллы разграбил Сицилию, нагромоздив столько преступлений, что дискредитировал правление Тиберия. Теперь он находился на своей соррентской вилле, и, проплывая мимо по морю, можно было увидеть вдоль ее террас мраморных богов, жестикулировавших на фоне неба.

— Мы должны немедленно действовать. Ты меня понял?.. Однако из осторожности нужно ввести новый код. Он должен быть готов через неделю.

— Я уже подумал об этом, Цезарь. Пифагор тоже был с Самоса. Код будет состоять не из знаков или слов, а из сочетания чисел, которые, отвечая гармонии космоса, отразятся на процветании империи.

Тиберий в очередной раз восхитился пониманием Гиласа.

— Давай пройдемся по галерее, где нас сможет услышать лишь ветер. Врачи советуют мне каждый день понемногу ходить — пренеприятное занятие.

Засунув опухшие ноги в сандалии, вышитые Жемчугом, которые он снял под столом, Тиберий сказал:

— Цезарь правит империей, но годы правят Тиберием.

Когда они дошли до полукруглой галереи, возвышавшейся над крутым утесом, Тиберий спросил, где находится финикиец.

— Он прибывает завтра, якобы для того, чтобы доставить нам сведения, а на самом деле собирается еще зорче за нами шпионить.

— Схватить его, как только сойдет на берег.

Император считал злодеяние настолько чудовищным, что оно заслуживало не такой скорой смерти, как сбрасывание в пропасть, применявшееся на Капрее, и потому решил, что финикийский евнух будет распят.

Крест воздвигли на том самом месте, где, по преданию, впервые высадились греки, которые и назвали его Трагос, потому что первым увидели там козла. Оно располагалось напротив трех скал, в которых народ различал сирен и по-прежнему тайком поклонялся им, невзирая на власть Рима.

Вопли евнуха, громче львиного рыка, заглушали крики альбатросов и гулкий шум моря. Всю ночь и весь день ничего другого не было слышно, пока его светло-коричневое тело, почерневшее от запекшейся крови, содрогалось на деревянном кресте. Никто не пришел на него взглянуть или потребовать его, после того как он испустил дух. Но когда центурионы нашли у подножия креста орлана, уже покрытого мухами, с крыльями, раскинутыми, подобно большим рукам, то увидели в этом знамение.

Марсель Пруст

Платье этого дня

Казалось бы, не следуя ни устаревшей моде, ни той новой «линии», что изменяла или даже воссоздавала фигуру Одетты Сван, платье этого дня наделяло ее конституцией, неожиданной, словно вторжение, можно сказать, свободной от всякого влияния и всяких рекомендаций. Ни время дня, ни свет, как, впрочем, и настроение или чувства Одетты, если только она показывала их на лице либо отрепетированными жестами, не считая косого взгляда или того легкого движения запястьем, которое она порой себе позволяла, ускользая из-под контроля за всяким непроизвольным выражением, не мешали платью этого дня быть самим собой. Подобно загадке, оно было чистым противоречием и примешивало к нашему изумлению боль нехватки, все же смягчаемую удовольствием от любопытства. Каждое движение Одетты возобновляло ребус, накладывая лицевую сторону табачной вуали на изнанку персикового платка, так что в мягком полумраке тот обретал ложную глубину сепии, которая изредка принимала тонкие оттенки фруктового сада, тронутого морозом. Наложение тревожило своей переменчивостью, и замешательство быстро переходило в беспокойство перед этой мадерой, смешанной с индийской розой и таинственными древесными оттенками, которые обретают заросли кустарника уже холодной, но еще пронизанной светом осенью, напоминая ту двусмысленную и загадочную улыбку, что порой появлялась у мадам Сван. Платье этого дня не оставляло в покое, так что приходилось без конца возвращаться к тому или иному впечатлению, суждению, цвету, идее, поскольку, стоило увидеть в нем какую-нибудь растительную жизнь, как оно вдруг становилось океаном, коричневый и розовый переходили в темно-зеленый, с тем темным богатством мутных луж, оставляемых на песчаных берегах отливом, где дрожат столь неясные силуэты, что непонятно, водоросли это или какие-то позабытые твари. Тогда исчезала прозрачность, мутно-молочная, словно устричная плоть, ткань как будто скрывала сине-зеленые водовороты, после чего, став внезапно просвечивающей и разоблачающей, обнажала движение ноги, изгиб бедра. Можно было задаться вопросом, как Одетте удавалось терпеливо выносить беспрерывную революцию, если бы равнодушный взгляд, который, перемещаясь с медлительностью облаков, едва задевал поверхность предметов, не был им столь же чужд, как и она сама была безучастна к этому независимому и самостоятельному платью, которое словно бы ее игнорировало. Ведь если платье этого дня проявляло в своем подражании некоторую осторожность, то подстерегало оно уж точно не мадам Сван, пока, являясь одновременно охотником и ловушкой, устраивало для всего, что не было телом, которое оно облачало, засаду, угрожавшую любому из нас, так что страх соединялся с восторгом, испытываемым перед каким-нибудь великолепным хищником, лишь только вуаль накладывалась на платок. Животное, растительное и морское, платье этого дня было бесконечно двойственной, ожившей туникой Юпитера или, возможно, текучим шарфом Фетиды, и потому мадам Сван была почти безликим, тусклым человеческим образом, вроде тех, что исчезают в переплетениях лиан, украшающих в наши дни деревянные рамы. И, подобно этим каскадам лиан, платье ниспадало на Одетте, мягко опускаясь на очень худые стопы, которые чересчур выгибались, обнажая четкие прожилки плюсны, наполовину прикрытой большими квадратными пряжками туфель. То была стальная пряжка с пирамидальными кончиками, отражавшими свет, подобно зеркальным граням, которая, размещаясь на подъеме ноги, тем не менее доставала до самой союзки туфли-лодочки из красновато-коричневой кожи с бронзово-пурпурным отливом. Пятка выгибалась с неожиданной избыточностью, чтобы затем отступить к линии, прогибающейся наподобие мулов в стиле рококо, после чего, словно раскаявшись, резко возвращалась обратно, искривляясь назад, и наконец касалась пола, а весь ее силуэт в целом имел форму вопросительного знака, слишком полно отвечавшего на тревожившие нас туманные вопросы. Вряд ли Сван об этом догадывался, если только, глубоко увязнув в озерах этого туалета, не пытался спастись от его чар. В этот день он казался безучастным, стройным, мрачным, почти унылым и, стоя перед пепельно-белым небом в оконном стекле, напоминал одинокий кипарис. В гостиной, гудевшей от тишины, мы пребывали в плену ожидания, неспособные даже предвидеть его характер, пока тревога, хватая нас за горло, мешала надолго останавливать взгляд.

Альфред Жарри

Остров Парадоксон

Обмазав подзорную трубу и секстан кобальтом, смешанным с клеем, и ощупав их сначала с лицевой стороны, а затем с изнанки, доктор Фаустролль взял курс на точку 36°08" с. ш., 53°12" в. д., в особенности рекомендованную благодаря частоте кораблекрушений. К несчастью, не успели мы прилежно пережить хотя бы одно из них, как пристали к острову, покрытому бескрайними лесами древесноопилочных деревьев. Едва мы ступили на сушу, к нам с улыбкой бросился туземец. Это был человек среднего роста, как и доктор Фаустролль, и с таким же, как у него, золотисто-желтым лицом, что соответствовало форме его головы, похожей на тыкву. Крошечное личико, расположенное строго по центру этого шара, почти целиком закрывали очки, за которыми блестели две бесконечно похотливые точки, а рот был растянут в смехе какаду. Туземец был исполнен достоинства, а ноги его были втиснуты в вязаные младенческие башмачки горчичного цвета. Наличие третьей руки позволяло этому интересному персонажу без конца размахивать всеми тремя.

— Наш остров называется Парадоксон, и мы весьма рады вашему приезду, так что вам придется сразу же отсюда убраться. Страна славится своими чудищами…

Тут доктор Фаустролль перебил его с изысканной твердостью:

— К сожалению, у нас есть только Горбозад[23], который даже не заслуживает имени чудища…

— Ах, ах, — сказал Горбозад.

— Поэтому, — продолжил доктор Фаустролль, — мы хотели бы без спешки изучить вашу местную продукцию. Есть ли у вас гермафродиты, за которых очень хорошо платят в Риме? Есть ли у вас крылатые быки из Хорсабада? Шумерская рыба-коза? Индийский Гандхарва с орлиными лапами, умеющий играть на лютне? Есть ли у вас чудища из Талмуда: Маай, закрывающий брюхом горизонт, Гааль, то бишь мерзость, Фасфа с отвратительно крошечной пастью, Сильфаад, или «Тень ужаса», великий морской Нахшон, питающийся исключительно кровью? Или вы больше специализируетесь на древнегреческих чудищах, как например, кентавр, пускающий стрелы, трехглазый Триоп, изворотливый Эликон, который при необходимости может служить штопором, Онохелида с ослиной мордой, Гнатон, полностью состоящий из челюстей, томный Катоблепас, живущий у источника Нигрис, мохноногий Дазипод, ужасная Амфисбена, которую солдаты Катона повстречали в пустыне, Гидромегалокефалическое дитя консьержки (в этом нет никакого оскорбительного намека)? Есть ли у вас Мантикора…

— Пустяки, пустяки, умереть со смеху! — воскликнул Рукомах, совершая свои движения со скоростью света и разогнавшегося велосипеда. — Поскольку чудища, о которых вы говорите, необычны, для нас они — пустое место. Своих-то мы с большими трудами доставили из «Галереи Лафайет». Так, не далее как вчера мы получили одного Капносфранта во всей красе и с гарантией по накладной.

— Ах, ах, — снова сказал Горбозад, пока доктор Фаустролль пытался защитить классических чудищ, цитируя Плиния, Жоффруа Сент-Илера, Галлера и даже ссылаясь на «Monstrorum historia» Шенка фон Графенберга. Но Рукомах, не желая ничего об этом знать, смирился и лишь попросил, чтобы нам показали Капносфранта. Наверное, под впечатлением от шнурка Ордена Большого Брюха, который носил на шее доктор Фаустролль, Рукомах удовлетворил наше прошение с явным доброжелательством, сопровождавшимся подлыми оскорблениями. Он провел нас в византийский павильон в стиле Людовика XIII, построенный в форме эллипсоида, лабиринтообразные галереи которого вели на кухню, где находился Капносфрант. Доктор Фаустролль, вдохновленный гением места, начал изъясняться на языке оного: «Sicut Capnosfrantum nihil pulcher est»[24], но затем продолжил в более привычной манере.

Морфология Капносфранта в описании доктора Фаустролля:

Капносфрант, абсолютно чуждый всяким патафизическим идеалам, живет и умирает на кухнях, бархатистых от сажи, посреди традиционных и архаичных дуршлагов, кипятильников, лоханей и котелков. Он блестит от жира и является родственником свиньи Эзир — кармана, рухнувшего на себя. Гнусная мелочность его рта, возможно, все же сближает его с Фасфой, но когда монашенка попыталась накормить одного из них рисом, давая по зернышку на конце веточки, он вскоре захирел и одним очень жарким днем потрескался, а затем рассыпался, словно какой-нибудь лопнувший бубон. Ведь Капносфрант питается лишь сытным дымом, жирными парами супов, хмельными испарениями рагу из дичи, туманом от жаркого, сладковатыми тучами от компотов, газами сыров, запахом мяса, эфирными клубами от чеснока, душками, ароматами, смрадом, душистостью, запашками, миазмами, букетами, благоуханием и даже зловонием, вдыхаемыми его колоссальным органом обоняния, поскольку он представляет собой один большой нос и одно большое брюхо. От этих содержательных дуновений он раздувается, разжирается, разъедается и раскармливается, вечно сытый и вечно голодный. Несмотря на малоподвижность, живет он долго, если только ничего не менять в его естественной диете. Летом он мягче, чем зимой, а вечером раздутее, чем утром, потому что каждую ночь опорожняется с долгим свистящим пердежом, правда, непахнущим и безвкусным — подлинным дыханием лимба, метеористическими отходами его эолова пищеварения, стенательными и жалостливыми выведениями, от порывов которых на потолке качаются чайники. Затем Капносфрант падает набок, и его брюхо валяется в золе, ведь у этого огромного клеща нет ни рук ни ног. Его шкура ценится высоко. Вываляв в соли, ее отправляют на Целебес или в Макасар, где из нее делают очень красивые перчатки и дубят ее при помощи смолы, которую собирают с погребальных костров.

На этом доктор Фаустролль закончил описание, чтобы подсчитать при помощи алгебраической формулы объем Капносфранта относительно его плотности, но, забыв, каковы члены уравнения, остановился, дабы попрощаться с Рукомахом. Поскольку нам весьма трудно было понять, какую из трех рук следовало пожать согласно приличиям, мы отвесили ему крепкий пинок под зад, после чего вернулись на свое судно.

Виктор Гюго

Прокаженный

Передоивши коз, загнав овец в кораль,

Трудами измождён, усталый прокажённый

Присел в тени впитать вечерний сумрак сонный

И хлебом с молоком унять свою печаль.

От стрел и от цепей когда-то он бежал,

В пустыннейших краях найдя успокоенье

И прокляв жуткое своё отображенье

В поверхности речных и прудовых зеркал.

А прежде он владел садами и дворцами,

Беспечно смаковал негромкий плач зурны

И ласковость рабынь с газельими глазами.

Лишь в памяти дары потерянной страны,

Но под трещотки гул и дребезг неприветный,

Он помнит о былом, алкая плод запретный[25].

Марсель Швоб

Искусство биографа заключается именно в отборе. Ему нет нужды заботиться о правдивости: он должен лишь создать из хаоса человеческие черты… Биограф, подобно низшему божеству, умеет выбрать среди возможных смертных того, кто является уникальным.

Дзанетта, венецианская певица

Одним карнавальным вечером Розальба Колуччи, актриса Театра Сан-Самуэле, где она играла во fiabe[26] Гоцци, родила Дзанетту, так никогда и не узнавшую своего отца. Они жили в тесном доме с персиковыми стенами, шелушившимися над Рио-дель-Дука, и в комнатах, исполосованных солнцем сквозь жалюзи, пахло штукатуркой и плесенью. Нередко бывая в дурном настроении из-за того, что сидела по уши в долгах, Розальба била ребенка по щекам худой и жесткой рукой. Малышка Дзанетта переставала плакать, лишь когда, сидя на корточках, слышала пение ангела. Серебряная стрела пронзала тучи, которые превращались в воду и опадали прозрачными очистительными каскадами, сверкающими льдинками. Скручиваясь спиралью, словно молодой папоротник, внезапно освобожденная мелодия устремлялась к бескрайним полям. И серафимы поднимали восторженные взоры, когда кастрат, живший под самой крышей, не резким и не гнусавым, а несказанно чистым фальцетом репетировал какой-нибудь мотет Палестрины. Томмазо Сасси был мужчиной лет тридцати, с длинными тонкими руками и короткой грудной костью, выступающей, как у птиц, которая словно крючком скрепляла бочкообразную грудную клетку. Куртуазный и сдержанный, бывший фаворит кардинала Шипионе и, подобно многим, шпион мессера Гранде, он любил носить серый бархат. Едва научившись взбираться по крутой деревянной лестнице при помощи рук, Дзанетта поднималась к Томмазо, у которого всегда были припасены для нее драже, колечки пирожных, образки и марципаны с изображением игральных карт.

Когда Розальбе не на кого было оставить девочку, она брала ее с собой в театр и усаживала на скамеечку за кулисами. Разинув рот, Дзанетта смотрела, как мать в костюме черкешенки из искусственного меха выдры, сверкая стеклянными украшениями, проходила через страны, где все было настоящим, поскольку не было ничего невозможного. Статуи смеялись, когда люди лгали, лестницы с десятью тысячами ступеней вели в заколдованные сады, в пустыне откуда ни возьмись появлялись накрытые столы и, если даже порой умирал какой-нибудь дракон из золотой фольги, белая лань в короне из драгоценностей все равно казалась более реальной, чем он. Это была совсем не та Розальба, что в испачканном кофе халате наполняла квартиру своими криками, если только не харкала кровью от кашля. Еще Розальба таскала Дзанетту в кафе «Квадри», освещенное a giorno[27], с треуголкой на голове и в накинутой на уши бауте[28]: острословы, авантюристы, шпионы и жулики смеялись и болтали между собой. В кафе «Ридотто» маски разгуливали в рыжем пару и высовывали руки из муфт только перед столами, к которым авантажные игроки в бириби, кости, басет или пароли прирастали на долгие часы, пока свечи плакали на их шляпы желтым воском. В толпе прохаживались торговки байколи[29], тоже в масках, а также изящные девушки. Густой воздух был безумно горячим, и смесь всех ароматов, всех затхлых запахов оседала жирными слоями на зеркалах. Свернувшись клубком в углу скамейки, Дзанетта засыпа́ла.

Томмазо водил ее на Пьяццу смотреть на зубодеров, армянских торговцев и акробатов. Серобелые, грязно-белые, полуголодные полишинели в усеченных колпаках, с горбами из пакли на спинах, прогуливались за оградой. Как-то раз Томмазо посадил Дзанетту себе на плечи, чтобы она могла лучше рассмотреть смертную казнь, но, когда кровь забрызгала даже колонну Сан-Теодоро, девочка испугалась и расплакалась.

Вскоре Дзанетта стала считать Томмазо отцом, которого у нее никогда не было, а Томмазо стал считать ее ребенком, которого у него никогда не будет. Поэтому, когда никто их не слышал, она называла его «папочкой», а кастрат называл ее своей дочкой. Это был их секрет.

Обнаружив у Дзанетты красивый голос, Томмазо испытал огромное счастье. Тогда он научил ее читать ноты и управлять мышцами живота, удерживая или выпуская воздух. Он обучил ее грациозным жестам, играм с веером, томным гримасам, и, восхищаясь им в ролях Андромеды или Ариадны в театре «Ла Фениче», она поняла, что тоже рождена для пения.

Ее волосы цвета бронзы вились, прижимаясь к круглой головке, а брови низко опускались над ярко-голубыми глазами. Она была доброй и любила играть с кошками. Ей было двенадцать лет, когда умерла ее мать. Тогда, взяв Дзанетту за руку, Томмазо отвел ее в «Пьету», так как был знаком с монашенками и капельмейстером мессером Бальдассаре Галуппи. Венецию можно сравнить разве что с самой Венецией, и потому «Пьета» была не столько женским монастырем, сколько консерваторией, академией, где одаренных сироток учили музыке, — ничего подобного не было больше нигде в мире. Там они овладевали игрой на органе, клавесине, арфе, виоле да гамба, виоль д'амур, флейте, фаготе, и многие из них сочиняли. Люди спешили к вечерне в «Пьету» — послушать их пение за золоченой решеткой и млели, когда они передавали своими голосами лучи света у Марчелло или нежность Перголези. В монастыре не было строгих правил, и сироток просили выступить с концертом в каком-нибудь прекрасному саду, когда приезжал принц или монарх. Они играли и пели на свадьбах вельмож, а пажи-мавры освещали факелами танцы. На похоронах ноблей, стоя в барке и наполовину опустив ниндзолетто[30], они аккомпанировали траурной гондоле своими длинными форшлагами, фиоритурами, глиссандо или мизерере, исполненным двойным хором на манер Адриана Вилларта[31]. Вдоль берегов люди свешивались из окон, слушая их. Меценаты щедро поддерживали «Пьету», и потому сиротки жили в роскоши. Всегда в белом, они носили только самое изысканное белье и питались деликатесами: яйцами ржанок в тростниковых корзинах, молекке[32] и каракатицами из лагуны, пирожками с пьемонтскими трюфелями, политыми айвовым вареньем. Они учились хорошим манерам и в редкие минуты отдыха, которые позволял им мессер Бальдассаре Галуппи, протыкали гвоздикой апельсины, подвешенные на лентах в платяных шкафах. Каждую неделю Томмазо навещал Дзанетту, следил за ее успехами, приносил китайские носовые платки для защиты горла и предостерегал от любви.

Когда ей исполнилось семнадцать, ее голос сформировался — сопрано сфумато редкостной изысканности, который можно было сравнить с полетом жемчужной голубки. Дзанетту без конца приглашали, и она познакомилась с гостиными, расписанными Тьеполо, со сверкающими жирандолями и мускусным ароматом. Она получала сложенные треугольником любовные записки, корзинки с цветами, редкостные вещи, и ее портрет написал сам Пьетро Лонги. Она вызывала зависть, даже страсть и, подобно другим сироткам из «Пьеты», могла бы найти себе богатого мужа. Когда, навещая ее и аккомпанируя на клавесине, Томмазо слышал, как она исполняет какую-нибудь арию Корелли или Чимарозы, он нередко плакал от радости. Он планировал устроить ее в «Ла Фениче».

Однажды, когда Дзанетта исполняла мадригал Барбары Строцци в честь русских послов, Джакомо увидел белую сиротку с цветами граната над ушами, услышал полет жемчужной голубки и влюбился. Он был высок, хорошо сложен, с красивыми зубами, всегда при деньгах, которые поступали неизвестно откуда, и на двадцать лет старше Дзанетты. Ее изумила его осанка, и когда Джакомо поцеловал ей запястье сквозь круглое окошко под самой пуговицей перчатки, Дзанетта почувствовала, как внутри разгорелся огромный пожар, от которого она чуть не упала в обморок.

Каждую ночь убегала она через сад, и наивные монашенки, видя ее по утрам бледной, с сиреневыми веками, приносили чашечку подкрепляющего шоколада. Когда Джакомо сообщил ей о своем отъезде в Париж, Дзанетта решила поехать с ним. Изгнав из своего сердца чувство долга перед искусством Бальдассаре Галуппи, добротой монашенок, нежностью Томмазо и то огорчение, которое принес бы им ее побег, она встретилась с Джакомо в «Остерии дель Орсо». Он приготовил для нее английские ботинки, замшевые штаны, серо-голубое платье с двойным воротником и небольшую шпагу. Переодевшись кавалером, Дзанетта уехала в ночи с Джакомо. Падал снег.

Париж привел ее в ужас: закопченный Вавилон, оглашаемый грохотом карет и ломовых дрог, криками разносчиков и савояров, предсмертным ржанием лошадей, которые валились на мостовую, пока их кишки лопались под колесами. Постоянно казалось, что тебя собьет с ног носильщик стульев, стегнет кнутом кучер, обрызгают грязью из сточной канавы. Джакомо и Дзанетта занимали покрытую гризайлями антресоль, куда никогда не проникали солнечные лучи, в модном в ту пору квартале Шоссе д'Антен. Там стоял клавесин, и Дзанетта пела для Джакомо. Они часто посещали живописные салоны и академии, ходили смотреть на фигляров на ярмарке Сент-Овид, покупали кружева и мази в Пале-Рояль, глотали устриц и пили шербет в «Прокопе». Когда наступило лето, они скользили в лодке по Марне, среди простодушных кувшинок, в зеленом свете, пробивавшемся сквозь деревья. И Дзанетта считала себя счастливой.

Пересуды в театрах, сплетни в кафе, шушуканье за веерами раскрыли ей глаза на то, что счастливой она не была. Она узнала имена всех тех, кого любил Джакомо, и горевший в ней огонь любви превратился в опустошительный пожар. Тысячи орлов окутали ее взмахами своих крыльев, костяные города обратились в пепел, забивший ей ноздри, рот стал каменным жерновом, перемалывающим песок, лицо — раной, натертой чертополохом, а сердце — медведем, шагающим взад и вперед по своей берлоге. Она набросилась на Джакомо, разразилась упреками, и он ушел. Она выследила его и целую ночь простояла на холоде под окном, в котором двигались тени. Когда после нескольких дней, проведенных в жару, ангина прошла, из ее горла доносилось лишь хриплое мяуканье. Голос, который любил Джакомо, так и не вернулся, и, перед тем как уехать в Гаагу, он объяснил Дзанетте, что она ему разонравилась. Он оставил ей денег на дорогу до Венеции, но она не захотела уезжать из комнат с гризайлями, потому что была там счастлива и поскольку там страдала. Она лежала, прижавшись щекой к рысьей муфте, которую он забыл перед отъездом и которая, как ей казалось, хранила запах Джакомо. Все деньги ушли на оплату жилья. Когда они почти закончились, Дзанетта положила остатки на стол и вышла в зимнюю ночь. Падал снег, как и тогда, когда она сбежала с Джакомо. Быстро шагая и засунув руки в муфту, она добралась до черной Сены, что текла между белыми берегами. Тогда Дзанетта почувствовала великое умиротворение и, закрыв глаза, потихоньку вошла в воду. Следы ее туфелек замело снегом.

Льюис Кэрролл

I know they're talking nonsense, Alice thought to herself: and it's foolish to cry about it[33].

— Надеюсь, вас не обидело мое последнее замечание, — вежливо сказала Алиса.

— Отнюдь! — воскликнул Траляля.

— Напротив, — сказал Труляля. — Но нам необходимо сформулировать претензию. Вы пришли без белого котенка, и это доказывает, что вы не настоящая дама, поскольку леди никогда не показываются на людях без сопровождения собачонки.

— Но я не дама, а всего-навсего маленькая девочка…

— Вот именно! — сказали Траляля и Труляля в один голос. — Именно это мы и говорим!

— Но если вам угодно, я могу сходить за Китти.

— Вовсе нет! — вскрикнул Траляля.

— Напротив! — воскликнул Труляля.

— Невероятно! — подхватила Белая королева. — Невероятно, ведь вам придется снова пройти весь путь задом наперед, с чем вы никогда не согласитесь, как нам хорошо известно. Вы должны будете начать с конца, как полагается, тогда как, не зная основных правил, вы упорно дебютируете с начала, хотя это бессмысленно и никуда не ведет. Вы подмешиваете маловато шерсти в яйца, и в этом ваша большая ошибка. Задумайтесь над тем, что календарь древних римлян и способ движения омаров — примеры идеальной организации, поскольку они повернуты задом наперед. Но, к сожалению, вам этого не понять. Вы даже не знаете грамматических правил, управляющих спряжением будущего прошедшего, которое является составным глагольным временем…

— Будущее предшествующее и то трудновато, — робко сказала Алиса.

— Вероятно, вы не совсем в своем уме. Как вы собираетесь говорить надлежащим образом, если мы живем в будущем прошедшем, а вы не знаете его правил?

— Вот именно! — хором сказали Траляля и Труляля.

— Задумайтесь над своим невежеством. Задумайтесь над своим возрастом в сравнении с будущим историческим и простым. Задумайтесь над грамматическими формами, определяющими наступление событий. Задумайтесь над затруднениями, которые повлечет за собой ошибочная последовательность событий. А главное, задумайтесь над логарифмическими прогрессиями я бессчетных системах, как например, те, что определяются конкретными сериями и называются гиперболическими. Вот и все, над чем вы должны задуматься в придачу ко всему.

— Прошу прощения, — сказала Алиса. — Какую еще дачу?

— Я говорю не о даче. Я никогда не езжу на дачу, к тому же в придачу ко всему я высказала свое мнение.

— Ну, раз уж вы играете словами…

— Вот именно! — сказал Траляля. — Я очень хорошо умею играть словами. Я знаю прекрасную сонату в ми-минор. Давайте вытащим пианино. Ведь должно же оно где-нибудь быть!

— Напротив, — сказал Труляля, — оно вечно стоит на дороге, чтобы его никто не увидел.

— Нет, нет, нет! Я никогда не потерплю, чтобы пианино катили по моим белым клеткам, — сказала Королева, — а не то оно оставит на них следы.

— Вовсе нет! — воскликнул Труляля. — Это белые клетки могут оставить следы на нем.

— Тогда мы споем без аккомпанемента, — сказала Королева, — хотя эта пьеса гораздо красивее звучит под аккомпанемент растяжной арфы.

Траляля запел:

О крас-нотах

Если вы схватили свинку,

Грязью не чешите спинку,

А смочите топором

Ром —

Краснота спадёт со слов!

Если близко скарлатина -

Зрелая нужна ундина:

Соскобли с неё, коль смел,

Мел —

Краснота спадёт со слов[34]!

— Я не всё поняла, но полагаю, что это очень красиво, — сказала Алиса.

— Тихо! Тихо! — воскликнул Шалтай-Болтай. — Если все будут говорить одновременно, то может показаться, что мы в Парламенте. Вернемся к побочной точке прений.

— Побочной? — удивилась Алиса.

— Я сказал «побочной» вместо «исходной», потому что это слово мне больше нравится. Когда я использую термин, он принимает именно то значение, которое я ему подбираю, — ни больше ни меньше, как я доказал в «Онтологии и диалектике».

— Но как можно хоть что-нибудь понять, — сказала Алиса, — если слова меняют свои значения?

— Нужно не понимать, а утверждать. На чем мы остановились? Речь шла о Бармаглоте, — надменно и презрительно сказал Шалтай-Болтай.

— Вовсе нет, — сказал Траляля.

— Совсем напротив, — сказал Труляля. — Речь шла о Китти, белом котенке.

— Я бы не хотела, чтобы он причинил себе вред, пройдя сквозь зеркало, — сказала Алиса.

— Вот именно! Вот именно!

— Я против присутствия любых животных, — закричал Шалтай-Болтай, — поскольку они могут повредить пряжку на ремне моего галстука. К тому же если каждый начнет приводить своих знакомых, то мы никогда не закончим. Это превратится в нашествие разноцветных котят, наводнение Брандашмыгов и Зелюков, которые так хрюкочут, что их очень трудно удержать, кроликов… Ах, эти [к]ролики! — добавил он в сильном страхе. — И кто знает, возможно, даже какой-нибудь Снарк вдруг окажется ужасным Буджумом?!

Не понимая, о ком идет речь, Алиса испугалась Буджума и закрыла глаза. Когда она их открыла, то очутилась в темной лавчонке, а Белая королева снова стала овечкой.

— Позвольте вас спросить, — сказала Алиса, — почему вы вяжете таким множеством спиц?

— Всё очень просто. Двумя спицами я делаю две петли, а двадцатью — двадцать. Если я вяжу сотней спиц, ясно, что я делаю сотню петель. Соответственно работа продвигается быстрее.

— Вот как, — сказала Алиса.

— Иными словами, за пять часов работы я делаю десять тысяч петель, за пятьдесят часов — сто тысяч, а за пятьсот — миллион.

— Но с какой целью?

— Цель не имеет большого значения, важно лишь количество петель. Два миллиона, сто миллионов, миллиард, сто миллиардов… Понимаете, о чем я?.. Вы когда-нибудь слышали о мириадах?

— Э… думаю, да, — очень испуганно сказала

Алиса.

— Но раз уж вас так интересует цель, знайте, что речь идет о кольчуге для Короля. Она всегда готова, когда я достигаю тысячи мириад.

— Наверное, Король очень большой…

— Напротив, он чрезвычайно маленький, и потому петли должны быть едва различимыми. Их ценность заключается в том, что их не видно, потому кольчуга обеспечивает незримую и тайную защиту.

— А что… — рискнула спросить Алиса.

— Только не перебивайте! За эти двадцать семь целых две сотых секунды я как раз доделываю двести миллионов семьсот тысяч сто девяносто шесть петель. Разделив их на двадцать по числу спиц, вы получите точное число всех петель, если тем временем, э, тем временем, тем временем…

— Оно не изменится?

— Ну вот! Ну вот! Так и есть! Ведь вы наверняка слышали об изменении времени, не правда ли?.. Но вы еще и вязать умеете?

— Немного, но только видимым способом.

— Вот как… Мяу, — мяукнула Белая королева. — Я вижу, вы очень хорошая девочка. И если вы взберетесь обратно на каминную полку, то снова окажетесь прямо на уровне зеркала.

Эдмон и Жюль де Гонкур

Дневник

12 июня 1864 г.

Ужин у Дэннери[35]. Погода была великолепная, и стол накрыли на верхней террасе. Жизетта — в большой юбке из белой бельевой ткани с плиссированными воланами, в которых было что-то жесткое, резкое, напоминающее японские оригами, сложенные из бумаги. Сверху — кофточка из черной синели, какие носят дочери Константена Гиса[36], украшенная кисточками в стиле рококо, которые Принцесса, всегда, впрочем, дурно одетая, называет жеманными. Сквозь вырез выглядывала кружевная сорочка — такая же белая, как кожа. Можно было подумать, что это просто игра теней, ложащихся на поверхность, похожую на слоновую кость, если бы лоск и блеск не заменяла эта кремовая матовость, эта насыщенность камелий под еле заметным налетом пудры.

Дэннери знакомит нас со своим племянником, служащим юридического отдела Восточных железных дорог, мальчиком, чье уродство поражает, словно великое бедствие. В нем есть что-то подозрительное, как у комика, присланного «Канатоходцами»[37], и что-то лицемерное, как в торговце предметами культа. Плюс ко всему — цветы каштана, случайно упавшие на его гладкие и жирные волосы. За десертом Сент-Бёв[38], как и всякий раз, когда подают черешню, вешает ее на уши в виде серег — старый фокус, который он демонстрирует с упорством водевильного актеришки, что повторяет один и тот же каламбур, однажды вызвавший смех. Он устраивает разнос Мюссе, упрекает его поэзию в автоматизме и штукарстве, а затем, с язвительностью евнуха, походя обругивает По, после чего нападает на Гейне во имя святых буржуазных принципов, обвиняя его в плагиате у поэтов немецкого барокко, приправленных его собственных соусом. А ведь это Гейне и По — гении, которым удалось полностью избежать филистерской ловушки! Чем больше мы слушаем и наблюдаем Сент-Бёва, тем глубже убеждаемся, что Шолль[39] был прав, утверждая, будто роман с Адель Гюго[40] был чисто платоническим и Сент-Бёв мог выступать лишь в роли чичисбея или даже patito[41]. Одним словом, супружеская измена с Сент-Бёвом — под сомнением, тогда как с Вакри[42] — вполне вероятна. Правда, женщин порой привлекает потешное уродство, если в нем есть что-то инфантильное или даже старческое. Это удовлетворяет их желание жертвовать собой, чтобы тем надежнее обладать. Истерия сиделок, ухаживающих за маразматиками и алкоголиками. Женщина прикрывается милосердием, точно паук своей паутиной — прибежищем, в котором он готовит свой клей. Прибавьте к этой коварной хитрости грубое, тупое наслаждение, что читается в глазах женщины, глядящей на ребенка: бездонный кладезь идиотизма. Да еще этот расслабленный рот, которому не хватает сил закрыться, и он так и остается блаженно приоткрытым и скалящимся. Эти зубы, которые она грозно обнажает при малейшей критике, малейшем выражении отвращения к ее погадкам. Материнство раскрывает глубинную хищность женской натуры.

Рядом с Дэннери сидит южноамериканская художница в отвратительном пунцовом платье, которое, впрочем, скрывает ее обвисшие телеса и которое сама она называет «китайской туникой». Черные как уголь глаза и волосы грязно-черного оттенка, отливающие чем-то сливовым. Ее не волнует ничего, кроме собственной персоны, и занимает лишь то впечатление, которое производит ее писклявый голос, порой переходящий в тарабарщину. Она начинает все свои фразы со слова «я» и городит, как сказал Монтень, на диво бессмысленный вздор. Отточенные со всех сторон банальности. Когда мы переходим в небольшую арабскую курилку, Дэннери говорит мне мимоходом, что она пишет картины в чистейшем парикмахерском стиле.

Вечером идем к Клэю под небом а-ля Тьеполо — обсудить печать офортов. Его рабочие говорят, что он у себя, на втором этаже. Вначале нас принимает его жена, полная его противоположность: он одутловатый, а она худосочная. Она уродлива или была бы уродлива, если бы не восхитительные глаза с разрезом до самого виска, как у гадюк или египетских фигурок, с движущимися внутри золотыми блестками. Квартира Клэя напоминает своего хозяина: логово господина Прюдома с грубой мебелью из красного дерева и бисквитными[43] слепками, повсюду — вышитые салфетки и гипюр, защищающий спинки кресел. На стенах — ни одной из тех прекрасных вещей, которые мы у него печатаем: все спрятано в картонные коробки. Мадам Клэй, заказывающая вышивки в сиротском приюте Исси-ле-Мулино, рассказывает, как заходили туда сегодня утром за покрывалом для фортепьяно. В рукодельне, где сироты работают на горожан, было две беременных девушки, двенадцати и тринадцати лет. Последняя в слезах призналась, что это сделал с ней родной отец. Затем пришла багровая от бешенства монашенка, которая заставила ее замолчать, пригрозив наказанием.

13 июня

Заходили к Гюставу Моро[44], который, вставая на заре, трудится с семи часов утра. Он пишет с дикостью каннибала и утонченностью китайского палача. Этот спокойный человечек с искренним взглядом и вздернутым носом внезапно приходит в ярость при малейшем оспаривании его взглядов и разражается неистовыми проклятьями в связи с непониманием, которое встретили два его полотна, «Орфей» и «Молодой человек и Смерть», на Всемирной выставке. При этом он не прерывает работу, продолжая татуировать вытянутые бледные тела в своих «Музах, покидающих Аполлона» — вертикальной композиции, сильно подражающей итальянцам, на которой каждая деталь пребывает в полной гармонии с целым. На сей раз тоже очень заметно влияние Мантеньи. Моро работает над ней уже несколько месяцев и не может сказать, когда закончит картину. Вдруг сюсюкающим детским голоском он говорит: «У меня перерыв». А затем показывает нам рисунки драгоценностей, которыми любит украшать своих персонажей: груды жемчугов, тяжелых латных ошейников, сверкающих поясов, заимствованных из «Живописного журнала», с фотографий Анри Диксона, с могольских миниатюр, которые он ходит срисовывать в Лувр и в Кабинет эстампов Императорской библиотеки. Всякий художник грезит Индией, но что-то никто не жаждет туда отправиться. А как же он?..

— А как же моя мать?! — восклицает он с таким возмущением, словно ему сказали какую-то непристойность. Она глухая как тетерев, но, похоже, их вечный диалог вовсе не страдает от этого, а наоборот, всегда этим подпитывается и освежается. На стенах мастерской, освещенной меловым светом, падающим сквозь застекленный потолок, Саломея, Далила, Мессалина, Елена… Лейтмотив роковой женщины, сфинкса женского пола, сирены-убийцы, вампирши, пожирающей поэтов и высасывающей костный мозг, — какое воскрешение, какое глубокое постижение изначального мифа!

Сегодня вечером разговариваем с Готье[45], встреченным в «Напо», где он пьет свой абсент, о терпении гнома-металлурга, которое Моро проявляет в своей работе. Готье говорит, что и сам восемь лет трудился над своим «Капитаном Фракассом» — произведением, которое он считает второстепенным, divertimento[46]. Когда мы затем говорим о конфликте между потребностью во внешнем проявлении и целомудренностью частной жизни, с которым сталкивается всякий литератор, в голову естественно приходит флоберовская блажь. Именно так мы ее и воспринимаем — как художественный прием. Тогда Готье горячится, фыркает и становится похож на толстого сенбернара, которому ужасно хочется выпить из своего бочонка:

— Нет, нет и нет! Своим «это я» он хотел сказать, что принес себя в жертву до мозга костей, вложил всё свое нутро. Флобер опорожнился в мадам Бовари!

Позднее он пересказывает нам историю мадам Сабатье[47] о нотариусе, который велел посадить себя в мешок с единственным отверстием для рта, чтобы можно было дышать. Затем его должны были осыпа́ть ударами, которые сразили бы и быка, и пинать сапогами со страшной силой, чтобы он очутился на другом конце комнаты, при этом нотариус испытывал такой же оргазм, какой испытывает повешенный. Возможно, Шолль принадлежит к той же компании, если терпит, как воняет изо рта у мадам Дош, и никуда при этом не сбегает.

14 июня

Видели в витрине магазина сыров какую-то терку с этикеткой «Приспособление для того, чтобы скрести голову монаха». Это на улице Генего, наводящей на мысли о погребах и перезрелых фруктах, навевающей уныние своей бальзаковской галантерейной лавочкой и четырьмя статуями Стихий, серыми и угрюмыми. Подходящая улица для «синих чулок», если вспомнить, что именно здесь жила мадам Ролан[48], — в общем идеальная улица для остряка-демократа женского пола.

Э. Т. А. Гофман

Фрагмент

Приложение: Дважды доктор Адальберт-Готтлиб Шрумм, пожизненный секретарь «Общества Э. Т. А. Гофмана» в Позене, любезно предоставил нам фрагмент, недавно обнаруженный в муниципальных архивах этого города среди счетов за ремонт и обслуживание общественных фонарей за 1801 год и приписываемый профессором и трижды почетным доктором Г. Вейсгауптом Э. Т. А. Гофману. Со своей стороны, профессор Мария-Тереза Пти-Колосса из Женевы, которой была представлена копия рукописи, сильно сомневается в подлинности этого произведения, впрочем, слишком короткого для углубленного анализа, и подозревает, что речь идет о подделке, вероятно, сфабрикованной между 1910 и 1912 гг. в Катценбукеле — альгойской деревне, известной частыми случаями базедовой болезни. «Общество Э. Т. А. Гофмана» в Бамберге разделяет эту точку зрения и возражает против всякой легитимации документа «Обществом Э. Т. А. Гофмана» в Позене.

…своим оперением. И вся недолга.

— Ай! — сказала советница Буцбах, пять или шесть раз чихнув в свой французский кружевной носовой платок. — Как сообщить столь прискорбную новость бедняге Леонарду?

— Труднее всего будет заставить его в это поверить, — вмешался инспектор финансового контроля Пропп, — ведь он без памяти влюблен в Доротею, которая открывается ему лишь в своем приятнейшем облике. Как же представить себе, что…

— Да возможно ли это? — воскликнул судья Дезор.

— Увы, — вздохнула советница.

В эту минуту послышался звук арфы, а в воздухе зазвучал небесный голос, с бесконечной нежностью разливая звуки, чья красота была неподвластна законам сего мира. Словно аромат, испускаемый розой, он вылетал из открытого окна на другой стороне Риттергассе и влетал в то, что забыла закрыть советница.

Zentivello, zentivello,

Ти sei buono, tu sei bello.

Bella pelle tu mifai

E gran dolore percio mi dai[49].

Затем арфа внезапно смолкла, и необычное пение завершилось глубоким вздохом, а инспектор финансового контроля Пропп в умилении даже опрокинул горячий кофе на свои красивые штаны из зеленой замши.

— Увы, — повторила советница Буцбах, вставая, чтобы закрыть окно, — увы, — и ее голос прозвучал в соль-минор, после чего перешел в хриплое мяуканье, — эти искусственные звуки пленили сердце моего дорогого племянника Леонарда. Теперь он влюблен по уши и ни за что не поверит, что Доротея может оказаться…

— Тсс! — зашипел судья.

— И если бы даже мы могли ему это доказать…

— Тсс! — снова зашипел судья.

В тот же вечер студиозус Леонард проходил по Риттергассе в компании своего друга Ульриха.

— Вот она! — вдруг вскрикнул он, указывая на освещенное окно. — Вот она! Это она — возлюбленная моя Доротея!

— Роковое наваждение! — воскликнул Ульрих. — Разве ты не видишь, дорогой Леонард, что это всего лишь чучело какого-то грифа — вроде того, что стоит у аптекаря Шпюльбека?

— Это она! Она! — закричал Леонард в величайшем восторге. — Наконец-то я ее вижу!

Окно внезапно потухло, и Риттергассе погрузилась в лунный свет. Ни один из друзей не заметил, как от советницы Буцбах вышла фигура, прикрытая вуалью. Прошмыгнув вдоль темных стен, загадочный силуэт быстро добрался до предместий, вышел через потайной ход в лес Г., продолжил путь под покровом деревьев и направился по заросшей и унылой тропинке, которая вела к хижине. То был приют святого отшельника Сирмиона, проводившего дни в молитвах и умерщвлении плоти. Как только гостья откинула вуаль и стало возможным различить лицо советницы Буцбах, насколько позволял свет смоляного факела, Сирмион встал и, тяжело опустив руку на пожелтевший череп, который он созерцал во время своих медитаций, вскрикнул громовым голосом:

— Несчастная женщина! Знай же, что сила гарпии неотвратима и от нее нет спасения. Сама Геката позаботилась об ужасных колдовских ядах, позволяющих Гарпии, ее любимой дочери, подчинять несчастного грешника…

— Почтенный старец, — зарыдала советница, падая на колени, — разве Господь не в силах спасти моего бедного племянника и избавить его от адского наваждения?

— Когти гарпии кривы и черны. Они тверже и крепче закаленной стали. Острее лучшего самаркандского кинжала. Беспощаднее Эреба и проворнее мысли. Леонард погиб. Наша единственная и весьма зыбкая надежда — на зентивелло, но…

Изрекши этот пугающий оракул, отшельник Сирмион отвернулся, подав знак, что желает остаться один, дабы возобновить свои молитвы.

Советница покинула его с болью в сердце и, прежде чем заря раскинула на горизонте свою молочную завесу, незаметно добралась обратно до Б. Ее страх усиливало то, о чем не знал отшельник, и секрет, который она всегда хранила. Потому она поклялась себе прятать ключ получше, чем она это делала прежде. Между тем мысль о зентивелло вовсе не успокоила ее, а наоборот, еще больше растревожила. Выйдя на Риттергассе, она метнулась к стене, подавив испуганный крик. Вышедший из темноты силуэт приближался ни быстро ни медленно. То была какая-то…

На этом страница обрывается, а оставшаяся часть рукописи полностью отсутствует.

Шодерло де Лакло

Опасные связи

Это сочинение, или, точнее, сборник, который публике, возможно, покажется слишком объемным, содержит, однако, лишь минимальное количество писем, входящих в переписку, из которой он извлечен.

Маркиза де Мертей — виконту де Вальмону

Дорогой виконт, сдается мне, что девушке доставляет больше удовольствия изображать раскаяние, нежели испытывать подлинное сожаление при мысли о своем падении, и что угрызения совести вызывают у нее восторг, которого никогда не ведала ее добродетель. Она только что обратилась ко мне с Исповедью, весьма дурно написанной и орошенной слезами (не следствие ли это нежного чувства?), в которой плутовка признается, что не слишком успешно оборонялась от вашего штурма. Ну и что, скажете вы?.. Стало быть, ожидания «писем Дансени», «Четок» или какого-нибудь катехизиса, который, наверное, был у нее под рукой, оказалось недостаточно? Почему же она не прибегла к ним за помощью? Вот поражение, исполненное сладострастия, не так ли? Но если, желая прибавить остроты вашим страстям, Сесиль предстанет пред вами в облике рыдающей Марии Магдалины с рассыпанными на груди волосами, воспользуйтесь этой пикантной ситуацией, ведь удовольствия такого рода встречаются не так уж часто. Уж не знаю, сравнится ли то, что испытываете в ее объятьях вы, с тем, что получила при чтении ее Письма я.

«Дураки существуют на свете для наших мелких удовольствий»[50].

Что же касается ее самой, возможно, ее любовным страстям придало бы привлекательности какое-нибудь умерщвление плоти, которым так дорожат безумные мученики? По правде говоря, это, скорее, подошло бы вашей Председательнице. В любом случае, это, разумеется, не годится для просвещенных умов, и если даже нам не знакомы подобные душевные движения, наблюдение за другими позволяет выявить их силу. Впрочем, надолго ее не хватит: сильная гроза быстро утихает, большой пожар истребляет себя сам, а лихорадка спадает так же, как наступила. Поэтому, возможно, блаженство, которое Сесиль обретает в своем притворном раскаянии, отнюдь не превосходит того блаженства, что доставляет вам ее поражение. Стало быть, это вы должны добиться того, чтобы тайное счастье столь хорошо разыгранного покаяния перешло в уныние подлинных угрызений. Сделайте так, дорогой виконт, чтобы определенные образы ее фантазии вышли за рамки ваших удовольствий, но чтобы раскаяние не прервало при этом своей многообещающей карьеры. Для этого я постараюсь поддерживать одни, одновременно поощряя другое, к тому же я уверена, что, обладая множеством прочих ключей, помимо ключа от ее комнаты, вы сумеете подвести Сесиль к нужной точке. Неужели вы этого не знаете? Я намереваюсь отомстить не только де Жеркуру, но и девчонке, имеющей наглость игнорировать мои добрые советы, но при этом умело пользующейся вашими. Я рассчитываю на то, что вы обеспечите потомство мсье де Жеркура, который будет весьма удивлен, и его незадачливость, о которой благодаря нам живо станет известно в свете, от души всех позабавит.

В Сесиль столь же мало искренности, сколь и ума, посему наивные плутни ее врожденного лицемерия лишены изящества. Она слишком проста и не умеет притворяться так же искусно, как это умеем делать мы. Она неспособна плести интриги, в отличие от Председательницы, зорко следящей за вашими похождениями, — благая хитрость, доказывающая, что никому не избежать коварства, свойственного всему роду человеческому. Прошу вас, наконец, со всем тщанием отнестись к вашей затее и не тратить на преследование вашей нежной Поклонницы силы, которые вы обещали мне употребить на то, чтобы погубить малышку Воланж. Изредка выказывайте ей холодность, с тем чтобы она поняла, что вы ее не любите, но получаете от нее лишь плотское удовлетворение. Не забывайте возбуждать желания, дабы сильнее ее привязать, в то же время поощряя раскаяние в собственном падении. Именно в эту сторону я сама буду направлять ее скромный умишко. Ей не к кому обратиться за помощью, ведь мадам де Воланж, ослепленная моралью и глупостью, точно так же не догадывается о том, что происходит в душе ее дочери, как какой-нибудь мракобес-духовник. Растопчите своими ласками всякую надежду на спасение: достаточно уничтожить душу — согласитесь, что это не всегда так просто и так приятно, как в случае Сесиль. Если давеча вы называли меня вероломной и жестокой, знайте, что, не отказывая вам в изрядном обладании этими качествами, я почла делом своей чести опередить вас на пару аршин на сей стезе. Уверяю вас, виконт, что, хотя в течение своей еще долгой жизни Сесиль будет частенько вспоминать о ваших плутнях, я льщу себя надеждой, что она не позабудет и о моих, если вообще когда-нибудь разгадает их замысел. Ну а я надеюсь разделить с вами свое удовольствие, попросив вас взамен не утаить ничего из ваших встреч с Сесиль и непременно сообщить мне самые пикантные подробности. Если вы о них не напишете, то приходите рассказать на том диване, где мы так часто завершали наши извечные размолвки. Прощайте.

12 сентября 17**

* * *

Маркиза де Мертей — Сесиль Воланж

Стало быть, моя маленькая Подружка, вы теперь очень стыдитесь и смущаетесь своей ошибки, не так ли? А мсье де Вальмон — весьма дурной человек? Но к чему это столь запоздалое раскаяние? Вы сожалеете о том, что оборонялись недостаточно твердо? Но, с другой стороны, вы так спешили согрешить, что даже не успели найти для этого подходящий повод, весьма умело воспользовавшись притворной дурнотой и пожертвовав славой обороны ради удовольствия поражения. Разве этой распущенности учили вас в Монастыре? И какое же оправдание вы собираетесь найти для преступления, совершенного против вас самих, Религии, морали, вашей Матушки и Кавалера Дансени? С какой легкостью вы нарушили клятву в единственной и вечной любви, которую дали этому обездоленному молодому Человеку! Вообразите, что бы он почувствовал, если бы узнал о подобном клятвопреступлении, и не думаете ли вы, что это открытие разбило бы ему сердце?.. Не полагайтесь на отпущение грехов Духовником, чересчур снисходительным или, возможно, пропитанным светским духом. Душевная скверна, увы, сопутствует скверне телесной и остается столь же несмываемой. Наше Столетие слишком склонно считать Вечные муки безделицей, наделяя их оттенками Чистилища. Не верьте этому и скажите себе, что божественное Милосердие вовсе не так велико, как некоторые о нем говорят. Но потерянного не воротишь. Так что грешите, грешите, раз уж ничто не способно остановить ваших преступных порывов, но пусть ничто и не мешает вам оплакивать собственное падение. Ваша Матушка плакала бы еще горше, если бы когда-нибудь узнала, как вы пренебрегли ее наставлениями… Но никакая епитимья не отмоет вашу душу и не вернет ей утраченной чистоты, так что незачем упражняться в добродетели, достоинства которой — не про вас. Ах, мое бедное Дитя, не подумайте, что я распекаю вас по причине плохого настроения: подобное раздражение мне глубоко чуждо. Эти строки продиктованы огорчением. А что вы, со своей стороны, ожидаете от мсье де Вальмона, в ком сумели разбудить слабость, к которой слишком склонны мужчины?.. Он, безусловно, Порядочный Человек, его происхождение и состояние ни в чем не уступают вашим, но я сильно сомневаюсь, что ваше поведение способно подвигнуть его на что-нибудь еще, помимо того, чтобы довершить столь фатально начатое падение. Тем не менее, возможно, он и есть ваше единственное прибежище в этой прискорбной истории и лишь в нем обретете вы хрупкую опору и сострадание, до тех пор пока вам будет удаваться ему нравиться. Но не считайте это своей властью и скажите себе, что легко достигнутое расположение неспособно внушить долговечного чувства. Еще скажите себе, что прелести ничего не стоят, если они не подкреплены заслугами, и что слезы неспособны восстановить уважение, которое всякий Порядочный Человек обязан питать к особам противоположного пола, и что мы позволяем себе излишества лишь с теми, с кем хотим поскорее расстаться. Увы, раз уж теперь ничего нельзя больше исправить и вы неспособны придумать ничего сто́ящего, проявите хотя бы скромность по отношению к своей Матушке и, оставаясь привязанной к мсье де Вальмону, благоразумно позаботьтесь о Дансени, не упуская из виду, сколь многим вы ему обязаны. Тем не менее дрожь охватывает при мысли о страданиях мсье де Жеркура, если он обнаружит, как вы не смогли сохранить того, что всякая Порядочная Женщина обязана беречь для своего мужа, и сердце сжимается, когда представляешь себе чувство, которое вы ему внушите.

Прощайте, бедное Дитя.

12 сентября 17**

Ян Потоцкий

Говорили, что путешественника, решавшегося вступить в эту дикую местность, преследовали тысячи ужасов, один вид которых приводил в трепет самых смелых.

Приложение к «Рукописи, найденной в Сарагосе»

Пустив лошадь шагом, я по совету отшельника спокойно ехал к Венте-дель-Пеньон, или Постоялому двору под Скалой, как вдруг заметил на дороге перемещения, не предвещавшие ничего хорошего. Вооруженные мушкетами негодяи держали на мушке двух дам, сидевших на прекрасных лошадях, и пытались подтолкнуть их к заросшему оврагу. Я живо спешился и, выхватив шпагу, бросился на помощь несчастным путешественницам. В мгновение ока, благодаря секретному выпаду, которому научил меня перед моим отъездом отец, я разоружил разбойников, приставив клинок к их запястьям, так что вскоре они удрали на своих скверных мулах. Дамы были белее снега. Та, что казалась старшей, сказала:

— Сеньор кавалер, вы спасли нашу честь, то бишь нашу жизнь, и мы никогда не сумеем достойно вас отблагодарить, поскольку ничто не сможет послужить достаточной наградой за вашу храбрость. Но коль скоро путешествия весьма утомительны, а места ночлега нередко полны опасностей, будьте так любезны, примите скромное радушие нашего жилища, которое находится всего в одном лье отсюда. Именно эта близость рассеяла всякие страхи, когда мы с моей дочерью Хуанитой решили совершить прогулку по окрестностям. Однако не тут-то было. Не успели мы отъехать на расстояние одного лье, как на нас напали разбойники, которых вы храбро обратили в бегство.

— Благородные дамы, — отвечал я, — меня зовут Альфонс ван Борден, и король дон Филипп V удостоил меня чести отправиться с поручением к капитану валлонской гвардии, в каковом качестве я здесь и нахожусь. Что же касается недавно произошедшей стычки, умоляю вас не благодарить меня за услугу, которая, будучи сама по себе незначительной, тем не менее доставила мне большое наслаждение. Хоть я и считаю себя, безусловно, недостойным, но все же не могу отказаться от подобной чести и отклонить ваше милостивое приглашение.

По-видимому, дамы остались вполне довольны моим ответом, и, пока мы ехали к их жилищу, мать повела такую речь:

— Сеньор кавалер, быть может, вы окажете нам честь и выслушаете нашу историю. Я дочь маркиза Рохеса и еще в ранней юности почувствовала живое влечение к монашеской жизни. Мне было четырнадцать лет, и я собиралась уйти в монастырь, когда мой отец объявил, что собирается отдать меня замуж за герцога де ла Вильяневада. Как я ни плакала и ни умоляла, ничего не помогло, поскольку отец не желал отказываться от столь выгодного для его семьи союза. Брак, разумеется, не принес мне счастья, но зато у меня родилась дочь, которая, похоже, с самого нежного возраста унаследовала от меня сильную склонность к монашеской жизни. Я от всей души надеялась, что ей удастся исполнить это желание, когда герцог был убит во время поединка. Тогда я решила отречься от мира вместе с Хуанитой, которой теперь шестнадцать лет. Но поскольку ее слабое здоровье не позволяет выносить суровость монастырской жизни, мы живем уединенно в нашем загородном доме, проводя время за чтением и молитвами.

Тем временем мы прибыли в очень красивый дом, окруженный садами и зеленеющими рощицами, которые поражали своим видом в этих засушливых и диких краях. Лошадей отвели в конюшню, а меня сопроводили в комнату, оборудованную всеми удобствами, которые предоставляет гостям самое предупредительное гостеприимство. Интерьер дома оказался, впрочем, гораздо роскошнее его внешнего вида. Стены были украшены фламандскими гобеленами и картинами мастеров, повсюду стояли шкафчики, инкрустированные перламутром, блюда и китайские вазы, серебряные канделябры. К ужину дамы оделись с изысканной элегантностью, которая, впрочем, идеально подходила набожным особам. Обе были в черных шелковых платьях, доходивших до кожаных туфелек с широкими ремешками такого же розового цвета, что и атласные банты, украшавшие на висках мантильи из тончайшего кружева. Стол был накрыт великолепно, но я заметил на нем лишь один прибор. Меня удивило отсутствие капеллана и какой-либо челяди, не считая пригожей девушки в местном костюме, которая нам прислуживала.

— Сеньор кавалер, — сказала герцогиня де ла Вильяневада, — мы с дочерью сидим за этим столом лишь ради чести и удовольствия находиться в вашем обществе, так как сегодня мы говеем. Поэтому просим вас извинить нас за то, что этим вечером мы не принимаем никакой пищи.

— Благородные дамы, — отвечал я, — это, разумеется, честь и удовольствие для меня, но я не смогу наслаждаться сим прекрасным пиршеством, если вы не разделите его радость со мной.

— Наша радость состоит в говенье, — сказала девушка, — и мы надеемся, что ваша галантность оставит эту привилегию лишь за нами, в противном случае мы будем оскорблены.

Я сопротивлялся изо всех сил, но они так упорно настаивали и так любезно умоляли, что я был вынужден уступить и в конце концов согласился съесть немного салата и фазанью ножку и выпить бокал вина. Но ужин не стал от этого менее веселым, поскольку сопровождался весьма благопристойными шутливыми речами.

Удалившись вскоре в свою комнату, я вспомнил об очень красивой картине, изображающей свадьбу Александра и Роксаны, на стене столовой. Поскольку полотно висело у меня за спиной, я не имел возможности хорошо его рассмотреть или прочитать подпись, которая, как я полагал, принадлежала Веласкесу. Я спустился, уверенный в том, что не застану никого в столь поздний час, и, с удивлением все же заметив свет в столовой, подумал, что служанка, вероятно, забыла погасить канделябры. Дверь была полуоткрыта, но картина, представшая моему взору, разительно отличалась от той, что я ожидал увидеть!

Герцогиня, ее дочь и их служанка были в тех же одеждах, в которых я их уже видел, но заплесневевших, пыльных и прогнивших, как будто они долго пролежали в земле. Тусклые и спутанные волосы, впалые глаза, синие губы и мертвенно-бледная кожа красноречиво подтверждали, что все трое вышли из могилы. Вооружившись ножиками, они кромсали сырую и еще свежую человеческую ногу, лежавшую на длинном блюде по центру стола и закидывали куски себе в рот, даже не положив их перед этим на тарелку. Ужас, вызываемый сей пирушкой, еще больше усиливался тем, что она происходила в полной тишине, которую нарушали лишь скрип ножей о мясо, стук фарфора да жуткий хруст челюстей. Сказав себе, что нельзя убить то, что уже мертво, и испытав отвращение при виде этого отталкивающего пиршества, я ушел и направился к конюшне. Я нашел там свою лошадь, накормленную, почищенную, но сильно испуганную и дрожавшую всеми своими членами. Рядом с ней стояли лошади вампирш, блеклые и с обнажившимися зубами — не что иное, как трупы, оживленные каким-то ужасным и таинственным колдовством, которые стучали копытами и качали своими бесцветными гривами. Мне удалось успокоить животное, и, пришпорив коня, я поскакал прочь от окаянного жилища.

Вскоре я добрался до уединенной часовенки, дверь которой была открыта. Я преклонил колена перед алтарем Богоматери и немного помолился. Когда я вышел, моя лошадь исчезла: то ли она сбежала, то ли ее украли разбойники. Я отправился в путь пешком, утешая себя тем, что до Венты-дель-Пеньон было не больше нескольких лье.

Это был очень хороший постоялый двор, где также торговали лошадьми, и я смог приобрести там кобылу по весьма разумной цене. С удивлением заметив, что у конюха, парня лет двадцати, совершенно белые волосы, я обратил на это внимание хозяина.

— Если вы попросите Пабло рассказать свою историю, он охотно это сделает, — ответил он мне.

Я велел принести вина в конюшню и, устроившись на охапке соломы, выслушал рассказ молодого конюха.

ИСТОРИЯ ПАБЛО

Раз уж Ваша Merced[51] оказала мне честь, изволив послушать мою историю, расскажу ее вам во всей простоте. Мои родители владели небольшой фермой недалеко от местности под названием Лос-Алькорнокес, где сейчас находится почтовый дом, и хотя мы были бедны, однако, по крайней мере, никогда не нуждались. Когда в возрасте четырех или пяти лет я играл на лугу, цыганка набросила мне на голову платок и похитила меня. Поэтому детство мое прошло среди ромал. Я выучил их язык, музыку и песни, очень красивые, а главное, научился осматривать лошадей и ухаживать за ними — эта наука очень мне потом пригодилась. Впрочем, я не забывал о своих дорогих родителях и счастливой жизни, которую вел у них, и когда цыгане стали табором недалеко до Лос-Алькорнокеса, сумел сбежать под покровом темноты.

Немного прошагав, я пришел на место, где находилась наша ферма, но обнаружил лишь развалины, почерневшие от пожара. Удар молнии уничтожил мою семью, скотину и постройки. С болью в душе удалился я из этого зловещего места и пришел на венту, где меня наняли конюхом. Лошади были моим ремеслом, так что я не считал себя обездоленным.

Как-то раз, когда я был уже взрослым семнадцатилетним парнем и, скажу без ложной скромности, недурен собой, перед дверьми остановились роскошные носилки — их тащили два белых мула. Две дамы, еще роскошнее и одетые, как говорится, по-восточному, спустились с носилок и соизволили войти к нам. Поскольку погонщик отказался везти их в Сьерра-Морену, они хотели нанять другого. Трактирщика пришлось долго упрашивать, но нескольких серебряных монет хватило, чтобы его уговорить, и это дело поручили мне.

Как только мы отправились в путь, прекрасные дамы подарили мне кошелек, так туго набитый, что я не смею сказать о его содержимом, иначе ваша Merced примет меня за лжеца. Дамы взирали на меня весьма благосклонно, но больше, нежели их красота и великолепие их экипажа, меня очаровали их духи́, которые кружили голову и навевали грезы. Я не знаю таких слов, чтобы описать их вашей Merced, особенно, если вспомнить, что я знал лишь деревенские запахи, не считая, разумеется, ароматов жасмина, садовой розы и ладана в нашей церкви. Запах преследовал нас всю дорогу, и тогда я видел всё, словно сквозь пелену. К этому добавлялось смущение, которое вызывали дамы, без конца меня дразнившие — по-хорошему, но не так, как принято в деревне, или кокетничавшие со мной тысячей разных способов. Они беспрестанно касались моей руки под каким-нибудь предлогом или же бросали на меня значительные, полные приятности взоры. Спустя некоторое время мы прибыли на Венту-Кемада, о которой я не слышал ничего хорошего. Я удивился, когда никого там не нашел, хотя стол был накрыт, конюшня полностью готова, а комнаты приготовлены для ночлега. Когда дамы удалились, я очутился в очень славной комнатушке с горевшим очагом. Как только часы пробили полночь, дверь вдруг открылась и дамы, окутанные облаком своих дивных духов, вошли и сели ко мне на кровать.

— Не угодно ли вам, милый погонщик, подкрепиться в нашей компании и снять дорожную усталость? — сказала одна из них, протянув мне кубок. Не успел я отпить глоток этого эликсира, как комнатушка превратилась в огромный зал, сверкающий золотом и серебром, ярко освещенный люстрами и обтянутый прекраснейшими гобеленами. Это пышное убранство вовсе не испугало меня, а напротив, привело в такой восторг, что я почувствовал, как сдержанность, подобающая моему состоянию, испарилась, и когда дамы, откинув мою постель, стали целовать мне губы и все тело, я опьянел от их духов и постарался обслужить их со всем пылом и силой своих семнадцати лет. Наши игры, которым по большей части научили меня они сами, продолжались до рассвета, после чего, слегка утомленный, я заснул.

Разбудил меня отвратительный запах падали. Открыв глаза, я увидел, что лежу на груде трупов повешенных, посреди гниющих скелетов и жутких останков, кишевших белыми червями толщиной с палец, многие из которых ползали даже по мне. Я испустил страшный вопль и, собравшись с остатками сил, сумел перелезть через ограду. Продвигаясь на ощупь и словно обезумев от ужаса, я добрался до ручья, в котором смыл с себя все эти нечистоты, но, склонившись над прозрачной водой, увидел, что мои волосы полностью поседели. Моя досада немного прошла, когда, засунув руку в карман, я ощутил там вес своей мошны. Увы, я обнаружил, что она полностью сгнила и наполнена голышами. Короткими переходами добрался я до своего прежнего места службы. Едва меня увидев, люди завопили и, узнав, хоть я и сильно изменился, приняли за привидение, которое прогнали резкими ударами вил и крестным знамением. Я побрел куда глаза глядят, питаясь подаянием, пока не встретил капуцина, которому исповедовался и получил отпущение грехов. Как-то раз я забрел на Венту-дель-Пеньон, хозяин которой — добрый малый. Я поведал ему свою историю, и он мне поверил, тем более что уже слышал подобные, и, имея нужду в хорошем конюхе, способном также помочь в торговле лошадьми, тотчас же нанял меня на работу. Вот почему ваша Merced встретила меня там, где мы с вами сейчас и находимся.

Жан Жене

Люди с больным воображением должны обладать взамен великой поэтической способностью отрицать наш мир и его ценности, чтобы воздействовать на него с царственной непринужденностью.

В ту пору Кюлафруа учился живописи, как в свое время он учился играть на скрипке и танцевать. Он писа́л за́мки. В застекленном шкафу, между засаленным атласом и «Вокруг света за 80 дней», он нашел сказки мадам д'Ольхуа, имя которой вызывало в памяти осень и рыжие орешники. Когда остальные уходили, Кюлафруа открывал книгу и в затхлых запахах отсыревшего мела, угля и башмаков открывал для себя замки, совершенно не похожие на старые феодальные домины со рвами, где квакали лягушки. Некоторые были спрятаны в лесах, и зеленый свет окрашивал белые крупы лошадей. Но самыми прекрасными были те, что возносили до абрикосовых небес свои стены с бесчисленными окнами, в которых угасали лучи солнца и которые отражались в золотистых водах очень широких каналов, тянувшихся к самому морю. Как когда-то он разгадал Нижинского, так теперь Кюлафруа придумал Ле-Лоррена и писал его замки. Сначала он рисовал указательным пальцем в воздухе невесомые сооружения цвета охры — эфирные эскизы, которые затем оттачивал ногтем. Вскоре он стал писать одними глазами. Тогда ему стоило опустить веки, и перед глазами возникали башенки, головокружительные донжоны, где жили убиенные принцы, и все это было основано лишь на зыбком воспоминании о почтовой открытке с Шенонсо[52]. Эти замки, нарисованные одними глазами, купались в золотистом свете, становились необъятными, терялись где-то в облаках, а затем и в безбрежных далях. Кюлафруа добился такого мастерства в своем искусстве, что научился писать без участия глаз. Так, он мог смотреть на улицу или почтовый ящик, продолжая при этом писать, точь-в-точь как позднее он писал в темноте или в сером полумраке тюремной камеры. Ведь живопись была роскошной Фиваидой, открытой перед радужным будущим площади Пигаль. Эта живопись, рождавшаяся лишь в голове, была самой подлинной и безупречной, и потому Кюлафруа не познал такого же унизительного поражения, как при игре на скрипке. Он стыдился лишь удовлетворения, которое, угнетая и в то же время возбуждая, порой вызывало у него сожаление о том, что он вообще узнал о его источнике. Тем не менее он убеждал себя, что его живопись полезна, и, поскольку для него, как и для Эрнестины, в искусстве и сладострастии было что-то сакральное, то есть запретное, соединявшее их неразрывными узами, Кюлафруа, знакомый лишь с одинокими удовольствиями любви, соединял их в один букет и мастурбировал под своей черной блузой. Его счастье напоминало тогда болезненную нежность обсасываемых десен, и, хотя он не умел сосать, так же, как не был знаком с Ле-Лорреном, Кюлафруа испытывал неизбежное, неудержимое, но при этом мимолетное головокружение, которое проходило так же внезапно, как исчезало отражение замка в золотистой воде. Он предчувствовал, что за экстазом — всяким экстазом — скрывается еще один, похожий на потайные комнаты в стенах замков. Тогда Кюлафруа принюхивался к своим пальцам, как задерживаешься в каком-нибудь необитаемом жилище и принюхиваешься к запаху одиночества. Его лицо застывало — так когда-то он влип им в грязь. Он оставался серьезным: никто не мог жить в замках или ощущать аромат большой небесной магнолии, и, после того как Кюлафруа взмывал в желто-розовые небеса, он снова оказывался в углу деревенской комнаты. Хотя он хранил в памяти сияние жгучих сумерек, сокровенные телесные сепии, облака цвета серы, по которым вышивали филигранью большие парусники, он чувствовал, как несмотря ни на что его слишком пресыщенная греза отдалялась от него, а его живопись, становясь самостоятельной, от него ускользала. Потому замки появлялись лишь ненадолго и сгорали сами по себе, точно шелка́. Становясь Дивиной, Кюлафруа писал самцов, красивых сутенеров в узких Штанах, писал негров в оттенках жареного кофе и чистую, приглушенную синеву матросских брюк. От живописи он всегда становился счастливым и грустным.

Дело не в том, что Кюлафруа не умел смеяться, и позднее улыбка Дивины станет такой соблазнительной. Кюлафруа уже улыбался всякий раз, когда его зубы оставляли на бутерброде отпечатки башмаков, монголо-татарских сапог, туфель с задранными носками. Хотя он пока еще никогда не получал пинка под зад, эта форма ассоциировалась у него со всевозможным насилием. Тогда он улыбался, как будет улыбаться при виде Клемана Виллажа, вгрызающегося своими коренными в пористый тюремный хлеб, как будет улыбаться, когда Миньон-Маленькая Ножка, трижды выпустив газы, назовет их папкой, мамкой и деткой. Дивина будет улыбаться еще много раз, пытаясь воссоздать незабываемую улыбку Альберто — несказанную звериную маску повелителя гадюк, золотистые глаза которого были такого же цвета, как замки.

— Зачем ты так корчишь рожу? — спрашивал Миньон-Маленькая Ножка, заставая его за этим занятием перед зеркалом.

— Просто так…

Миньон пожимал плечами. Никогда не поймешь этих девчонок, думал он, завязывая свой итальянский шелковый галстук. Он шикарно одевался. Прошли те времена, когда он бедствовал и голодал, словно клей приставал к его коже. Он опускался даже до того, что мыл чашки, как бедная девчонка, но только в отдаленном квартале, чтобы не узнали другие сутенеры. Он жил тогда в барбес-рошшуарской гостинице, в халупе с серой деревянной лестницей, лоснящейся от грязи и побелевшей от стирки. Нежась в теплой и гнусной постели позора, Миньон любил эту гостиницу, ее сортиры с отверстиями, зиявшими в бетоне: настоящее «очко». Но на крыше внезапно открывалась терраса, ведущая к клетушке, дверь которой никогда не запиралась. Там хранились сумки, чемоданы и коробки — в основном пустые, поэтому воровать так же, как в «Ритце», не получалось.

Соседом Миньона был уроженец Тулузы с фигурой, похожей на кувшин для масла, с большим носом с горбинкой и фальшивым блеском в глазах. Жалкий тип, часто становившийся безработным, он был из тех, кто по полгода снимает показания счетчиков или пробивает билеты, после чего его выгоняют с работы. Говорливый и любивший потрепаться с Миньоном, встреченным на лестничной площадке, он жаловался на несправедливую судьбу, которая награждала его современниками, неспособными признать его заслуги. Говорил он в основном о платье, доставшемся от отца, который когда-то был музыкантом в «Капитоле»: совершенно новый фрак, добавлял он и хотел, чтобы именно в нем его торжественно положили в гроб. Он хранил его в глубине чемодана, который за неимением места поставил в клетушку. Этот фрак стал бы его реваншем, апофеозом, достижением, которое облегчило бы ему смерть, поскольку уже сама мысль о нем делала жизнь не такой горькой. Этот человек, который ничего не добился и ничего не имел, каждый день лелеял несбыточную мечту о пышном уходе. Тогда настало бы время оваций, невероятного падения занавеса. Им полезно было бы взглянуть, как умирает благородный человек, денди post mortem[53]. Одежда, его единственное имущество, компенсировала месячное жалованье, заканчивавшееся уже 15‑го числа, молча выслушанные грубые отказы: безнадежно помятый костюм. Фрак его смерти заключал в себе всю его жизнь.

В ожидании потрясающего триумфа платье покоилось в нафталине. В ожидании горячей еды, ликуя от того, что оберет простака, Миньон поднялся в клетушку с большим бумажным пакетом в руках. Он нашел фрак, брюки и пожелтевший жилет, но ни манишки, ни пуговиц, ни белого галстука, как будто тулузец собирался дополнить свой торжественный похоронный костюм клетчатой рубашкой.

Милашка видел в кино мужчин во фраках и восхищался ими: Арсен Люпен в шапокляке, взмахивающий плащом с белой атласной подкладкой. Хотя его терзал голод, он, возможно, оставил бы это тряпье себе, чтобы щеголять в барах, если бы сукно не позеленело, а швы не выцвели. Он пошел и сбагрил свою добычу сент-уанскому старьевщику, и, хотя выручил за нее очень мало, по крайней мере, хватило, чтобы наесться. Вскоре после этого он сменил гостиницу, съехав ночью и не заплатив долги. Думая о тулузце, он не мог удержаться от смеха, представляя себе его физиономию, если тот когда-нибудь обнаружит пропажу. Славная шутка, ведь это был всего лишь жалкий тип, не имевший даже профессии, тогда как сам он, Миньон-Маленькая Ножка, был настоящим сутенером и к тому же красавцем.

Алоизиюс Бертран

Что такое искусство? — Искусство — это наука поэта.

Инкуб

Худшее еще впереди. На другой день я хотела взять экю… Вместо него я нашла сухой лист.

Виктор Гюго

Тусклая луна, плывшая посреди серно-ртутной мокроты, обрушила на мои занавески Скарбо. Скрежеща, словно ржавая калитка потайного древнего склепа, он заговорил с ухмылкой:

— Преступления твоего зрелого возраста, твоего детства и твоих предков застыли собором изо льда, чьи башни поднимаются до небес. В этом-то ледяном сооружении продрогшая твоя душа обречена будет блуждать до скончания времен.

— До тех пор я буду беспрестанно тебя сопровождать, преданнее твоей тени, которая порою покидает тебя и убегает под твоими шагами. Так что не удивляйся, если увидишь, как я пресмыкаюсь у твоих ног посреди сухой листвы, словно улитка, или повисаю под складками твоего плаща.

— Сжалься! Как мне искупить свою вину покаянием или же подаянием, с тех пор как ландскнехты господина де Туара разграбили зеленые башни моего родового замка? У меня не осталось даже скромного осеннего левкоя, и слезы мои горше полыни…

— Не бывать ни покаянию, ни пощаде — белые феи меж тильских ив больше не придут утешить тебя в печали, а мандрагора не даст тебе сока, смягчающего боль. Но прежде чем душа твоя отправится в свои ледяные скитания, ты будешь прикован к отцеубийце в красном платье и обнимешься с повешенным на глаголе, ослепленным воронами, если, конечно, тебя не сварят в зловонном чане с фальшивомонетчиками.

Мой крик, долетевший до пурпурных колец Сатурна, заставил ангелов побледнеть. Напрасно сквозь мой голубой витраж пытался проникнуть свет зари: демоны заполнили темноту моей комнаты, и Скарбо, повернувшись на одной ноге, обернулся факелом, который с треском погас в полумраке.

* * *

Мушкетер

И лучшему из нас, когда мозгов лишится,

Увы, на пагубу печальный сей недуг:

Несдержан, зол и глуп он делается вдруг.

Матюрен Ренье, Сатира IX, к Монфлёру Рапену[54]

Он обувает сафьяновые сапоги на босу ногу, блохи покрывают красными точками расползающиеся фламандские кружева его сорочки и огненные ленты на его широких штанах. Он умеет строить глазки, держит под носом надушенный мускусом платок и мастерски подметает широким жестом мостовую перьями своей шляпы.

— Никого, кроме дозора за углом у «Ослиного шага». — О, милый щеголь, разве мы не пойдем слушать стихи вольнодумцев в притоне «Львиный ров»? — Подружка маркиза де Ла Фер никогда не стареет. — Вафли за один су, кому угодно? — Известно ли вам, сударь, что от вас воняет дохлым козлом? — Свинья! Гордитесь этим оскорблением! — Защищайтесь, сударь!

Клинки шипящими гадюками выпрыгивают из ножен, черные на фоне освещенных окон Королевской площади, и дамы дрожат за веерами, точно мухи под своими крылышками.

На бронзовую лошадь падают хлопья снега, и в спускающихся серых сумерках на замшевом камзоле расцветает алое солнце.

* * *

Паук

Он строит, как паук[55], дом свой и, как сторож, делает себе шалаш; ложится спать богачом и таким не встанет.

Иов, 27,18.

— Опаловый и в то же время жемчужный, — говорит паук, — то призрачно-серый, то переливающийся, когда свет зари зажигает перламутром или тусклым фосфоресцирующим блеском выпуклый панцирь у меня на спине. Я отражаюсь в себе самом под липкой защитой собственных ядов.

— Я суккуб, разве ты не знаешь? Лицо мое слоно-вокостнее луны, непорочнее ангельского личика, волшебная моя шевелюра серебрится в готических чарах темноты, а при первом же крике петух ха начинает сверкать спутанными оческами. Мои восемь лапок, глянцевитых и покрытых пушком, превратятся для тебя в тиски, из которых тебе не вырваться, а мой розовый рот снова станет лиловатым, сосущим хоботком. Ведь это я бегаю по башенкам донжонов и пробираюсь сквозь узкие отверстия сторожевых вышек, дабы полакомиться костным мозгом спящих.

В тот миг, когда на замшелой крыше просыпаются щеглы, алеющий огонь гаснет в камине и вместе с ним затухает свеча, я вижу, как паук исчезает в золе, оставляя за собой полоску чужой крови.

Джакомо Казанова

Всю свою жизнь я был жертвой собственных чувств.

Как только я возвратился из Лондона, в Венецию прибыли послы Екатерины II, в том числе князь Голицын, с которым я уже был знаком. После официальных торжеств во Дворце дожей г. Венье, бывший посол в Константинополе, не удержался от удовольствия и организовал прием в их честь. Стояла великолепная осень, и перед большим ужином решено было устроить загородное гулянье в казине[56], которым г. Венье-сын владел в Бренте. Но поскольку концерт должны были обеспечить сиротки из «Пьеты», мы побоялись, что монашенки не согласятся выступать в этом казине, вся планировка которого свидетельствовала о том, что он был построен ради любви. Поэтому празднество развернулось во Дворце Венье. К концу ужина неожиданно пошел дождь, так что концерт в прекрасных садах не состоялся, и вся компания переместилась в большую переднюю гостиную.

Привели сироток — в ту пору учениц Бальдассаре Галуппи по прозвищу Буранелло, который сделал карьеру в Санкт-Петербурге благодаря поддержке знаменитого кастрата Путини. В «Пьете» Галуппи сменил Вивальди, и хотя последний был превосходен, многие уверяли, что не много потеряли от этой перемены. В тот вечер сироток было всего три, но зато самых отборных. Агата Постелли, прославившаяся своей игрой на теорбе, была высокой и красивой брюнеткой, с походкой амазонки, вызывавшей уважение, а возможно, и робость. Она аккомпанировала Терезе Ленцо, которая не была красавицей, но зато обладала бесконечно богатым, роскошным и невероятно громким контральто. Я еще никогда не встречал третью, хотя часто о ней слышал… Это была Дзанетта Колуччи, которая, по слухам, должна была вскоре петь партии сопрано в «Ла Фениче». Она была низенькая и тоненькая, с большими голубыми глазами.

Когда вместе с двумя другими она исполнила мадригал Барбары Строцци[57] «Canto della bella bосса»[58], я не поверил своим ушам, поскольку никогда не слышал ничего подобного ни прежде, ни после. Это было чрезвычайно редкое сопрано, которое еще называют «сфумато» — из-за туманной мягкости, обволакивающей голос неизреченным очарованием, не нарушая его чистоты. Это невозможно описать словами, и музыка еще не придумала подходящего термина, способного выразить красоту подобного регистра. Я словно вознесся на седьмое небо, и, созерцая ангела в белом платье, восхи́тившего меня в эти высоты, я воспылал страстью к девице Колуччи. Затем Агата Постелли исполняла арии, которые Сильвиус Леопольд Вайс некогда сочинил для Августа Саксонского[59], но я не уделил им должного внимания. Когда после концерта некий докучливый человек заявил, что сиротки, будучи обитательницами монастыря, должны вернуться в «Пьету» до темноты, его мысль вызвала бурю возражений, среди которых мой голос, хочется верить, был не самым слабым. Поэтому в «Пьету» тут же отправили гонца, чтобы там не ждали барышень, которые должны были задержаться на ужин, после чего их учтиво и благополучно сопроводили бы до дверей монастыря.

Ужин был великолепен: не только столовое серебро отличалось великой роскошью, но и большое блюдо из муранского хрусталя, изображавшее сад с деревьями, фонтанами, статуями, беседками и цветущими клумбами, сверкавшими в ослепительном свете люстр и бесчисленных канделябров. Все было отменным: осетр, устрицы, дичь, десерты, мороженое и вина. В тот вечер подавали много блюд с труфелями — как белыми пьемонтскими, так и черными перигорскими. Все они славятся тем, что распаляют чувства и разжигают любовный жар, но в моем случае в этом не было надобности, ведь, сидя напротив Дзанетты Колуччи, я и так уже весь пылал от страсти.

После ужина, когда настала пора провожать сироток, граф Головкин, который, несмотря на невероятную тучность, был все еще весьма расположен к утехам Венеры, предложил проехать по мосту, а не плыть в гондоле. Тем самым он хотел растянуть поездку на фаэтоне вместе с девицей Постелли, на которую положил глаз. Господин фон Розенберг предложил свой фаэтон Терезе Ленцо, после чего я поспешил его опередить и предложил свой — Дзанетте Колуччи. Таким образом мы оказались вдвоем в тесном маленьком фаэтоне, изнутри и снаружи расписанном бабочками, незаметными в темноте. Поскольку вечером посвежело, Дзанетта набросила поверх платья белую накидку, из-под которой выглядывали лишь голова да маленькие руки в перчатках. Перед самым приездом в «Пьету» я молча схватил свою очаровательную спутницу за руку и запечатлел пылкий поцелуй на крошечном отрезке кожи, не закрытом перчаткой, под застежкой. Дзанетта вздрогнула и подавила вздох, похожий на крик птенчика. По приезде мы передали своих сироток послушнице и, раскланявшись, попрощались и разъехались по домам.

На следующий день было воскресенье, и я отправился на мессу в «Пьету», где сразу узнал восхитительный голос Дзанетты в «Литании» Альбинони. Я послал ей букет поздних роз и попросил оказать мне честь и прийти в комнату для свиданий. Там толпился народ, а в углу даже пристроился петрушечник, так как между кавалерами и дамами попадались дети. Вскоре Дзанетта, в скромной одежде из сендаля с черными кружевами, подошла вплотную к решетке. Она поблагодарила меня, то краснея и опуская глаза, то бросая на меня красноречивые взгляды. В окружающем гуле голосов я набрался смелости и попросил ее спеть перед страстным поклонником ее искусства, даровав эту привилегию лишь ему одному. Она отвернула голову. Я подождал. Вдруг она посмотрела мне прямо в лицо ярко-голубыми глазами, в которых вспыхнул огонь страсти.

— Подумайте над этим, — сказал я. — Если вы почтите меня столь неоценимой услугой, то, безусловно, сможете располагать мною, когда вам будет угодно. Вот где я проживаю.

Я передал ей свой адрес, который она проворно спрятала в карман. На следующий день я снова явился в «Пьету», где столь частые посещения были обычным делом, поскольку за многими сиротками ухаживали и порой даже выходили за них замуж, принимая в превосходные семейства.

Извечная жертва любви, я снова оказался в ее власти. Я послал Дзанетте фрукты из Марокко, и она вышла в комнату для свиданий с припудренными волосами, в маленькой шелковой косынке из Китая, киноварный цвет которой подчеркивал белизну ее шеи.

— Весьма любезно с вашей стороны, — сказала она мне с улыбкой, — жертвовать своим временем на посещения бедной сиротки.

— Мадмуазель, поверьте, время, проведенное в вашем прелестном обществе, обладает лишь тем недостатком, что оно слишком кратко отмерено.

Пылко взглянув на меня, она вздохнула, и я понял, что в душе у нее вершится неравный поединок между любовной страстью и благоразумием.

— Коль скоро первейшее из достоинств — сдержанность, я пребываю вашим рабом, мадмуазель.

Засим я попрощался, но не преминул вернуться на следующий день. Эти галантные маневры продолжались некоторое время, а между тем мое страстное влечение к Дзанетте всё росло и росло, и я еще никогда так ревностно не посещал службы — только лишь ради того, чтобы насладиться ее пением. Однажды, когда любовная страсть охватила меня настолько, что я больше не мог сдерживаться, Дзанетта прошептала лишь одно слово: «Завтра». Вне себя от счастья, я вернулся в свое жилище — изысканное и удобное. Оно обладало тем большим преимуществом, что располагалось на Ка' Бозелло и до него легко было добраться через сады «Пьеты», а затем — через соседние, так что не было необходимости проходить по улицам, которые с наступлением темноты не всегда безопасны. На следующий день, одевшись с особенным тщанием и уложив прическу в «Королевской птице», я принялся ждать своей фортуны. Решив, что Дзанетта не сможет прийти засветло, я велел приготовить поздний ужин с лососем, дарами моря, запеченной сладкой телятиной, перепелами в винограде и шербетами, к которым прилагалось наилучшее шампанское. Моя прелестница действительно пришла, сбежав, как и было предусмотрено, через сады — путь, совершенно надежный во всех отношениях. Пока мы пили пунш, который я сам приготовил, добавив для аромата горьких апельсинов, Дзанетта рассказала мне историю своей жизни. Она была плодом любви, но так и не познала материнской нежности. Прежде чем поступить в «Пьету» в возрасте двенадцати лет, она уже получила начальное образование благодаря Томмазо Сасси — кастрату, прославившемуся чистотой своего голоса и музыкальными познаниями. Я знал о нем и даже когда-то слышал его в Риме в роли Береники — в ту пору, когда он еще был фаворитом кардинала Боргезе, прежде чем стать фаворитом кардинала Шипионе. Тогда он уже долго жил в Венеции и пел в «Ла Фениче». Позднее мне сказали, что он умер в своей каморке от сердечного приступа, после бешеных аплодисментов, которыми встретили его исполнение роли Пенелопы.

Когда после ужина Дзанетта пожаловалась, что у нее замерзли ноги, я взял ее за руку и усадил рядом с собой, перед камином. Я снял с нее розовые туфли, чулки на подвязках, вышитых добродетельными девизами, а затем покрыл поцелуями маленькие белые стопы. Ноги, которые она немного жеманно приоткрывала, были идеальной формы. Разгорячившись, я стал целовать прелестное лицо, миленький рот, прекрасные глаза. Лобызая Дзанетту, я расшнуровал одной рукой весьма свободный атласный корсет, а другой расстегнул сорочку на очень тонком и твердом, как мрамор, горле. Впрочем, этот мрамор был согрет нежным теплом, и внутри него билось сердце, окрыленное любовью. Когда я поразился, увидев богато вышитое белье, украшенное чудеснейшими кружевами, Дзанетта сказала, что все сиротки носят такое же. Это была работа сестры Сидонии, которая вызывала воспитанниц к себе в комнату — примерять сорочки. Поскольку звала она одних и тех же, Дзанетта всегда получала готовое белье без примерки, но, не усматривая в этом злого умысла, думала, что, возможно, все переменится. Мне не пришлось долго гадать о наклонностях сестры Сидонии, чтобы убедиться в их своеобразии. Но Дзанетта прервала мою затею с раздеванием:

— Давайте остановимся на этом — просто я ни за что на свете не хотела бы оказаться в таком же досадном положении, как моя мать. Тогда бы вся моя жизнь была загублена.

— Ничего не бойся, прелестная Дзанетта, наши объятья не оставят каких-либо злополучных следов, и тебе не стоит опасаться никаких затруднений. У нас есть приспособления, помогающие обойти ловушки естества.

Успокоившись на этот счет, она позволила перенести себя на кровать, которую я предварительно велел застелить прекраснейшими простынями, но как только я проявил свое желание в более интимной ласке, внезапно оттолкнула меня.

— Полно, — сказал я ей, — разве такая чистая и свежая девушка, как ты, может внушать что-либо иное, помимо желания отведать ее плодов? К слову, обитая в таком месте, где нет никого, кроме девушек, неужели ты ни разу не познала подобных поцелуев?

— Я изредка слышу о всяких шалостях, но раньше всегда думала, что пальцы арфистки подходят для этого больше, нежели губы флейтистки.

Наконец Дзанетта уступила моим исступленным ласкам и сама, внезапно бросившись на меня, отдалась жрецу со страстью, с которой может сравниться лишь невинность.

Каждую ночь Дзанетта приходила ко мне, и мы были счастливы. Наверное, она очень мало спала. Нередко она украшала наши встречи своим прекрасным голосом, дополняя наслаждениями слуха утехи прочих чувств.

Дзанетта была тонкой и хрупкой, как ангелочек, и мне нравилось ее наряжать. Ее вьющиеся волосы были очень короткими, и она не могла заплести себе косичку, но во фраке, вышитом жилете и атласных коротких штанах она вызывала у меня такую же, если только не большую страсть, как и в белом платье. Я говорил ей, что сестра Сидония, увидев ее в подобном облачении, потеряла бы голову, и это нас ужасно смешило.

В январе я получил из Парижа письмо, в котором маркиз Папильон де Ла-Ферте, интендант королевских развлечений, подробно описывал систему лотереи, которую мы запланировали. Он считал, что для организации столь важного дела потребуется мое присутствие в Париже в течение нескольких месяцев. Мне следовало, писал он, уговорить господина де Кальцабиджи, секретаря посла Обеих Сицилий в Париже, финансового советника, без которого, как он уверял, ничего не получится. Он также советовал походатайствовать у господина де Куртеля и господина де Булоня. Сам я планировал применить систему, вдохновленную lotto genovese[60], состоящей из девяноста билетов, которые разыгрывались каждый месяц, причем выпадать могли только пять номеров… Организаторы получили бы значительную прибыль, и это также обеспечило бы короля средствами для покрытия военных расходов. Едва узнав о моем замысле, Дзанетта заявила, что хочет поехать со мной. Я любил ее и желал ей добра, а потому не побоялся говорить наперекор собственной душе, объяснив, чем ей придется пожертвовать ради этой затеи. Скоро она поступит в «Ла Фениче», и карьера в этом прославленном театре закрепит ее европейскую славу. Тогда, прижавшись ко мне всем тельцем, как бывало всякий раз, когда она выходила из себя, Дзанетта сказала:

— Джакомо, ничто, кроме тебя, не принесет мне счастья, и твоя любовь мне дороже всех мирских благ. Увези меня!

Тронутый этой горячностью, я согласился, немного поспорив для приличия. За неделю до моего отъезда я съехал со своей квартиры на Ка' Бозелло и временно поселился в «Медвежьем трактире». Туда-то февральской ночью и пришла ко мне Дзанетта. Я приготовил для нее английские сапоги, короткие замшевые штаны, темно-синий фрак с двойным воротником и небольшую шпагу, чтобы она могла покинуть Венецию неузнанной. Стояла ужасная погода, когда мы прибыли в бассейн Сан-Марко, где нас ждала гондола. На рассвете мы добрались до Местре, чтобы сесть на одну из почтовых карет, отправлявшихся оттуда во все страны. Поездка прошла благополучно, несмотря на резкие порывы ветра и частые неудобства на почтовых станциях.

В Париже мадмуазель Роз Бертен, знаменитая модистка, принадлежавшая, кстати, к тому же ордену, что и сестра Сидония, и позднее одевавшая Марию-Антуанетту, сдала мне антресоль в весьма красивом доме в квартале Шоссе д'Антен. В этом прелестном, пусть и темноватом жилище стоял настроенный клавесин, который нас страшно обрадовал. Поэтому Дзанетта услаждала меня своим прекрасным голосом, а остальное время мы посвящали прогулкам, покупкам или спектаклям. Летом мы вставали ни свет ни заря и уезжали за город. Тем не менее приходилось ездить в Версаль на встречи с маркизом де Ла-Ферте, господами Кальцабиджи, де Куртелем и де Булонем, поскольку дело требовало самых тщательных приготовлений. Париж Дзанетте не нравился, ей ужасно не хватало аплодисментов, к которым она привыкла, и изредка мы немного ссорились. Тогда я вспомнил, что господин Бертран, откупщик и большой любитель музыки, любил устраивать концерты для своих друзей. Он был женат на Клер — такой же меломанке, как и он, которая одно время была моей любовницей. Это была черноглазая блондинка с очень красивой шеей, всегда одетая со вкусом, уступавшим лишь роскоши, присущей ее положению. Поэтому я пришел к ним в гости в компании Дзанетты, которая спела арию Перголези:

Neigiorni tuoifelici

Ricordati di me…[61]

Они были очарованы, и Клер, зная о том, что объединяет меня с Дзанеттой, вовсе не стала ревновать, а лишь намекнула, что желает возобновить нашу связь. Дзанетта, сперва не догадываясь об этой интрижке, с большим успехом и выгодой дала несколько концертов. Ну а я снял небольшое, но весьма изящное жилище в Пале-Рояль, которое вдобавок украсил гравюрами Моро младшего[62], способными вызвать любовную страсть. Там-то я и принимал Клер, но я водил туда и Жозефину, пятнадцатилетнюю портниху мадмуазель Бертен, не разделявшую вкусов своей хозяйки. Клер была женщиной спокойной и благовоспитанной, обладавшей не столько подлинным умом, сколько хорошими манерами, тогда как рот Жозефины, всегда пребывавшей в хорошем настроении, напоминал розовый бутон, и она умела уморительно подражать другим людям. Уж не знаю, как слухи об этих встречах, дополненные другими, не столь значительными именами, дошли до Дзанетты. Прелестное создание, украшавшее мои дни, внезапно превратилось в домашнюю фурию, осыпавшую меня колкими упреками. Снедаемая ревностью, щупленькая Дзанетта еще больше отощала, глаза ее покраснели и распухли от проливаемых слез, и я познал ужасное положение семейного человека. Проследив за мною, Дзанетта раскрыла мой адрес в Пале-Рояль. Как-то вечером, случайно отдернув штору, Клер обратила мое внимание на фигуру, прислонившуюся к колонне, очень похожую на Дзанетту, которая, видимо, кого-то ждала. Это и в самом деле была она. Я пришел в бешенство, но подавил свои упреки, когда, вернувшись домой, обнаружил, что Дзанетта лежит в постели, дрожа от лихорадки. Я вызвал врача, который заявил, что она опасно больна. Мы даже опасались за ее жизнь. Когда Дзанетту все же удалось спасти, еще больше похудевшая и подурневшая, она могла издавать лишь нестройные и хриплые звуки. Этим-то жутким голосом преследовала она меня с тех пор своими жалобами, доходя даже до оскорблений. Я чувствовал, что, отвергнув хорошие привычки, которым ее научили Томмазо Сасси и монашенки из «Пьеты», Дзанетта опустилась до манер собственной матери, Розальбы Колуччи, о которой в Венеции говорилось мало хорошего. Пока Дзанетта болела, я обнаружил, что она наделала кучу долгов от моего имени, каковое поведение огорчило меня своей неделикатностью, поскольку создавало мне репутацию скряги, которую никогда не подтверждали мои поступки.

В ту пору я получил от господина Корнемана интересное предложение, касавшееся правительственной финансовой сделки. Дабы справиться с великой нехваткой денег, он советовал мне поговорить с генеральным инспектором финансов. Сам он полагал, что, отдав королевские векселя по честной цене голландской купеческой компании, можно было взять взамен бумаги некоего иного свойства, которые, не будучи такими обесцененными, как французские, могли быть без труда реализованы. Я попросил его никому об этом не говорить и пообещал приступить к делу. На следующий же день я поговорил об этом с господином де Сенси, хранителем церковного имущества. Он угостил меня кофе в своей комнате, нашел идею превосходной и предложил отправиться в Голландию. Вскоре он вручил мне рекомендательное письмо господина де Шуазёля к господину д'Аффри, полномочному Министру в Гааге, где, как он думал, следовало вначале обсудить сделку, прежде чем я прибуду в Амстердам. Он дал мне весьма дельные советы и пообещал за двадцать миллионов векселей провести к послу. После долгой беседы, во время которой он показался мне весьма благоразумным в своих ответах и разъяснил, что мои действия связаны лишь с минимальным риском, я засобирался в Гаагу. Дзанетте я просто сказал, что, к сожалению, не могу взять ее с собой. Она расплакалась, и я расстроился, несмотря на досаду, которую она у меня вызывала, и яд, коим она поила меня в последнее время. Я оставил ей довольно крупную сумму, посоветовав вернуться в Венецию, где у нее были друзья, и вероятно, так она и поступила. Но, поскольку я больше никогда не слышал о Дзанетте Колуччи, что́ с нею сталось, мне неведомо.

Г. В.

Некрофил

Страницы из дневника Люсьена Н., утерянные, а затем вновь найденные

15 мая 19**

Вернувшись в Европу неделю назад, я до сих пор не находил времени написать об одной необычной встрече. Коллекции магараджи из Пуны были выставлены на торги, и я немедленно направился туда, невзирая на страшную апрельскую жару. Я остановил свой выбор на двух Апсарах с перетянутыми талиями, широкими бедрами под каскадами драгоценностей, тонкими и красноречивыми пальцами, толстыми шеями с тремя мясистыми складками. Две прекрасных живых покойницы из бледного мрамора, дошедшие до нас из начала эпохи Гуптов. Торги были бурными, но еще тяжелее оказался месяц вынужденного пребывания в Бомбее, где я оформлял документы на административный клиренс. Борьба с упертыми бюрократами, заполнение бессчетных формуляров, ожидание, ложные надежды и откатывания, взятки двуличным агентам и коррумпированным чиновникам. И всё это в апреле и мае!

Бомбей. Архитектурный торт, похожий одновременно на груду обломков, Акрополь и Манхэттен. Старые прилавки из красного дерева, источенные червями, неоготические башенки, покрытые бархатистым лишайником, коринфские капители серо-зеленых дворцов, ступени которых обваливаются под грудами разлагающихся отбросов, кишащих голыми детьми и дрожащих от ворон. Сараи, изъеденные мучнистой ржавчиной, клу́бы из розового мрамора посреди нескончаемой вереницы лавчонок, набитых железяками, механизмами, сандалиями из козьей шкуры, отходами, едой, тухлятиной. Хаос, перегороженный гигантскими рекламными щитами со знаками, похожими на застежки, и украшенный сари, развевающимися на шестах перед темными пещерами. Каналы улочек и широкие проспекты, окаймленные пальмами, кишат грузовиками, мотоциклами, коровами, «роллс-ройсами», ручными тележками с головокружительными грузами — их тащат темные костлявые фигурки, сгорбленные над дорожной пылью. И посреди этого термитника — целый поток разносчиков, жалких предпринимателей, зубодеров, ремесленников, беременных скелетов, закутанных в лохмотья, адвокатов в поисках клиентов, пропащих торговцев жиром, красивых девушек в джинсах, сикхов в тюрбанах нежных цветов, солдат в хаки, слепых попрошаек.

Индия шокирует. Во время первой поездки я увидел там мертвецов, завернутых в шафрановые саваны, которых несли к погребальным кострам под звуки тарелок, несли в куколках саванов трое мужчин, несли, словно срубленные деревья, несли золотисто-желтыми, словно мертвых царей. И сердце мое раскрылось, будто созревший гранат.

После оформления клиренса мне нужно было вернуться в Пуну, чтобы договориться со страховыми и транспортными компаниями — очередной кошмар. Не получив билета на самолет, я взял билет на поезд. Ужасы любого индийского вокзала, подобие геенны огненной. С тюками в руках, корзинами на голове или размахивающие сломанными парасолями, мужчины в засаленных дхоти, женщины, нагруженные детьми и домашней птицей, мусульмане в вязаных круглых шапочках и даже голые садху со знаком Шивы на лбу штурмом берут вагоны, влезают на крыши, цепляются за буферы, а дети, висящие гроздьями на дверях и кричащие все разом, бешено попрошайничают, хотя поезд уже тронулся. К тому же вся Индия пропитана запахом, который уже не забудешь никогда: карри, падаль, моча, нафталин и жасмин, да-да, жасмин… Он проникал даже в прохладный зал ожидания, где мухи годами загаживали дорожные объявления, а я часами ждал прибытия своего поезда.

Это был древний роскошный состав времен Британской империи, пришедший в полный упадок. Лопасти вентилятора на потолке нарезали воздух тонкими ломтиками и негромко скрипели. Купе еще сохраняло благородство инкрустированных перегородок в стиле ар-деко, плетеных полок и подголовника из белого тика.

В мое купе вошел еще один пассажир — француз, на вид лет сорока, с банальной и порядочной внешностью. В отличие от самолетов, где никто друг с другом не разговаривает, железнодорожные купе — странные исповедальни. Впрочем, возможно, я и сам не менее странный исповедник. Наверное, моя черная одежда, мое оливковое лицо, суровое, как у монаха Эль-Греко, взгляд, который я опускаю, пока говорит собеседник, вызывают на страшную откровенность, вынуждают раскрывать секреты, тяготящие, словно мертвый ребенок. Я никогда не задаю вопросов, а просто молчу. Я выслушал исповеди множества воров, одной трогательной матери-детоубийцы, нотариуса-грабителя, тайной проститутки. Я выслушал отца семейства, которого ужасает перспектива каждый вечер возвращаться к жене и детишкам, подозрительного банкрота, жалкого мошенника, альфонса, напуганного приближением старости, артиста, знающего, что не обладает талантом, маньяка-эксгибициониста и тех, кто годами ведет двойную жизнь и играет двойную роль. Я отпустил грехи им всем, за исключением бывшего легионера, поклонника девицы Пиаф: после рассказа о его военных подвигах меня затошнило. Человек показался мне настолько гнусным, что я выбежал из купе. Однако на сей раз мне предстояло услышать исповедь совсем иного рода — голос одного из моих собратьев.

Как редкостны мы в своем многообразии! Некрофил платонический, который грезит, рассматривая фотографии похорон. Некрофил атавистический, вроде тех мальчишек в Музее естественной истории, что кладут к ногам Люси искренние и страстные письма. Некрофил бесстрашный и решительный, выкапывающий ночью предмет своего вожделения.

Уж не помню, с чего начался разговор — наверное, с какой-то банальности, пока мы смотрели на проносящиеся за окнами девственные пейзажи Махараштры. Мой сосед вскользь сообщил, что совершает деловую поездку и что, уже давно проживая в Индии, работает в software industry[63] — деятельность, сама мысль о которой навевала на меня пустынную угрюмость. Он был отцом двоих детей и к тому же вдовцом. Настоящим вдовцом. Он заговорил, и я никогда не узнаю, действительно ли он распознал во мне некрофила или, возможно, какой-то тайный знак подготовил его исподволь и без его ведома. Но если даже некрофилы случайно узнают друг друга, они никогда друг друга не ищут. В конце концов они выбирают одиночество, и их любовные страсти невозможно передать на словах. Сейчас я думаю, что этот человек был просто вынужден открыться, что его секрет переполнял его, словно вазу, и что он выбрал меня, поскольку я оказался рядом и он полагал, что больше никогда меня не встретит. В этом польза поездов. Лично я доверяюсь лишь своему дневнику. Мне нравится писать и перечитывать, чтобы снова и снова воскрешать в памяти своих прекрасных возлюбленных. Изъясняясь путано и запыхавшимся голосом, мой сосед поведал мне историю «Мореллы», перенесенную в домашний мирок мелкого буржуа.

— Мою жену звали Сюзанной…

Я вздрогнул. Сюзанна… Я не забыл своей прекрасной лилии…

— Я тоже любил женщину по имени Сюзанна.

— Точно не помню, зачем мы поженились, вы же знаете, как это бывает… Ребенок… Мы его не ждали… Знаете?

Нет, я не знал. Моя свадьба с Сюзанной была совсем иной. Помню нашу опасную встречу, когда я с бьющимся сердцем прижимался к стене кладбища Монпарнас, услышав приближение ночного патруля.

— Да, мы поженились. Мне нравилась моя жена, она была миленькая. Я был счастлив с ней, но будничные хлопоты… Дети. И потом, ах да, Сюзанна была ревнивой…

Нет, ни одна из моих возлюбленных не отличалась подобной мелочностью, так что у Сюзанны моего соседа не было ничего общего с моей, не говоря уж о Морелле. Союз этого человека и его жены не был отмечен ни страстью, ни сверхчувственностью и ограничивался лишь постылой телесной сферой. Так я, по крайней мере, думал вначале. Но мужчина продолжал.

— Я желал чего-то иного, сам не зная чего… э… абсолютной любви. Но умоляю вас, мсье, что есть на свете абсолютного, кроме смерти? Тогда я часто думал о смерти… об этой абсолютной любви. Я еще не знал наверняка, но порой говорил себе, что должно существовать нечто другое, да, я догадывался о каком-то неведомом экстазе. Говорил себе, что если бы Сюзанна была другой, не по характеру, а… принципиально другой, то я, возможно, познал бы эту абсолютную любовь… Ах, я не могу это выразить, это слишком трудно… Но вы же понимаете?..

— Да, понимаю.

Вообще-то я понимал, что ошибся насчет этого человека, который был в тысячу раз достойнее, чем я подумал вначале…

— Понимаете…

Он достал из портфеля фотографию, которую протянул мне: это была неприметная девушка, но, как только я представил ее мертвой, она вдруг стала чрезвычайно привлекательной. Человек бесцветным голосом продолжил свою исповедь.

— Когда о мертвых говорили с любовью, да-да, с любовью, когда их превозносили, я приходил к выводу, что после смерти люди, наверное, становятся лучше и… приятнее, красивее, совершеннее… Это трудно выразить, но вы же меня понимаете?

Ему то и дело хотелось удостовериться в моем понимании. И я понимал, ах как я понимал! Я уже предугадывал, до чего дойдет этот человек, который так долго мечтал о свободном падении, мечтал исступленно ринуться в небесные бездны.

— Вы меня осудите, возможно, даже заклеймите, но понимаете, это было сильнее меня. Я чувствовал — знал с абсолютной уверенностью, что, как только Сюзанна умрет, я смогу наконец познать в ее объятьях счастье идеальной любви. Что плоть наконец-то приведет меня в экстаз, которого я всегда ждал. Но о таком ведь не говорят, мсье, о таком не принято говорить. Я думал, да, мертвая… Понимаете?

Я слишком хорошо помнил, как подростком страстно призывал смерть своей соседки Габриэль. «Shall I then say I longed with an earnest and consuming desire for the moment of Morelia's decease? I did»[64]. Как зверски я желал ее, представляя повешенной и качающейся на веревке или белой и лежащей в гробу, как эта несбыточная мечта подстегивала мои тайные удовольствия. Я молча слушал, как человек вспоминал женщину, которая мелочно цеплялась за жизнь, задерживалась, словно незваная гостья. Тогда как Морелла смогла потихоньку зачахнуть, а моя горячо любимая Сюзанна, такая чистая и сдержанная, сумела выбрать день и час.

— Потому что… Так ведь?.. Такова была цена моего счастья, и я очень хорошо это знал… Но все-таки остается страх перед нарушением законов. Самый обыкновенный страх. Ну и дети, конечно… Ведь если поймают… Угрызения совести… Но здесь-то риска по сути мало. В Индии надзор не такой строгий, как у нас. В этой стране отличная конституция, вот только законы не всегда соблюдаются. В Бенгалии девятилетних девочек выдают замуж за стариков, в Ориссе до сих пор сжигают вдов и тайно совершают человеческие жертвоприношения в честь Кали-Дурги… Да, я говорю о современности. В общем, вы понимаете, что здесь весьма, весьма развита естественная токсикология. Здесь ничего невозможно выявить современными научными методами. Попросту невозможно!.. Но поймите же наконец, черт возьми!.. Речь шла о моем счастье. Как раз потому, что я любил свою жену, хотел любить еще больше… по-другому… абсолютно… В противном случае я бы смирился, как и все остальные, решил бы, что этого вполне достаточно…

Я подумал о пошлых присяжных («я любил ее — я убил ее») и печально улыбнулся. Возможно, у меня даже вырвался бы небольшой смешок, если бы я не почувствовал большое уважение, горячую симпатию к этому человеку, который ради любви призвал Смерть. В моих глазах он перестал быть несчастным обывателем и превратился в великого влюбленного, пренебрегшего всеми опасностями. Ведь он не только призвал Смерть, но и открыл ей дверь. И она вошла, но не в виде пугающего скелета, а в облике прекрасного ангела-гермафродита, уносящего нас под своим крылом к идеальной любви. Танатос.

— Растительные алкалоиды, знаете? Забыл название… Это была бабка айи наших детей. Они много всего знают, эти старые индийки… Нет, она не страдала. Ни секунды. Уж поверьте, я бы не вынес ее страданий… Это случилось в прошлом году, тоже в мае, как сейчас… Врач спешил покончить с формальностями, не хотел терять времени, возможно, чтобы не пришлось выступать свидетелем… Это слишком обременительно, и даже в Европе врачи избегают подобных неприятностей. Ну, в общем, он живо составил свидетельство о смерти и выписал разрешение на захоронение. Детей я отправил во Францию, к моей матери.

Я поднял на него взгляд, почти с робостью, и подождал. На потолке равномерно скрипел вентилятор.

— Как я и ожидал, она стала намного красивее, чем при жизни… по крайней мере, в моих глазах… О, и гораздо привлекательнее… В общем… Я впервые познал экстаз идеальной любви… Всего два раза, потому что за ней сразу пришли, из-за этой жуткой жары, пример которой мы сейчас наблюдаем… Два раза, но это не сравнится ни с чем на свете…

Говорил он плохо, словарь его был беден, но все, что он описывал, происходило передо мной, внутри меня. Жаркая влажная ночь, покойница («О, гораздо красивее, чем прежде!»), божественно прекрасная, как Танатос, про́стыни, прилипающие к коже, тот же скрип вентилятора, да, тот же самый, приглушенный звук трущейся плоти, разбуженной этой «сумрачной свадьбой», как говорят японцы. Все казалось мне настолько реальным, будто я сам пережил этот чудесный миг. Мой сосед исчез, и это я сам лежал на той покойнице, которую тоже звали Сюзанной. Мое возбуждение было настолько явным, что пришлось даже старательно его скрывать, пока голос отсутствующего попутчика продолжал.

— Я никогда не забуду этот экстаз — наконец-то на Небесах! Это напоминало световое и огненное Успение… Где мне найти слова?.. Но вы же понимаете?.. Это невозможно описать. Как будто умираешь сам… Возносишься!.. И еще я никогда не забуду, какие адские муки пережил, когда пришли ее отнять, украсть. Я готов был убить этих людей! С тех пор как ее унесли, я всегда буду видеть ее фигуру в саване, похожую на огромную бабочку… Но, увы, мне никогда не хватило бы сил или, возможно, смелости сходить к ней… из-за этой жары…

Он плакал, пока я смотрел на пейзаж за окном — «Да, — думал я, — одна лишь Смерть — великий математик, который возвращает точные значения заданным величинам».

— Вы же меня осуждаете?..

— Нет. О нет, я вас не осуждаю.

— Спасибо… Спасибо.

Он вытер слезы, и его лицо снова стало банальным, тем временем спустились желтые сумерки, и мы прибыли на вокзал Пуны.

— Ну и ну, — сказал прощенный и оправданный человек, — наш поезд прибыл вовремя, исключительный случай… Остается надеяться, что мы без особых трудностей получим багаж и что мой шофер уже на месте.

Он встал и вежливо попрощался, безмятежный, как человек, которому больше нечего терять, поскольку он навеки лишился безграничного блага.

Список эпиграфов

Вольтер, «Кандид», гл.XXX

Петроний Арбитр, «Сатирикон», XIV

Д. А. Ф. де Сад, «Диалог между священником и умирающим»

Марсель Швоб, «Вымышленные жизни», предисловие

Льюис Кэрролл, «Сквозь зеркало и что там увидела Алиса», гл.4, «Траляля и Труляля»

Ян Потоцкий, «Рукопись, найденная в Сарагосе», часть первая, день первый

Жан Жене, «Богоматерь цветов»

Алоизиюс Бертран, «Гаспар из тьмы»

Джакомо Казанова, «История моей жизни», предисловие

Примечания

1

«Дневник» братьев Гонкуров, запись от 10 декабря 1860 г. — Прим. перев.

2

Спагирическое искусство заключается в разделении и соединении основных компонентов веществ. В данном случае это означает разделение летучих и нелетучих ароматических масел (Сера), спиртов, полученных путем ферментации (Ртуть), и растворимых и нерастворимых солей (Соль), образующихся при кальцинации caput mortuum (лат., «мертвая голова») алхимиков. — Прим. фр. ред.

3

Но в наличности у нас не было ничего, кроме дупондия, на который мы собирались купить гороха и волчьих бобов (лат.). — «Сатирикон», 14. Пер. В. Ф. Амфитеатрова-Кадашева. (Дупондий — мелкая монета, равная 2 ассам.)

4

От ритуальной пощечины, которую получает освобождаемый раб от хозяина. — Прим. авт.

5

Серебряный слиток. — Прим. авт.

6

Анастрофа — фигура речи, изменение прямого порядка слов в словосочетании на непрямой без нарушения содержания. — Прим. перев.

7

Приправа, приготовленная из рыбьих потрохов, перебродивших в большом количестве соли. — Прим. фр. ред.

8

Портреты, написанные на дощечках из сикомора. — Прим. авт.

9

Заклинательный знак, при котором согнутый средний палец прижимают к указательному, чтобы защититься от мертвецов. — Прим. авт.

10

Андре Франсуа Буро Деланд (1689 или 1690–1757) — французский писатель и философ-скептик эпохи Просвещения. Автор «Размышлений о великих людях, умерших при курьезных обстоятельствах» (1732). — Прим. перев.

11

Устаревшее название гломерулонефрита — (Ричард Брайт — английский врач, 1789–1858). — Прим. перев.

12

Бернер-стрит, Коммершэл-роуд, Элдгейт — улицы и район Лондона, соответственно. — Прим. перев.

13

Пер. Я. Старцева.

14

Пер. Я. Старцева.

15

В пробирке (лат.).

16

Пер. Я. Старцева.

17

Пер. Я. Старцева.

18

Пер. Я. Старцева.

19

Пер. Я. Старцева.

20

У гностиков, в частности, у неоплатоников, духовные силы, исходящие из высшего принципа, посредством которых он оказывает влияние на мир. — Прим. фр. изд.

21

Пояс (лат.).

22

In civitate libera linguam mentemque liberas esse debere. — Прим. авт.

23

Габриэль Витткоп написала в своей рукописи «Горбозуд» — Мы восстановили первоначальное имя, которым пользуется Жарри в своих сочинениях, и сделали то же самое во всех текстах. — Прим. фр. изд.

24

«Как в Капносфранте нет ничего прекрасного…» (лат.) — Обыгрывается латинское выражение: Pulchrorum etiam autumnus pulcher est («У прекрасных [людей] даже осень прекрасна».) — Прим. перев.

25

Пер. Я. Старцева.

26

Сказки (ит.).

27

Как днем (ит.).

28

Одна из самых популярных венецианских масок. Пользовалась особой любовью народа, который носил её в сочетании с длинным черным плащом, скрывающим фигуру, и треугольной шляпой. — Прим. перев.

29

Овальное венецианское печенье. — Прим. перев.

30

Разновидность шали или вуали. — Прим. перев.

31

Адриан Вилларт (1490–1562) — фламандский композитор и педагог, работал в Италии. — Прим. перев.

32

Местная разновидность крабов. — Прим. перев.

33

— Я знаю, что всё это вздор, — подумала Алиса. — Глупо от этого плакать! (англ.) Пер. Н. Демуровой.

34

Пер. Я. Старцева.

35

Адольф Филипп Дэннери (1811–1899) — французский драматург, один из самых популярных авторов мелодрамы середины и 2‑й пол. XIX в. — Прим. перев.

36

Константен Гис (1802–1892) — французский художник, творчество которого анализировал Ш. Бодлер. — Прим. перев.

37

«Театр канатоходцев», находившийся на бульваре дю Тампль в Париже. — Прим. перев.

38

Шарль-Огюстен де Сент-Бёв (1804–1869) — французский литературовед и литературный критик. — Прим. перев.

39

Орельен Шолль (1833–1902) — французский журналист.

40

Адель Гюго (1830–1915) — дочь Адели и Виктора Гюго, страдавшая психическим расстройством. В популярной литературе получил распространение термин «синдром Адели», которым описываются случаи страстной безответной платонической любви. — Прим. перев.

41

Воздыхатель (ит.).

42

Огюст Вакри (1819–1895) — французский поэт, публицист, журналист и редактор. — Прим. перев.

43

Бисквит — фарфор, не покрытый глазурью. — Прим. перев.

44

Гюстав Моро (1826–1898) — художник-символист. — Прим. перев.

45

Теофиль Готье (1811–1872) — прозаик и поэт романтической школы. — Прим. перев.

46

Развлечение, забава (ит.).

47

Аполлония Сабатье (1822–1889) — французская художница, модель, содержанка, хозяйка литературного салона. — Прим. перев.

48

Манон Жанна Ролан де Ла Платьер (1754–1793) — одна из знаменитейших женщин Французской революции, жена экономиста и министра Ж.-М. Ролана де Ла Платьер. — Прим. перев.

49

Зентивелло, зентивелло,

ты добр и прекрасен,

ты наградил меня красивой кожей

и причинил мне этим великое горе (ит.).

50

Цитата из комедии «Негодяй» (1747) Ж.-Б.-Л. Грессе (1709–1777). — Прим. перев.

51

Милость (исп.).

52

Шенонсо — замок в департаменте Эндр и Луара. Входит в число «замков Луары». Один из наиболее известных и посещаемых замков Франции. — Прим. перев.

53

Посмертный (лат.).

54

Матюрен Ренье (1573–1613) — французский поэт-сатирик. Пер. Я. Старцева.

55

В русском синодальном переводе: «моль». — Прим. перев.

56

Casino — «дачный домик» (ит.).

57

Барбара Строцци (1619–1677) — итальянская певица-сопрано, прозванная «Виртуознейшей», актриса и композитор эпохи барокко. — Прим. перев.

58

«Песнь прекрасных уст» (ит.).

59

Сильвиус Леопольд Вайс (1687–1750) — силезский композитор, известный своими произведениями для лютни.

Август Сильный, или Фридрих Август I Саксонский (1670–1733) — курфюрст Саксонии, король польский и великий князь литовский. — Прим. перев.

60

Генуэзская лотерея (ит.).

61

В твои счастливые дни вспомни обо мне (ит.).

62

Жан-Мишель Моро (1741–1814) — французский рисовальщик, иллюстратор и гравер. — Прим. перев.

63

Индустрия программирования (англ.).

64

Сказать ли, что я с томительным нетерпением ждал, чтобы Морелла наконец умерла? Да, я ждал (англ.). Э. А. По, «Морелла». — Прим. перев.

Content

Габриэль Витткоп
Мастерская подделок

Предисловие Ж.-Б. Дель Амо

Предисловие автора

Вольтер

Петроний

Жан де Лафонтен

ЧЕРЕПАХА И ГАРПИЯ, ПОТЕРЯВШАЯ СВОЕ ЗЕРКАЛО

Д. А. Ф. де Сад

Ален Роб-Грийе

Амброз Бирс

Гюстав Флобер

Марсель Пруст

Альфред Жарри

Виктор Гюго

Прокаженный

Марсель Швоб

Льюис Кэрролл

Эдмон и Жюль де Гонкур

Э. Т. А. Гофман

Шодерло де Лакло

Ян Потоцкий

Жан Жене

Алоизиюс Бертран

Инкуб

Мушкетер

Паук

Джакомо Казанова

Г. В.

Список эпиграфов

Примечания