Чудинов Александр Викторович

История Фрацнцузской революции: пути познания

Памяти моего Учителя Геннадия Семеновича Кучеренко посвящаю

ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

Мир Французской революции

А. В. Чудинов

История Французской революции пути познания

Alexander Tchoudinov

History of the French revolution ways of knowledge

РОССПЭН

Москва

2017

УДК 94(44)

ББК 63.3(4Фра)

Ч - 84

Рецензенты:

Член-корреспондент РАН П. П. Черкасов

доктор исторических наук Н. П. Таньшина

Чудинов А. В.

Ч - 84 История Французской революции: пути познания / А. В. Чудинов. - М. : Политическая энциклопедия, 2017. - 280 с. - (Мир Французской революции).

ISBN 978 - 5 - 8243 - 2129 - 6

Монография посвящена истории изучения в России Французской революции XVIII в. за последние полтора столетия - от первых опытов «русской школы» до новейших проектов, реализуемых под руководством самого автора книги. Структура работы многослойна и включает в себя 11 ранее опубликованных автором историографических статей, сопровождаемых пространными предисловиями, написанными специально для этой книги и объединяющими все тексты в единое целое. Особое внимание уделяется проблеме разрыва и преемственности в развитии отечественной традиции изучения французских революционных событий конца XVIII в.

Книга предназначена читательской аудитории, интересующейся историей Франции. Особый интерес она представляет для профессоров, преподавателей, аспирантов и студентов исторических факультетов университетов.

УДК 94(44)

ББК 63.3(4Фра)

ISBN 978 - 5 - 8243 - 2129 - 6

© Чудинов А. В., 2017

© Политическая энциклопедия, 2017

Предисловие

Диалоги с живыми и мертвыми

И прямо со страницы альманаха,

От новизны его первостатейной,

Сбегали в гроб ступеньками, без страха,

Как в погребок за кружкой мозельвейна.

О. Э. Мандельштам «К немецкой речи»

Говоря о преимуществах чтения, замечательный итальянский писатель и ученый Умберто Эко, ныне сам уже ставший легендой, однажды заметил: «Книга страхует нашу жизнь, дарует маленькое бессмертие. Увы, жизнь наша продлевается в прошлое, не в будущее. Но нельзя получить все сразу»[1].

Слова о продлении жизни в прошлое, как мне кажется, особенно верны в отношении книг по истории, которые позволяют читателю включить в пределы своего бытия целые столетия минувших эпох. Пишущие же такие книги и вовсе обладают удивительной способностью пробуждать к жизни людей, давно окончивших путь земной, причем не только героев исследований, но и своих коллег - историков, в прошлом занимавшихся изучением тех же сюжетов. Начиная разработку практически любой темы, в XXI в. уже редко кому удается отправиться в путь по абсолютно не тронутой целине: мы так или иначе соприкасаемся с наследием предшественников, ранее изучавших те же предметы, опираемся на собранный ими материал, развиваем или опровергаем их идеи. И когда мы отправляемся через Стикс, чтобы услышать давно умолкшие голоса и вступить в диалог с ушедшими, рождается историографическое исследование. Порою нашими собеседниками становятся старшие современники, которых мы еще успели застать при их жизни, но которых сегодня уже нет с нами, порою - историки, жившие и работавшие за много десятков лет до нашего рождения, те, с кем лично мы не имели ни малейшего шанса свидеться, но чьим мнением до сих пор дорожим. Этот разговор живых и мертвых и составляет саму суть историографической традиции, обеспечивая ее непрерывность на протяжении столетий, несмотря на переменчивый, в силу естественных причин, состав участников «беседы».

Впрочем, историографические штудии не всегда ведут на другой берег Стикса. Нередко они представляют собой опосредованный диалог по той или иной научной проблеме с коллегами - современниками - диалог, перерастающий временами в жаркую дискуссию, которую не остужает даже разделяющее ее участников пространство.

И наконец, иногда автор обобщающей историографической работы, не стремясь кому-либо что-либо доказать, предлагает вниманию широкого читателя (узкие специалисты и сами в курсе) обзор текущих исследований по своей тематике, фиксируя состояние таковых на данный момент. В этом случае его собеседниками помимо современной ему читающей публики становятся историки будущего - те, кто многие годы спустя захочет понять перипетии нынешней ситуации в этой области исследований. Например, для интересующихся сегодня историей изучения в России начала XX в. Французской революции бесценным источником являются подобные «инсайдерские» обзоры, время от времени публиковавшиеся тогда Н. И. Кареевым. То есть и в этом случае историография представляет собою диалог между поколениями ученых, разделенными бездной времени.

Автор этих строк, не являющийся профессиональным историографом и занимающийся в основном изучением конкретных событий истории Французской революции, тем не менее за более чем три десятка лет своей научной карьеры отдал дань всем выше описанным формам историографического диалога с живыми и мертвыми. Причем сделал это в таком объеме, что ранее опубликованных текстов набралось теперь, как читатель сам может убедиться, на целый том, который я и предлагаю его вниманию.

Вместе с тем, настоящая книга отнюдь не является традиционным сборником статей. Публикуемые здесь тексты предваряются подготовленными специально для этого издания вступлениями с описанием обстоятельств появления каждого из них на свет, а в ряде случаев и с нынешними уточнениями высказанных мною ранее оценок. Иными словами, к упомянутым выше формам межвременного диалога добавляется еще одна - сегодняшний диалог автора с самим собой образца восьмидесятых, девяностых и нулевых годов.

При подготовке настоящего издания некоторую сложность представлял выбор последовательности размещения публикуемых текстов, поскольку это можно было сделать двумя способами: а) по хронологии выхода в свет тех исследований, которые стали предметом историографического анализа автора; б) по хронологии публикации работ самого автора об этих исследованиях. В результате я отдал предпочтение первому из указанных подходов: мои тексты о более ранних периодах историографии предваряют те, что посвящены более поздним, независимо от времени публикации самих этих текстов.

И еще. Объединяя под одной обложкой работы, выходившие в разное время, трудно избежать отдельных повторов. Заранее прошу у читателя прощения, если ему покажется, что автор слишком много внимания уделяет той или иной мысли, вновь и вновь обращаясь к ней в разных главах. Увы, таковы издержки жанра.

Ну а теперь, как однажды позвал, правда, в несколько иной связи, наш коллега - историк: «Вперед, к Геродоту!»[2]. Ладья Харона ждет у берега...

Глава 1

Истоки

В начале был Герье. Не часто так случается, чтобы дату возникновения целого направления историографии можно было определить с точностью до одного дня. Между тем в отношении «русской школы» историков Французской революции это вполне реально. Начало изучению в России этой темы было положено 6 сентября 1868 г., когда Владимир Иванович Герье приступил к чтению соответствующего курса лекций в Московском университете. То, что произошло потом, похоже на чудо: за два - три последующих десятилетия сам Герье, его киевский коллега Иван Васильевич Лучицкий, их ученики, а затем и ученики их учеников создали одну из ведущих в мировой историографии Революции научных школ - école russe («русскую школу»), как назвали ее французские исследователи. Похоже на чудо, потому, что все произошло практически на пустом месте, при полном отсутствии какой-либо традиции изучения данной проблематики в нашей стране. Тем не менее именно ученым «русской школы» удалось в кратчайшие сроки достичь такого уровня интеграции в мировую науку, о котором отечественным историкам до сих пор остается только мечтать. Но «не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и дому своем». Пришедшие после 1917 г. на смену «русской школе» советские историки-марксисты решительно отвергли ее наследие (подробнее об этом рассказано в третьей главе книги). Начиная с рубежа 1920 - 1930-х гг. о появившихся в лоне «русской школы» научных работах советские исследователи упоминали в основном лишь для критики и опровержения[3]. В историографическом разделе фундаментального обобщающего труда 1941 г., ставшего квинтэссенцией довоенных исследований советских ученых о Французской революции, определение «русская школа» распространялось только на ее либеральных представителей - Н. И. Кареева, И. В. Лучицкого и М. М. Ковалевского, за которыми признавалась, по крайней мере, заслуга введения в научный оборот большого фактического материала, хотя при этом настойчиво подчеркивалось: они так и не смогли сделать из него правильных выводов. А вот отец «русской школы» В. И. Герье, как и его ученик П. Н. Ардашев, в число историков «русской школы» включены не были. Их лишь мимоходом упомянули как «реакционных русских ученых»[4].

Творческое осмысление и освоение научного наследия дореволюционных историков Французской революции советские исследователи начали достаточно поздно - в 1950-е гг. Первопроходцем в этом деле был Борис Георгиевич Вебер (1902 - 1984). Поступив в 1926 г. в аспирантуру Института истории Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН)[5], Б. Г. Вебер вместе с Б. Ф. Поршневым, А. 3. Манфредом и рядом других в дальнейшем известных историков учился там у Н. М. Лукина и В. П. Волгина, мэтров марксистско-ленинской историографии, руководивших тогда в СССР исследованиями по истории стран Запада. В 1930-е гг. Б. Г. Вебер занимался широким кругом разноплановых сюжетов по истории колониализма и международных отношений. Принял участие он и в упомянутом выше коллективном труде о Французской революции как автор разделов о революционных событиях в Брабанте 1788 - 1789 гг. и внешнеполитической ситуации 1789 г. В 1950 г. Б. Г. Вебер пришел на работу в Институт истории АН СССР. Там он и стал специализироваться на изучении проблем историографии и, в частности, научного наследия «русской школы»[6].

В 1953 г. Б. Г. Вебер опубликовал биографическую заметку о Н. И. Карееве в «Большой советской энциклопедии»[7], а уже в 1955 г. выпустил свою первую исследовательскую статью о вкладе «русской школы» в изучение Французской революции[8]. Эта работа, бесспорно, несла на себе ярко выраженную печать времени, изобиловала идеологическими штампами и терминологией в духе вульгарного социологизма (чего стоит один только вывод о том, что идейная эволюция «русской школы» отражала «превращение русского помещичье - буржуазного либерализма в либерализм буржуазно-помещичий»?[9]) и сегодня выглядит безнадежно устаревшей, но тем не менее ей надо отдать должное как первой, пусть еще очень осторожной (а к иному времена не располагали), попытке показать, что не только собранный представителями «русской школы» обильный фактический материал, но и предложенная ими его интерпретация обладает, по крайней мере в некоторых своих аспектах, несомненной научной ценностью. Впрочем, такая «амнистия» была отнюдь не всеобщей, а касалась только Кареева. За Герье же Б. Г. Вебер признавал лишь одну заслугу - то, что он положил начало изучению в России истории Французской революции. К собственно же научным идеям основоположника «русской школы» автор статьи относился весьма критически как к идеологически чуждым.

В последующие годы Б. Г. Вебер продолжил исследования по данной тематике, включив в круг своих научных интересов также творчество И. В. Лучицкого и М. М. Ковалевского[10]. Итогом его многолетней работы над этими сюжетами стал целый ряд исследовательских и энциклопедических статей, главы в учебнике по историографии, докторская диссертация (1970)[11] и фундаментальная монография под непритязательным названием «Историографические проблемы»[12]. Во многом благодаря усилиям именно Б. Г. Вебера вклад И. В. Лучицкого, М. М. Ковалевского и Н. И. Кареева в историографию Французской революции получил признание в советской науке, а их труды вошли в обязательный для специалистов по этой теме круг чтения.

Однако Вебер так и не смог преодолеть свое неприятие Герье, обусловленное сугубо идеологическими мотивами. Несогласие Герье с теми из современников, кто считал революцию в России предопределенной самими законами истории, Вебер оценивал как проявление «реакционности» в политическом отношении и «идейной скудости» в научном: «Герье первым из русских либералов приступил к конкретной разработке на французском материале характерного для тогдашнего русского либерализма противопоставления нереволюционного якобы пути России революционному пути Франции. <...> Этим в основном и определяется место Герье в развитии русской либеральной историографии, Герье, прошедшего длинный путь от последних реминисценций либерально - реформистского “просветительства” <...> до откровенного черносотенства»[13].

Сформулированные в XIX столетии методологические установки Герье, которые сегодня, в XXI в., вполне соответствуют духу нашего времени, тогда, в середине века XX, вызывали у сторонника марксистского монизма настоящее отторжение: «Герье заявлял уже во всеуслышанье, что история - не точная наука, никогда не будет ею, что она относится к области субъективного и поэтому поиски объективной закономерности в истории беспредметны. Это не значит, что Герье с самого же начала строго придерживался этого разрушительного для истории как науки подхода [курсив мой. - А. Ч.]. <...> Тем не менее тенденция эта проявлялась у Герье уже в ранний период его работы над связанными с революцией темами, а в дальнейшем все более и более усиливалась»[14].

Одним словом, «амнистии», по мнению Б. Г. Вебера, Герье не заслужил.

Начало академической «реабилитации» Герье и вовлечению его творческого наследия в научный оборот было положено гораздо позднее - работами исследовательницы из Чебоксарского государственного университета Татьяны Николаевны Ивановой. В 1984 г. она защитила кандидатскую диссертацию об отце «русской школы», а в дальнейшем успешно продолжила свои исследования по данной тематике, доведя их до уровня докторской[15].

В перестроечный и особенно постсоветский период история «русской школы» стала одним из любимых сюжетов для отечественных специалистов по историографии[16]. Особо отмечу профессора Василия Павловича Золотарева, не только лично внесшего большой вклад в исследование жизни и творчества Н. И. Кареева[17], но и создавшего у себя в Сыктывкарском государственном университете целую историографическую школу по изучению наследия этого историка и его учеников[18].

Не обделен в наши дни вниманием историографов и В. И. Герье[19]. Однако современные отечественные исследователи рассматривают и его творчество, и творчество его учеников пока в основном как феномен российской историографии. Оценка же достижений «русской школы» в соотношении с процессами, происходившими в современной ей мировой науке, еще только начинается.

Вот почему, когда известный французский историк - русист и мой добрый друг Владимир Берелович в 2008 г. пригласил меня принять участие в парижском коллоквиуме «Европа в России: культурные и научные связи от Петра I до Серебряного века», я и выбрал для выступления тему об отношении В. И. Герье к новейшим тенденциям во французской историографии его времени. Позднее на основе доклада был написан предлагаемый ниже вниманию читателей очерк, вышедший сначала в России[20], а затем, в несколько расширенной версии, и во Франции[21].

«Русская школа»: выбор пути

В 1911 г. читатели популярного российского журнала «Вестник Европы» нашли на страницах его апрельского номера обзор новейших отечественных исследований о Французской революции XVIII в., принадлежавший перу профессора Петербургского университета Николая Ивановича Кареева. Автор обзора, маститый историк, глубоко уважаемый не только на родине, но и за рубежом, уже в своих первых строках уверенно констатировал:

«Из ученых, не принадлежащих к французской национальности, никто так много за ближайшие 30 - 35 лет не сделал для изучения французской революции и старого порядка, как русские историки, с которыми в этом отношении не могут быть даже сравнимы историки, принадлежащие к другим национальностям»[22].

Год спустя в другом обзоре научной литературы по той же тематике, сделанном для «Исторического обозрения», Кареев почти дословно повторил эту мысль, добавив: «Уже одно то, что успело сделаться известным во Франции, благодаря переводам, дало повод французским критикам говорить о существовании особой “русской школы” в историографии французской революции»[23].

В словах мэтра не было ни малейшего преувеличения: в конце XIX - начале XX в. многие труды российских специалистов по истории Революции действительно были переведены и опубликованы во Франции. Позднее, в конце XX в., многие из этих переводов будут еще и переизданы[24]. Никогда - ни до, ни после – российские исследования по французской истории XVIII в. не публиковались так часто за рубежом, как в тот период.

Примечательно то, что столь высокого признания российские историки добились за невероятно короткий отрезок времени. Если в других странах, к примеру, в Англии или Германии, истоки национальной историографии Французской революции восходили еще к трудам ее современников, то в России разработкой этой темы историки занялись довольно поздно - лишь в эпоху реформ Александра II. 6 сентября 1868 г. молодой преподаватель Московского университета Владимир Иванович Герье (1837 - 1919) открыл курс лекций о Французской революции, положив начало ее изучению в нашей стране[25]. И всего через полтора - два десятилетия в России появились труды о ней на уровне лучших образцов мировой историографии.

Неудивительно, что феномен «русской школы» исследований о Французской революции уже не одно десятилетие привлекает внимание историков. Существуют многочисленные работы, посвященные как «школе» в целом, так и ее отдельным представителям[26]. Тем не менее до сих пор далеко не все аспекты этой темы разработаны в достаточной степени. Большинство авторов охотно подчеркивают характерные особенности «русской школы», прежде всего ярко выраженный интерес к социально - экономическим и, особенно, аграрным проблемам, возникший под влиянием народнических идей. В то же время вопрос о точках ее соприкосновения или, напротив, расхождения с другими, современными ей, течениями мировой историографии Французской революции затрагивается гораздо реже. Между тем он представляется ничуть не менее важным, чем выявление характерных черт «русской школы», ведь, чтобы судить о роли того или иного направления в истории мировой исторической науки, необходимо соотносить его со всем спектром современных ему исследований.

Такая постановка вопроса тем более обоснована, что с начала своего существования «русская школа» была тесно интегрирована в мировую науку (в отличие, к примеру, от пришедшей ей на смену советской историографии, существовавшей, по крайней мере на первых порах, достаточно автономно). Показателен пример самого основателя «русской школы» - В. И. Герье. Его предки были своего рода «гражданами Европы»: дед покинул Францию во время Революции XVIII в., поселился в Гамбурге и завел там собственное книжное дело; отец в начале 1830-х гг. переехал из Германии в Россию, где женился на обрусевшей немке. Соответственно, для будущего ученого родными оказались сразу три языка, на которых говорили в его семье - русский, французский и немецкий[27]. Профессиональное становление Герье также проходило в нескольких странах. По окончании в 1858 г. Московского университета он защитил в 1862 г. магистерскую диссертацию[28] и продолжил образование в Западной Европе - в университетах Германии, Италии, Франции и Швейцарии. Особенно сильное впечатление на него произвели лекции и семинары немецких историков Р. Кёпке, Л. Гейсера, Э. Дюммлера, Г. Трейчке и Я. Буркхарда[29].

Из-за границы Герье вернулся убежденным гегельянцем. История, считал он, должна изучать прежде всего развитие идей и государственных институтов. Эти соображения определили и выбор им темы докторской диссертации - «Лейбниц и его век», защищенной в 1867 г., а затем опубликованной в России и Германии[30]. Приступив к чтению лекционного курса по истории Французской революции, Герье изменил направление и своих научных штудий. Переключившись с германских сюжетов на французские, он занялся изучением творчества аббата Мабли, чьи идеи, по мнению Герье, оказали во многом определяющее влияние на мировоззрение революционеров конца XVIII в.

Как и любой исследователь, обращавшийся к теме Французской революции, Герье должен был так или иначе определить свое отношение к современным ему направлениям ее историографии. В 1870-е гг., когда он работал над своими первыми трудами об эпохе Революции, в центре внимания не только ее профессиональных историков, но и широкой читающей публики и Франции, и России оказался труд французского исследователя Ипполита Тэна «Происхождение современной Франции», первый том которого увидел свет в 1876 г.[31]

Сочинение Тэна встретило довольно неоднозначный прием. С одной стороны, либеральная публика, воспитанная на апологетических по отношению к Революции произведениях А. Тьера, Ф. Минье, Ж. Мишле и других классиков историографии этой темы, была чрезвычайно раздражена тем критическим тоном, в котором Тэн писал о революционном движении, и окрестила его труд «реакционным памфлетом»[32]. С другой стороны, даже те, кому работа Тэна решительно не нравилась, были вынуждены признать впечатляющую эрудицию автора, поскольку сочинение изобиловало ссылками на архивные фонды. Позднее автор посвященной Тэну редакционной статьи либерального российского журнала «Современный мир» так описывал двойственное впечатление у поклонников Французской революции от его книги:

«Тэн был общепризнанным авторитетом; с ним, скрепя сердце, считались даже люди, ненавидевшие его воззрения, - и все потому, что его эрудиция - даже в самых отъявленных врагах его - не встречала сомнений»[33].

В 1878 г. Герье подробно проанализировал труд Тэна в пространной статье, опубликованной в четырех номерах журнала «Вестник Европы»[34]. Его отношение к этому сочинению разительно отличалось от преобладавшего среди либеральной общественности мнения. Герье решительно отверг любые идеологические интерпретации работы Тэна - как за, так и против - и призвал судить о ее достоинствах исключительно с научной точки зрения:

«Сочинение Тэна вовсе не имеет характера политического памфлета. В нем меньше риторики, чем вообще во французских книгах, в нем даже мало общих рассуждений, но зато оно наполнено фактами и цитатами из источников - изданных и не изданных - в таком изобилии, как никогда до Тэна не дозволял себе предлагать французской публике ни один из ее любимых писателей...»[35]

Высоко оценив научное содержание работы Тэна, Герье, однако, высказал о ней и ряд критических замечаний, обвинив автора в определенной «односторонности». Ее причину он видел в примененном французом исследовательском методе, который сам Тэн называл «натуралистическим» (то есть аналогичным принятому в естественных науках), но который сегодня принято называть «позитивистским»: Тэн стремился опираться в своем исследовании прежде всего на первичные, конкретные факты и, только установив их, переходить от частностей к обобщениям. Такой подход представлялся Герье излишне ограниченным:

«Тэн, по нашему мнению, сделал все, чего может достигнуть талантливый писатель посредством этого метода; он, можно сказать, извлек из своего микроскопа всю пользу, какую можно было из него извлечь; но дело в том, что это был микроскоп, который годится не для всякого рода наблюдений. Наша критика сводится к тому, что Тэн, вооружившись своим методом, стал изучать французскую революцию с такой стороны, на которую прежде обращали недостаточное внимание; но при этом сам упустил из виду главные стороны дела»[36].

«Главным» же во Французской революции Герье, являвшийся тогда убежденным гегельянцем, считал некое «духовное содержание», которое, полагал он, по - своему присутствует во всех крупных исторических событиях, являясь частным отражением общего смысла истории. По его мнению, Революция XVIII в. «представляет собою, прежде всего, попытку осуществить и провести в жизнь идеи и доктрины, развитые рационалистической философией в области религии, этики, политики и вообще человеческой культуры»[37]. Помимо «переворота в умственной жизни» Герье относил к главным аспектам Революции и «чисто государственный переворот» - централизацию власти, разрушение «феодализма» (этим понятием он обозначал систему прежних государственных и правовых институтов в самом широком смысле слова) и утверждение принципа демократии[38].

Ну а поскольку те максимально «заземленные» факты истории революционной повседневности - будней революции, которые приводил Тэн, опираясь на архивные источники, практически никак не были связаны с подобными генерализациями, Герье счел исследовательский метод французского историка недостаточным для понимания общего смысла происшедшего:

«Французская революция имеет свое духовное содержание, подобно другим великим историческим событиям. Это - то духовное содержание, заключающееся в революции, Тэн не мог усмотреть по вине усвоенного им исторического метода»[39].

Таким образом, в отличие от большинства других либеральных авторов Герье критиковал Тэна только за методику исследования, а не за политические или идеологические воззрения.

В 1880-е гг. выходили в свет все новые тома Тэна, и каждый из них вызывал и во Франции, и в России очередной всплеск эмоционального обсуждения. Принял в нем участие и Герье, опубликовав в 1890 г. большую статью о творчестве Тэна в целом.

Те двенадцать лет, что отделяли новую работу Герье о Тэне от предыдущей, явно не прошли даром для российского ученого: его восприятие позитивизма стало за это время намного более толерантным, причиной чему, в частности, было благоприятное впечатление от тех научных результатов, которые Тэн получил, применяя позитивистский метод исследования. Гораздо мягче стало и отношение Герье собственно к Тэну, которого он теперь оценивал как одного из «самых талантливых и влиятельных историков нашего времени»[40].

Если ранее Герье относился с известным скепсисом к привнесению в историографию его французским коллегой методов, заимствованных из других наук, то теперь, когда накопилось достаточно материала, чтобы судить об эффективности применения таких методов, Герье счел подобное новаторство одной из несомненных заслуг Тэна:

«Верный общему направлению своего ума и всей своей ученой деятельности, Тэн пытался самую историю поставить на научную почву, выработать для нее общую теорию и придать ей такую же точность и систематичность исследования и такую же безошибочность результатов, какими обладают науки естественно - исторические и математические»[41].

Особенно высоко Герье оценивал усилия Тэна по исследованию культурной среды изучаемой эпохи и «национального духа», под которым понималась совокупность массовых представлений и традиционных практик того или иного народа, то есть нечто близкое к тому, что сегодня обозначается понятием «менталитет». Изучение подобных аспектов позволяло, по мнению Герье, раздвинуть границы исторических исследований и использовать в качестве источника практически любой объект культуры:

«Мы видели, что, применяя исторический метод к объяснению литературных и художественных памятников, Тэн расширил пределы истории. Мы видели, как он обогатил историю новыми документами и новым фактическим материалом, обращая самые сухие памятники литературного творчества в живые свидетельства прошлого. <...> Теперь, став отражением общей истории, литература и искусство получили характер исторических явлений, и изучение их сделалось изучением исторического прогресса народной жизни»[42].

Другим важным достижением Тэна Герье считал применение в исторических исследованиях психологического метода. Действительно, французский ученый являл собою редчайший пример энциклопедически эрудированного исследователя, внесшего значительный вклад в развитие столь не схожих и далеких друг от друга дисциплин, как история и психология. И хотя сегодня о заслугах Тэна в области психологии вспоминают в основном лишь специалисты по истории науки, в свое время его труд «Об уме»[43] стал одной из важнейших вех в становлении этой дисциплины. В 1890 г., когда Герье опубликовал свою статью, Тэн являлся признанным авторитетом в области психологии. Применение же психологического метода в исторических исследованиях и вовсе было принципиально новым словом в историографии. Как позднее признает классик изучения Революции XVIII в., французский историк Ж. Лефевр, именно благодаря Тэну «коллективная психология стала для историка необходимым инструментом исследования»[44]. Но еще раньше эту заслугу Тэна отметил Герье:

«Тэн не ограничился провозглашением принципа, что история должна быть прикладной психологией, что историк, изображая известную эпоху или людей известной эпохи, должен сделаться психологом; он сам следовал этому принципу, и во многих его сочинениях мы можем встретить применение его психологического метода»[45].

И, наконец, Герье воздал Тэну должное за то, что французский историк словно средневековый номиналист отвергал реальность существования отвлеченных понятий и старался идти от сугубо эмпирического материала[46]. Впрочем, в этой констатации Герье ничего принципиально нового не было: как мы видели, нечто подобное он отмечал у Тэна еще двенадцатью годами ранее, правда, тогда это скорее было поводом для упрека, теперь же, напротив, для похвалы. Очевидно, методологические предпочтения самого Герье за эти двенадцать лет тоже эволюционировали.

Однако неизменным в позиции Герье и двенадцать лет спустя осталось то, что основатель «русской школы» историков Французской революции по-прежнему, в отличие от других критиков Тэна, анализировал его работы исключительно с профессиональной точки зрения, абстрагируясь от политических взглядов автора. Позднее, в советское время, подобное отношение Герье к творчеству Тэна станут объяснять «реакционностью» политических взглядов обоих. Так, в известном коллективном труде 1941 г. о Французской революции говорилось:

«За разработку французской революции брались и реакционные русские ученые (Герье, Ардашев), полемизировавшие с передовыми представителями буржуазной историографии и солидаризировавшиеся с реакционными французскими историками - Тэном и другими авторами того же направления»[47].

Однако в основе такого объяснения лежал явный анахронизм. Политические воззрения Герье приобрели достаточно выраженный консервативный характер лишь со времени первой русской революции 1905 - 1907 гг. Его политическое кредо 1890-х и уж тем более 1870-х гг. точнее определить как умеренно либеральное. Герье активно боролся за университетские свободы, за высшее образование для женщин (в 1872 г. он стал основателем и первым руководителем Московских высших женских курсов) и за сохранение в университетской программе курса Новой истории стран Запада, который консерваторы все время пытались сократить, считая «излишне революционным». Неудивительно, что обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев с осуждением называл тогда Герье «известным московским агитатором и оратором»[48]. «Реакционером» Герье, конечно же, не был.

Дело в другом: Герье всегда весьма негативно относился к привнесению политики в исторические исследования. Это проявилось еще во время его учебы в университете. Тогда среди студентов образовалось два кружка по интересам: «социалисты» - те, кого привлекала политика, и «консерваторы» - те, кто отдавал приоритет исключительно профессиональному совершенствованию. Герье принадлежал ко вторым и, более того, активно участвовал в затеянной ими акции протеста против слабого преподавания одного из предметов[49].

Позднее, сравнивая российскую и западноевропейскую историографию всеобщей истории, он подчеркивал, что российские ученые обладают по сравнению с европейскими коллегами таким важным преимуществом, как возможность сохранять политическую беспристрастность:

«Всеобщая история имеет пока для русского совершенно иное значение, чем для западного человека. Немец, француз или англичанин не в состоянии отделить всеобщей истории от своей национальной, ибо из взаимодействий наций слагалась всеобщая история. На западе всякий принадлежит к какой-нибудь из старинных партий, корни которых кроются в далеком прошедшем и взаимная борьба которых составляет содержание истории. Для русского всеобщая история есть история человеческой цивилизации, на которую он смотрит как на свершившийся процесс. Спокойно и беспристрастно может он вглядываться в этот процесс, волнуясь и скорбя там, где гибла цивилизация и останавливалось дело прогресса, радуясь там, где оно торжествовало. Он не связан преданием и инстинктивным, наследственным влечением к тому или другому началу, к той или другой из исторических партий...»[50]

Позднее, во время и после революции 1905 - 1907 гг., Герье примет участие в деятельности партии октябристов, что наложит определенный отпечаток политического консерватизма и на его оценки событий более далекого прошлого. Однако в период становления «русской школы» он был ярко выраженным сторонником критического и далекого от какой бы то ни было политической апологетики подхода к изучению истории, в том числе (и особенно) истории Французской революции XVIII в. Герье предлагал молодой «русской школе» тот самый независимый путь, о котором несколькими десятилетиями ранее писал А. И. Герцен:

«Западноевропейский историк - судья и тяжущийся вместе, в нем не умерли семейные ненависти и распри, он - человек какой-нибудь стороны, иначе он апатический эгоист; он слишком врос в последнюю страницу истории европейской, чтобы не иметь непосредственного сочувствия с первою страницей и со всеми остальными. Нет положения объективнее относительно западной истории, как положение русского»[51].

Но российская историография Французской революции пошла тогда другим путем...

К тому времени, когда в России этой тематикой занялись профессиональные историки, среди значительной части российской просвещенной публики уже не одно десятилетие преобладало такое отношение к Французской революции, которое Герцен с полным основанием определял как «культ»[52]. Идеализированный образ этой революции ассоциировался с торжеством «свободы» (которую каждый понимал по - своему) и воспринимался как своего рода предсказание будущего России[53]. И так же, как и многие их современники, молодые российские историки, приступившие в 1870-е гг. к изучению Революции, оказались адептами этого «культа», ведь они формировались в той самой социальной среде, где он процветал. Кареев, как раз начинавший тогда свой научный путь под руководством Герье, позднее вспоминал:

«Кто начал жить сознательной жизнью в шестидесятых - семидесятых годах минувшего века, тот не мог не задумываться над тем, когда и как захватит Россию в свой неудержимый поток длительная западноевропейская революция, начавшая уже со времени декабристов оказывать влияние на передовые круги нашего общества»[54].

Неудивительно, что предложенный Герье подход к изучению Французской революции, по возможности свободный от политизации, не встретил отклика в среде либеральной интеллигенции и что наиболее авторитетным и популярным в российском обществе конца XIX - начала XX в. историком этой темы оказался не он, а его ученик - Н. И. Кареев. Огромный научный и общественный авторитет Кареева, ставшего в тот период настоящим лидером «русской школы», объясняется не только его выдающимися способностями исследователя (каковыми, на мой взгляд, в полной мере обладал и Герье), но и тем, что его в целом довольно восторженное отношение к Французской революции отвечало настроениям либеральной части общества. Поэтому не Герье, а именно Кареев с учениками и единомышленниками определил путь дальнейшего развития этого направления российской историографии - путь, сделавший ее частью мировой историографии «апологетического» (по определению Герье) или «классического» (по более позднему определению А. Собуля[55]) направления.

Любопытно, однако, заметить, что сторонники этих разных путей в прямую полемику друг с другом обычно не вступали. Отчасти это, возможно, объясняется тем глубоким уважением, которое ученые «русской школы» питали к ее основателю и своему учителю Герье. Тот же Кареев, несмотря на то что в их личных отношениях с Герье был период довольно длительного отчуждения (на защите докторской диссертации Кареева его наставник выступил с резкой критикой этой работы), всегда признавал себя его учеником[56]. Возможно также, что университетские преподаватели Новой истории Запада старались избегать лишних конфликтов между собой, чтобы не ослаблять свою и так достаточно узкую профессиональную корпорацию, вынужденную постоянно отражать попытки консервативных кругов ограничить преподавание этого учебного курса. Как бы то ни было, позицию Герье по отношению к Французской революции, достаточно критичную и далекую от какой бы то ни было апологетики, никто из российских профессиональных историков напрямую не оспаривал. Однако тот же Кареев не раз выражал свое несогласие с нею косвенным путем - через критику Тэна, которого Герье, как мы видели, высоко ценил.

Впрочем, полемизировать с Тэном на равных российские историки не могли, поскольку для этого требовалось провести по меньшей мере столь же солидные архивные разыскания, какие и он сам проводил. Для исследователей же из России, имевших возможность работать во французских архивах лишь набегами - во время своих научных командировок (пусть даже длившихся по несколько месяцев, а то и лет), это было непросто.

Вот почему появление в 1907 г. работы известного французского ученого Альфонса Олара «Тэн - историк Французской революции»[57], с критическим разбором сочинения Тэна, стало настоящим подарком для всех, кто жаждал опровержения последнего. Вскоре после выхода в свет работы Олара издатели либерального журнала «Современный мир» заказали автору ее резюме, чтобы ознакомить широкий круг российских читателей с кратким содержанием книги. Публикацию предваряло довольно воинственное редакционное введение, где, в частности, говорилось:

«Вождь контрреволюционной историографии [Тэн] после книги Олара утратил безвозвратно тот колоссальный престиж, которым он так долго и незаслуженно пользовался»[58].

Вывод самого Олара, по сути, совпадал с этим утверждением:

«Литературная фантазия, обманчивая, показная эрудиция - вот что такое книга Тэна о революции. <...> В итоге книга Тэна по своему общему значению кажется мне почти бесполезной для истории»[59].

В том же 1908 г. Кареев опубликовал в журнале «Русское богатство» статью «Тэн перед судом Олара», внешне выдержанную (в отличие от вышеупомянутого редакционного вступления «Современного мира») в достаточно нейтральных тонах. Автор, как бы занимая позицию рефери, даже журил Олара за «излишнюю горячность» в полемике:

«Я не скрою наперед и того, что в своей критике Тэна Олар не сумел удержать себя в рамках научного беспристрастия: то же самое, что он вообще говорит, можно было бы сказать в более спокойном тоне, и я даже утверждаю, что аргументация Олара выиграла бы в убедительности при большей объективности»[60].

И хотя сам Кареев такой «ошибки» не повторял и открыто не принимал в полемике чьей-либо стороны, его рассуждения строились таким образом, чтобы не оставить у читателя ни малейшего сомнения в правоте Олара. Начинался текст хвалой научным заслугам последнего:

«Если бы меня спросили, кто в настоящее время может быть назван лучшим знатоком французской революции, то я, конечно, указал бы на Олара...»[61]

Далее следовала характеристика политических взглядов каждого из участников спора, дабы либеральная публика, читающая «Русское богатство» - журнал, постоянно находившийся на грани закрытия за свою оппозицию правительству, получила четкое представление о том, кто здесь «свой», а кто «чужой»:

«...В своих политических взглядах Тэн и Олар принадлежат к двум различным лагерям: Олар - демократ и республиканец, тогда как Тэн, слывший когда-то в реакционных кругах за вольнодумца и нечестивца, прославился как раз своим резко отрицательным отношением к принципам, положенным в основу демократизма и республиканизма великой революции, и тем самым приобрел популярность и авторитет среди реакционеров не одной притом Франции»[62].

Дав читателям столь высокую научную («лучший знаток») и политическую («демократ и республиканец») рекомендацию Олара, Кареев далее фактически лишь воспроизводил его основные умозаключения, по сути, предлагая читателям принять их на веру:

«Дело велось, значит, методично, постепенно и, понятно, с большим вниманием. Какой же общий вывод Олара? А тот вывод, что труд Тэна “почти, - как выражается критик, - бесполезен для истории”. К такому выводу приходит он по проверке всех источников Тэна, сколько-нибудь доступных проверке и по рассмотрении способа, каким Тэн ими пользовался»[63].

«Разбором отдельных больших эпизодов Олар доказывает ту общую свою мысль, что у Тэна не было ни охоты, ни терпения устанавливать причинную связь фактов, изучать их реальное соотношение, когда можно было просто их нагромождать, и не для того, чтобы действительно что-либо объяснить, а для того, чтобы произвести известное впечатление, поразить воображение, вызвать изумление читателей»[64].

«Если даже только половину или треть того, что Олар объявляет в ней [книге Тэна] фантастичным, признать действительно таковым, то авторитет Тэна как историка должен считаться совершенно подорванным критикой Олара, пусть и сама она местами может быть названа пристрастной, придирчивой, мелкой»[65].

И в заключение, на тот случай, если читатели по ходу чтения статьи вдруг забыли о «нейтральности» ее автора (что, признаем, было бы ничуть не удивительно), он вновь слегка пожурил Олара за «излишнюю резкость и односторонность», но сделал это так, чтобы не оставить ни малейших сомнений в том, на чьей стороне его собственные симпатии:

«Олар даже думает, что труд Тэна важен только для “умственной биографии” своего автора и нескольких современников - его учеников, отнюдь не для изучения самой изображаемой им эпохи. Быть может, такое заключение страдает излишней резкостью и односторонностью, но по чистой совести его нельзя считать совсем необоснованным»[66].

Таким образом, Кареев де-факто солидаризировался с основным выводом Олара, объявившего сочинение Тэна «контрреволюционным памфлетом», который не стоит внимания серьезных историков. Неудивительно, что в дальнейшем именно ссылка на авторитет Олара будет главным доводом в той критике, которую Кареев обратит напрямую против Тэна, а косвенно - против Герье как «большого поклонника этого историка»[67].

Впрочем, всего лишь два года спустя после выступления Олара его собственная аргументация в этой дискуссии была поставлена под сомнение другим французским исследователем - Огюстеном Кошеном[68]. Скрупулезно перепроверив по архивным материалам доводы Олара против Тэна, Кошен пришел к следующему заключению:

«...Из более 550 ссылок на 140 страницах “Стихийной анархии” [первая часть второй книги “Происхождения современной Франции”] Тэна г - н Олар выделяет 28 существенных ошибок, которые нужно свести к 15, 6 ошибок в переписывании, 4 ошибки в страницах, 2 в датах и 3 типографские опечатки - в общем, приличное среднее арифметическое, до которого самому Олару, по крайней мере, в его книге о Тэне, очень далеко, поскольку он в своих поправках ошибается примерно в каждом третьем случае. <...> Труду Тэна выпало редкое счастье получить боевое крещение в стычке с противником столь же пристрастным, сколь и ученым. Он приобретает здесь то единственное признание, которого ему не хватает: признание тридцатилетней учености г - на Олара. Каждый приведенный Тэном факт отныне будет иметь два ручательства: ученость автора, который его утверждает, и страсть критика, который его оспаривает. И самые ревностные сторонники Тэна не рассердятся на меня, если я скажу, что второе не мешает первому»[69].

Правда, сам Кошен едва ли мог быть отнесен к числу «ревностных сторонников Тэна». Защитив последнего от высказанных Оларом сомнений в научной добросовестности, он, однако, на этом не остановился и провел собственный анализ примененной Тэном методологии исследования. Вывод Кошена носил далеко не комплиментарный характер: метод Тэна, считал он, позволяет получить подробное представление о ходе событий, но не объясняет их причины[70]. Эта констатация стала для Кошена исходным рубежом в разработке «социологического метода» исследования Французской революции, основанного на идеях Э. Дюркгейма. Не стану здесь подробно останавливаться на описании данного метода, поскольку ранее уже не раз делал это в других публикациях. Отмечу лишь, что его продуктивность в дальнейшем довольно долго оспаривалась историками «классического» направления, пока наконец не получила широкого признания мировой историографии во второй половине XX в.[71]

Но если на Западе с Кошеном хотя бы спорили, то в России его научные идеи остались практически незамеченными. По - настоящему они заинтересовали только... Герье. Опубликовав в 1911 г. обширное сочинение об интерпретации Французской революции Тэном[72], патриарх «русской школы» отвел там место и взглядам Кошена. Хотя последний привлек внимание Герье прежде всего как участник полемики вокруг труда Тэна, автор книги не ограничился рассмотрением только этой стороны творчества Кошена и дал первое в российской историографии аналитическое изложение его концепции якобинизма[73]. Дабы оценить, насколько Герье опередил тут свое время, достаточно вспомнить, что вновь в поле зрения отечественных историков Французской революции работы Кошена окажутся только во второй половине 1980-х гг., то есть семь с половиной десятилетий спустя[74].

Почему же старик Герье, так рано оценив оригинальность идей Кошена, сумел сделать то, что оказалось не под силу его ученикам и более молодым коллегам? Самое простое объяснение, которое часто приводят в схожих случаях, это - сходство их политических убеждений: мол, консерватор консерватора... Однако такое «объяснение» в действительности мало что объясняет, поскольку концепция Кошена заинтересовала Герье прежде всего не в политическом или идеологическом, а в научном плане. Могу предположить, что решающую роль здесь сыграла все же не столько идеологическая близость их воззрений (на самом деле, более чем относительная), сколько та открытость Герье для восприятия научных достижений других историков, независимо от их политических убеждений, которую он демонстрировал с самого начала своей научной деятельности.

Напротив, для его коллег по «русской школе», добровольно вставших в ряды «апологетической» историографии Французской революции, даже научные идеи Кошена, являвшегося их идеологическим оппонентом, оказались неприемлемы. К тому же, «заметив» Кошена, пришлось бы «заметить» и его опровержение той критики, с которой Олар обрушился на Тэна и которая доставляла такое удовольствие либеральной общественности. Поэтому работы Кошена другими историками «русской школы» помимо Герье были попросту проигнорированы.

Характерна в данном отношении позиция лидера «русской школы» - Кареева. Внимательный и дотошный историограф, он прекрасно знал современную ему научную литературу, охотно и часто писал о ней. Однако за всю свою научную карьеру он так и не нашел времени для аналитического разбора научной концепции Кошена и если мельком упоминал о нем, то исключительно как об «авторе замечаний на критику» Оларом Тэна[75].

Отвергая труды Тэна и Кошена по идеологическим соображениям, российская либеральная историография отказалась от применения в исторических исследованиях «психологического метода», предложенного Тэном и от использования в изучении истории социологического метода Э. Дюркгейма, за что ратовал Кошен. В результате эти методы, в дальнейшем широко освоенные зарубежной исторической наукой, в России до конца XX столетия практически не применялись. Научная целесообразность оказалась принесена в жертву идеологическим соображениям. Это был сознательный выбор, о чем Кареев так писал на склоне лет:

«И вот тут также задавался мне вопрос, не заставила ли меня наша революция переменить взгляд на Тэна. И опять я считал себя вправе сказать, что не имел ни малейшего для этого основания. По старой традиции, воспитавшейся на более ранних историях революции (Минье и Тьера, Мишле и Луи Блана), бывших ее апологиями, прежде всего бросалась в глаза казовая, героическая, праздничная сторона революции, сделавшаяся поэтическою легендою. Клятва в Jeu de paume, взятие Бастилии, ночь 4 августа, праздник федерации, “Декларация прав”, “Марсельеза”, - какие это, в самом деле, красивые, эффектные вещи, способные настраивать на повышенный тон. Но все это именно поэтическая, праздничная, казовая сторона революции, у которой была своя проза, свои будни, своя изнанка, рядом с героизмом, своя патология. Ее - то Тэн нарочито, но односторонне выдвинул вперед. Наша революция в этом отношении для меня не представляла ничего нового, ничего, что было бы мне раньше неизвестно, и Тэн остался для меня таким же Тэном, каким был и раньше...»[76]

Единожды выбрав путь апологетики «казовой» стороны Революции, мэтр «русской школы» остался верен ему до конца.

Глава 2

Второе «открытие» Кошена

После неудачной попытки В. И. Герье привить идеи Огюстена Кошена отечественной историографии российские историки забыли об этом французском исследователе почти на восемь десятков лет. И только в 1989 г. практически одновременно сразу три автора - академик, Член-корреспондент и соискатель кандидатской степени - вновь попытались привлечь внимание публики к творчеству Кошена. Первые два сделали это целенаправленно, третий - благодаря удачному стечению обстоятельств. Член-корреспондент АН СССР, математик и диссидент И. Р. Шафаревич положил разработанную Кошеном историко-социологическую схему возникновения Французской революции в основу памфлета «Русофобия», опубликованного в тот год журналом «Наш современник» (№ 6 и 11). Сочинение вызвало общественный резонанс, но в силу своего сугубо публицистического характера не затронуло сферы профессиональных исторических исследований. Статья академика А. Л. Нарочницкого в журнале «Новая и новейшая история», напротив, адресовалась практикующим историкам. Автор курировал в Академии наук мероприятия, приуроченные к 200-летию Французской революции, а потому его текст носил во многом установочный характер, указывая, на что именно советские специалисты по данной теме должны обращать особое внимание. К числу наиболее важных задач на ближайший период было отнесено и критическое изучение работ Кошена:

«Почти неизвестным для советских ученых является консервативный историк первой четверти XX в. <...> О. Кошен. Его книги об упрочении в 1793 - 1794 гг. неких “обществ мысли”, фанатически добивавшихся осуществления чисто абстрактных идей Руссо о равенстве и общей воле, стали евангелием историков ревизионистской школы, прежде всего Ф. Фюре. Труд Кошена пронизан отвращением к якобинизму и натянутыми искусственными концепциями. Представляется целесообразным подвергнуть анализу взгляды Кошена, первым выступлением которого была защита И. Тэна от критики его А. Оларом. <...> Всегда лучше иметь дело с оригиналом, а не его копией: критика Кошена будет более плодотворна, чем разбор повторения его мыслей историками - “ревизионистами“»[77].

Ранее я уже высказывал мнение об этой установке, поэтому сейчас позволю себе просто процитировать свою прежнюю оценку, тем более что с тех пор она ничуть не изменилась. «Похоже, сам А. Л. Нарочницкий был не слишком хорошо знаком с творчеством Кошена: в книгах последнего речь шла о распространении “обществ мысли” в дореволюционный период, а не в 1793 - 1794 гг., когда на смену им пришли революционные клубы. Да и определение погибшего в 1916 г. Кошена как “историка первой четверти XX в.” выглядело не очень точным. Иными словами, этот французский исследователь был тогда “почти неизвестен” не только советским ученым в целом, но и самому автору статьи. Впрочем, это не помешало последнему дать четкую установку на “изобличительную” трактовку идей Кошена, априорно охарактеризованных как “натянутые искусственные концепции”. Тем не менее статья отражает и явный прогресс даже в этом “обличительном” подходе: для “опровержения” консервативного историка она призывает хотя бы изучить его работы, без чего раньше вполне обходились»[78].

И, наконец, в том же 1989 г. во «Французском ежегоднике» увидела свет статья о творчестве Кошена, написанная автором этих строк[79]. Публикация ее имела предысторию. Сдав по окончании вуза в 1984 г. вступительные экзамены в аспирантуру Института всеобщей истории, я, однако, поступить туда не смог, так как за несколько дней до зачисления был призван в армию. По возвращении в 1986 г. я решил не связываться вновь с поступлением в аспирантуру и ограничился оформлением соискательства. Для сдачи кандидатского минимума по специальности требовалось представить два реферата, из них один - по другой стране и другому периоду, чем те, которым посвящена диссертация. Поскольку темой моей диссертационной работы были воззрения английского мыслителя XVIII в. Джеймса Макинтоша, я решил взять для реферата сюжет по французской историографии XX столетия. Выбор пал на О. Кошена. Тогда советские франковеды активно обсуждали (а те, что принадлежали к старшему поколению, столь же активно осуждали) вышедшую несколькими годами ранее книгу Франсуа Фюре «Размышляя о Французской революции»[80], значительная часть которой была отведена Кошену. Не найдя в отечественной литературе не только никаких подробностей, но даже кратких сведений о последнем, я решил написать реферат о нем именно для того, чтобы самому разобраться, кто это и почему его так высоко оценил лидер «ревизионистов»[81] Фюре, чьи работы взрывали одну за другой еще недавно, казалось бы, незыблемые основы «классической» трактовки Французской революции.

В разгар Перестройки попасть в спецхраны библиотек стало гораздо проще, чем ранее, и, добравшись до книг Кошена (а они находились именно в спецхране), я приступил к их изучению. Это было столь увлекательно, что получившийся на выходе текст оказался по содержанию и объему значительно сложнее обычного реферата. Впрочем, написан он был исключительно для удовольствия, без какой-либо мысли о возможной публикации.

В аспирантуре его отдали на рецензию Галине Сергеевне Чертковой, известному специалисту по Французской революции и члену редколлегии «Французского ежегодника». От нее - то я и получил приглашение напечатать статью о Кошене в этом самом авторитетном у нас в стране периодическом издании по истории Франции. Небольшая коллизия, правда, возникла, когда текст уже ушел на редактирование. Встретившись со мной однажды в Институте, Галина Сергеевна сообщила, что профессор А. В. Адо, тоже входивший в редколлегию «Ежегодника», советует мне поправить концовку статьи и подчеркнуть: работы Кошена в наше время представляют интерес не сами по себе, а лишь как источник вдохновения для критиков марксистской историографии. К Анатолию Васильевичу я всегда относился с большой теплотой и уважением: прекрасный человек и выдающийся ученый, он являлся в то время бесспорным лидером корпорации отечественных историков Французской революции[82]. И все же его совету я не последовал, так как был не согласен с подобной оценкой Кошена. По счастью, Анатолий Васильевич не настаивал, и статья благополучно увидела свет в первозданном виде.

С тех пор минуло ровно тридцать лет. В дальнейшем мне еще не раз приходилось касаться отдельных аспектов научного наследия Кошена[83], однако к общему обзору его творчества я более не обращался. Как, впрочем, и никто другой из отечественных историков. Вероятно, поэтому тот старый текст до сих пор востребован, о чем, в частности, свидетельствует его индекс цитирования. Исходя из этого, я и включил его в свою книгу.

Разумеется, он несет определенный отпечаток своего времени, Из-за чего местами выглядит анахроничным. Наиболее заметное из таких мест - вступительный пассаж о роли идеологической борьбы как движущей силы развития историографии Французской революции. Формируясь в лоне советской исторической школы, мы со студенческой скамьи постоянно слышали от наставников, что историография представляет собою форму идеологической борьбы, которая, в свою очередь, есть проявление борьбы классовой, - слышали настолько часто, что стали уже воспринимать это как общее место. И хотя по сути сказанное в начале статьи абсолютно верно - историография Французской революции действительно на протяжении практически всего своего существования развивалась под мощным воздействием идеологических дискуссий, тем не менее с жизненным и научным опытом пришло убеждение, что подобная ситуация - совсем не предмет для восхищения, а скорее то, к преодолению чего надо неуклонно стремиться. Естественно, ни один ученый не может быть полностью свободен от влияния духа времени, от каких-либо политических симпатий или антипатий, но, отдавая себе в этом отчет, он должен изо всех сил стараться оградить от них свои исследования насколько возможно.

Еще одно место статьи, где различима печать прошедшей эпохи, это - уверенность автора в необходимости «поиска объективных закономерностей, знание которых позволило бы дать научное объяснение причин революционных событий». За прошедшие с тех пор годы мои собственные исследования революционной истории и знакомство с работами коллег, напротив, привели меня к убеждению, что революция во Франции была не результатом каких-либо «объективных закономерностей», доказать существование которых никому так и не удалось, а следствием уникального совпадения по времени целого ряда негативных факторов - своего рода социального резонанса, приведшего к краху Старого порядка[84].

Впрочем, я сохранил в статье оба эти места, чтобы не нарушать архитектонику текста. Единственное, что я позволил себе, это уточнить отдельные термины, чтобы, не меняя сути текста, избавить его от излишних архаизмов. В частности, при упоминании Французской революции я опускаю распространенный в советской историографии эпитет «Великая». Не используемый больше нигде в мире, он появился в отечественной исторической литературе на исходе XIX в. как порождение «культа Французской революции», распространенного среди оппозиционной части российской интеллигенции, которая придавала этому событию сакральное значение пророчества о будущем России[85]. Интеграция же современной российской историографии Французской революции в мировую науку привела к унификации применяемых терминов и побудила специалистов по данной тематике отказаться от этого, локально применявшегося, понятия, которое к тому же отягощено коннотациями, не имеющими ничего общего со светским научным знанием.

В остальном оригинальный текст статьи остался неизменным.

Огюстен Кошен и его вклад в историографию Французской революции

Не много найдется в исторической науке тем, разработка которых сопровождалась бы столь же острой идеологической борьбой, какая ведется уже на протяжении двух столетий вокруг Французской революции. Именно идейное противоборство, желание различных общественно - политических сил дать свою интерпретацию событий, развернувшихся во Франции на исходе XVIII столетия, играют роль катализатора, способствующего бурному росту данной отрасли историографии. Стремление обнаружить уязвимые места в концепции своего не только научного оппонента, но и идейного противника, побуждает историков углублять изыскания, вводить в оборот новые источники, обращаться к разработке малоизвестных аспектов темы. Диалектика борьбы противоположностей, борьбы непримиримой, ибо за идеологической оболочкой скрываются классовые интересы, движет вперед историографию Революции, и каждый новый ее виток связан с именами ученых, которые с разных мировоззренческих позиций вносили свой вклад в исследование революционного десятилетия.

О Французской революции написаны тысячи книг и статей, но если авторов одних знает каждый образованный человек, то о создателях других помнят теперь только специалисты. Кто сегодня читает Томаса Кристи, Фридриха Гентца или Огюстена Баррюэля? Их сочинения, широко известные в конце XVIII в., теперь можно отыскать только в отделах редкой книги. Есть, однако, и третья категория авторов, не снискавших признания современников и довольно прочно забытых, но десятилетия спустя вызванных к жизни и поднятых на поверхность потоком идеологической борьбы, насквозь пронизывающей историографию Великой революции XVIII столетия. К их числу принадлежит французский историк начала XX в. Огюстен Кошен.

Труды этого рано ушедшего из жизни исследователя, увидевшие свет лишь после его смерти, более полувека почти не привлекали к себе внимания специалистов. В 1970 г. А. Собуль упоминал о них как об устаревших и представляющих интерес только для историков исторической науки[86]. Но спустя несколько лет положение круто изменилось. В 1978 г. один из виднейших историков - «ревизионистов», Ф. Фюре, поместил в своей нашумевшей книге «Размышляя о Французской революции» пространный очерк, посвященный Кошену, где тот наряду с А. Токвилем был объявлен «единственным историком, предложившим точную трактовку (une conceptualisation rigoureuse) Французской революции»[87]. Сочинение Фюре вызвало немало откликов[88]. О Кошене заговорили. В конце 1970-х гг. его основные работы были переизданы[89]. По словам Ж. Бэшле, автора предисловия к «Духу якобинизма», идеи Кошена звучат сегодня гораздо актуальнее, чем при его жизни. Более того, согласно Бэшле лишь один Кошен из всех когда-либо писавших о Революции сумел приблизиться к правильному ответу на вопрос: почему во Франции конца XVIII в. произошел революционный взрыв?[90]

Итак, кто же он - Огюстен Кошен - и почему его труды, пережившие второе рождение, получили в наше время столь восторженные оценки ряда французских историков и социологов?

О. Кошен родился в Париже 22 декабря 1876 г. Его отец, барон Дени Кошен, член Французской академии, ревностный католик, принадлежал к кругу политиков крайне правого толка. Закончив Школу хартий, Огюстен защитил в 1902 г. диссертацию по истории Франции XVII в. С 1903 г. он начал заниматься изучением Французской революции XVIII в. В 1904 г. Кошен на основе документов Национального архива написал статью о выборной кампании 1789 г. в Бургундии. В 1904 - 1908 гг. Кошен работал в архивах Бретани, собирая материал для монографии[91]. В 1908 г. он временно прервал свои изыскания для участия в дискуссии о сочинении Ипполита Тэна «Происхождение современной Франции»[92]. В 1909 г. Кошен опубликовал очерк «Кризис революционной историографии: Тэн и Олар»[93]. В последующие годы, вплоть до начала Первой мировой войны, Кошен вел подготовительную работу для создания фундаментального труда по истории якобинской диктатуры. Война помешала ему закончить исследование. 8 июля 1916 г. капитан Кошен погиб в сражении на Сомме.

После войны ряд работ О. Кошена был опубликован. В 1920 г. появился первый том собрания документов «Акты революционного правительства»[94], подготовленный им совместно с Ш. Шарпантье. В 1921 и 1924 гг. мать О. Кошена издала два сборника его трудов[95]. В первый - «Общества мысли и демократия: Этюды революционной истории» (в 1979 г. он вышел под названием «Дух якобинизма») - были включены уже ранее публиковавшиеся статьи и очерк 1909 г. о сочинении Тэна. Во второй - «Революция и свободомыслие» - вошли подготовительные материалы теоретической части исследования по истории якобинской диктатуры. В 1925 г. увидела свет двухтомная монография о выборах в Бретани. И хотя Кошен не закончил свой основной труд, даже то, что он успел написать, дает ясное представление о его концепции Французской революции.

Время, когда работал Кошен, - начало XX в. - было переломным для французской исторической науки. Занятая описанием явлений преимущественно политического характера, позитивистская историография, наиболее крупным представителем которой среди исследователей Революции был А. Олар, в значительной степени исчерпала возможности для дальнейшего продвижения вперед. Споры о новых путях изучения Революции приобрели тогда чрезвычайно острый характер. Свои мысли по этому поводу Кошен и высказал в брошюре «Кризис революционной истории: Тэн и Олар».

Краткая предыстория ее такова. В 1876 - 1893 гг. представитель правого крыла французской историографии И. Тэн выпустил свой знаменитый многотомный труд «Происхождение современной Франции», вторая часть которого была посвящена Революции XVIII в. П. А. Кропоткин дал следующую весьма точную оценку этой работы: «Тэн - историк вполне враждебный если не самой революции, то формам, в которые она вылилась... А между тем, несмотря на эту враждебность, самый восторженный поклонник не может не понять, что Тэн внес совсем новый элемент и - странное дело - элемент этот - народ». «Дело в том, - продолжает Кропоткин, - что у Тэна история революции является в совершенно ином виде, чем у других историков. Люди, на которых сосредоточивалось внимание прежних историков, у него исчезают. Его книга написана не для возвеличивания Робеспьера, как “История” Луи Блана, не для оправдания Дантона, как художественная история Мишле, - в ней видно, как народ делал революцию... Правда, народ является у Тэна в ложном свете, потому что вы видите его разрушительную деятельность, но не видите причин ее... Но вы все - таки видите у Тэна то, чего нет ни у одного историка, именно стихийное движение... После Тэна формальная история революции уже невозможна»[96].

Эти особенности сочинения Тэна вызвали резкую критику со стороны либеральных историков, и прежде всего наиболее видного из них - Альфонса Олара. Либеральная, республиканская историография, защищая ведущие начало с 1789 г. традиции либеральной демократии, не желала «компрометировать» Революцию признанием факта широкого размаха народного насилия в революционные годы. В 1907 г. Олар выпустил книгу «Тэн - историк Французской революции»[97]. Отметив все, даже самые мелкие, ошибки Тэна, вплоть до неточностей в сносках, Олар сделал вывод, что работа этого исследователя оказалась «совершенно бесполезной для исторической науки». Выступление Олара послужило поводом для появления брошюры Кошена, который, однако, не ограничился рассмотрением позиций участвовавших в дискуссии сторон, а попытался дать собственную оценку положения во французской историографии революции на рубеже ХІХ - ХХ вв. Подчеркнем, что поскольку Кошен видел кульминацию революционных событий в якобинской диктатуре, то и к другим историкам он относился в зависимости от того, как они трактовали данный период.

До Тэна изучение Революции, отмечал Кошен, развивалось в рамках двух концепций: «концепции обстоятельств» и «концепции заговора». Приверженцы первой - сторонники Революции - пытались объяснить происхождение якобинского режима влиянием внешних обстоятельств. Действия людей 93-го года были якобы обусловлены несчастьями, их окружавшими. «На их месте каждый здравомыслящий и храбрый человек действовал бы так же», - утверждали эти историки[98]. Олар, по мнению Кошена, шире, чем кто-либо другой, использовал данную концепцию, оправдывая даже последние акты террора обстоятельствами войны. Согласно Олару, установление революционной диктатуры было лишь «крайним средством ведения войны». Но исследователи, разделявшие подобную точку зрения, забыли, что режим 93-го года имел в основе определенный принцип, писал Кошен, - это была «чистая или, говоря словами Тэна, прямая демократия», сосредоточение всей власти в руках народа. Но поскольку народ не мог сам заниматься административными делами и вникать во все детали управления, ему был необходим орган надзора за властями. Таким органом стали революционные общества - «глаз народа», как их тогда называли. Именно они воплощали в себе, по убеждению сторонников нового режима, народ. «Чистая демократия - режим обществ», - отмечал Кошен[99].

Все вышесказанное мы, в принципе, можем принять без возражений. Правомерна критика широко распространенного в историографии XIX - начала XX в. отождествления якобинской диктатуры с режимом военного положения, ибо сводить якобинский режим к чрезвычайным мерам военного времени - «значит вовсе не замечать проблемы революционного правительства, т. е. классического образца специфической формы власти - революционной диктатуры...»[100] Одной из характерных черт, обусловленных этой спецификой, было широкое вовлечение масс в управление государством, осуществлявшееся через сеть революционных обществ. Кошен тонко подметил слабое место либеральной историографии - стремление разделить как несовместимые понятия «революционная диктатура» и «демократия». Сам он был убежден, что якобинский режим являлся наиболее последовательной формой демократии, какие до того времени знало человечество. Но из этого положения, в целом верного по отношению к начальному периоду якобинской диктатуры, он делал довольно тенденциозный вывод: поскольку якобинская диктатура не была результатом «обстоятельств», политика террора - нормальная форма функционирования любой действительно демократической власти.

Кошен, протестуя против абсолютизации военного фактора как причины революционной диктатуры, впадал в иную крайность и вообще отрицал всякое влияние войны внешней и гражданской на действия якобинского правительства, хотя именно ожесточенная классовая борьба и побудила революционеров прибегнуть к террору. По мнению Кошена, сам по себе принцип всевластия народа неизбежно предполагает отказ от норм морали и права, ибо согласно этому принципу мерилом нравственности и правомерности любого поступка становится соответствие его «всеобщей воле», то есть воле «народа - суверена». «Мы утверждаем, - писал Кошен, - что сама идея революционного закона, или революционного акта, в том точно смысле, как это понимали в 93-м году, иными словами, акта формально законного, однако попирающего все элементарные нормы права и морали, не появилась бы без принципа прямого суверенитета народа и порожденного им социального режима [режима «прямой демократии». - А. Ч.]. Впрочем, и практика это подтверждает: вести гражданскую и внешнюю войны приходилось не только людям, находившимся у власти в 93-м году, но лишь они одни поставили террор в порядок дня и заставили гильотину действовать непрерывно»[101].

Призывы защищать республику и бороться с контрреволюцией не были обусловлены реальными обстоятельствами, утверждал Кошен, они служили лишь прикрытием для репрессивной политики. «Когда акты народной власти приобретали в некоторой степени незаконный характер и становились тираническими, они всегда преподносились как действия ради общей обороны и общественного спасения»[102]. Тезис о защите республики пронизывал все документы революционного правительства, а поскольку именно их исследовали в первую очередь Мишле и Олар, Кошен, считая, что данный вид источников не отражал реальной действительности, отрицал правомерность выводов, содержавшихся в трудах этих историков. Олар, по словам Кошена, изучал не содержание, а лишь внешний фасад, не то, что происходило на самом деле, а лишь то, что об этом писали: он был «привязан к абстракции прав человека, к фикции народа - суверена и всеобщей воли». Критикуя Олара, Кошен ставил под сомнение научную ценность всей «патриотической», «проякобинской» историографии, ибо, по его убеждению, отказ от тезиса «обороны», от аргумента «общественного спасения» неизбежно должен повлечь за собой отказ от оправдания революции[103].

С большей симпатией писал Кошен о сторонниках «концепции заговора», к которым он относил всех противников Революции. Они, отмечал Кошен, совершенно верно указывали на острые противоречия между якобинцами и широкими народными массами, однако ошибочно сводили происхождение якобинской диктатуры к заговору отдельных индивидов. Эта традиция ведет начало еще с Термидора, когда уцелевшие жертвы Террора обвиняли в своих несчастьях конкретных лиц: «Дантон отвечал за убийства в тюрьмах, Кутон - за убийства в Лионе, Мэнье - в Оранже; Фукье поплатился за революционное правосудие, Марат - за прессу, Робеспьер - за все на свете»[104]. В историографии подобные взгляды первым изложил в наивной форме аббат О. Баррюэль, автор многотомной истории якобинизма, объявивший революцию результатом масонского заговора[105].

Утверждения относительно существования «заговора» ошибочны, считал Кошен. «При социальном режиме, несомненно, имело место угнетение - угнетение большинства народа. <...> Однако неверно, что все угнетавшее меньшинство представляло собой клику или заговор»[106]. Личности, писал Кошен, не играли в Революции никакой самостоятельной роли. Это чувствовали и Мишле, ставивший народ выше отдельных людей, и Олар, отрицавший, что Гора являлась партией; но первым, по мнению Кошена, проблему якобинизма как «социального феномена» поставил Ипполит Тэн. С его именем Кошен связывал начало нового этапа в историографии революции, так как Тэн якобы преодолел недостатки и ограниченность как «концепции обстоятельств», так и «концепции заговора»[107]. Тэн «ниспроверг идола, разорвал на клочки фетиш революции - народ»[108], ибо показал, что «малый народ» революционных обществ и большинство французов - «Великий народ» - не одно и то же. «Идеи и история малого народа, - писал Кошен, - не совпадают с нашими, его Малый город имеет свой закон существования, свое развитие, о котором не знают даже живущие в нем, - такова основная идея книги Тэна. Сей закон парадоксален: в 89-м году появился народ, угнетавший большинство нации; принцип свободы, уничтоживший фактическую свободу, “философия”, убивавшая за мнение, правосудие, казнившее без суда»[109].

Тэн широко привлекал новый вид источников - воспоминания и свидетельства современников, принципиально отвергавшиеся Мишле и Оларом. Это позволило ему, по словам Кошена, первым увидеть и описать «малый народ», первым отметить, что движущие пружины деятельности якобинского режима лежали не в сфере индивидуального сознания, а гораздо глубже; и все же Тэн лишь поставил проблему, но не решил ее. Причина - недостаток его метода. Стремясь уйти с проторенных путей в поисках объективных, не зависящих от индивидуального сознания, факторов, породивших «феномен якобинизма» и обусловивших его развитие, Тэн применил так называемый психологический метод исследования. В центре его научных интересов находилась «психология якобинизма». Но подобный путь вел в тупик, утверждал Кошен, ибо, рассматривая якобинизм как извращение, Тэн неизбежно должен был прийти к заведомо абсурдному выводу, что все якобинцы были сумасшедшими[110].

Таким образом, в историографии Революции, считал Кошен, к началу XX в. сложилась критическая ситуация: с одной стороны, попытки объяснить революционные события без знания реальных фактов (Олар), с другой - знание фактов и неспособность дать им теоретическое обобщение (Тэн). Разрешить данное противоречие возможно, по мнению Кошена, только применив к исследованию революции «социологический метод» Эмиля Дюркгейма[111].

Социологическое учение Э. Дюркгейма (1858 - 1917) появилось на рубеже ХІХ - ХХ столетий как попытка преодолеть неспособность позитивистской науки к осмыслению законов общественного развития[112]. Дюркгеймовская социология противостояла также неокантианской философии, создававшей метафизические схемы, оторванные от фактов. Теоретико-методологической основой концепции Дюркгейма служил принцип естественного характера общественных закономерностей, подразумевавший отрицание сверхъестественных источников познания. Общество, утверждал Дюркгейм, представляет собой объективную реальность по отношению к отдельному индивиду, поэтому методы изучения его должны быть объективны. «Социальные факты нужно рассматривать как предметы»[113].

В то же время Дюркгейм подчеркивал специфику общественного мира по сравнению с природой. Общество, согласно его теории, - ярко выраженная автономная сфера действительности, которая развивается почти исключительно по своим внутренним законам и на которую несоциальные факторы не оказывают существенного влияния: «Объяснение социальной жизни нужно искать в природе самого общества»[114]. Такой подход полностью исключал психологическое объяснение социальных явлений, преобладавшее в науке тех лет. «Определяющая причина данного социального факта должна быть отыскиваема среди предшествующих социальных фактов, а не в состояниях индивидуального сознания»[115].

Признавая объективный характер социальных законов, определяющих жизнь общества, Дюркгейм в отличие от Маркса искал их не в экономической сфере, а в области общественного сознания. Французский социолог наделял сознание такого рода спецификой, которая превращала его в самостоятельный феномен. Понятие «социальный факт», основное, по мнению Дюркгейма, понятие социологии, включало в себя «образы мыслей, действий и чувствований, находящиеся вне индивида и одаренные принудительной силой, вследствие которой он вынуждается к ним»[116].

Дюркгейм не только персонифицировал общество, но и сакрализовал его. Общество, считал он, - источник и объект всех религий, а религия - это система представлений индивида о социальном мире и о своем месте в нем. Лишив религию главного компонента - веры в сверхъестественное, в Бога, Дюркгейм, по существу, отождествил ее с абстрактной моделью идеологии. Данная сторона учения Дюркгейма не была принята Кошеном, относившимся к религии с большим пиететом. Зато «социологический метод», требовавший искать причины общественных явлений в сфере коллективных представлений, Кошен, по его признанию, положил в основу исследования о якобинской диктатуре[117].

Особенно важное, на наш взгляд, значение для Кошена имела идея Дюркгейма о коллективном сознании группы. В теории Дюркгейма просматриваются два подхода к характеристике общества. С одной стороны, общество - это совокупность верований и идеалов, «ансамбль идей», субстрат коллективного сознания в широком смысле слова, с другой - структурная система социальных групп, каждая из которых имеет свое коллективное сознание, отличное от общественного сознания в целом и от индивидуального сознания входящих в нее лиц: «Группа думает, чувствует, действует совершенно иначе, чем это сделали бы ее члены, если бы они были разъединены»[118]. Исследование Кошена как раз и посвящено коллективному сознанию так называемых «обществ мысли», которое, по мнению автора, в результате своей естественной эволюции стало основной причиной революционного взрыва во Франции конца XVIII в.

Французская революция была, согласно концепции Кошена, следствием определенных процессов, происходивших в общественном сознании. О каких-либо экономических предпосылках Революции Кошен, как правило, не упоминал. Лишь однажды он вскользь заметил, что у революции были и «реальные причины», например неправильный фискальный режим, хотя тут же подчеркнул, что подобные факторы могли играть роль лишь в 1789 г., но никак не 10 августа 1792 или 31 мая 1793 г.[119]

Подобно Э. Бёрку, основателю консервативного направления историографии Французской революции, Кошен противопоставлял событиям во Франции XVIII в. английскую Славную революцию 1688 г., которая установила якобы «фактическую свободу», соответствовавшую «реальному положению вещей». Права англичан были гарантированы договором между двумя силами: королем, с одной стороны, купцами и крестьянами - с другой. Такая же «фактическая свобода» существовала, по словам Кошена, и во Франции до 1789 г., причем, возможно, даже в более широких размерах, чем в Англии. Но «свободы» французов были более разнолики и многочисленны, ибо у различных городов, сословий, провинций имелись свои права и обязанности. «Существовала не одна, а тысячи конституционных хартий», которые основывались на «фактическом положении», на традициях, на частных соглашениях: «Никакого произвола или тирании здесь не было, ничего - кроме законных различий, полезных для свободы самих нижестоящих. <...> Человек высокого происхождения - дворянин - был тираном не больше, чем учитель по отношению к ученику[120]». Мировоззрением, наилучшим образом, по мнению Кошена, соответствовавшим этому «реальному обществу», являлась католическая религия[121].

Идеализация сословно - корпоративного строя Старого порядка для начала XX в. не представляется чем-то необычным. В условиях капиталистической анархии производства, господства индивидуализма и распада системы христианских моральных ценностей не только консервативному историку Кошену, но и либералу Дюркгейму Старый порядок казался общественным устройством, в котором деятельность социальных институтов была значительно лучше налажена именно благодаря господству теологического мировоззрения[122].

В отличие от английской революции 1688 г. французская, разрушившая «фактическую свободу» Старого порядка, не была вызвана реальными потребностями общественной жизни, утверждал Кошен, она - дело рук философов, а не купцов и крестьян, воплощение «абстрактной идеи всеобщей свободы, основанной на принципе, а не на реальном положении дел»[123]. В то же время Революция - это и не стихийная вспышка анархии: подготовка к ней велась в «обществах мысли» на протяжении более 30 лет.

«Общества мысли» - центральное понятие концепции Кошена. В их число он включал масонские ложи, литературные, философские и сельскохозяйственные общества, музеи, лицеи и другие просветительские объединения, широко распространившиеся во Франции XVIII в. По мнению Кошена, это были добровольные ассоциации, «созданные ради единственной цели - объединить свои познания, мыслить сообща, только из любви к сему искусству и без всяких практических намерений, совместно искать умозрительную истину из любви к ней»[124]. Все «общества» обладали общей чертой: они были эгалитарными по форме и ставили своей задачей развитие философии.

Появление таких ассоциаций Кошен относил к 50-м годам XVIII в. Причин, вызвавших их к жизни, он указать не мог, и это - одно из наиболее уязвимых мест его концепции. Призвав к изгнанию психологизма из общественных наук и заявив о стремлении искать объективные факторы исторического развития, Кошен сразу столкнулся с задачей, решить которую с помощью дюркгеймовского «социологического метода» оказалось невозможным. Признать существование объективных причин для возникновения социальных групп - носителей идеологии, враждебной господствующему строю, означало признать наличие внутри Старого порядка глубоких противоречий, побудивших к переосмыслению самих его основ. В противном случае все объяснение пришлось бы свести к намерениям и качествам отдельных лиц, вошедших в ассоциации, что оказалось бы равносильно возвращению к психологическому методу. Ни то, ни другое не было приемлемо для Кошена, поэтому он обошел этот вопрос, обратившись к анализу деятельности «обществ».

Едва возникнув, «общества мысли» быстро распространились по Франции, покрыв ее густой сетью. Развитие их, по словам Кошена, подчинялось определенным объективным законам, обусловленным самой природой подобных ассоциаций. В «реальной жизни», писал он, людей объединяет то, что в результате повседневной деятельности, в том числе трудовой, они приходят к одинаковым убеждениям, которые и являются базой социального консенсуса, чему пример - христианская религия. «Общества» же, напротив, возникли с целью нахождения истины и создания общей идеологии, то есть объединение лиц тут появилось раньше, чем сложилась их идейная близость. Данное обстоятельство, согласно Кошену, определило глубокие различия в ценностях «социального мировоззрения» (то есть мировоззрения членов «обществ») и «мировоззрения реального»[125].

Характерная черта «обществ мысли», по мнению Кошена, - полный отказ от «реальной деятельности». Средством поиска истины для их членов была устная дискуссия, переписка и голосование. Истинным становилось то, что большинство в «обществе» таковым признавало. Главным достоинством любой идеи считалась ее очевидность, доступность для восприятия всеми членами ассоциации. Единственным методом познания было абстрактное, «чистое» мышление. И если в «реальном мире» мысль должна обязательно исходить из таких основополагающих, по мнению Кошена, ценностей, как вера, традиция и опыт[126], то для «чистого», «социального» мышления они не имели никакого значения: «Не было больше необходимости ни в Боге, ни в короле, ни в заботе о своих делах, потому что можно было развлекаться, предаваясь каждый вечер “философской” беседе, потому что, снимая шляпу при входе в ложу, каждый оставлял свои заботы за дверью, дабы выходя вернуться к ним». Более того, всякая связь с реальностью только затрудняла работу «чистого мышления», поэтому все «позитивные понятия» - вера, авторитет, традиция, уважение к власти и т. д. - были объявлены в «обществах» предрассудками[127].

Распространение «социального мышления» представляло собой, по словам Кошена, то, что обычно называют «прогрессом Просвещения»[128]. Этот процесс повлек за собой глубокие сдвиги в общественном сознании: «Благодаря ему привилегированные забыли о своих привилегиях; мы могли бы также привести пример ученого, забывшего об опыте, верующего, забывшего о вере»[129]. «Философия», ставя под сомнение разумность прежних моральных ценностей, подрывала существовавшие до того времени социальные связи, «реальный общественный союз» Старого порядка. Кошен определил данное явление как «индивидуалистический бунт против всех моральных устоев»[130].

Огюстен Кошен в принципе правильно понял роль философии Просвещения, освобождавшей общественное сознание из-под влияния религиозного мировоззрения и подрывавшей тем самым идеологическую основу Старого порядка. Индивидуализм, ставший идеалом просветителей, играл в XVIII в. революционную роль, ибо подразумевал необходимость разрушения всех сословно - корпоративных ограничений личной инициативы. Но поскольку Кошен считал Старый порядок лучшим из возможных, а религиозное сознание - единственно приемлемым, то, естественно, «прогресс Просвещения» оценивался им негативно. Кошен не сумел при помощи «социологического метода» объяснить причины быстрого распространения идей Просвещения. Фактически он сослался на психологический фактор, заявив, что члены «обществ» полюбили «игру в философию», поскольку она позволяла им удовлетворять честолюбие, открывая возможности для такой «карьеры», какая в «реальном мире» им была недоступна[131].

Члены многочисленных «обществ», распространившихся по всей Франции, создали, по словам Кошена, как бы свое государство. «Литературная республика», порождение «социального мышления», представляла собой идеальное общество, не имевшее никакой связи с «реальной жизнью», некий «город или мир в облаках», куда входили лишь посвященные в тайны философии. Эта выдуманная республика «имеет свою конституцию, своих магистратов, свой народ, свои почести и свои усобицы. Там тоже [как и в “реальном мире”. - А. Ч.] изучают проблемы политики, экономики и т. д., там рассуждают об агрономии, искусстве, морали, праве. Там дебатируются текущие вопросы, там судят должностных лиц. Короче говоря, это маленькое государство - образ большого с одним лишь отличием: оно не является большим и не является реальным». «Мир в облаках» имел свою столицу - масонское объединение «Великий Восток»[132], своих законодателей - энциклопедистов, свои парламенты - светские салоны; в каждом городе литературные общества и академии представляли собой «гарнизоны мыслителей», готовые по приказу из центра выступить против духовенства, двора или литературных противников[133].

Жизнь «литературной республики» подчинялась действию объективных социальных законов, писал Кошен, и прежде всего - «закону отбора и вовлечения», в соответствии с которым углубление в область философских абстракций имело следствием постепенный отсев тех, кто не мог полностью порвать связь с реальной жизнью. Оставались только наиболее способные к существованию в идеальном мире, созданном «чистой мыслью». Они сплачивались все теснее и продолжали свое движение в «мире облаков»[134]. Действовал этот закон автоматически, независимо от сознания индивидов, Кошен даже сравнивает весь процесс «развития Просвещения» с дрожжевым брожением. Непосредственным результатом его были постоянные «чистки» в «обществах» и «бескровный террор» против инакомыслящих, подвергавшихся травле в литературных кругах[135].

Для концепции Кошена характерно то, что «философия» фигурирует у него как цельное, нерасчлененное понятие. Он практически игнорирует острую идейную борьбу между представителями различных течений просветительской мысли. Для него важнее, что всех их объединял рационализм, подход к политическим, моральным, экономическим проблемам с позиций абстрактного, совершенного человека вообще[136]. Расхождение в доктринах не имело, по его словам, почти никакого значения, решающую роль играло единство метода[137]. И все же особое место Кошен отводил теории «общественного договора» Руссо, ставшей якобы слепком с «литературной республики». Абсолютная свобода мнений, равенство всех членов, принятие решений посредством голосования - эти черты демократического идеала Руссо были уже реализованы в повседневной практике «философских обществ»: «Граждане Жан-Жака - это не новые люди без предрассудков и традиций, они - обычные, потрепанные жизнью люди, утратившие в искусственном мире обществ свои предрассудки и традиции»[138]. Ключевые принципы доктрины Руссо - свобода и равенство - являются, по мнению Кошена, умозрительным идеалом, абстракцией, приемлемой лишь для выдуманного «мира в облаках», но никак не для реальной жизни. Столкновение с реальностью чревато гибелью для философской системы[139].

Французская революция XVIII в. казалась Кошену именно таким столкновением, попыткой воплотить абстракцию в жизнь, попыткой «мира в облаках» завоевать «реальный мир». Кошен специально не рассматривал вопрос о связи философских обществ Старого порядка и патриотических обществ эпохи Революции.

Этот вопрос, действительно, сложен и до сих пор не решен в полной мере. С одной стороны, многие видные деятели революции до 1789 г. состояли в каком-либо из философских обществ, какой-либо из академий или масонских лож. С другой - многие из бывших масонов пополнили в революционные годы ряды эмиграции. Кошен не дал определенного ответа, но из его рассуждений нетрудно понять, что он видел в революционных или патриотических обществах прямых наследников «обществ мысли», которые развивались по тем же объективным законам. Так «законом отбора и вовлечения» Кошен объяснял «чистки» Якобинского клуба (изгнание фейянов, жирондистов, дантонистов и т. д.). Задачу таких «чисток» он видел в автоматическом отборе индивидов, наиболее приспособленных для жизни «обществ», - людей без собственного мнения и личных привязанностей. Например, Эро де Сешелю, пережившему целый ряд подобных «чисток», приходилось каждый раз от чего - то отказываться - от происхождения, от славы литератора, от гордости философа, от своих вкусов, склонностей, благ жизни[140]. В результате «отбора» сложился круг людей, управлявших всей жизнью «обществ»: «Таким образом, любое эгалитарное общество через некоторое время неизбежно оказывается в руках нескольких людей - это действие силы вещей, это не заговор, а закон, который можно назвать законом автоматического отбора»[141].

Революция не была ни заговором, ни делом рук народа, считал Кошен[142]. «Ядро мятежа» составлял «малый народ» - члены «обществ», массы же выступали лишь в качестве послушного и слепого орудия. Кошен полностью отрицал какую-либо стихийность в действиях народа. Все выступления, писал он, были задуманы и спровоцированы «обществами»[143].

Возникает вопрос: каким образом сравнительно небольшому числу (по словам Кошена) членов революционных клубов удавалось в решающие моменты революции побуждать якобы незаинтересованные массы к мощным выступлениям? Не располагая достаточными фактами, Кошен обратился к социологическому исследованию М. Острогорского о способах мобилизации избирателей политическими партиями Англии и США[144] и механически перенес их во Францию эпохи Революции. Пользуясь подобным методом, Кошен, почти не обращаясь к фактам для доказательств, обвинил якобинцев в подкупе, шантаже и запугивании масс.

Вслед за Острогорским, применившим термин «машина» к организациям политических партий, Кошен дал такое же название сети революционных обществ. Соответственно каждый из революционеров представлялся ему винтиком этого механизма. Кошен предложил даже особую классификацию участников революции в зависимости от того, какую функцию они выполняли в «машине»[145].

Приписав якобинской диктатуре худшие черты либеральных демократий, Кошен затем сделал не менее произвольное обобщение, доказывая, что террор - неизбежное следствие любой последовательно демократической власти: «Можно сказать, что Террор - нормальное состояние “социальной жизни”; целостность “общества” всегда поддерживается только при помощи взаимной слежки и страха, по крайней мере там, где эта политическая форма применяется в реальном мире, выходя из своей естественной среды - мира мысли»[146].

Добившись единообразия мнений («социализация мышления»), единообразия человеческих качеств, обезличивания людей («социализация личности»), «“малый народ”, или “машина”, перешел к “социализации имуществ”», - писал Кошен. Этот мотив разработан им в меньшей степени, однако и по опубликованным наброскам можно понять, что якобинский режим оценивался им как «коммунистическая автократия». Не имея достаточно четких представлений о коммунистических принципах, Кошен утверждал, что такая мера, как «максимум», означала переход к «коммунизму имуществ»[147].

Кошен даже не пытался связать экономические меры якобинского правительства с войной против внешней и внутренней контрреволюции. Он вообще игнорировал войну как фактор, оказавший влияние на развитие революционных событий. Более того, он даже выдвинул такую антитезу: пока «Великий народ» воевал с австрийцами и англичанами, «малый народ» «сражался» против безоружных заключенных в тюрьмах и гильотинировал неугодных. Соответственно Термидор оценивался Кошеном как восстание «Великого народа» против «малого», как победа «реального мира» над «миром в облаках», как возвращение здравого смысла[148].

Таким образом, предложенная Кошеном интерпретация Французской революции имела с идеологической точки зрения ярко выраженную консервативную направленность. Идеализируя Старый порядок, восхваляя католическую церковь, не скрывая вражды к революции и к демократии вообще, Кошен стал продолжателем историографической традиции, ведущей свое начало еще от трудов Э. Бёрка. Естественно, что выход в свет произведений о Революции со столь ярко выраженным политическим подтекстом - произведений, не являющихся конкретными историческими исследованиями, а представляющих собой попытку философско-социологической интерпретации исследований других авторов, вызвал весьма негативные отклики со стороны историков либерального и демократического направлений.

Так, мэтр либеральной историографии А. Олар заявил, что Кошен оживил «старый тезис аббата Баррюэля, будто Революция вышла из лож. Тот факт, что Людовик XVI и два его брата были франкмасонами, заставляет задуматься над тем, насколько обоснован данный тезис. Но автор рассуждает без учета фактов, не ссылаясь или почти не ссылаясь на них»[149].

Еще более критически отозвался о работе Кошена «Революция и свободомыслие» Альбер Матьез: «...Она содействует развитию не истории, а лишь философии и социологии. Это догматическое и формальное построение, имеющее цель доказать, что демократия по закону своего действия не может не сделать индивида рабом общества в том, что касается его мышления, его свободы и его имуществ». Отмечая большое влияние на Кошена исследования Острогорского, Матьез указал на существеннейшее различие между трудами двух авторов: «Если Острогорский ограничился описанием фактов, то г - н О. Кошен захотел дать им логическое объяснение. Естественно, ему удалось выдвинуть лишь произвольные определения, выведенные путем дедукции. Он рассуждает, подобно теологу томистской школы, пользуясь постулатами и силлогизмами. И реальность исчезает при этих упражнениях интеллектуальной эквилибристики»[150].

Матьез особо подчеркивал, что Кошен, выдвигая тезис о ведущей роли «обществ мысли» в подготовке революции, не привел в подтверждение ни текстов источников, ни фактов: «Кошен, видимо, и не догадывался, что ложи до 1789 г. были далеки от того, чтобы стать “обществами мысли”, напротив, они являлись обществами пьянства и развлечений. Кроме того, разные ложи придерживались ритуалов, так сказать, систем, совершенно противоположных. Они не имели между собой ничего общего, кроме того, что одинаково пополнялись выходцами из богатых классов. Они отправили в эмиграцию наиболее значительную часть своих членов. Их политическая роль ничтожна. Предположение, что они имели программу и управляли мнением своих членов, носит совершенно произвольный характер. Однако это предположение необходимо для доказательств Кошена, оно составляет их основу. Если его вынуть, все рухнет»[151].

Так же противоречит всем фактам сведение революционных клубов к филиалам лож и представление о том, что революционное правительство проводило коммунистическую программу, отмечал Матьез. Напротив, это правительство чрезвычайно враждебно относилось даже к идее аграрного закона и постановило предать смертной казни того, кто его предложит.

Столь категорические оценки двух ведущих авторитетов в области революционной истории стали, казалось, окончательным приговором концепции Кошена. Действительно, хотя в 1930-е гг. продолжалось издание некоторых его трудов[152], имя Кошена было почти забыто.

«Возвращение» Кошена связано с развернувшейся в последние три десятилетия дискуссией, вызванной попытками так называемого ревизионистского направления в немарксистской историографии осуществить «новую концептуализацию» Революции, пересмотреть главные выводы и методы «классической» историографии ХІХ - ХХ вв.[153]

Как уже отмечалось, в 1978 г. французский историк Франсуа Фюре, один из ведущих представителей «ревизионистского» течения, поместил в своей книге «Размышляя о французской революции» очерк «Огюстен Кошен: теория якобинизма». Зачем ему потребовался этот забытый исследователь, автор объясняет в предисловии: цель сочинения Фюре - «прежде всего полемика с историками - коммунистами о Французской революции, выявление непоследовательностей в преобладающей сегодня интерпретации этого феномена», а Кошен, по его словам, «рассматривал тот же самый вопрос, что поставлен в этой книге»[154].

На сорока страницах Фюре весьма сочувственно и чрезвычайно подробно излагает идеи Кошена, не высказывая почти никаких критических замечаний, так что нередко трудно понять: где здесь мысль Кошена, а где Фюре, и есть ли между ними какое-либо различие. Лишь в заключение Фюре отмечает, что Кошен допустил некоторые упрощения, что Революция не сводится к деятельности одних только патриотических обществ, что, помимо руссоистского течения, стремившегося к «прямой демократии», существовали также силы, добивавшиеся более умеренной демократии - представительной, но тут же он добавляет, что по отношению к якобинской диктатуре анализ Кошена полностью сохраняет свою значимость[155].

Почему же именно Кошена поднимает на щит один из инициаторов современной «реинтерпретации» Французской революции? Разумеется, близость идеологических позиций Фюре и Кошена сыграла свою роль: и для того, и для другого характерны идеализация Старого порядка, критическое отношение к Революции, особенно к периоду якобинской диктатуры, отрицание необходимости революционных потрясений. Однако только это еще не объясняет интереса Фюре к трудам Кошена. Почему именно Кошен, а не Тэн, П. Гаксотт или какой-либо другой противник Революции? Чтобы ответить на данный вопрос, надо обратиться к гносеологическим истокам концепций обоих историков. Излюбленный жанр представителей «ревизионистского» направления - «работы обобщающего и историографического характера, основанные не столько на оригинальном исследовании документов, сколько на материалах специальной литературы, посвященной Французской революции»[156]. Анализируя специальные труды других авторов, историки - «ревизионисты» акцентируют внимание на сложных, недостаточно изученных, проблемах, а также на аспектах, получивших в результате новейших исследований отличное от традиционного освещение. Делая упор на эти «болевые точки», «реинтерпретаторы» пытаются поставить под сомнение достижения «классической», в том числе марксистской, историографии Французской революции. Концепция же Кошена как раз и отличалась, на наш взгляд, новизной постановки ряда проблем, до сих пор не получивших окончательного разрешения в исторической науке.

Так, Кошен подверг острой критике «событийную историю» и «психологический подход» к изучению Революции, призвал к поиску объективных закономерностей, знание которых позволило бы дать научное объяснение причин революционных событий. Сам он не смог решить этой задачи. «Социологический метод» Дюркгейма не позволил ему найти правильный ответ, марксистский же метод был для Кошена неприемлем по идеологическим соображениям. Показательно, что он даже не упомянул о новом, отличном от позитивистского, подходе к истории Революции, предложенном Ж. Жоресом под влиянием идей Маркса, хотя труд Жореса увидел свет еще в 1901 - 1904 гг.[157]

Сегодня представители «ревизионистского направления» критикуют как «событийную», так и марксистскую историографию.

Поэтому столь симпатичен Фюре «третий» путь, предлагавшийся Кошеном. С явным одобрением Фюре отмечает: «...По мнению Кошена, революционный взрыв не был порожден экономическими и социальными противоречиями. Его источник - политическая динамика»[158]. Сам Фюре также убежден, что события Революции имели политическое и идеологическое содержание и не могут быть подвергнуты причинному анализу в рамках экономических и социальных противоречий[159]. Отметим, что и другие авторы «ревизионистских прочтений» Революции отрицают ее социально - экономическую детерминированность[160].

Другая важная проблема, поставленная Кошеном, - вопрос о противоречиях между якобинским правительством и движением городского плебса, вопрос, которому большинство либеральных и демократических историков XIX в. не уделяло должного внимания. Кошен, правда, был отнюдь не первым, кто пытался объяснить эти противоречия. Свою трактовку до него им дали Тэн и Кропоткин. Однако Кошен, как никто другой, заострил данный вопрос, сделав его одним из центральных пунктов своей интерпретации революционных событий конца XVIII в. Подчеркнем, что настоящая проблема еще не получила, несмотря на ряд серьезных попыток[161], исчерпывающего объяснения и в современной марксистской историографии.

Третий важный вопрос, поднятый Кошеном, - роль различного рода «неформальных» объединений: литературных кружков, философских обществ, масонских лож в идеологической подготовке Революции. Эта сторона предреволюционной истории до сих пор слабо изучена по следующей причине: архивы масонских лож вплоть до Второй мировой войны были закрыты для исследователей. Лишь после войны в Национальную библиотеку поступили архивы «Великого Востока». Разбор и систематизация заняли некоторое время, и лишь сравнительно недавно ученые получили к ним доступ. В 1980-е гг. появился ряд весьма интересных работ, посвященных данной теме[162]. Авторы специальных исследований о масонстве XVIII в., даже отмечая, что выводы Кошена нередко противоречат фактам, тем не менее отдают ему должное за постановку самой проблемы. Так, Р. Алеви, изучив динамику распространения лож на протяжении почти 70 лет, предшествовавших Революции, пришел к заключению, что расширение сферы влияния масонства отнюдь не имело прямой связи с прогрессом Просвещения, как утверждал Кошен. В то же время Алеви высоко оценил Кошена за то, что тот первым обратил внимание на роль масонских лож в развитии форм демократического общения, которые были невозможны в каких-либо входящих в традиционную структуру объединениях[163].

Итак, работы Огюстена Кошена характеризуются обращением к некоторым чрезвычайно важным и сложным проблемам истории Революции и весьма специфическими попытками их разрешения. Верно подметив отдельные черты исторического развития Франции XVIII в., Кошен их абсолютизировал, представив в утрированном виде, что привело к искажению общей картины революционных событий. Эта особенность его трудов и привлекла к нему внимание современных «реинтерпретаторов», которым импонирует стремление Кошена к изучению ключевых аспектов Революции нетрадиционными методами, отличными от методов «классической» историографии. Именно этим, по-видимому, и объясняется повышенный интерес, проявляемый сегодня к некогда почти забытому историку начала XX в.

Глава 3

Николай Лукин

В 1990 г. Институт всеобщей истории АН СССР перебрался со своего прежнего места обитания на улице Дмитрия Ульянова в только что отстроенную «башню» на Ленинском проспекте. Покинутый им накануне второй этаж старого здания навевал в памяти известные по художественным фильмам картины поспешной эвакуации «белых» из Крыма на исходе Гражданской войны. Настежь раскрытые двери брошенных кабинетов, распахнутые железные шкафы в коридоре и горы рассыпанных бумаг повсюду - на столах, подоконниках, на полу... Переезжая, многие отделы и сектора взяли с собою только ту документацию, что сочли необходимой для текущих надобностей, и без сожаления расстались с накопившимися за годы и давно не востребованными бумажными залежами. Между тем среди последних при внимательном рассмотрении можно было обнаружить весьма любопытные для историка вещицы.

Именно так, бродя по опустевшим коридорам и кабинетам, я наткнулся на валявшуюся бесхозно папку архива «Французского ежегодника». К тому времени публикация этого издания была прекращена (подробнее о перипетиях его истории речь пойдет в восьмой главе) и позаботиться об архиве, видимо, было просто некому. Разумеется, я тогда и помыслить не мог, что почти десять лет спустя именно мне придется восстанавливать «Ежегодник», однако папку поднял и забрал с собой. Разбирая дома ее содержимое, я обнаружил фотокопии архивной рукописи первой научной работы будущего академика Н. М. Лукина «Падение Жиронды» и их распечатку. Так была заложена основа для моего многолетнего «диалога» с Николаем Михайловичем Лукиным, создателем советской школы историков Французской революции.

Нельзя сказать, что существование такой рукописи стало для меня сюрпризом. Из вышедшей незадолго до того книги В. А. Дунаевского и А. Б. Цфасмана я знал, что им удалось обнаружить в архиве эту работу Лукина, долго время считавшуюся утраченной[164]. Более того, в конце перестроечных 1980-х, когда в обществе развернулось активное возвращение «забытых» имен жертв сталинских репрессий, возглавляемый мною совет молодых ученых Института предложил дирекции учредить серию «Мемориал» для публикации работ историков, подвергшихся в советские годы преследованиям, открыть которую должно было именно «Падение Жиронды». Интересно, что до того никто из нас этого текста не читал. По счастью, предложенная из самых искренних побуждений инициатива окончилась ничем, поскольку в противном случае серия являла бы собою довольно странное зрелище. Следом за ученическим текстом Лукина в ней планировалось выпустить ранее не публиковавшийся четвертый том «Историков Французской революции» Н. И. Кареева - одно из последних произведений мэтра «русской школы». Пикантность ситуации состояла не только в разности потенциалов двух авторов - аспирант и академик - и разном качестве двух текстов, но и в том, что Кареев в отличие от Лукина подвергся не юридическим репрессиям, а «всего лишь» идеологической травле, главным дирижером которой был... именно Лукин. В одном ряду они смотрелись бы, пожалуй, не слишком уместно.

Впрочем, даже после того как «Падение Жиронды» попало мне в руки, я отнюдь не бросил все текущие дела для того, чтобы его прочесть, а отложил это до лучших времен. Такие времена настали полтора десятка лет спустя, когда я вошел в проект «Историк и власть», осуществлявшийся в рамках международной программы МИОН[165] на базе истфака Саратовского государственного университета. Участие в проекте стало хорошим поводом обратиться наконец к изучению первой из работ Лукина[166]. Следом за ней в поле моих научных интересов попали и остальные его публикации о Французской революции. Результатом анализа всего комплекса трудов Лукина по данной тематике стал написанный мною раздел коллективной монографии, изданной в 2006 г. по итогам проекта[167]. Позднее сокращенная его версия вошла в мою монографию «Французская революция: история и мифы», а затем была издана во Франции[168].

Ниже эта работа публикуется в полной редакции.

Историк воюющий

В предвоенной истории взаимоотношений советской власти и профессионального сообщества отечественных историков стран Запада академику Николаю Михайловичу Лукину (1885 - 1940) принадлежала чрезвычайно важная, а может, даже центральная роль. С одной стороны, он сам был практикующим историком, общепризнанным «отцом - основателем» советской школы исследований по Новой и Новейшей истории Запада, с другой - видным деятелем собственно коммунистического режима. Двоюродный брат Н. И. Бухарина, крупного большевистского теоретика, сам большевик с 1904 г., принимавший участие во всех российских революциях, Н. М. Лукин уже с конца 1918 г. был брошен, говоря языком того времени, на «исторический фронт», где стал для исследователей всеобщей истории таким же «комиссаром» партии, каким для специалистов по отечественной истории был М. Н. Покровский. Уже в 1920-е гг. Н.М. Лукин занимал руководящие посты практически во всех основных научных и учебных заведениях Москвы, занимавшихся изучением истории, а в 1930-е и вовсе стал наиболее высокопоставленным государственным функционером в области исторической науки. На протяжении почти двадцати лет он оказывал определяющее влияние на развитие советских исследований по Новой истории Запада и, в частности, по истории Французской революции XVIII в., являвшейся одним из приоритетных направлений его собственных научных изысканий. Даже после того как в 1938 г. Н. М. Лукин был репрессирован, его ученики занимали ведущие позиции в академической науке вплоть до 1980-х гг. Особенно ярко это проявилось как раз в изучении Французской революции, где выходцы из «школы Лукина» Альберт Захарович Манфред (1906 - 1976) и Виктор Моисеевич Далин (1902 - 1985) оставались бесспорными лидерами данного направления советской историографии с 1950-х гг. и до конца своих дней. Разумеется, эта историография отнюдь не исчерпывалась трудами учеников «школы Лукина», однако именно последняя задавала ей тон на протяжении всей советской эпохи.

С посмертной реабилитацией Н. М. Лукина в годы хрущевской Оттепели его жизнь и деятельность стали темой для целого ряда статей и книг. Все они, однако, носили в большей или меньшей степени апологетический характер, что, впрочем, вполне объяснимо: эти работы были написаны преимущественно учениками Лукина, а потому просто по определению были обречены нести на себе ярко выраженную печать субъективности. Не способствовал критическому взгляду на деятельность Лукина и окружавший его трагический ореол жертвы сталинских репрессий. И все же, если мы действительно хотим понять историю развития отечественной науки со всеми ее нюансами и перипетиями, нам необходим именно такой, объективно-критический, подход к оценке ключевых фигур минувшей эпохи.

* * *

Авторы всех существующих на сегодняшний день жизнеописаний Н. М. Лукина практически единодушно утверждают, что к тому моменту, когда пришедшая к власти партия большевиков направила его на руководящую работу в систему преподавания и изучения истории, он был уже вполне сложившимся ученым, обладавшим солидным профессиональным опытом. «Его годами накопленные громадные знания в истории, - писал А. 3. Манфред, - были целиком поставлены на службу революционному пролетариату»[169]. И, по мнению В. А. Гавриличева, «сразу же после революции 1917 г. он [Н. М. Лукин. - А. Ч.] выступил в качестве крупнейшего знатока Великой французской революции»[170].

В подтверждение биографы Лукина ссылаются на его раннее исследование «Падение Жиронды», выполненное в период учебы на историко-филологическом факультете Московского университета и представленное в 1909 г. в качестве дипломного сочинения. Парадокс, однако, состоит в том, что большинство из них этой работы в глаза не видели. Долгие годы она считалась утраченной, о чем, в частности, и сам ее автор много лет спустя говорил на I Всесоюзной конференции историков-марксистов: «Я изучал падение Жиронды, но моя кандидатская работа оказалась погребенной в университетских архивах»[171].

По словам Лукина, своим исследованием он доказывал, что «падение Жиронды надо объяснять массовым движением на почве продовольственного кризиса, который начинается с конца 1792 г. и развертывается в начале 1793 г.»[172]. Эта реплика академика позволила некоторым его биографам заключить, что в своем дипломном сочинении молодой историк «в известной степени предвосхитил Матьеза»[173], чей классический труд «Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху Террора» увидел свет только в 1927 г.

И. С. Галкин в подтверждение высокого качества ранней работы Н. М. Лукина ссылался на мнение его научного руководителя Р. Ю. Виппера, выраженное в частной беседе: «С ним [Лукиным] было интересно и полезно заниматься. Он много читал, ценил источники, погружался в их анализ... Он увлеченно и плодотворно исследовал Французскую революцию. Его дипломное сочинение «Падение Жиронды» было свежо, оригинально»[174]. Справедливости ради заметим, что это суждение 88-летний академик высказал уже в 1947 г., спустя 38 лет после того, как, прочтя дипломную работу своего ученика, поставил ему «весьма удовлетворительно» - высший балл по тогдашней шкале оценок.

И только в середине 1980-х гг., словно подтверждая известный афоризм «рукописи не горят», сочинение Н. М. Лукина «Падение Жиронды» было обнаружено в Центральном государственном историческом архиве города Москвы (ныне - Центральный исторический архив города Москвы[175]) известным отечественным историографом В. А. Дунаевским. По его же инициативе были сделаны фотокопии этого документа, а затем машинописная распечатка. Работу предполагалось опубликовать в юбилейном выпуске «Французского ежегодника», посвященном 200-летию Французской революции, от чего, однако, Из-за большого объема рукописи (около 4 а. л.) пришлось отказаться, и фотокопии вместе с машинописным экземпляром остались в архиве редакции. В результате первое проведенное Лукиным самостоятельное исследование так в научный оборот и не попало, а тем, кого оно могло заинтересовать, приходилось верить на слово авторам последней из его биографий, которые имели возможность ознакомиться с указанной рукописью: «Работа “Падение Жиронды” представляла собой отнюдь не ученическое сочинение, а во многих отношениях зрелое научное исследование [курсив мой. - А. Ч.], в котором выдвигались определенные идеи, находившие убедительное обоснование. В ней отчетливо проявилась глубокая приверженность автора марксизму»[176].

Особо отметим последнее предложение данной цитаты, которое требует отдельного комментария. Если в период работы над «Падением Жиронды» Лукин еще только дебютировал как историк, то в социальном и политическом плане он был уже вполне состоявшимся человеком. Активист РСДРП, он принимал самое активное участие в Первой русской революции 1905 - 1907 гг. и к ее завершению являлся видным партийным деятелем - членом Московского комитета партии. Арестованный в 1907 г., он после четырехмесячного заключения был сослан в Ярославль, откуда смог вернуться в Москву только в конце 1908 г.[177] Таким образом, его приверженность марксизму носила отнюдь не академический характер, а являлась глубоко выстраданным убеждением опытного политического бойца.

Обратимся теперь собственно к тексту «Падения Жиронды». То, что немногочисленные историки, имевшие возможность лично ознакомиться с дипломным сочинением Лукина, подчеркнули его приверженность марксизму, далеко не случайно. Именно она составляет, пожалуй, единственную оригинальную черту данной работы. Все остальные ее достоинства, априорно предполагавшиеся биографами Лукина, обнаружить в тексте, увы, не удается.

Это относится и к количеству привлеченных источников, и к качеству их использования. По сути, «Падение Жиронды» представляет собой реферат трех трудов французских авторов: «Истории Террора» М. Терно[178], «Политической истории Французской революции» А. Олара[179] и «Социалистической истории» Ж. Жореса[180]. Эпизодически встречаются также ссылки на книгу А. Лихтенберже «Социализм и французская революция»[181]. Иначе говоря, в том, что касается фактов, включая данные по продовольственному вопросу в первой половине 1793 г., работа Лукина вторична. Если ее автор в чем-то и «предвосхитил» Матьеза, то ничуть не в большей степени, чем историки, на работы которых он опирался.

Круг привлеченных в «Падении Жиронды» документальных источников ограничивается собранием протоколов Якобинского клуба, изданных Оларом[182]. Правда, использование их в работе Лукина носит скорее вспомогательный, иллюстративный характер. Но даже будучи таковым, оно произведено крайне небрежно. И дело не только в том, что, цитируя протоколы Якобинского клуба, автор постоянно ошибается с номерами страниц или одни цитаты переводит, а другие нет, и может даже, начав цитату по-русски, в середине фразы оборвать перевод и перейти на французский (ЦГИАМ. Л. 7об). Гораздо хуже, что он путает имена выступавших и приписывает слова П. Ж. М. Шаля П. Л. Бентаболю (Л. 16), Ж. М. Купе - Б. Бареру (Л. 20 - 20об.), К. Демулена - Л. А. Сен-Жюсту (Л. 22), П. Ф. Ж. Робера - М. Робеспьеру (Л. 73). Иными словами, в тексте работы при всем желании трудно найти подтверждение позднейшему свидетельству Р. Ю. Виппера о том, что его ученик «много читал, ценил источники, погружался в их анализ».

Впрочем, сам автор «Падения Жиронды», похоже, и не испытывал потребности в таком «погружении». Он не ставил перед собой эвристической задачи, ответ на которую нужно было бы искать, анализируя источники. Уже в самом начале исследования он обозначил жесткую методологическую схему объяснения конфликта между жирондистами и якобинцами, построенную на классовом подходе и экономическом детерминизме. Согласно Н. М. Лукину, в основе этого конфликта лежало противоречие между крупной буржуазией, представленной жирондистами, и «народными низами» («мелкой буржуазией и пролетариатом»), на которых опирались якобинцы. Собственно же факты играли по отношению к данной схеме сугубо подчиненную роль и требовались, скорее чтобы ее проиллюстрировать, нежели обосновать. Поэтому для автора не имело принципиального значения, откуда - из источников или из работ других историков - черпать фактический материал, выступавший своего рода «наполнителем» изначально заданной методологической формы. И даже если подобный материал сопротивлялся жестким рамкам схемы, это не могло побудить автора к ее изменению. Факты насильственно загонялись в ее прокрустово ложе, что вызывало определенные логические противоречия в содержании работы. Приведу некоторые примеры.

Наиболее ярко, по мнению Лукина, связь Жиронды с «крупной буржуазией» проявилась при обсуждении проекта отправки из департаментов в Париж стражи для охраны Конвента, а также - в ходе процесса над королем (ЦГИАМ. Л. 73).

Говоря о дискуссии по первому из этих вопросов, Лукин цитирует выступления Барбару и Бюзо, предлагавших набирать департаментскую стражу из людей, достаточно состоятельных, чтобы самостоятельно экипироваться и некоторое время прожить в столице за свой счет. Отсюда следует вывод: «Итак, проект Жиронды создать вооруженную охрану Конвента является попыткой опереться на крупную буржуазию, враждебно относившуюся к дальнейшему развитию революции, против революционного Парижа, где преобладали низшие и средние слои общества» (ЦГИАМ. Л. 13 об.). Правда, тут же автору приходится проявить недюжинную изобретательность, чтобы объяснить, почему отряды федератов, созданные в департаментах якобы «контрреволюционной крупной буржуазией», вскоре по прибытии в Париж поддержали монтаньяров. Приведу для примера одно из таких рассуждений, весьма смахивающее на словесную эквилибристику: «Изменение в настроении федератов, совершившееся в революционной атмосфере Парижа, еще ничего не говорит о непрочности контрреволюционного настроения в тех общественных слоях, которые они представляли» (ЦГИАМ. Л. 14). Иначе говоря, что бы там в реальности ни делали федераты, это никоим образом не может повлиять на изначально заданный автором тезис о господстве в департаментах «контрреволюционной крупной буржуазии».

Еще большую «эластичность» в обращении с фактами молодой историк проявляет, доказывая, что и в процессе над королем позиция жирондистов отражала интересы все той же «крупной буржуазии». Процитировав выступление Верньо, где лидер жирондистов предложил воздержаться от казни короля, дабы не спровоцировать вступление в войну против Франции новых держав, что неизбежно привело бы к подрыву французской торговли и падению курса ассигнатов, Н. М. Лукин заключает:

«Когда читаешь эту речь Верньо, кажется, что говорит сама блестящая торговая буржуазия Бордо, представителем которой был знаменитый оратор Жиронды. В самом деле: лейтмотив его речи - опасение за благосостояние французской торговли и за устойчивость государственных финансов. Но опасения, высказанные Верньо, могли тревожить прежде всего крупную торговую и промышленную буржуазию...» (ЦГИАМ. Л. 31 - 31об.).

Автор даже не замечает, что противоречит самому себе, ведь не далее как на первых страницах своей работы он констатировал, что расстройство государственных финансов и падение курса ассигнатов «должно было особенно тяжело отозваться на положении народных масс» (ЦГИАМ. Л. 5об.). Впрочем, едва ли не на следующей странице после приведенного выше пассажа о речи Верньо Лукин опять замечает, что «заминка в промышленности и дороговизна продуктов, вызванная падением курса ассигнаций, спекуляцией с бумажными деньгами и войной», вела к «прогрессивному ухудшению материального положения парижской бедноты» (Л. 32). То есть и этот аргумент в пользу того, что жирондисты защищали интересы «крупной буржуазии», оказывается с точки зрения логики далеко не безупречным.

Впрочем, это совсем не единственное противоречие работы. Стремление во что бы то ни стало найти классовую подоплеку в политических событиях порою приводит автора к весьма парадоксальным заключениям. Так, широко заимствуя из книги А. Олара фактический материал, свидетельствующий о столкновении интересов столицы и провинции, лежавшем, по мнению французского историка, в основе конфликта монтаньяров и жирондистов, и механически прикладывая к этому материалу схему классового подхода, Н. М. Лукин рисует совершенно удивительную картину, где территориальное деление Франции фактически совпадает с классовым:

«Якобинцы может быть инстинктивно уже чувствовали, что эта тяжба между Парижем и департаментами означает нечто большее. Так, например, Фабр видит в ее осуществлении зародыш гражданской войны...; и мы могли бы добавить - громадной войны между различными классами французского общества. В самом деле, жирондисты боялись Парижа; но какого Парижа? - Парижа народных низов: мелкой буржуазии и пролетариата... Против этих общественных групп Жиронда могла апеллировать только к общественным верхам: крупной буржуазии провинциальных городов и землевладельцам» (ЦГИАМ. Л. 12 - 12об).

Любопытно, что ни одна из работ французских историков, на которые опирался Лукин, не дает никаких фактических оснований для столь упрощенной трактовки проблемы в духе наивного социологизма. Впрочем, автор «Падения Жиронды», строго следуя монизму классового подхода, не придавал большого значения возможному несоответствию фактов принятой им методологической схеме. Его марксизм носил ярко выраженный догматический оттенок, это был скорее марксизм пропагандиста (кстати, именно такую функцию Лукин выполнял в своей парторганизации), нежели ученого, скорее символ веры, чем метод познания.

Такое отношение к марксизму хорошо видно в полемике Н. М. Лукина с Ж. Жоресом. Последний тоже был не чужд марксистской методологии объяснения истории и считал К. Маркса (наряду с Ж. Мишле и Плутархом) мыслителем, оказавшим на него, Жореса, наибольшее влияние. При этом воззрениям французского историка были свойственны значительная гибкость и плюрализм. Далекий от жесткого экономического детерминизма, он готов был искать объяснения тех или иных исторических явлений не только в сфере экономики, но и в области политики (за которой признавал известную автономию по отношению к экономике), культуры, социальной психологии. Так, в борьбе Горы и Жиронды он видел прежде всего столкновение политических партий, а не классов, поскольку между социальными концепциями монтаньяров и жирондистов не было принципиальных различий. Подобный взгляд на вещи вызывает у Лукина резкое неприятие, ведь всякое отступление от экономического детерминизма оставляет лазейку для проникновения в историю случайного, а значит, угрожает вере в непреложное действие открытых Марксом исторических законов. Отповедь следует незамедлительно:

«...Соображения Жореса, действительно, следует признать “поверхностными”. Ведь все эти объяснения в лучшем случае могут доказать, почему вокруг Роланов сгруппировались определенные личности <...>, но политическое поведение жирондистской партии остается чем-то случайным. Конечно, во всякой политической борьбе проявляются человеческие страсти, но они всегда лишь отражают более глубокие конфликты, лежащие в самой общественной жизни, в взаимоотношении различных классов. В общем, точку зрения Жореса можно назвать невыдержанной и противоречивой» (ЦГИАМ. Л. 69об. - 70).

Чем же интересна для нас первая научная работа Н. М. Лукина? Нужно ли было уделять здесь столько внимания этому квалификационному сочинению, так и оставшемуся неопубликованным? Убежден, что нужно. Ведь это не просто первый, но единственный (!) опыт исторического исследования, осуществленный Лукиным к тому времени, как он стал «одним из зачинателей советской исторической школы»[183].

* * *

После защиты дипломной работы Н. М. Лукин в 1910 г. был оставлен при кафедре всеобщей истории Московского университета для подготовки к преподавательской деятельности, что с определенной долей приближения можно считать аналогом сегодняшней учебы в аспирантуре. Однако в отличие от последней конечной целью такой подготовки была не защита диссертации, а только сдача магистерских экзаменов, которые, в свою очередь, можно сравнить с нынешним кандидатским минимумом. Впрочем, в случае Лукина этот период профессионального ученичества занял целых шесть лет, поскольку соискателю приходилось делить свое время между занятиями историей и революционно - пропагандистской работой. О том, какому из двух видов деятельности он отдавал предпочтение, мы можем судить по библиографии его печатных работ за этот период: очерк «О милитаризме» и статья «Рабочие и благотворительность» в большевистской газете «Рабочий путь» за 1913 г., популярная брошюра «Борьба за колонии» в 1914 г., - но ни одной научной публикации[184]. Тем не менее магистерские экзамены в 1913 - 1915 гг. им были сданы, пробные лекции успешно прочитаны, и в январе 1916 г. Н. М. Лукин получил искомое звание приват - доцента[185].

Правда, поработать в этом качестве - читая курс истории раннего средневековья в Московском университете (2 часа в неделю) и лекции по различным периодам истории в ряде других учебных заведений Москвы - ему довелось всего лишь год: после Февральской революции 1917 г. Лукин с головой ушел в политическую деятельность, вновь выступив в уже блестяще им освоенном амплуа революционного пропагандиста. В марте он вошел в редакцию газеты «Социал-демократ», издававшейся Московским комитетом РСДРП(б), и до конца года напечатал в ней под псевдонимом «Н. Антонов» 55 статей. Кроме того, он выпустил за тот же период четыре отдельные брошюры[186]. В первую половину 1918 г. Лукин так же активно занимался политической журналистикой, но затем был направлен партией на создание новой системы исторического образования. Какое - то время он еще продолжал писать для газет, правда, все реже и реже[187].

В ряде своих газетных публикаций этого периода Н. М. Лукин обращался к исторической тематике, ссылаясь на различного рода события прошлого, в частности на опыт Французской революции[188], для оправдания позиций большевиков по различным вопросам текущей политики. Едва ли стоит сегодня вчитываться в эти поблекшие строки на пожелтевших страницах, чтобы установить, насколько точен их автор в изложении исторических фактов: в конце концов, к политической публицистике нельзя подходить с теми же критериями, что и к историческим трудам. Скорее, указанные статьи заслуживают нашего внимания тем, что в них отразились некоторые особенности отношения будущего академика к истории в целом. К таковым следует отнести прежде всего глубочайшую убежденность автора в своей исключительной монополии на историческую истину. Этой монополией, по его мнению, он обязан марксистскому подходу к истории, а именно - стремлению видеть в основе всех политических событий социально - экономическую подоплеку и классовые интересы.

Полемизируя с меньшевиком М. Нахимсоном, предполагавшим, что насильственное регулирование экономической жизни большевиками может иметь столь же негативные последствия, как политика «максимума» во время Французской революции, Лукин писал: «Исторические аналогии - вещь хорошая. Но они могут быть практически полезны лишь при строго научной [курсив мой. - А. Ч.], а не обывательской их постановке. Прежде всего, нужно отчетливо представлять себе социально экономический строй сравниваемых обществ в революционную эпоху их развития»[189].

Ту же мысль, лишь слегка перефразировав, Н. М. Лукин высказывает и в полемике с Л. Мартовым, предрекавшим большевикам скорый Термидор: «Но исторические параллели полезны и поучительны лишь в том случае, когда не упускаются из виду конкретные особенности известного исторического момента, в котором хотят найти сходство с переживаемыми событиями. И прежде всего в таких случаях необходимо дать себе ясный и точный ответ, насколько совпадают социально - экономические условия двух сравниваемых эпох, иначе якобы историческое сопоставление превращается просто в досужее суждение обывателя, скользящего лишь по поверхности явлений»[190].

Ну а поскольку социально - экономические условия Франции 1793 - 1794 гг. и России 1917 - 1918 гг., естественно, различались, Лукин признавал обе аналогии неправомерными, отмечая, что большевикам, олицетворяющим «социалистическую диктатуру пролетариата», не грозят трудности, с которыми столкнулась «мелкобуржуазная» диктатура якобинцев. Заметим, что в обоих случаях марксизму он «учит» представителей Социал-демократии, то есть людей, и так стоявших на марксистских позициях. Однако, объявляя их исторический анализ «ненаучным», Лукин явно подводит читателя к выводу, что люди, способные на такие «поверхностные», «обывательские» аналогии, в действительности марксизма не знают. Иначе говоря, в обоих эпизодах полемика по историческим вопросам выступает лишь частным проявлением глобального идеологического спора двух течений российской Социал-демократии - большевиков и меньшевиков - за монопольное право считаться «истинными» приверженцами марксизма.

Любопытно, что, порицая «неправильных марксистов» за «ненаучные» аналогии между Французской и Русской революциями, сам Н. М. Лукин такие аналогии охотно использовал. Например, тот факт, что английский парламент в 1649 г. осудил на смерть Карла I, а французский Конвент в 1793 г. - Людовика XVI, послужил большевистскому публицисту оправданием правомерности убийства Николая II без суда, ибо суд, «несомненно, приговорил бы его к смертной казни»[191]. А рассказ о военной политике Конвента в 1792— 1794 гг., в которую Лукин помимо чисто мобилизационных мер включал также государственное регулирование экономики и создание «особых революционных трибуналов», завершался выводом, что «русский рабочий класс может многому поучиться у французской мелкой буржуазии XVIII века, защищавшейся чуть ли не против всей Европы»[192]. Перечень подобных примеров можно было бы продолжить, однако и этих достаточно, чтобы убедиться: в определенных случаях наш автор считал аналогии между двумя революциями вполне допустимыми, а стало быть - «научными».

Где же проходила для него грань между «строго научным» и «обывательским»? Похоже, для Н. М. Лукина такой гранью была идеологическая и политическая целесообразность. Он охотно допускал и применял аналогии, способные обеспечить историческую легитимацию тех или иных аспектов политики большевистского режима и мобилизовать определенную часть общества на его поддержку. Напротив, аналогии, предполагавшие хотя бы имплицитную критику этого режима или сомнение в его жизнеспособности, порицались им как «ненаучные». Иначе говоря, он не видел препятствий для того, чтобы использовать якобинский прецедент для оправдания политики большевистской диктатуры, в частности «красного террора», однако возможность того, что большевиков в будущем ожидает судьба якобинцев - Термидор, он решительно отметал, ссылаясь на различия в «классовом» характере обоих режимов.

* * *

Как уже отмечалось, в середине 1918 г. партия направила Н. М. Лукина на работу в сферу образования. Новой власти требовалась такая система подготовки кадров, которая обеспечивала бы не только их профессиональную квалификацию, но и идеологическую лояльность. Историческую науку как дисциплину, наиболее тесно связанную с идеологией, ожидали большие перемены. Если, к примеру, в области изучения технических наук во многом сохранялась преемственность с дореволюционным периодом и новшества ограничивались лишь механическим добавлением к специальным предметам различного рода общественно - политических курсов, то гуманитарным дисциплинам и, в частности, истории предстояло пережить настоящую «революцию», призванную покончить со старой, «буржуазной» наукой и создать новую-марксистскую. Возглавил эту «революцию» заместитель наркома просвещения, историк - большевик М. Н. Покровский. Однако для ее проведения власть испытывала страшный дефицит кадров. Особенно это касалось всеобщей истории. «В. П. Волгин, Н. М. Лукин - Антонов, Ф. А. Ротштейн, Д. Б. Рязанов - вот и весь список историков-марксистов, работавших в области зарубежной истории, крупных ученых, стоявших у истоков советской историографии», - напишет позднее А. 3. Манфред[193]. С ним вполне можно согласиться, сделав, правда, небольшую оговорку. «Крупными учеными», авторами многочисленных книг и академиками эти люди, действительно, станут со временем, но в тот момент, когда ход событий заставил их заниматься созданием советской исторической науки, они были уже опытными профессиональными революционерами, но на поприще исторических изысканий делали лишь первые шаги. Тем не менее других политически надежных историков - всеобщников у советской власти не было, а потому именно этих людей мы видим на главных ролях едва ли не во всех создававшихся тогда центрах исторических исследований и соответствующих учебных заведений.

После учреждения декретом ВЦИК от 25 июня 1918 г. Социалистической академии, позднее переименованной в Коммунистическую, Н. М. Лукин стал ее профессором, а 27 апреля 1919 г.“ действительным членом, наряду с М. Н. Покровским, В. П. Волгиным, Ф. А. Ротштейном, Д. Б. Рязановым. Комакадемия станет в дальнейшем своего рода генеральным штабом предпринятой большевиками кампании по подчинению исторической науки марксистской идеологии.

Тем не менее «идеологически подкованных» кадров для перевода всего высшего исторического образования на марксистскую основу пока не хватало, и Наркомпрос в 1919 г. ликвидировал историко-филологические факультеты университетов, создав вместо них факультеты общественных наук (ФОН) с историческими отделениями. Первым деканом ФОН Московского университета был В. П. Волгин, одним из ведущих преподавателей - Н. М. Лукин.

В начале 1921 г. Лукин (вместе с Покровским, Волгиным и др.) вошел в состав «комиссии Ротштейна», разрабатывавшей основные направления реформы преподавания общественных наук в высшей школе. В соответствии с рекомендациями комиссии даже исторические отделения ФОНов были упразднены и заменены общественно-педагогическими отделениями. Это стало еще одним важным шагом к утверждению господства марксистской идеологии в гуманитарном образовании. Подготовка для работы в школе преподавателей обществоведения или, называя вещи своими именами, пропагандистов марксизма, разумеется, могла осуществляться гораздо быстрее, чем подготовка квалифицированных историков, поскольку фактически сводилась к идеологическому натаскиванию. Вот как позднее объясняли смысл этой меры советские исследователи истории отечественной науки: «К тому времени были отменены старые школьные курсы истории, что нанесло решительный удар по буржуазному пониманию прошлого в том виде, в каком оно преподносилось в прежней школьной системе. Однако создать новые учебники за короткое время было невозможно. Само же учительство, недостаточно научно [в марксистском понимании. - А. Ч.] и политически подготовленное, самостоятельно перестроить преподавание не могло. Единственным выходом в тех условиях была замена прежних школьных исторических курсов обществоведением»[194]. На общественно - педагогическом отделении ФОН МГУ, которое возглавил Н. М. Лукин, работали и В. П. Волгин, и Ф. А. Ротштейн, и Д. Б. Рязанов.

После принятия Совнаркомом 11 февраля 1921 г. постановления о создании Института красной профессуры (ИКП) М. Н. Покровский возглавил соответствующую учредительную комиссию, куда вошли, в частности, Волгин с Лукиным. Все трое занимались также разработкой программ по истории для ИКП, а затем преподавали в нем.

В тот же период Лукин вместе с Волгиным, Рязановым и др. работал на кафедре истории в Коммунистическом университете им. Я. М. Свердлова, которую с 1921 г. возглавлял Покровский. Все они также входили в состав Института истории РАНИОН[195] - уникального научного центра, где дореволюционная профессура могла заниматься историческими исследованиями бок о бок с историками-марксистами, разумеется, под их чутким идеологическим контролем.

Так Революция 1917 г. всего за несколько лет превратила Н. М. Лукина из скромного приват - доцента, имевшего за плечами лишь год работы по специальности и не успевшего еще подготовить ни одной научной публикации, в одну из центральных фигур новой системы исторического образования, сочетавшего многочисленные руководящие обязанности с преподаванием практически во всех ведущих учебных заведениях Москвы[196].

Удивительно, но при такой огромной нагрузке Лукин еще находил время писать. За шесть лет - с 1919-го по 1925 г. - им было опубликовано пять довольно объемистых книг, три из которых в тот же период вышли вторыми изданиями, дополненными и переработанными. Жанр этих работ определялся социальным заказом новой власти: для успешного осуществления коммунистической перестройки системы высшего образования требовалась учебная литература с марксистской интерпретацией исторического процесса.

Выпущенная Н. М. Лукиным в 1923 г. «Новейшая история Западной Европы» должна была отчасти заполнить эту лакуну. Едва ли стоит оценивать этот учебник «для вузов и губсовпартшкол» по критериям современной науки. Даже следующему поколению советских историков - ученикам самого Лукина, относившимся к его творчеству с огромным пиететом, - «вульгарное социологизирование», присущее этой книге, или, иными словами, стремление автора напрямую увязать все исторические события и явления с социально - экономическими процессами, представлялось малопродуктивным. Наиболее ярким проявлением в исторической науке подобного «вульгарного социологизирования» была господствовавшая в отечественной историографии 1920-х гг. теория торгового капитала М. Н. Покровского[197], которую Лукин широко использовал в своей книге. А. 3. Манфред позднее напишет об этом так:

«...В этой концепции [Н. М. Лукина - А.Ч.] были и ошибочные, неправильные постулаты, мстящие за себя в конкретном историческом анализе, да и иные ошибки. Наиболее ошибочной из идей, положенных в основу этой концепции, была привнесенная М. Н. Покровским в советскую историческую литературу и распространявшаяся некоторое время во всех ее разделах мысль о торговом капитализме как особом этапе истории. Под пером М. Н. Покровского - пером талантливым - для определенной исторической эпохи торговый капитал превращался чуть ли не в демиурга исторического процесса. Н. М. Лукин разделял в то время это ошибочное мнение, и оно не могло не отразиться, понятно, на его концепции развития Западной Европы в конце XVIII - начале XIX столетий»[198].

Главное достоинство книги составляло то, что она была первым марксистским учебником по данной теме. Тем не менее Из-за своих концептуальных недостатков она очень недолго использовалась в системе образования. В 1925 г. вышло ее второе издание, год спустя - украинский перевод, и более эта работа не выпускалась. А после разгромной критики, которой в 1930-е гг. подверглись взгляды Покровского, Лукин и сам отказался от теории торгового капитала.

Также в жанре учебного пособия была выполнена работа «Из истории революционных армий» (1923), в основу которой легли лекции Лукина, прочитанные в Академии Генерального штаба. Как и большинство изданий подобного рода, она носила достаточно популярный и компилятивный характер, а потому не позволяет судить об исследовательском почерке автора.

«Очерки по новейшей истории Германии. 1890 - 1914», вышедшие в 1925 г., также были вызваны к жизни политическими требованиями текущего момента. В тот момент, когда в Германии шла острая борьба между коммунистами и Социал-демократами за влияние на рабочих, предложенная Лукиным коммунистическая интерпретация истории германской Социал-демократии не могла не нести определенный пропагандистский заряд. Даже Манфред, которого трудно заподозрить в критическом отношении к своему Учителю, оценивал ее научное качество весьма сдержанно: «Эта книга была рождена революционной необходимостью - в тот момент, когда она создавалась и появилась, она отвечала требованиям времени. Ныне в своей существенной части она сохранила научное значение и выдержала проверку временем, в какой - то части - устарела»[199]. Характерно, что в конце 1950-х гг., при подготовке к печати «Избранных трудов» Н. М. Лукина, его ученики сочли достойной переиздания, то есть «существенной частью» данной работы, лишь одну главу.

Из опубликованного Лукиным в тот период, пожалуй, только книга «Парижская Коммуна 1871 года»[200] может быть достаточно четко квалифицирована как исследовательская. Разумеется, и в этой работе с избытком хватало чисто идеологических моментов, ведь, как заметит позднее на сей счет один из его учеников, «став историей, Парижская Коммуна никогда не будет принадлежать только истории»[201]. Однако по формальным признакам данное сочинение все же может быть отнесено к жанру исторического исследования.

Тем не менее первой увидевшей свет исследовательской работой Н. М. Лукина советская историография традиционно признавала не «Парижскую Коммуну», а книгу «Максимилиан Робеспьер», вышедшую в 1919 г. и пять лет спустя изданную в переработанной редакции. Причем сам Лукин в общем - то отнюдь не претендовал на то, чтобы эту работу считали исследованием, о чем, на мой взгляд, свидетельствует его реплика в предисловии ко второму изданию, где отмечается, что книгой «пользовались и пользуются как учебным пособием [курсив мой. - А. Ч] в наших комуниверситетах и партшколах второй ступени»[202]. Однако в советской исторической литературе ей неизменно приписывали именно исследовательский характер. Так, по мнению В. М. Далина, она, «будучи доступной широкому кругу читателей, являлась вместе с тем законченным научно-исследовательским очерком, написанным по первоисточникам»[203]. Почти дословно повторил эту оценку и В. А. Гавриличев: «...Книга, будучи доступной широкому кругу читателей, была оригинальным исследованием, основанным на изучении первоисточников»[204]. Как «первый большой научный труд ученого» определяли ее В. А. Дунаевский и А. Б. Цфасман[205].

Почему же в исторической литературе возникло подобное расхождение в оценках жанра данной работы? Возможно, повод этому дала следующая фраза Лукина из упомянутого предисловия: «Популярный характер книжки сохранен, хотя у автора было большое искушение придать ей характер научного исследования. Впрочем, специалисты - историки без труда, вероятно, заметят, что работа в значительной степени написана на основании изучения первоисточников»[206].

В списке использованных источников и литературы, приложенном автором ко второму изданию «Максимилиана Робеспьера»[207] действительно приведен ряд публикаций документов. Это и упоминавшееся выше издание протоколов Якобинского клуба под редакцией А. Олара (3 - 6-й тома), и газета Moniteur Universel за 1792 — 1794 гг., и полное собрание французских законов под редакцией Ж. Дювержье[208], и знаменитая «Парламентская история Французской революции» П. Бюше и П. Ру[209], и собрание парламентских протоколов[210].

Однако означает ли это, что книга и в самом деле была выполнена в жанре научного исследования? Внимательное ознакомление с ее текстом заставляет усомниться в правомерности такого вывода. И дело отнюдь не в отсутствии научного аппарата. В конце концов, историографии известно немало работ, выходивших без подстрочных ссылок, но тем не менее считавшихся исследовательскими, например «Социалистическая история французской революции» Ж. Жореса. Решающее значение для определения той или иной работы в качестве исследовательской имеет не наличие в ней научного аппарата, хотя его отсутствие, конечно, затрудняет оценку обоснованности выводов автора, а соответствие самого ее содержания законам жанра исследования. В отличие от популяризатора, чья задача состоит в занимательном и доступном широкому читателю изложении уже готовых результатов своих или чужих изысканий, исследователь имеет дело с еще не решенной научной проблемой и решает ее путем анализа источников. Иными словами, механизм любого исторического исследования сводится, в конечном счете, к цепочке операций: постановка проблемы - анализ источников - решение проблемы. В книге же Н. М. Лукина «Максимилиан Робеспьер» подобный механизм, увы, отсутствует.

Само по себе привлечение источников еще не делает работу исследованием. Важно, чтобы их выбор отвечал поставленной задаче. А какую задачу можно было бы решить на основе очерченного выше круга источников? В подавляющем своем большинстве эти документы отражают перипетии политической жизни, причем в основном Парижа, или, если еще точнее, работу центральных органов власти. Соответственно, подобный круг источников вполне мог бы стать основой для изучения публичной стороны политической, прежде всего парламентской, деятельности Робеспьера. Так, из этих документов можно узнать, что он говорил по тому или иному поводу в Конвенте или Якобинском клубе и какие отклики в данной аудитории получило его выступление. О внутренней же подоплеке событий, к примеру, о борьбе мнений внутри Комитета общественного спасения, по этим источникам судить уже трудно.

Однако к тому времени, когда Н.М. Лукин приступил к работе над своей книгой, политическая биография Робеспьера была уже достаточно подробно изучена французскими исследователями, в частности Э. Амелем, А. Оларом и А. Матьезом, причем на основе несравнимо более широкого круга источников, чем те, которые имелись в распоряжении советского историка. Впрочем, состязаться с ними он и не пытался. Работы Амеля, Олара и Матьеза, так же как и ряд других наиболее значимых трудов о Революции, вышедших на русском и французском языках в конце XIX - начале XX в., Лукин знал, в списке литературы упомянул и, скорее всего, использовал, рисуя общую канву жизни и политической деятельности своего героя. Во всяком случае ничего нового в этом отношении он, по сравнению с указанными историками, не сообщил, а материал собственно источников если и привлекал, то исключительно в иллюстративных целях: время от времени в тексте встречаются цитаты из выступлений Робеспьера, приводимые практически без какого-либо критического комментария.

Впрочем, книга Лукина обладала и ярко выраженными оригинальными чертами, существенно отличавшими ее от трудов большинства современных ему историков. Эта оригинальность определялась столь же последовательным применением автором классового подхода, как и в «Падении Жиронды». По сути, кроме Робеспьера, в сочинении Лукина нет живых людей. На изображенной историком сцене Революции действуют некие абстрактные фигуры - «классы», «социальные слои», «массы», среди которых мечется одинокая фигура Неподкупного. Если другие деятели Революции изредка и упоминаются, то исключительно как представители определенных «партий», которые, в свою очередь, «выражали интересы» тех или иных «классов» или «слоев». Так, фейянов (фельянов), по утверждению автора книги, «поддерживала умеренно - либеральная финансовая буржуазия и фабриканты, производившие предметы роскоши»[211]. Жирондисты представляли «наиболее прогрессивную крупную торгово-промышленную буржуазию провинциальных городов», «крупных хлеботорговцев и зажиточных сельских хозяев»[212]. «Дантонисты были представителями интересов буржуазной интеллигенции - журналистов, врачей, адвокатов, молодых ученых, артистов и художников»[213]. «Группа Шометта представляла в Коммуне интересы беднейшей мелкой буржуазии»[214]. «Бешеные» опирались «на рабочих - кустарей, ремесленных подмастерьев, вообще на людей без собственности, городскую бедноту»[215].

Хотя, в отличие от схематичных изображений других деятелей Революции, портрет Робеспьера написан Н. М. Лукиным достаточно подробно, с прорисовкой определенных индивидуальных черт, все же роль Неподкупного в Революции он также во многом сводит к выполнению аналогичных «представительских функций». Робеспьер для него прежде всего «типичный представитель» якобинцев - «партии мелкой буржуазии»[216]. На протяжении всей книги Лукин не раз подчеркивает, что позиция якобинцев и их лидера Робеспьера по тем или иным вопросам политики определялась исключительно интересами их «классовой опоры», которую автор характеризует с разной степенью конкретизации - от абстрактных «мелкой буржуазии» или «городской и сельской демократии» до более определенных социальных категорий - «мелкие фермеры и крестьяне, производившие на рынок», «самостоятельные мастера, мелкие лавочники и хозяйственные мужички»[217].

Такой, возведенный в абсолют, классовый подход, когда роль отдельной личности в истории сводится исключительно к выражению и проведению в жизнь интересов некоего «класса», был для Н. М. Лукина принципиальной позицией. Именно подобный подход, считал он, должен отличать «современного историка, стоящего на точке зрения пролетариата», от всех остальных: «Для него Робеспьер прежде всего - представитель определенного класса. Чисто личные, индивидуальные черты вождя революции всегда будут у него на втором плане, и не на них он будет строить свои заключения. Роль Робеспьера в революции будет оцениваться с точки зрения тех объективных исторических условий, в которых развертывалась Великая революция, с точки зрения тех исторических задач, выполнение которых выпало на долю его социальной группы - мелкой французской буржуазии конца XVIII в.»[218].

Однако установить путем исторического исследования подобную классовую подоплеку деятельности хотя бы одного из видных участников Французской революции - задача технически весьма сложная и трудоемкая, если вообще решаемая. Тот историк, кому удалось бы с ней справиться, несомненно, заслуживал бы самой высокой профессиональной оценки. Действительно, ему пришлось бы сначала доказать, что та или иная из подобных социальных категорий - «мелкая буржуазия» или, к примеру, «хозяйственные мужички» - представляла собой не абстрактную категорию, а вполне реальную общественную группу, достаточно гомогенную для того, чтобы иметь свои особые, специфические интересы, не только разделяемые всеми ее членами, но и осознаваемые как таковые (ведь только осознавая их, можно было бы поддерживать «партию», выражающую эти интересы). Далее этот историк должен был бы доказать, что данная «партия» такие интересы и в самом деле выражала.

Впрочем, можно сколько угодно размышлять о том, что еще пришлось бы сделать этому гипотетическому историку, поставившему себе подобную исследовательскую задачу, для нас важно то, что в работе Лукина она не только не была решена, но и не ставилась. Все его рассуждения на сей счет носили сугубо аксиоматический характер. Читателю фактически предлагалось верить автору на слово, что во Франции XVIII в. такие «классы» и «социальные группы» действительно существовали и что соответствующие «партии» на них опирались.

Описывая «крайности социологизирования» в общественных науках 1920-х гг., А. 3. Манфред приводит в пример одного литературоведа, который «связывал романтический пессимизм героев поэзии Лермонтова с падением цен на зерно на европейском рынке»[219]. Однако в сравнении с концепцией работы Н. М. Лукина «Максимилиан Робеспьер» рассуждения этого литературоведа смотрятся все же несколько более убедительно, ибо он говорит, в конце концов, о двух вполне достоверных фактах, которые сами по себе в дополнительных доказательствах не нуждаются: с одной стороны, романтический пессимизм героев Лермонтова, с другой - падение цен на зерно. Сомнение вызывает лишь произвольная констатация причинно-следственной связи между этими фактами.

В отличие же от указанного литературоведа Лукин оперирует не фактами, а некими абстрактными категориями («мелкая буржуазия», «сельская демократия» и т. д.), связь которых с социальной реальностью отнюдь не очевидна и сама по себе еще нуждается в доказательстве. Тем не менее поверх одной абстракции выстраивается другая - столь же аксиоматическое утверждение о детерминации действий лиц и «партий», участвовавших в Революции, некими «интересами» вышеупомянутых умозрительных сущностей, поверить в реальность которых читателю и так уже предложили на слово.

Как видим, эта работа Н. М. Лукина выстроена по той же самой схеме, что и «Падение Жиронды»: изначально задается жесткая теоретическая конструкция, наполняемая затем фактическим материалом. По сути, это - практически та же самая конструкция, которую Лукин использовал и в своем дипломном сочинении. Только если там она применялась для интерпретации лишь одного из эпизодов Революции, то теперь экстраполирована на революционный период в целом. Причем некоторые ее элементы перенесены из одной работы в другую практически в неизменном виде. Это, в частности, относится к упоминавшейся выше трактовке конфликта между жирондистами и монтаньярами как классового противостояния крупной и мелкой буржуазии. А чтобы объяснить, почему жирондистов больше поддерживала провинция, а монтаньяров - Париж, Лукин опять аксиоматически формулирует свой прежний тезис: Париж в конце XVIII в. - «типичный мелкобуржуазный город»[220]; напротив, «крупные предприниматели и оптовые торговцы» - «внушительная социальная сила преимущественно в крупных провинциальных центрах»[221]. Причем автор, похоже, не замечает, что его тезис о «мелкобуржуазности» столицы Франции довольно слабо согласуется с теми фактами, которые он сам же приводит, видимо, по работам других историков:

«Ее [буржуазии] золотую верхушку составляли банкиры, снабжавшие правительство деньгами, откупщики налогов, пайщики привилегированных торговых компаний. ...Вся эта масса государственных кредиторов, чтобы быть в курсе всех перемен в политике, жила постоянно в Париже...»

«За последние годы перед революцией в Париже и других больших городах наблюдалась настоящая строительная горячка; целые кварталы с тесными кривыми уличками заменялись прямыми широкими проспектами с большими домами, принадлежавшими преимущественно буржуазии... Возник богатый слой домовладельческой буржуазии, почти отвоевавшей Париж у знати и духовенства»[222].

Следуя априорно заданной схеме объяснения Революции, автор «Максимилиана Робеспьера» не придает большого значения не только логической согласованности приводимых им сведений, но и хронологии изложения. В ряде случаев он даже допускает хронологические инверсии, трактуя более поздние события как причину более ранних. Так, сентябрьскую резню в тюрьмах 1792 г. он интерпретирует как стихийный ответ парижан на... «контрреволюционное восстание в Вандее»[223], которое в действительности началось лишь в марте 1793 г. А вот как описывается история разрыва между Дантоном и Робеспьером:

«...К концу 1793 г. республиканские войска стали одерживать крупные успехи над армиями коалиции; удалось разгромить и важнейшие очаги контрреволюции внутри страны. Дантонистам казалось, что при таких условиях революцию можно считать законченной, что пора перейти от диктатуры мелкой буржуазии и системы террора к нормальным конституционным порядкам... В отрицании необходимости дальнейшего террора Дантон решительно разошелся с Робеспьером. Разрыв с якобинцами означал устранение от власти: Дантон, до сих пор самый влиятельный член правительства, не был избран во второй Комитет общественного спасения (10 июля 1793 г.) [курсив мой. - А. Ч.]»[224].

Подобные противоречия в изложении событий и в хронологии - а перечень их не ограничивается перечисленными выше - нельзя, на мой взгляд, объяснить якобы незнанием автором фактического материала. Речь ведь здесь идет не о расхождениях, например, между его выводами и данными источников, а о внутренних противоречиях работы - противоречиях между разными частями единого текста, когда одна из них опровергает другую. Думаю, это свидетельствует, скорее, о том малом значении, которое для автора имеет сам фактический материал. На первом месте для него стоит теоретическая схема интерпретации событий, и никакие факты, даже если они в нее не вписываются, не могут заставить его что-либо в ней изменить.

Вот почему, несмотря на привлечение Н. М. Лукиным при написании «Максимилиана Робеспьера» определенного круга источников, эта книга мало похожа на научное исследование. Скорее, ее жанр можно определить как историко-публицистический. Созданная в годы гражданской войны, она имела целью, с одной стороны, познакомить широкие круги читателей с французским революционным прецедентом, к которому большевистская пропаганда активно обращалась для исторической легитимации советской власти, с другой - популяризировать марксистскую интерпретацию истории, которая должна была доказать неизбежность и объективную закономерность победы большевиков.

О подобном характере книги Лукина свидетельствуют и присутствующие в ней многочисленные анахронизмы, которые должны были убедить читателей в сходстве французских событий конца XVIII в. с реалиями российской революции. Правые депутаты Национального собрания превратились под его пером во «французских черносотенцев» и «сторонников неограниченного самодержавия», неприсягнувшие священники - в «черносотенных попов», Эбер - в «анархиста - индивидуалиста»[225]. Франция во время революции, оказывается, «сбросила иго самодержавия»[226], а «в департаменте Жиронды буржуазия сорганизовала войско из белогвардейцев»[227]. Во французской деревне XVIII в. разворачивался конфликт между «кулаками» и «бедняками»[228], причем «кулацкие элементы» активно сопротивлялись продовольственной «разверстке»[229].

Тем не менее, несмотря на столь ярко выраженный публицистический характер, книга «Максимилиан Робеспьер» оказала большое влияние на развитие советской историографии, став первой после 1917 г. обобщающей работой отечественного автора о Французской революции. Именно по этому сочинению молодые советские историки усваивали в 1920 - 1930-е гг. основы марксистско-ленинской интерпретации французских событий конца XVIII в.

* * *

После «полиграфического взрыва» 1919 - 1925-х гг. Н. М. Лукин больше не публиковал новых книг. В списке его трудов за последующие годы можно увидеть новые переиздания «Парижской Коммуны», предисловия к публикациям источников, сборникам и монографиям, многочисленные рецензии, статьи для Большой советской энциклопедии, доклады на конференциях и выступления в научных дискуссиях. Число собственно исследовательских статей относительно невелико. Тем не менее две из них, вновь посвященные Французской революции XVIII в., имели в отечественной исторической литературе последующих нескольких десятилетий гораздо более сильный резонанс, нежели большинство книг того же автора. Речь идет о двух статьях по аграрной политике Конвента, увидевших свет в 1930 г.[230] Даже спустя более полувека после их появления видный отечественный историк Французской революции А. В. Адо отмечал: «До сих пор они остаются лучшим общим исследованием этой важной проблемы»[231].

Думаю, указанные статьи столь долго сохраняли свою научную актуальность во многом потому, что в основу их легли материалы французских архивов, собранные Н. М. Лукиным в ходе научной командировки 1928 г. Если для историков «русской школы» продолжительные поездки во Францию для работы в архивах были до 1917 г. нормой профессиональной жизни, то советские франковеды получили возможность побывать в изучаемой стране лишь в конце 1920-х гг. Да и то чуть приоткрывшаяся калитка в «железном занавесе» вскоре захлопнулась почти на тридцать лет. Впрочем, и после того, как Оттепель привела к возобновлению зарубежных командировок, они оставались уделом лишь немногих избранных. И такая ситуация сохранялась практически до самого конца советской власти. Еще относительно недавно, на заседании «круглого стола» 1988 г., ставшего важнейшей вехой на пути становления современной российской историографии Французской революции, один из представителей старшего поколения исследователей грустно констатировал: «Французские архивы нам недоступны и еще долго будут недоступны»[232]. К счастью, он ошибся, но его реплика позволяет понять, почему число работ, написанных советскими историками на основе французских архивных материалов, можно пересчитать буквально по пальцам. Неудивительно, что такие исследования привлекали к себе повышенное внимание коллег и ценились ими особенно высоко.

Но даже если абстрагироваться от всех привходящих моментов и оценивать «аграрные» статьи Н. М. Лукина только по научным критериям, нельзя не заметить, что они и в самом деле разительно отличаются в лучшую сторону от написанного им ранее. Конечно, и к ним можно предъявить определенные претензии. Так, далеко не бесспорна примененная автором «методология примеров»[233], когда на основе 3 - 4 частных фактов, относившихся к той или иной коммуне, реже - к тому или иному департаменту, делались выводы о ситуации во Франции в целом. Не безупречен и научный аппарат этих статей: часть ссылок на архивные фонды практически не несет смысловой нагрузки, выполняя чисто «декоративную» функцию. Например, говоря о недостатке в 1793 г. рабочих рук в департаменте Нор, Лукин ссылается не на конкретные документы, а сразу на 20 (!) картонов Национального архива[234]. Учитывая, что в каждом из таких картонов обычно содержится по несколько десятков, а то и сотен единиц хранения, подобная ссылка имеет более чем относительную информативную ценность. Однако все эти частные недостатки «аграрных статей» Лукина во многом компенсируются их главным достоинством - обильной насыщенностью фактическим материалом, который позволяет читателю получить довольно яркое впечатление о многих реалиях жизни французской деревни периода Революции.

Опыт работы с первоисточниками побудил автора, в частности, к расширению диапазона используемой терминологии. Если в своих предшествующих работах Н. М. Лукин, касаясь аграрных отношений, обозначал сельских производителей собирательным понятием «крестьянство» - понятием абстрактным и в официальных документах XVIII в. практически не применявшимся, то в указанных статьях он уже использует термины, которыми современники на деле обозначали различные категории земледельцев: fermiers, laboureurs, culivateurs, manouvriers, journaliers и т. д. Подобная диверсификация понятийного аппарата, так же как и широкое привлечение источников, позволяет автору нарисовать гораздо более многогранную, насыщенную характерными деталями, более объемную картину жизни французской деревни революционной эпохи, нежели та, что была представлена, к примеру, в «Максимилиане Робеспьере».

Однако если воссоздание такой картины, несомненно, можно оценить как важное достоинство «аграрных» статей H. М. Лукина, то, увы, того же нельзя сказать о ее интерпретации автором. Более того, при внимательном прочтении указанных работ складывается впечатление, что описание фактов и их объяснение находятся в совершенно разных плоскостях, существуют независимо друг от друга. А все потому, что и здесь, как и в более ранних трудах, Лукин в своих рассуждениях идет не от фактов, а от заранее заданной теоретической схемы. И так же, как и там, факты сопротивляются ей, ну а поскольку на сей раз они представлены в гораздо большем объеме, это сопротивление особенно бросается в глаза. Впрочем, обо все по порядку.

«Аграрные» статьи H. М. Лукина предваряются ремаркой о том, что они являются частью готовящейся автором работы «Крестьянство и продовольственная политика революционного правительства»[235]. Выбор этой темы был обусловлен, думаю, не только научными соображениями. После того как в 1927 г. XV съезд ВКП(б) провозгласил курс на коллективизацию сельского хозяйства, вопросы аграрной политики приобрели на тот момент приоритетное значение для коммунистического режима. Политико - правовые меры в аграрной сфере сопровождались мощной пропагандистской кампанией. Ну а поскольку исторический опыт Французской революции традиционно служил для большевистской пропаганды неисчерпаемым источником аргументации в пользу самых разных поворотов политики, логично предположить, что помимо чисто научных мотивов такой закаленный «боец идеологического фронта», как H. М. Лукин, в немалой степени руководствовался при выборе темы исследования и ее политической актуальностью. Во всяком случае именно на эту мысль наводит предложенная им схема объяснения событий во французской деревне периода Революции.

Казалось бы, что может быть общего между коллективизацией в СССР и аграрной политикой Конвента? Действительно, почти ничего. Однако ссылки большевистской пропаганды на опыт Французской революции отличались известной гибкостью: его упоминали как в положительном, так и в отрицательном контексте. Сходство в определенных аспектах между якобинской политикой и политикой большевиков использовалось для легитимации последней. Напротив, для оправдания действий, не имевших прецедента во Французской революции, провозглашалось, что якобинцы потому, в конечном счете, и потерпели поражение, что не поступили в данном отношении так, как теперь поступают большевики. Именно такое «негативное цитирование» якобинского опыта и составляло идеологическую сверхзадачу «аграрных» статей Лукина. С 1917 г. лейтмотивом политики большевиков по отношению к крестьянству, при всех ее поворотах, неизменно оставалась «опора на бедняка», и Лукин постарался доказать, что «одной из важнейших предпосылок» падения якобинцев как раз и оказалась их неспособность заручиться поддержкой «деревенских пролетариев и полупролетариев». С этой изначально заданной идеологической схемой автор статей подошел к интерпретации фактов, почерпнутых из источников.

Любое сопоставление двух объектов или явлений, пусть даже подразумеваемое, предполагает наличие некой общей системы координат, в рамках которой только и возможно такое сравнение. Стремясь задать подобную систему координат, H. М. Лукин применил к французской деревне XVIII в. принятое в Советской России деление крестьян на «сельскую буржуазию» (кулаки), «мелкую буржуазию» (середняки) и «сельский пролетариат» (бедняки). Но в источниках, на которые он опирался, таких понятий нет. Там представлена, как уже сказано выше, совершенно иная, гораздо более сложная и более дробная «сетка» категорий сельского населения. Тем не менее Лукин чисто механически наложил марксистскую социологическую схему на те реалии, о которых повествуют источники, и просто разделил различные, исторически существовавшие, категории сельского населения Франции по трем указанным классам: в «сельскую буржуазию» у него попали cultivateurs aisés, riches propriétaires, gros fermiers, propriétaires en gros; в «среднее крестьянство» - cultivateurs, laboureurs, pauvres fermiers; в «пролетарии и полупролетарии» - petits cultivateurs, ménagers[236].

Однако уже на этом, начальном, уровне интерпретации - уровне терминологии - между фактическим материалом источников и априорно заданной социологической схемой возникают серьезные противоречия. При всей расплывчатости русских понятий «кулак», «середняк» и «бедняк», дававшей, например, представителям советской власти на местах широкие возможности для произвола при определении кандидатов на «раскулачивание», эти термины все же имели общую основу, ибо соотносились с имущественным положением обозначаемых ими лиц. Во Франции Старого порядка не было столь же устойчивых и повсеместно принятых понятий, которые делили бы различные категории сельского населения по имущественному признаку Помимо размера собственности огромное, а нередко даже большее, значение имел также правовой статус земли, находившейся во владении земледельца, и его личный правовой статус. Ну а поскольку тот и другой в каждом конкретном случае во многом определялись кутюмами - действовавшими в данной местности нормами обычного права, которые от провинции к провинции достаточно широко варьировались, - соответственно варьировалась и правовая терминология, употребляемая в разных областях для обозначения разных категорий сельского населения. Добавим сюда также местную специфику словоупотребления, обусловленную широким распространением во Франции различных диалектов, когда одинаковые явления могли в разных областях называться по-разному и, наоборот, когда, казалось бы, общий термин мог в разных областях иметь разные смысловые нюансы. И хотя Революция взяла решительный курс на унификацию и права, и языка, эта терминологическая мозаика существовала в источниках, особенно локального происхождения, на протяжении всего революционного периода и даже позднее.

Характерно, что для каждой из трех классовых «ячеек» своей социологической схемы H. М. Лукин взял сразу несколько французских эквивалентов. Однако даже их оказалось недостаточно, чтобы исчерпать все терминологическое богатство источников, и к каждому из «классов» автор по мере обращения к тем или иным источникам добавляет все новые категории населения, обозначаемые специфическими французскими терминами. Особенно много таких категорий попало в разряд «сельского пролетариата»: «...Парцельное крестьянство (petits cultivateurs, тenagers) вынуждено было пополнять бюджет продажей своей рабочей силы в чужом хозяйстве. Именно оно поставляло главные кадры всякого рода деревенских поденщиков (journaliers, manouvriers), нанимавшихся в разгар полевых работ (moissoneurs, faucheurs, batteurs). Отсюда - еще один характерный термин, применявшийся к этой группе, - «рабочие - собственники» (manouvriers - proprietaires)». Помимо поденщиков Лукин отнес к сельскому пролетариату также «батраков» - domestiques, valets[237].

К сожалению, H. М. Лукин практически никак не комментирует ни критерии, по которым указанные категории населения попали в ту или иную классовую «ячейку», ни соотношение между ними внутри каждой из «ячеек»: что, например, общего у «земледельца» (cultivateur) и «пахаря» (laboureur) и в чем различия между ними? Между тем эти критерии далеко не столь очевидны, чтобы можно было поверить автору на слово относительно правомерности подобной классификации. Возьмем, например, класс «сельской буржуазии». Судя по всему, решающее значение для того, чтобы отнести к нему ту или иную социальную группу, упомянутую в источниках, Лукин придавал наличию в обозначающем ее словосочетании прилагательных «зажиточный» (aisé), «богатый» (riche), «крупный» (gros). Оставляя за рамками вопрос об относительности подобных определений (представления о «зажиточности», к примеру, в областях «крупной культуры» и «мелкой культуры», могли существенно разниться[238]), заметим, что решающее значение для идентификации социального и правового статуса указанных категорий здесь имеют все же обозначающие их существительные: «собственник» (propriétaire) или «арендатор» (fermier). А разница между этими правовыми состояниями была слишком велика[239], чтобы их автоматически можно было объединять под общей рубрикой, исходя лишь из общего определения «богатый». К тому же, слово fermier далеко не всегда означало собственно «фермера», а имело гораздо более широкий смысл арендатора вообще: при Старом порядке так называли, например, и откупщиков, то есть людей, берущих «в аренду» сбор налогов.

Кстати, учитывая широкий диапазон значений термина fermier, совершенно не понятны критерии причисления категории «бедных арендаторов» (pauvres fermiers) к «среднему крестьянству». В принципе, под это понятие вполне мог попадать и крестьянин, не имеющий земельной собственности и арендующий под огород клочок соседских угодий, то есть скорее «бедняк», чем «середняк».

Не выглядит бесспорным и однозначное причисление «пахарей» (laboureurs) к «среднему крестьянству». Это весьма распространенное во Франции XVIII в. наименование тоже имело достаточно широкий диапазон значений, который отнюдь не сводился к смыслу русского термина «середняк». «Пахарями» могли, в частности, называть земледельцев в широком смысле слова без какой-либо привязки к их имущественному статусу. Кстати, именно в таком значении термин laboureur употреблен в одном из документов, процитированных по-французски Лукиным: там этим словом называют сельскохозяйственных рабочих, то есть, по классификации нашего автора, не «середняков», а «сельских пролетариев»[240].

Все то же самое можно сказать и о категории «земледельцев» (cultivateurs), также отнесенной Лукиным к «среднему крестьянству». Применение этого термина было достаточно широким, и, как показывает сам автор, словом cultivateur в источниках порою называют крестьянина, «у которого нет ни лошадей, ни плуга» и который работает на поле соседа за право пользования его плугом[241].

Вызывает вопросы и наполнение H. М. Лукиным последней из упомянутых им классовых ячеек. И здесь к одному «классу» оказываются отнесены социальные категории, имеющие совершенно разный правовой статус: пусть хоть и мелкие, но собственники (manouvriers - propriétaires) и «слуги» (именно такой перевод точнее, чем «батраки», передает смысл понятий domestiques и valets). Если первые обладали всей полнотой гражданских прав, то вторые, напротив, и в революционной Франции были в правах существенно ограничены: в частности, закон о выборах Национального Конвента особо оговаривал, что «слуги» к таковым не допускаются.

Иными словами, даже в первом приближении, только на уровне терминов, можно видеть, насколько соответствовавшие им исторические реалии были сложнее и многограннее той жесткой социологической схемы, с помощью которой H. М. Лукин пытался их интерпретировать. Причем в своих рассуждениях он шел прежде всего от схемы, волевым порядком втискивая в ее жесткие рамки весь фактический материал без какого-либо дополнительного обоснования.

Столь же свободным было и его обращение с хронологией. Чтобы наглядно продемонстрировать это читателю, я попробую представить основную линию рассуждений автора статьи «Революционное правительство и сельскохозяйственные рабочие» в виде серии последовательных тезисов, размещенных в левой половине страницы. Напротив них, справа, я приведу в хронологической последовательности датировку[242] документов, на которые соответственно ссылается Лукин в подтверждение каждого из этих тезисов.

1. Дефицит рабочих рук в деревне привел к резкому росту заработной платы сельскохозяйственных рабочих, значительно опережавшему рост цен на хлеб, что вызывало недовольство работодателей - зажиточных крестьян[243]

5 октября 1793 г.

17 января 1794 г.

22 января 1794 г.

18 мая 1794 г.

9 июля 1794 г.

2 декабря 1794 г.

12 января 1795 г.

2. «Мелкобуржуазное революционное правительство неуклонно поддерживало» зажиточных крестьян, «широко практикуя реквизицию рабочей силы в деревне, развертывая антирабочую политику таксации заработной платы и сурово карая уклонение от реквизиций и малейшие попытки сельскохозяйственных рабочих добиться повышения заработной платы путем забастовок»[244]

11 сентября 1793 г.

16 сентября 1793 г.

29 сентября 1793 г.

21 октября 1793 г.

30 мая 1794 г.

6 июня 1794 г.

17 июня 1794 г.

8 июля 1794 г.

20 июля 1794 г.

4 сентября 1794 г.

8 сентября 1794 г.

3. Сельскохозяйственные рабочие выражали недовольство подобными действиями правительства и оказывали им посильное сопротивление, прибегая к саботажу и стачкам[245]

21 октября 1793 г.

26 мая 1794 г.

18 июня 1794 г.

23 июня 1794 г.

29 июня 1794 г.

11 июля 1794 г.

21 июля 1794 г.

19 августа 1794 г.

24 августа 1794 г.

4 сентября 1794 г.

8 сентября 1794 г.

4. Местные власти в случаях таких конфликтов обычно «оказывались на стороне нанимателей»[246]

22 декабря 1793 г.

8 мая 1794 г.

18 мая 1794 г.

1 июня 1794 г.

1 июля 1794 г.

июнь - август 1794 г.

И в завершение следует вывод:

«Суровое рабочее законодательство и его применение на местах, продиктованные интересами сельских хозяев, означали энергичное вмешательство властей в острую классовую борьбу, происходившую на грани жестокого продовольственного кризиса 1793 - 1794 гг., между сельскохозяйственными рабочими и их нанимателями. <...> В общем, антирабочая политика революционного правительства лишила его симпатий тех деревенских слоев, на которые оно могло бы опираться в борьбе против единого фронта всех крестьян - собственников, создавшегося во французской деревне в результате применения системы реквизиций и твердых цен на хлеб. Тем самым создалась одна из важнейших предпосылок термидорианской реакции»[247].

Если следовать за логикой рассуждений автора, которую я в тезисном виде изложил в левой части страницы, данный вывод выглядит вполне логичным и в целом сомнений не вызывающим. Однако, если внимательно присмотреться к датировке документов, привлеченных для его обоснования, сомнения все же возникают. Термидорианский переворот, положивший начало «термидорианской реакции», произошел, как известно, 27 июля 1794 г. Автор же статьи, говоря о вызревании его «предпосылок», неоднократно обращается к источникам более позднего происхождения. В этом не было бы ничего странного, если бы в указанных документах речь шла о событиях, предшествовавших перевороту. Однако в действительности все эти источники отражают текущую на момент их появления ситуацию в деревне, то есть факты, имевшие место уже после Термидора. Иными словами, здесь мы вновь, как и в книге «Максимилиан Робеспьер», видим хронологическую инверсию - попытку представить более поздние события причиной («предпосылкой») более ранних.

Между тем порядок изложения событий здесь имеет решающее значение. Попробуем «развернуть» те же самые факты в хронологической последовательности. Итак...

Осень 1793 г. В условиях острого продовольственного кризиса и под давлением парижского плебса Конвент 29 сентября принимает декрет о «максимуме», то есть о государственном регулировании цен на товары и заработную плату. Однако в условиях дефицита рабочих рук, вызванного призывом значительной части деревенских жителей в армию, сельскохозяйственные рабочие требуют у нанимателей более высокой оплаты своего труда, чем та, что предусмотрена «максимумом». Владельцы крестьянских хозяйств, производящих зерно на рынок, оказываются в сложной экономической ситуации: они вынуждены продавать хлеб по цене «максимума», но платить своим наемным работникам сверх «максимума». Не нанимать же работников они не могут, ибо тогда урожай пропадет на корню. Естественно, некоторые крестьяне - работодатели жалуются властям: если те требуют от них соблюдения «максимума», то пусть заставят и рабочих соблюдать его. Что касается Конвента, то он еще в сентябре 1793 г. принял ряд декретов, обязавших местные власти не только следить за соблюдением «максимума», но и реквизировать рабочих на выполнение сельскохозяйственных работ. «Однако в большинстве случаев муниципалитеты не спешили приводить закон в исполнение»[248]. Те же из них, которые все - таки решились ввести «максимум» на заработную плату, установили его не по правилам, предписанным Конвентом, а в том размере, за который можно было реально нанять рабочих.

Зимой 1793 - 1794 гг. жалобы сельских хозяев продолжаются. И, в преддверии новой жатвы, Конвент 30 мая 1794 г. издает новый декрет о реквизиции всех граждан, которые обычно нанимаются на сельскохозяйственные работы. Соответствующие постановления принимает и Комитет общественного спасения. К концу жатвы ему опять приходится вмешиваться в отношения между нанимателями и работниками, определяя постановлением от 8 июля размер оплаты молотильщиков. Были ли эффективными подобные попытки государственного регулирования? Данные о реакции работников на подобные меры, отмечает Н. М. Лукин, не многочисленны. Однако те сведения, которые ему удалось собрать, свидетельствуют о том, что сельскохозяйственные рабочие откровенно саботировали «максимум», а в случае нажима на них устраивали стачки. Угрозы Комитета общественного спасения и представителей в миссии отдавать под суд Революционного трибунала за отказ от работы и несоблюдение «максимума» эффекта не давали, поскольку в основной своей массе зажиточные крестьяне, преобладавшие в местных муниципалитетах, стремились к компромиссу с работниками. «Те, кто предпочитал соблюдать закон, остались без рабочих»[249].

О неспособности правительства добиться выполнения закона о «максимуме» в сфере оплаты труда сельскохозяйственных рабочих свидетельствует постановление Комитета общественного спасения от 4 сентября 1794 г., из которого «видно, что многие муниципалитеты все еще не удосужились установить у себя твердые цены на рабочие руки»[250]. А четыре дня спустя, расписываясь в невозможности заставить рабочих, занятых обмолотом зерна, получать жалование в соответствии с «максимумом», Комитет пересматривает заработную плату молотильщиков в сторону увеличения. Однако и в дальнейшем, как показывают приведенные Лукиным документальные свидетельства осени - зимы 1794 г., «максимум» оплаты труда продолжал нарушаться в массовом порядке до тех пор, пока вовсе не был отменен 24 декабря 1794 г.

Так выглядят представленные в статье Н. М. Лукина факты, если их изложить в хронологическом порядке. Картина, как видим, получается совершенно иная. И вывод напрашивается совершенно другой, чем тот, что предложил нам автор. Перед нами история о тщетности попыток революционной власти проводить политику государственного регулирования экономики. Как бы ни старалось революционное правительство с осени 1793 г. по осень 1794 г. добиться ограничения оплаты труда сельскохозяйственных рабочих нормами «максимума», все его усилия пошли прахом. Идущие «сверху» импульсы просто не доходили до «земли», а гасли в нижних эшелонах власти, ближе соприкасавшихся с экономикой и лучше понимавших ее насущные потребности. Что же касается собственно сельскохозяйственных рабочих, то они, судя по материалам статьи, получали за свой труд столько, сколько требовали, и при Робеспьере, и после него. У якобинской диктатуры было слишком мало возможностей для того, чтобы эффективно проводить в деревне свою «антирабочую политику» и реально осложнить жизнь «сельскому пролетариату и полупролетариату». Иными словами, если выстроить представленные в статье факты не по изначально заданной идеологической схеме, а просто в хронологическом порядке, то конечный вывод автора тут же теряет всякую с ними связь и просто повисает в воздухе.

А насколько корректна в научном плане сама по себе постановка проблемы об «упущенной» возможности революционного правительства опереться на «деревенскую бедноту» в проведении политики «максимума»?

В статье «Борьба классов во французской деревне...» Н. М. Лукин приводит широкий перечень фактов упорного сопротивления французской деревни политике «максимума». По логике классового подхода, помноженной на опыт российской революции, наиболее активными противниками «продовольственной разверстки» должны были выступать «кулаки» - представители «сельской буржуазии». Следуя этой логике, автор тщательно пытался отыскать в архивах соответствующие документальные свидетельства, но, как признает сам, не слишком в этом преуспел. Не находит он в источниках и мало-мальски убедительных доказательств того, что политика продовольственных реквизиций вызывала сколько-нибудь серьезные противоречия внутри деревенского мира. Лукин объясняет это следующим образом: «Скудость наших сведений о классовой борьбе, которая развертывалась на селе в связи с выполнением реквизиций, объясняется тем, что власти дистриктов менее всего ею интересовались: для них был важен прежде всего самый факт выполнения или невыполнения соответствующего задания коммуной в целом»[251].

Но имела ли место внутри деревни эта «классовая борьба» вообще? Автору статьи с большим трудом удалось отыскать лишь четыре факта, подтверждающие, по его мнению, что именно богатые крестьяне «преимущественно срывали продовольственную политику Конвента». В одном из этих примеров речь идет о «крестьянине - богатее» Брюньоне, который, не желая в принудительном порядке поставлять хлеб на рынок по цене «максимума», распродал его по еще более низкой цене своим односельчанам[252]. Иначе говоря, в восприятии Брюньона линия противостояния в вопросе о реквизициях проходила за пределами деревенского мира. «Чужие», «враги», посягавшие на его хлеб, находились вне деревни. Принципиальное значение для него имел не вопрос прибыли, а неприятие внешнего принуждения: лучше продать зерно в убыток, но «своим», чем подчиниться насилию «чужих». Разумеется, это - лишь единичный пример, на основе которого нельзя делать далеко идущие обобщения. Однако и наш автор вынужден признать, что в противодействии реквизициям деревенский мир выступал как одно целое: «Трудно выделить степень активности сельской буржуазии в тех довольно многочисленных случаях, когда целая деревня оказывала активное сопротивление реквизициям»[253].

И даже тот единственный из приведенных Н. М. Лукиным пример, когда «кулаки» оказали вооруженное сопротивление властям, попытавшимся проверить их запасы зерна, не слишком вписывается в логику «классовой борьбы». В бою против национальных гвардейцев ферму семейства Шаперон, наряду с хозяевами, защищала и их работница[254], то есть, по классификации Лукина, представительница «сельского пролетариата». И подобный «единый фронт» разных категорий сельских жителей отнюдь не исключительный случай. «...Очень часто сопротивление реквизициям, исходившее от зажиточной верхушки деревни, находило поддержку не только у крестьян - середняков, но и у деревенской бедноты, покупавшей хлеб у своих зажиточных соседей, а потому относившейся враждебно ко всякому вывозу хлеба из пределов коммуны. В этих случаях властям дистрикта и депутатам в миссиях приходилось иметь дело с единым контрреволюционным фронтом всего сельского населения»[255].

Даже если судить только по собранным Лукиным данным, складывается впечатление, что узы солидарности внутри деревенского мира были намного сильнее противоречий между составлявшими его категориями сельского населения. И даже попытка властей внести в него раскол путем поощрения доносительства на нарушителей «максимума», похоже, не имела успеха. Во всяком случае сам автор статьи, хотя и предполагает, что, «по-видимому, система доносов действительно была распространена довольно широко»[256], находит лишь два примера правдивых доносов и один - ложного. Впрочем, чуть ниже он отмечает: «...Часто бедняк, вынужденный покупать у соседа хлеб выше таксы, являлся соучастником нарушения закона, а потому не был расположен выступать в роли доносчика»[257].

Содержащийся в статьях Н. М. Лукина обильный фактический материал не дает никаких оснований предполагать, что малоимущие слои сельского населения в силу каких-либо специфических, групповых («классовых») интересов могли бы противопоставить себя деревенскому миру в целом. Такие интересы у них, конечно, были. Автор приводит немало примеров того, что сельскохозяйственные рабочие, не имевшие своей запашки, зачастую сталкивались с отказом соседей продавать им хлеб по цене «максимума». Однако не будем забывать, что и сами рабочие брали за свой труд оплату выше «максимума». И сельские муниципалитеты, «где наблюдалось засилье зажиточного и среднего крестьянства», точно так же покрывали нарушения «максимума» заработной платы, как и «максимума» цен на хлеб. Это были внутренние противоречия достаточно закрытого мира деревни, решавшиеся им самим.

Приводимые Лукиным факты не дают ни малейших оснований для его же тезиса: «...Продовольственная политика Конвента, встречавшая упорное сопротивление со стороны всех категорий крестьян - собственников, могла проводиться только при содействии властям деревенской бедноты»[258]. Это положение опирается не на результаты анализа источников, а выводится из заранее заданной идеологической схемы и несет в себе ярко выраженный заряд политической пропаганды. Достаточно заменить в приведенной фразе слово «Конвент», скажем, на «Совет народных комиссаров», и мы получим готовую формулу политики ВКП(б).

Впрочем, это далеко не единственное противоречие между данными источников и схемой в «аграрных» статьях Н. М. Лукина. Идя от нее, он то и дело выдвигает те или иные тезисы, которые, обращаясь к фактической стороне дела, сам же и опровергает. Вот, например, как ему виделась одна из возможных мер практической реализации союза Конвента и сельской бедноты: «Это содействие деревенских санкюлотов продовольственной политике Конвента могло дать существенные результаты, если бы революционное правительство действительно повернулось лицом к пролетариям и полупролетариям деревни, обеспечив им влияние в сельских муниципалитетах, наблюдательных комитетах и народных обществах...»[259] С точки зрения изначально заданной идеологической схемы подобная программа действий выглядит вполне логично, поскольку представляет собой кальку с политического опыта большевиков, создававших комбеды и целенаправленно «корректировавших» результаты выборов в сельские советы, чтобы обеспечить в них решающий голос бедноте. Однако могли ли на практике бедняки французской деревни взять на себя ведущую роль в местных органах власти? Едва ли: всего лишь несколькими страницами ранее Лукин, ссылаясь на исследования французских историков, сам же отмечал, что «деревенская беднота (тeпаgers, manouvriers) была мало интеллигентна и слишком неорганизованна, чтобы забрать в свои руки муниципалитеты, а также наблюдательные комитеты и народные общества, - даже там, где они составляли большинство жителей коммуны»[260].

Такие противоречия между идеологической схемой и данными источников пронизывают обе «аграрные» статьи Н. М. Лукина, причем последнее слово неизменно остается за схемой. Именно ею, а не результатами анализа источников, продиктован и конечный вывод обеих статей о том, что неспособность революционного правительства заручиться поддержкой сельской бедноты стала «предпосылкой» Термидора. По сути, этот тезис отражает скорее тайные страхи большевистской верхушки перед призраком «русского термидора»[261], нежели исторические реалии Франции конца XVIII в. В самом деле, как симпатии сельскохозяйственных рабочих к «робеспьеровскому правительству», даже если бы оно их «не лишилось», могли бы помешать термидорианскому перевороту, начавшемуся в Конвенте и уже через несколько часов благополучно завершившемуся в парижской Ратуше? На всем протяжении Французской революции жители деревни узнавали об очередном эпизоде борьбы за власть в столице лишь дни и недели спустя и никогда напрямую не влияли на его исход. Для большевиков же, опасавшихся, что угроза «русского термидора» исходит от «мелкобуржуазной» стихии многомиллионного крестьянства, напротив, союз с беднотой - их главной опорой в деревне - имел жизненно важное значение.

* * *

Таким образом, и в своих «аграрных» статьях, намного превосходивших в научном плане все, что он до того времени написал о Французской революции, Н. М. Лукин выступал в большей степени политическим пропагандистом, чем исследователем. А ведь они так и остались вершиной его творчества как историка Революции. Обещанная им книга о французском крестьянстве никогда не появилась, а наиболее известная из его последних работ - статья «Ленин и проблема якобинской диктатуры»[262] - была выполнена в жанре скорее экзегетики, нежели исторического исследования.

Тем не менее именно Лукину принадлежит решающая роль в создании советской школы исследователей истории стран Запада и, особенно, истории Французской революции[263]. В частности, из семинаров, которые он в 1920-е гг. вел в МГУ, ИКИ и Институте истории РАНИОН, вышли такие видные представители советской историографии Французской революции, как Р. А. Авербух, С. С. Бантке, В. М. Далин, Н. Е. Застенкер, С. Д. Куниский, А. 3. Манфред, С. М. Моносов, В. Н. Позняков, Н. П. Фрейберг. Уже во второй половине 1920-х гг. выходцы из «школы Лукина» заняли весьма влиятельные позиции в Обществе историков-марксистов, имевшем целью «распространить марксистское влияние на всю советскую историческую науку»[264], и постепенно заполняли собой штаты ведущих научных и учебных заведений Москвы, где работали вместе с представителями старой «русской школы» истории Запада.

«Красная» профессура более или менее мирно уживалась с дореволюционной на протяжении почти всех 1920-х гг. Пока советская власть не имела в своем распоряжении достаточно новых кадров для системы высшего образования, в том числе исторического, ей приходилось терпеть старых «спецов». И только на рубеже 1920 - 30-х гг. коммунистический режим развернул кампанию гонений на старую профессуру. Поводом для нее стал провал в январе 1929 г. на выборах в Академию наук СССР трех коммунистов - обществоведов: историка Н. М. Лукина, философа А. М. Деборина и литературоведа В. М. Фриче.

Печальный для Лукина исход голосования едва ли можно объяснить сугубо политическими мотивами. Хотя многие члены Академии и не испытывали симпатий к советской власти, это не помешало им на тех же выборах принять в число академиков Н. И. Бухарина, Д. Б. Рязанова и М. Н. Покровского. По-видимому, решающую роль в неудаче Лукина сыграли все же чисто научные соображения. Успешно работая в жанре политической публицистики, учебной и научно-популярной литературы, он имел, как мы уже могли убедиться, достаточно скромные заслуги в сфере собственно научных исследований. Для сравнения заметим, что у того же М. Н. Покровского в активе были такие написанные еще в дореволюционный период труды, как пятитомная «Русская история с древнейших времен» (1910 — 1913) и «Очерк русской культуры» (1915 - 1918), а, например, избранный в академики двумя годами ранее Е. В. Тарле вообще был автором целой серии фундаментальных исследований, принесших ему широкое международное признание: «Рабочий класс во Франции в эпоху революции» (1901 - 1911), «Континентальная блокада» (1913) и др. Неудивительно, что на этом фоне научные достижения Н. М. Лукина смотрелись не настолько убедительно, чтобы принести ему искомое звание. Тем не менее партийные органы расценили итоги голосования как политический афронт и вынудили Академию через несколько дней провести повторное заседание, на котором все три ранее забаллотированные кандидатуры были приняты в академики. Таким образом, и в данном случае идейно - политическое значение деятельности Лукина оказалось весомее ее научного содержания.

Инцидент с выборами повлек за собой массированную атаку коммунистического режима на ученых старой формации. Сигналом к ней стал призыв Покровского, прозвучавший уже в апреле 1929 г: «Надо переходить в наступление на всех научных фронтах. Период мирного сожительства с наукой буржуазной изжит до конца»[265]. Летом того же года была развернута кадровая «чистка» Академии, сопровождавшаяся массовыми увольнениями ее сотрудников, а осенью начались аресты ученых в рамках сфабрикованного ОГПУ «академического дела»[266]. Всего по этому «делу» проходило 115 человек[267], в числе которых были такие видные специалисты по Новой истории Франции, как Е. В. Тарле и В. А. Бутенко.

Репрессии сопровождались мощной идеологической кампанией, в которой ведущую роль играла новая, «красная профессура», составлявшая костяк Общества историков-марксистов. Именно ее силами в Москве и Ленинграде были организованы научные совещания по осуждению взглядов «буржуазных историков». В своих выступлениях, которые затем были широко растиражированы[268], участники обоих заседаний ставили себе целью «разоблачение целого ряда буржуазно-исторических концепций, особенно концепций тех историков, которые оказались связанными с контрреволюционными и вредительскими организациями»[269]. Причем если в Ленинграде изобличали в основном арестованных академиков С. Ф. Платонова и Е. В. Тарле, то в Москве «разоблачению» наряду с Тарле подверглись такие представители «русской школы» истории Запада, как Н. И. Кареев, В. П. Бузескул, Р. Ю. Виппер и Д. М. Петрушевский, против которых репрессивные органы никаких обвинений не выдвигали. Дирижером московского совещания стал Н. М. Лукин, а в числе выступавших были его ученики Р. А. Авербух, В. М. Далин и Н. П. Фрейберг.

Не буду подробно останавливаться здесь на теме разгрома «русской школы» историков Запада: этот сюжет уже не раз затрагивался в новейших работах отечественных авторов[270]. Однако, поскольку речь у нас идет об особенностях исследовательского почерка Лукина, обращу внимание на те профессиональные требования к советским историкам, которые он сформулировал во вступительном слове на указанном совещании: «...Признание диалектического материализма как единственно правильной философской теории [курсив мой. - А. Ч.] и умение применять диалектический метод в своей специальной области является обязательным для всякого историка, претендующего называться марксистом»[271]. Подобный догматизм, превращавший марксизм из научной методологии в символ веры, носил жестко императивный характер, ведь «каждого антимарксиста приходится рассматривать как потенциального вредителя», - напоминал Лукин формулировку одного из принятых незадолго до того постановлений Общества историков-марксистов[272].

Особенно подробно свои представления о профессиональном долге советских историков Н. М. Лукин изложил в дискуссии с известным французским исследователем А. Матьезом. Относившийся в первые годы после Октябрьской революции с горячей симпатией к Советской России в целом и к еще только складывавшейся тогда советской школе историков - франковедов, Матьез к концу 1920-х гг. постепенно избавился от былой эйфории и, придерживаясь уже гораздо более трезвого взгляда на ситуацию в СССР, весьма критически отозвался об идеологической экзальтации и догматизме советских историков нового поколения. Вот как он оценил господствовавший в советской науке метод изучения истории:

«Метод этот заключается <...> в поисках повсюду в прошлом борьбы классов, даже там, где эта борьба не подтверждается никакими документами. Одним словом, этот метод заключается в превращении исторической науки <...> только в априорную догму, которая и являет собой истинный марксизм, представляющий на практике подобие катехизиса. В итоге история становится послушной служанкой политической власти, которой она подчиняет все свои концепции, свои интересы, очередные лозунги, даже свои выводы»[273].

Принимая во внимание рассмотренные нами выше особенности исследовательского почерка Лукина, трудно не согласиться с точностью диагноза, поставленного Матьезом. Впрочем, и ответ ему Лукина заслуживает того, чтобы быть процитированным с максимальной степенью подробности:

«В противоположность Матьезу мы утверждаем, что история была и остается одной из самых «партийных» наук, что - сознательно или бессознательно - историки всегда выполняют определенный социальный заказ. <...> Разница лишь в том, что последовательные марксисты открыто признают, что, беспощадно вскрывая все формы классовых противоречий и классовой борьбы как в прошлом, так и настоящем и доказывая историческую неизбежность замены современного капиталистического общества социалистическим, они тем самым помогают пролетариату в его классовой борьбе с буржуазией. В этом смысле мы не стыдимся признать, что наша марксистская наука находится “на службе” у пролетариата и коммунистической партии, но гордимся этим»[274].

Думаю, в этих словах, как, впрочем, и словах Матьеза, блестяще выражена суть всего научного творчества Николая Михайловича Лукина. На примере рассмотренных нами работ, созданных им в разные периоды своей жизни, мы могли убедиться, что в каждой из них он действительно выступал скорее бойцом «идеологического фронта», политическим пропагандистом, проповедником «непогрешимой» и «всеведающей» марксистской теории, нежели исследователем, ищущим ответа на непонятные для себя вопросы. И такого же отношения к истории как к служанке идеологии, как иллюстрации «единственно правильной философской теории» он требовал от своих коллег и учеников. Особый же вес этим требованиям придавал его общественный статус: после смерти М. Н. Покровского (1932) Н. М. Лукин стал наиболее высокопоставленным государственным функционером в области исторических исследований и оставался таковым до самого ареста в 1938 г. Возглавив Институт истории Комакадемии в 1932 г., а после объединения ее в 1936 г. с Академией наук - Институт истории АН СССР, он занимал также посты главного редактора журнала «Историк-марксист» (с 1933) и заведующего кафедрой новой истории Московского университета (с 1934).

И поскольку Н. М. Лукин был одним из «отцов - основателей» всей советской историографии стран Запада и, в частности, используя выражение Н. И. Кареева, «главным руководителем новой школы» историков Французской революции[275], его научные взгляды и подходы не могли не оказать огромного, во многом определяющего, влияния на развитие соответствующих направлений отечественной исторической науки. Конечно, было бы явным упрощением сводить всю научную деятельность учеников и преемников Лукина к иллюстрированию историческими фактами некой, говоря словами А. Матьеза, априорной догмы. Творчество, к примеру, А. 3. Манфреда, поднявшего жанр исторического исследования на уровень высокой литературы, или В. М. Далина, настоящего виртуоза архивных разысканий, отнюдь не вмещается в рамки рутинного обоснования историческим материалом «непреходящей» правоты марксистского учения. И все же, имея достаточно подробное представление о научных приоритетах основателя советской школы историков стран Запада, мы уже едва ли будем удивляться тому, что последующая советская историография данной проблематики также характеризовалась приверженностью жестко заданным идеологическим конструкциям и что любые попытки мало-мальски критического взгляда на данный канон воспринимались как идеологическая диверсия. Разумеется, это отнюдь не означает, что подобными особенностями развития отечественной историографии мы обязаны исключительно академику Лукину. Скорее наоборот, Н. М. Лукин именно потому и оказался во главе советской исторической науки, что по своим убеждениям и личным качествам наилучшим образом отвечал тем требованиям, которые предъявлял к исторической науке политический режим, основанный на идеологии.

Глава 4

Спор столиц

О том, что маститые историки Москвы и Ленинграда развернули между собой бурную дискуссию о якобинской диктатуре, я впервые услышал в 1978 г. на лекции по... истории КПСС, когда еще учился на первом курсе Архангельского государственного педагогического института. Наш преподаватель, доцент средних лет, был человеком весьма начитанным и с удовольствием время от времени делал отступления от лекций, рассказывая о понравившихся ему книжных новинках. Однажды рекомендуя нам только что вышедшие тогда в свет «Три портрета эпохи Французской революции» А. 3. Манфреда, он упомянул о споре автора книги с ленинградским профессором В. Г. Ревуненковым. Не помню подробностей того, что именно в этой связи было сказано, но хорошо запомнилось то, как это было сказано: с таинственным видом, вполголоса и скороговоркой, словно о чем-то запретном. Для меня до сих пор загадка, какой скрытый смысл наш преподаватель увидел в этой дискуссии, но вся его манера изложения говорила о том, что подобный смысл он в ней, бесспорно, нашел. Даже рекомендуя нам для обязательного чтения по истории Великой Отечественной войны запрещенную тогда книгу А. М. Некрича «1941, 22 июня»[276], он делал это вполне деловым, будничным тоном. А тут такая экспрессия!

Вновь об этом споре я услышал, учась уже на третьем курсе Московского государственного педагогического института. Старушка, преподававшая Новую историю, не без доли патетики рассказала нам о «дискуссии московской и ленинградской школ», которая в ее изложении выглядела едва ли не главным событием всей послевоенной советской историографии.

Заинтригованный на сей раз уже не только тоном, но и содержанием услышанного, я по горячим следам заказал в Исторической библиотеке «Французский ежегодник. 1970» (М., 1972) с материалами симпозиума, ставшего апогеем дискуссии. Этот не слишком длинный текст озадачил. Каждый из участников говорил о своем - о том, что считал наиболее важным для сферы своей личной специализации, и, хотя большинство из них работало в Москве, в выступлениях не просматривалось и намека на какую-либо единую позицию. Даже инициаторы симпозиума А. 3. Манфред и В. М. Далин говорили, по сути, совсем о разных вещах, сходясь между собой только в критике В. Г. Ревуненкова, в чем, однако, не получили поддержки у других участников обсуждения. Поскольку понятие «школа» предполагает некую общность взглядов хотя бы нескольких человек, я так и не смог понять, где же здесь собственно «московская школа».

Вскоре мне удалось адресовать этот вопрос одному из непосредственных очевидцев тех событий. Мой научный руководитель Геннадий Семенович Кучеренко хорошо знал всех действующих лиц дискуссии, хотя сам от участия в ней уклонился. Идя однажды с ним от метро «Фрунзенская» до здания МГПИ на Пироговке, я спросил его о таинственной «московской школе». Ответ оказался неожиданным: «Да нет никакой “московской школы”. Все это выдумки»...

Поступив на работу в Институт всеобщей истории и часто общаясь по делам с другими членами профессиональной корпорации исследователей Французской революции, в том числе с Анатолием Васильевичем Адо и Александром Владимировичем Гордоном, участниками того самого приснопамятного симпозиума 1970 г., я слышал от них то же самое: никакой «московской школы» нет и никогда не было.

С «ленинградской школой» тоже концы с концами не сходились. На научные мероприятия в Москву к нам тогда часто приезжал ученик В. Г. Ревуненкова, наш добрый друг и коллега Сергей Николаевич Коротков, но, кроме него и самого Владимира Георгиевича, никаких других специалистов по истории Французской революции мы в Ленинграде не знали. А для «школы» этого было явно маловато.

Тем не менее историю о вражде «московской и ленинградской школ» мне приходилось слышать еще неоднократно на протяжении многих лет от разных людей, ни один из которых, правда, не имел отношения к исследованиям по Французской революции.

В 1988 г., занимаясь организацией приуроченного к 200-летию Революции «круглого стола» (подробно о нем будет рассказано в шестой главе), одно из первых приглашений я отправил В.Г. Ревуненкову с несколько наивной, как понимаю сейчас, надеждой: пусть он приедет и сам убедится, что никакой враждебной ему «московской школы» не существует, после чего топор войны будет зарыт (новейшие публикации Владимира Георгиевича показывали, что этого еще не произошло) и специалисты по Французской революции из двух столиц будут впредь если и не дружить, то хотя бы сотрудничать. Ответ показал, что для ленинградского профессора дискуссия все еще не закончилась:

«Уважаемый А. В.! Приглашение участвовать в “круглом столе” по вопросам Великой французской революции в сентябре с. г. с благодарностью принимаю. Хотел бы говорить о развитии советской историографии Французской революции после XX съезда КПСС, о борьбе в ней двух тенденций - новаторской (отражение трудов Собуля в нашей литературе) и “застойной”, представленной Манфредом и его сторонниками. Представлять заранее написанный текст своего выступления считал бы излишним, я буду говорить в духе того, что писал в своих статьях и книгах последних лет»[277].

Правда, до Москвы Владимир Георгиевич так и не добрался.

Год спустя, в мае 1989 г., я приехал в Ленинград на конференцию местного филиала Института истории естествознания и техники АН СССР. В вестибюле мне в глаза бросилось объявление, что день спустя исторический факультет ЛГУ проводит конференцию в честь 200-летия Французской революции. Разумеется, пропустить такое событие я не мог и, выступив с утра у себя на секции, отправился на истфак, расположенный в нескольких минутах ходьбы.

Заседание уже началось. Основной доклад делал В. Г. Ревуненков. Было видно, что он - умелый лектор и опытный оратор. Без написанного текста, неспешно, четко и последовательно он излагал свое видение текущей ситуации в историографии Французской революции. Когда я вошел, мэтр как раз разбирал по полочкам содержание моей статьи о «круглом столе» 1988 г., которая накануне появилась в журнале «Новая и новейшая история»[278]. Итогом его анализа стал немало удививший меня вывод: «Устами Чудинова “московская школа” отреклась от своих основателей!».

Когда докладчик закончил, я, представившись, попросил слово для реплики, раз уж речь зашла о моей скромной персоне. Ответ ведущего заседание прозвучал резко, если не грубо: график работы перегружен - никаких реплик. Спрашиваю: «А разве вам самим не интересно, что я скажу? Или лучше, когда за меня говорят другие?». Похоже, второе его действительно больше устраивало, но тут слово за меня замолвил сам Ревуненков. Он наблюдал за нашими препирательствами с легкой улыбкой и, в отличие от многих присутствовавших, не выказывал ни малейшей враждебности. По его заступничеству я и получил пять минут на «оправдание», в течение которых постарался объяснить: что в Москве не существует никакой «московской школы», тем более враждебной ленинградцам; что сколько там историков, столько и точек зрения; что все заняты исследованиями и никто - войной с коллегами. Впрочем, той части аудитории, что откровенно демонстрировала мне свою неприязнь и разве что не шикала, похоже, было абсолютно все равно, чего бы я ни сказал. Версию событий, которая к тому времени сложилась в их представлениях, не могли поколебать никакие слова...

И действительно, старая легенда о борьбе «московской и ленинградской школ» проявила завидную живучесть, несмотря на все последующие научные публикации о дискуссии Ревуненкова с Манфредом и Далиным. До сих пор она является частью официальной истории кафедры Санкт - Петербургского университета, на которой работал Владимир Георгиевич.

Мне же всегда хотелось понять, почему спор по, казалось бы, сугубо научной проблеме приобрел тогда такую остроту. Ответ не лежал на поверхности, а потому напрашивалось предположение, что участниками все - таки руководили какие - то скрытые мотивы. Результатом размышлений на эту тему и стала публикуемая ниже статья. Впервые она появилась в кратком варианте на страницах журнала «Неприкосновенный запас»[279], затем ее полная версия, предлагаемая далее, была напечатана во «Французском ежегоднике» и, наконец, во Франции[280].

«Франция» пишем, «Россия» - в уме...

Ни в Российской империи, ни в СССР история Французской революции никогда не была предметом сугубо академического интереса. Та или иная трактовка Революции нередко оказывалась для российских историков средством выразить свое отношение к общественно - политической ситуации в своей стране. Иногда подобная связь между историей Французской революции и российскими реалиями проводилась открыто, иногда она носила имплицитный характер[281]. В последнем случае публике предстояло самой догадываться о том скрытом смысле, который историк пытался вложить в свою интерпретацию какого-либо из революционных эпизодов. Разумеется, подобная недосказанность была чревата возможностью разночтений и порой могла привести к неадекватному истолкованию позиции автора. Примером такого взаимного непонимания стала, на мой взгляд, дискуссия 1960 - 1980-х гг. между историками Ленинграда и Москвы о сущности якобинской диктатуры[282].

Если исходить только из научного содержания дебатов, то нельзя не удивиться их крайне резкому тону, ведь базовые методологические позиции участников были практически идентичны. И начавший полемику ленинградский профессор Владимир Георгиевич Ревуненков, и выступившие его основными антагонистами московские историки Альберт Захарович Манфред и Виктор Моисеевич Далин разделяли традиционную для марксистско-ленинской историографии трактовку Французской революции как «буржуазной» и исходили из ленинского положения о том, что любая политическая «партия» неизменно «выражает интересы» того или иного общественного класса. Участники спора расходились лишь в относительно частном вопросе: чьи интересы выражали якобинцы? Тем не менее полемика по этому вопросу носила, пожалуй, даже более острый характер, чем традиционная для советской науки критика «буржуазных фальсификаторов истории». Объяснение подобному парадоксу, как мне кажется, надо искать именно в тех скрытых смыслах, которые придавали дискуссии ее участники. Поскольку сами они никогда эти смыслы публично не вербализировали, сегодня приходится реконструировать таковые по различного рода косвенным признакам, что неизбежно придает любой интерпретации данной дискуссии более или менее гипотетический характер.

Прежде чем перейти к рассмотрению собственно предмета спора, скажу несколько слов о ситуации тех лет в советской историографии Французской революции.

С первых дней существования советской, марксистско-ленинской историографии ее характерной чертой была уверенность в своем абсолютном превосходстве над всеми остальными направлениями исторической науки. Первые советские историки были убеждены, что только они, обладая «единственно верной» методологией-марксистско-ленинской, способны дать «истинно научное» объяснение историческим событиям[283]. Во второй половине 1930-х гг. Институт истории Академии наук СССР начал работу над многотомной «Всемирной историей», которая должна была дать «окончательное» истолкование прошлому человечества[284]. Во главе этого предприятия стоял ведущий функционер государственного руководства исторической наукой академик Николай Михайлович Лукин, являвшийся также признанным лидером советской школы историков Французской революции[285]. Под его же руководством в рамках этого глобального проекта велась работа и над томом собственно по истории Французской революции[286].

«Всемирная история» тогда так и не вышла: в период «Большого террора» 1937 - 1939 гг. многие работавшие над ней историки стали жертвой репрессий, в том числе и руководитель проекта академик Лукин. Однако том о Французской революции все же увидел свет в 1941 г. как самостоятельный коллективный труд[287]. И хотя имя Лукина среди его создателей не значилось, авторы, среди которых были и ученики опального академика, широко использовали его идеи. Это, в частности, касалось трактовки «классового содержания» режима революционного правления. Еще в 1934 г. в программной статье «Ленин и проблема якобинской диктатуры» Лукин использовал для определения этого режима понятие «революционно - демократическая диктатура», разработанное Лениным по отношению к русской действительности в период революции 1905 - 1907 гг. По мнению Лукина, это понятие было применимо и для характеристики французских реалий XVIII в. Классовой опорой якобинцев, утверждал он, был «левый мелкобуржуазный блок городского мещанства, “плебейских элементов городов” и демократического крестьянства»[288]. Характеристика режима революционного правления как «революционно - демократической “диктатуры общественных низов”» получила отражение и в коллективном труде 1941 г.[289]

После того как эта книга увидела свет, исследования в СССР по истории Французской революции вступили в период длительного спада. Причиной тому во многом была утрата учеными перспектив дальнейшей разработки темы, ибо считалось, что «канонический» труд 1941 г. дал практически исчерпывающее решение всех связанных с нею проблем. Неудивительно, что наиболее значительным в тот период изданием о Французской революции стал выпущенный в 1950 г. Манфредом, учеником Лукина, обобщающий очерк о ней, фактически являвшийся популяризацией идей тома 1941 г.[290]

Активное изучение Революции возобновилось в СССР с середины 1950-х гг. Этому способствовало и общее оживление духовной жизни в период политической Оттепели, последовавшей за смертью Сталина, и возобновление научных контактов с французскими коллегами, и возвращение из тюрем репрессированных историков - В. М. Далина, Я. М. Захера, С. А. Лотте и др. Во второй половине 1950 - первой половине 1960-х гг. вышли многочисленные работы по истории Французской революции как исследователей старшего поколения, так и молодых историков - А. В. Адо, Г. С. Кучеренко, А. В. Гордона и др.[291]

Вместе с тем и в этот период коллективный труд 1941 г. продолжал сохранять свое «каноническое» значение. Развивая и дополняя его по конкретным вопросам, советские исследователи не ставили под сомнение содержавшиеся в нем общие оценки истории Революции. Так, в отношении якобинской диктатуры по-прежнему доминирующей оставалась концепция Лукина. В начале 1960-х гг. его работы о Французской революции были переизданы, что являлось подтверждением их актуальности. В частности, его оценка режима революционного правления как «революционно - демократической диктатуры» активно поддерживалась Манфредом, который в 1950-е гг. стал признанным лидером советской историографии Французской революции. В 1956 г. Манфред выпустил второе, дополненное издание своего обобщающего очерка, где вновь в популярной форме воспроизвел основные положения «канонического труда» 1941 г.[292] Эта работа была весьма благожелательно встречена научным сообществом, поскольку содержавшиеся в ней оценки разделялись большинством советских специалистов по Французской революции.

Критика доминирующей концепции якобинской диктатуры прозвучала извне этой профессиональной корпорации. В 1966 г. ленинградский профессор В. Г. Ревуненков издал книгу «Марксизм и проблема якобинской диктатуры», выполненную в смешанном жанре историографического очерка и марксистской экзегезы. Анализируя сочинения Маркса и Энгельса, автор делал вывод, что, если классики марксизма в своих ранних сочинениях характеризовали якобинскую диктатуру как «власть народа», то уже в своих «зрелых» трудах они трактовали якобинскую политику как «буржуазно-ограниченную», а выразителями интересов народа считали политические группировки «левее Робеспьера» - эбертистов и «бешеных»[293].

В отношении идей В. И. Ленина Ревуненков придерживался двойственного подхода. С одной стороны, он полностью принимал ленинскую концепцию революционно - демократической диктатуры и считал возможным экстраполировать ее на реалии Французской революции[294]. С другой - он не соглашался с Лениным в позитивной оценке якобинской диктатуры как «диктатуры трудящихся», считая, что такая оценка навеяна прочтением ранних, «незрелых» работ К. Маркса и Ф. Энгельса, а особенно влиянием «социал-реформистской историографии»[295], к которой Ревуненков относил Г. В. Плеханова, К. Каутского, Ж. Жореса, Г. Кунова и даже П. А. Кропоткина[296]. По мнению Ревуненкова, «зачатком» революционно - демократической диктатуры «низших классов» в 1793 - 1794 гг. была «Санкюлотская демократия» секций и Коммуны Парижа.

Конвент же олицетворял собой «диктатуру буржуазии». Иными словами, во Франции имело место «двоевластие», схожее с тем, что установилось в России 1917 г., когда параллельно существовали Временное правительство и Советы. По мнению Ревуненкова, эту теоретическую схему полностью подтверждают факты, приведенные в диссертации Альбера Собуля[297].

Таким образом, Ревуненков выдвинул концепцию якобинской диктатуры, принципиально отличную от концепции «канонического» труда 1941 г. Его подход предполагал несколько меньшую зависимость от соответствующих оценок, высказанных классиками марксизма-ленинизма, чем могли позволить себе его предшественники. Это стало возможно благодаря установлению относительного свободомыслия в период идеологической Оттепели. Действительно, претензия на то, чтобы «очистить» идеи Ленина от «социал-реформистских» влияний, пусть даже в такой ограниченной области, как трактовка якобинской диктатуры, в сталинскую эпоху жесткого догматизма была бы чревата для автора трагическими последствиями.

Вместе с тем В. Г. Ревуненкову было столь же присуще идеологическое мессианство, как и его предшественникам. Он считал, что только его концепция является «истинно» марксистской, поскольку строится на положениях «зрелых» трудов Маркса и Энгельса, ленинском учении о революционно - демократической диктатуре и фактах, изученных историком-марксистом Собулем. Ну а поскольку в марксизме двух истин быть не могло, сторонников иных точек зрения Ревуненков обвинял в неспособности правильно понять идеи Маркса, Энгельса и Ленина. Его оценки большинства работ советских историков 1920 - 1930-х гг. носили резко негативный характер. Особенно много критики досталось академику Н. М. Лукину:

«Слабость концепции Лукина заключалась не только в том, что она мало соответствовала ленинской теории революционно - демократической диктатуры “низших” классов. Эта концепция еще меньше соответствовала историческим фактам»[298].

«Попытка Лукина доказать, что именно якобинская диктатура (по крайней мере на своем высшем этапе) являлась той специфической формой, в которой в ходе Великой французской революции сложилась революционно - демократическая диктатура “низших” классов, оказалась неудачной. Концепция Лукина не соответствовала существу [курсив автора. - Л. Ч.] ленинской теории революционно - демократической диктатуры “низов” и явно противоречила историческим фактам, говорившим о буржуазном характере якобинской диктатуры и ее политики по отношению к рабочим, в аграрном вопросе и т. д.»[299]

С его коллегами ленинградский профессор тоже не деликатничал:

«В наибольшей степени идеализация якобинской диктатуры была свойственна, пожалуй, Ц. Фридлянду, который, приводя отдельные цитаты из произведений Ленина, но не давая себе труда проанализировать взгляды Ленина на якобинцев в их целом, в их развитии, начисто отрицал буржуазную природу якобинской диктатуры»[300].

Попало и ученикам Лукина, в первую очередь Манфреду:

«Разумеется, точка зрения Манфреда, который видел в якобинской диктатуре фактически диктатуру средней и мелкой буржуазии, лишь опиравшуюся на плебейские массы, но который тем не менее относил эту диктатуру к открытому Лениным особому типу народной революционной власти, т. е. к революционно - демократической диктатуре, еще меньше соответствовала существу взглядов Ленина»[301].

Впрочем, если в своей книге В. Г. Ревуненков задел Манфреда лишь походя, то год спустя в статье «Проблема якобинской диктатуры в новейших работах советских историков» он обрушился на него с персональными обвинениями в «неправильной» трактовке взглядов классиков марксизма:

«Манфред, как и Лукин, приводит в подтверждение своей оценки якобинской диктатуры немало произвольно толкуемых цитат из произведений классиков марксизма-ленинизма. Но он, как и Лукин, не проанализировал взгляды Маркса, Энгельса и Ленина на якобинцев и якобинскую диктатуру действительно исторически, т. е. в их развитии и в их связи с состоянием современной им исторической науки. Манфред оказался не в состоянии отделить принципиальные теоретические положения, которые великие основоположники марксизма-ленинизма сформулировали по коренным проблемам истории Великой французской революции и которые являются прочной методологической основой для конкретноисторических исследований, от тех их оценок и характеристик, которые были обусловлены лишь определенным уровнем изучения фактической истории этой революции»[302].

Выступление Ревуненкова произвело на современников ошеломляющее впечатление. Речь шла явно не о чисто научных разногласиях, поскольку ранее Ревуненков никогда не занимался проблемами Французской революции, а был известен как автор работ по Новой истории Германии и международных отношений XIX в.[303] Тон полемики также выходил за рамки обычной академической дискуссии. По сути, ведущие советские историки Французской революции были обвинены в искажении идей классиков марксизма-ленинизма, то есть в ревизионизме, который и в 1960-е гг. оставался для правившей Коммунистической партии тяжким идеологическим преступлением. Естественно было предположить, что это выступление несет в себе некий скрытый смысл. Но какой?

Любопытно, что сам В. Г. Ревуненков до конца жизни, а прожил он 93 года и умер в 2004 г., никогда публично не высказывался о мотивах, которыми он руководствовался, начиная указанную дискуссию. Едва ли можно принять всерьез его «признание» в одной из поздних бесед со своим учеником Сергеем Коротковым, что однажды он просто увидел в библиотеке книгу Собуля, открыл ее и испытал своего рода прозрение: то, «что писали советские историки о Французской революции, никуда не годится»[304]. Даже если и так, то это ничуть не объясняет тот пафос, который он придал своему выступлению. Поэтому нам сегодня приходится только догадываться об этих скрытых мотивах, опираясь на некоторые косвенные признаки.

Разбор теоретических «ошибок» оппонентов Ревуненков неизменно завершал упреком в том, что эти «ошибки» привели к «идеализации» и «канонизации» якобинской диктатуры в целом и Робеспьера в частности. Напротив, трактуя режим революционного правления как «буржуазную диктатуру», Ревуненков осуждал, с одной стороны, «перегибы и крайности» якобинского террора, с другой - правительственную централизацию, которой он противопоставил «прямую демократию» секций как «высший тип революционной власти» того времени. Такой подход имел явное сходство с предпринятыми после XX съезда КПСС попытками советских исследователей российской истории, с одной стороны, осудить «перегибы и крайности» сталинского режима, не ставя под сомнение легитимность революционного насилия в целом, с другой - подчеркнуть значение демократического потенциала диктатуры пролетариата.

В пользу предположения о том, что Ревуненков мог руководствоваться схожими мотивами, свидетельствует, на мой взгляд, его апелляция к книге историков - русистов Ю. Ф. Карякина и Е. Г. Плимака[305]. Ее авторы, тогда активные «шестидесятники», а 20 лет спустя - известные «прорабы Перестройки», обсуждая взгляды писателя XVIII в. А. Н. Радищева, достаточно определенно высказывались против попыток любых революционных властей «опираться на государственный террористический аппарат, а не на плебейские массовые организации»[306]. Таким образом, можно с известной долей вероятности предположить, что критика Ревуненковым якобинской диктатуры несла в себе косвенное осуждение сталинского режима. Именно это, думаю, и определило полемический пафос выступления Ревуненкова: ведь в таком случае он вел речь уже не столько о далеких событиях почти двухвековой давности, сколько о совсем недавнем, еще кровоточившем, прошлом.

Однако лидеры профессиональной корпорации советских исследователей Французской революции, А. 3. Манфред и В. М. Далин, похоже, увидели в его выступлении совершенно иной смысл. Если для Ревуненкова, никогда в эту корпорацию не входившего, критикуемые им историки могли восприниматься всего лишь как авторы не приемлемых для него концепций, то для Манфреда и Далина это были хорошо знакомые люди, соученики по семинарам Лукина, коллеги, многие из которых стали жертвами сталинских репрессий.

Кроме того, в немалой степени реакцию Манфреда и Далина определило, думаю, и то, что многие из тех, кого Ревуненков фактически обвинил в ревизионизме, имели еврейскую национальность. Тогда еще совсем свежа была память о проходившей в конце 1940-х гг. кампании против «космополитизма» - одном из наиболее ярких проявлений государственного антисемитизма последних лет сталинского правления. Более того, во второй половине 1960-х гг. в связи с усиливавшимся еврейским движением за выезд в Израиль официальная пропаганда СССР развернула кампанию против сионизма, фактически имевшую антисемитский подтекст. Ее отголоски были слышны и в академической среде. Вот как об удушливой атмосфере тех лет вспоминает А. В. Гордон:

«Вторая половина 60-х была временем борения полярных тенденций: еще продолжались идейно - теоретические поиски «шестидесятников», но уже явственно проступали “родимые пятна” реакции, включая антисемитизм. <...> Трюизмом сделались суждения о мутной волне низменных человеческих страстей, поднимаемой революционными событиями. Ради исторической справедливости и как очевидец должен заметить, что реакция, политическая или идеологическая, торжествующая или оппозиционная, на коллективном или индивидуальном уровне не отличается моральной чистотой. В 60-х реакция дышала личными обидами, статусной ущемленностью, подспудными ощущениями нереализованности и несостоятельности, а больше всего элементарной завистью. Типичный случай - отношение к моим научным руководителям. Манфред и Далин были не просто талантливыми людьми; их неординарность слишком выделялась по контрасту с незаметностью и тех, у кого таланта попросту не было, и тех, кто приучился скрывать его наличие»[307].

Неудивительно, что высказанные в весьма резкой форме идеологические обвинения Ревуненкова в адрес историков - евреев вполне могли быть восприняты Манфредом и Далиным как сигнал к началу соответствующей идеологической кампании в академической среде. Тем более что предыдущие «проработки» ученых нередко так и начинались - с критического выступления «человека со стороны», не известного в данной профессиональной корпорации. Например, последняя в жизни академика Е. В. Тарле «проработка» началась с письма в журнал «Большевик» никому в научной среде не ведомого директора музея «Бородинская панорама» С. Кожухова[308].

Думаю, именно подобная эвентуальная угроза в немалой степени обусловила тот жесткий тон, в котором Манфред и Далин ответили своему оппоненту. Правда, произошло это не сразу. Сначала Манфред опубликовал в журнале «Вопросы истории» статью, где, не упоминая Ревуненкова, фактически попытался опровергнуть его критику и доказать марксистскую ортодоксальность своей трактовки якобинской диктатуры[309].

Однако Ревуненков продолжил наступление, выпустив еще целую серию статей[310]. И тогда Манфред с Далиным решили дать ему генеральное сражение в открытой дискуссии перед лицом всего профессионального сообщества советских историков Французской революции. Для этого в Институте всеобщей истории Академии наук СССР в 1970 г. был созван симпозиум по проблемам якобинской диктатуры. К участию пригласили всех ведущих советских специалистов по данной тематике. Однако Ревуненков на симпозиум не приехал, и его оппонентам пришлось вести с ним заочную полемику.

Тон на симпозиуме задавали Манфред и Далин. Первый председательствовал, выступил с вводным словом, принял активное участие в дискуссии и в заключительном слове подвел итоги прений; второй сделал основной доклад. Тональность и содержание их выступлений показывает, что оба придавали гораздо большее значение идеологическому смыслу дискуссии, нежели ее непосредственному предмету. И Манфред, и Далин лишь в минимальной степени коснулись конкретных реалий французской истории 1793 - 1794 гг., а основные усилия сосредоточили на доказательстве того, что концепция Лукина и его учеников имеет ортодоксально марксистский характер и что в «ересь» ревизионизма впал именно Ревуненков. Иными словами, речь велась не столько о том, чья исследовательская концепция лучше аргументирована с научной точки зрения, сколько о том, какая из них более благонадежна в идеологическом плане. Правда, свою аргументацию оба строили по-разному.

В. М. Далин преимущественно апеллировал к сочинениям классиков марксизма-ленинизма, подчеркивая, что именно Ревуненков их неправильно интерпретировал:

«Общая оценка [Ревуненковым] якобинской диктатуры и ее классовых корней расходится с ленинской».

«Основная ошибка В. Г. Ревуненкова - непонимание важнейшего принципиального положения Энгельса, многократно повторявшегося Лениным...»

«Возражения В. Г. Ревуненкова направлены вовсе не против И.М. Лукина, а против Энгельса и Ленина», и т. д.[311]

А. 3. Манфред же пытался показать, что взгляды Ревуненкова идут вразрез с общей традицией изучения Французской революции советскими историками. Так, например, фраза Манфреда «я считаю, что это крайне неловкая ситуация, когда мы на 53-м году Советской власти должны защищать Марата»[312], должна была создать впечатление, что существует некий общепринятый и политически значимый (значимый для Советской власти!) позитивный образ Марата, на который Ревуненков совершил немыслимое посягательство.

А проведение параллелей между взглядами Ревуненкова и Даниэля Герена[313] было практически тождественно серьезному идеологическому обвинению, поскольку троцкизм, с которым имя Герена неизменно ассоциировалось в советской политической прессе, и в 1960-е гг. считался враждебным марксизму - ленинизму идеологическим течением.

Однако неожиданно для организаторов симпозиума обсуждение проблемы якобинской диктатуры пошло совсем по иному пути, нежели тот, на который они пытались его направить. Участвовавшие в дискуссии историки младшего поколения не поддержали ту тональность, в какой велась полемика их старшими коллегами с обеих сторон. Для Адо, Сытина, Гордона и других гораздо более привлекательным оказалось обсуждение собственно научных аспектов темы якобинской диктатуры, без поправок на какие-либо скрытые смыслы.

В результате симпозиум 1970 г. стал не только кульминацией, но, по сути, и логической точкой в указанной дискуссии, показав, что та форма состязания в марксистской ортодоксальности, которую эта дискуссия приняла, вызывает мало интереса у большинства представителей данной профессиональной корпорации, принадлежащих к более молодому поколению исследователей.

Впрочем, формально дискуссия продолжалась и позднее, но при этом уже выглядела как движение по кругу. Ее участники вновь и вновь воспроизводили в своих трудах те же самые суждения, которые высказали в ее начале, и тем самым создавали видимость продолжения спора, но без сколько-нибудь существенного его развития. Со смертью Далина в 1985 г. (Манфред умер в 1976 - м) дискуссия прекратилась за исчезновением одной из участвующих сторон. Вместе с тем ее эхо продолжало звучать в советской и российской историографии еще долгое время.

В. Н. Ревуненков, намного переживший оппонентов, в своих работах вновь и вновь обращался к прежнему спору, но всякий раз интерпретировал его существо по-разному Причем эти интерпретации находились в прямой зависимости от его отношения к происходившим в тот момент событиям в России. Так, в 1988 г. он трактовал указанную дискуссию в понятиях доминировавшего тогда перестроечного дискурса как борьбу между «новаторской» и «застойной» тенденциями в советской науке[314]. В 1992 г., давая интервью, Ревуненков ничуть не возражал против того, что журналист охарактеризовал его прежние взгляды как «ревизионизм»[315]. Однако уже в середине 1990-х, когда Ревуненков занял весьма критическую позицию по отношению к либерализации в России, он вновь оценил свое былое выступление как наиболее точное прочтение марксизма-ленинизма[316].

Еще более широким был разброс оценок в академической среде скрытых смыслов данной дискуссии. В 1980-х гг., когда воспоминания о дебатах были еще свежи, мне не раз доводилось сталкиваться с тем, что одни трактовали критические выступления Манфреда и Далина в адрес Ревуненкова как «гонения еврейской профессуры на русского ученого», другие видели в выступлении Ревуненкова «бунт провинциальных историков против московской гегемонии», третьи считали эту полемику проявлением традиционной конкуренции московской и петербургской (ленинградской) научных школ.

И лишь одна версия, похоже, выглядела настолько невероятной, что даже не обсуждалась, - то, что столь острый спор его участники могли вести о сугубо научной проблеме, не вкладывая в него дополнительно никакого скрытого смысла.

Глава 5

На закате эпохи

Историю развития отечественной историографии Французской революции можно охарактеризовать словами Гераклита об «огне, мерами воспламеняющемся и мерами угасающем». За подъемом неизменно следовал спад, и наоборот. После бума исследований, проведенных «русской школой» в конце XIX – начале XX в., наступило их резкое сокращение в первые послереволюционные годы. Затем полтора десятка «урожайных» для советской историографии лет, предшествовавших публикации «канонического» труда 1941 г., сменились пятнадцатью «тощими» годами. И, наконец, полноводный поток работ о Революции, начавшийся в период Оттепели, вдруг обмелел к рубежу 1970 - 1980-х гг.

Для каждой из таких перемен имелись свои особые причины. Послереволюционное «затишье» было отчасти обусловлено экономическими факторами, ибо в период разрухи и Гражданской войны интенсивность исследований сократилась во всех областях науки вообще. Отчасти же причиной ему стала смена идеологических парадигм: в Советской России были существенно ограничены возможности продолжать свою работу историкам дореволюционной формации, тогда как новая формация «красной профессуры» еще только начинала складываться.

Лежат на поверхности и причины «засухи» 1940-х - середины 1950-х гг. Опубликованный в 1941 г. «канонический» труд о Французской революции подвел итог советским исследованиям 1920 - 1930-х гг. и дал, как считалось, исчерпывающее марксистско-ленинское освещение данной темы, что по умолчанию лишало смысла ее дальнейшую разработку. Оставалось только популяризовать основные положения «канона». Возможно также, что репрессии 1930-х гг., жертвами которых стали многие ведущие советские историки Французской революции, побудили тех, кто уцелел, впредь выбирать для своих исследований сюжеты, идеологически не столь острые и, соответственно более безопасные. Так, Ревекка Абрамовна Авербух (1891 - 1978), ученица Н. М. Лукина, специализировавшаяся в 1920-х гг. на проблеме Террора эпохи Французской революции и написавшая ряд разделов для тома 1941 г., в дальнейшем больше никогда не обращалась к этой тематике, сосредоточившись на изучении истории стран Центральной Европы. Не оставило в дальнейшем заметного следа в изучении Французской революции и большинство других авторов «канонического» тома. Только с наступлением Оттепели, создавшей условия для некоторого, пусть и ограниченного, плюрализма исследовательских точек зрения и существенно снизившей для историков угрозу подвергнуться преследованиям за свои сугубо научные взгляды, «засуха» прекратилась.

А вот причины спада исследований о Французской революции на рубеже 1970 - 1980-х гг. были связаны, в отличие от предшествующих периодов, не с внешними обстоятельствами, а исключительно с процессами внутри самой профессиональной корпорации ее историков, прежде всего - с личностным фактором.

Историография Французской революции с самого начала отличалась в нашей стране ярко выраженным моноцентризмом: роль лидера здесь всегда была чрезвычайно важна. Изначально таким лидером был В. И. Герье, примерно с 1890-х гг. - Н. И. Кареев, в 1920 - 1930-е гг. - Н. М. Лукин, в послевоенный период - А. 3. Манфред. Все они не только сами были успешно практикующими исследователями, но являлись также по - настоящему харизматическими личностями, способными увлечь за собой талантливую молодежь.

С уходом прежнего лидера его многочисленные ученики обычно продолжали активно работать в науке на протяжении еще нескольких десятилетий и при новом лидере, и порою при его преемнике. Так, последний ученик В. И. Герье академик Роберт Юрьевич Виппер (1859 - 1954), до конца жизни сохранявший высокую творческую работоспособность, умер через 35 лет после смерти своего учителя, пережив также и Н. И. Кареева, и своего ученика - Н. М. Лукина. Последний ученик Кареева профессор Яков Михайлович Захер (1893 - 1963) ушел из жизни спустя 32 года после кончины своего наставника, пережив также и Лукина - лидера советских историков. Ученики самого Лукина - А. 3. Манфред, В. М. Далин и Б. Г. Вебер - десятки лет спустя после гибели своего учителя задавали тон исследованиям по Французской революции в Институте истории АН СССР (с 1968 г. - в Институте всеобщей истории АН СССР) - с середины 1950-х и до 1970-х гг. Последний из них, В. М. Далин, скончался в 1985 г., через 45 лет после своего наставника.

Таким образом, шедшие волнами поколения исследователей, сформировавшихся в «школах» разных мэтров, перекрывали одно другое, обеспечивая непрерывность историографической традиции. И даже в те периоды, когда существовали неблагоприятные внешние условия для появления новых работ по данной тематике, недостатка в самих ученых, способных заниматься ею, не было никогда. Во всяком случае, до рубежа 1970 - 1980-х гг.

16 декабря 1976 г. скоропостижно скончался А.З. Манфред, находившийся, несмотря на свои семьдесят, в самом расцвете творческих сил. Именно в последние годы жизни им были написаны лучшие его работы - «Наполеон Бонапарт» и «Три портрета эпохи Французской революции», ставшие классикой отечественной историографии. Его личные энергия, харизма, обаяние и авторитет были столь велики, что, казалось, он один олицетворяет собой всю послевоенную советскую историографию Французской революции[317].

Впрочем, когда исполинская фигура пала, стало очевидно, что во многом так оно и было: зияющую брешь заполнить оказалось некем. Выдающийся ученый и прекрасный организатор науки, А. 3. Манфред, в отличие от предшественников, не оставил сколько-нибудь значительной плеяды последователей. У него, разумеется, были аспиранты, однако в историографии Французской революции из них проявили себя только двое: Александр Владимирович Гордон и Елена Васильевна Киселева. Причем А. В. Гордон, защитивший в 1968 г. кандидатскую диссертацию по Французской революции, но обладающий уникально широким, по - настоящему энциклопедическим кругом научных интересов - от аграрной истории России до социальной истории Китая, от идей П. А. Кропоткина до творчества Ф. Фанона, к концу 1970-х гг. фактически ушел из французской тематики (по счастью, не навсегда). Последние же представители «старой гвардии» - В. М. Далин и Б. Г. Вебер - были еще старше, чем Манфред, и находились уже в преклонном возрасте. Даже если к их числу добавить ученицу Далина Галину Сергеевну Черткову, то все равно кадров для сохранения преемственности в данной области исследований оставалось в Академии наук явно не достаточно. Да и в МГУ профессор А. В. Адо представлял тогда нашу профессиональную корпорацию практически в одиночку: первые выпускницы его в будущем знаменитой «школы» - Т. С. Кондратьева и 3. А. Чеканцева - после защиты кандидатских диссертаций[318] покинули Москву, уехав в Париж и Новосибирск соответственно.

И вот в такой ситуации острого кадрового голода и явственно обозначившегося разрыва между поколениями исследователей отечественная историография Французской революции начала подготовку к празднованию ее 200-летнего юбилея. Особенности той эпохи, которая, как позднее оказалось, предшествовала поистине тектоническим сдвигам в историографии данной темы, были рассмотрены мною в представленном ниже тексте, впервые увидевшем свет в 2008 г.[319]

Накануне «смены вех»

Отечественные авторы уже не раз писали о таком важном событии современной историографии, как произошедший в 1980 - 1990-е гг. радикальный демонтаж канонической советской (или, по самоопределению ее сторонников, «марксистско-ленинской») трактовки Французской революции XVIII в.[320] То, что тогда случилось, сегодня нередко именуют в исторической литературе «сменой вех», по названию одной из статей автора этих строк[321]. Дав когда-то своему тексту такой заголовок, я и не предполагал, что образ придется по вкусу российским и французским коллегам в качестве имени нарицательного[322]. Возможно, он и в самом деле достаточно точно характеризует те поразительные перемены, которые за относительно короткий срок пережила данная отрасль отечественной историографии. А произошедшее, действительно, не может не поражать...

Уже сама по себе скорость, с которой произошли указанные перемены, вызывает удивление и заставляет задуматься о причинах столь стремительного крушения марксистско-ленинской интерпретации в одной из наиболее идеологически значимых и приоритетных отраслей советской исторической науки. Все - таки перемены в историографии, в отличие от политики, происходят не слишком быстро. Если для смены политического строя может хватить считанных месяцев, то на смену историографических парадигм обычно уходят десятилетия: новые эпистемологические ценности и методологический инструментарий усваиваются и осваиваются на протяжении достаточно продолжительного времени, еще годы нужны на создание исследований в рамках новой парадигмы и, наконец, еще немало воды утечет, пока новое возобладает над старым. «Смена вех» же произошла менее чем за одно десятилетие: так, в 1986 г. появилась монография Л.А. Пименовой[323] - пожалуй, первое крупное исследование отечественного историка, решительным образом поставившее под сомнение советский канон объяснения Французской революции, а уже в 1995 г. А. В. Адо уверенно констатировал, что «советская историография Французской революции завершила свое существование»[324].

Удивляет и то, сколь легко осуществилась эта «смена вех», не вызвавшая никакой научной дискуссии между сторонниками новой и старой интерпретаций. Более того, у последней в России вообще не нашлось защитников среди практикующих историков Французской революции. Выступления же профессора В. П. Смирнова[325] в защиту марксистско-ленинской трактовки данной темы - специалиста, безусловно, авторитетного в сфере новейшей истории Франции, но собственно историей Революции никогда не занимавшегося, - носят, как показал недавно Д. Ю. Бовыкин, все же скорее абстрактно - ностальгический, нежели конкретно - исторический характер[326].

Иными словами, в первом приближении «смена вех» может показаться неким необъяснимым феноменом сродни неожиданной геологической катастрофе: от монолитного «материка» советской историографии вдруг без сколько-нибудь существенных потрясений откололась довольно значительная часть и прямо на наших глазах ушла в небытие подобно мифической Атлантиде.

Попытка найти объяснение произошедшему исключительно в политических катаклизмах второй половины 1980 - начала 1990-х гг., как это делает В. П. Смирнов[327], выглядит, на мой взгляд, не слишком убедительной. Разумеется, ослабление, а затем и полное исчезновение в тот период идеологического пресса Коммунистической партии и государства способствовало свободному обсуждению научных проблем и ускорило происходившие в историографии процессы, однако те начались все же несколько раньше эпохи Перестройки и Гласности. Так, в основу уже упомянутой выше монографии Л. А. Пименовой легла кандидатская диссертация, защищенная еще в 1984 г.

Не была «смена вех» напрямую связана и с развернувшимися в 1980-е гг. празднованиями 200-летия Французской революции. Конечно, многочисленные юбилейные мероприятия по случаю этой круглой даты существенно активизировали научную жизнь в данной области историографии, но сами по себе ее содержания не определяли.

Чтобы понять причины столь быстрого и безболезненного течения «смены вех», полагаю, есть смысл обратиться к самому началу 1980-х гг. и выяснить, в каком состоянии находилась советская историография Французской революции накануне перемен. Во многом, думаю, нам здесь помогут публикуемые ниже материалы.

* * *

Эти пять документов, хранящиеся ныне в архиве Центра по изучению XVIII в. Института всеобщей истории РАН, представляют собою ряд переданных когда-то Группе по истории Французской революции (структурное подразделение ИВИ в 1984 - 1987 гг.) фрагментов официальной переписки академического и партийного начальства за 1981 - 1983 гг. об организации программы научных мероприятий к 200-летию Французской революции.

Первое, что бросается в глаза при ознакомлении с указанными источниками, - это высочайшее идеологическое значение, придаваемое в СССР истории Французской революции. Необходимость активизации исследовательской работы по данной тематике мотивируется исключительно потребностями «эффективного участия» в идеологической борьбе «и без того острой», но обещающей еще больше ожесточиться в связи с предстоящим 200-летним юбилеем Революции. Причем собственно историографические дискуссии об этом событии отходят для участников переписки на второй план по сравнению с тем, как во Франции оценивают Революцию представители различных политических сил. В итоге складывается предельно драматичная, но достаточно далекая от реальности картина историографического ландшафта...

В данной связи весьма показательно письмо Ю. И. Рубинского к С. В. Червоненко (док. 5). Профессиональный и высококвалифицированный историк, не один год проживший во Франции, Юрий Ильич Рубинский едва ли не знал о проходившей тогда во французской историографии бурной полемике между сторонниками «классической» историографии Революции (к коим принадлежали и марксисты) и приверженцами «критического» («ревизионистского») направления[328]. Тем более что и для советских историков «ревизионисты» были основным объектом жесткой критики[329]. Но в данном контексте автор письма выступает в качестве не историка, а дипломатического чиновника - советника посольства. К тому же обращается он к представителю политического руководства страны - заведующему отделом ЦК КПСС. Соответственно, чтобы подчеркнуть идеологическую и политическую важность предстоящего юбилея, автор письма стремится охватить в своем обзоре предельно широкий спектр оценок Революции, звучавших тогда во Франции, однако не дифференцирует их по реальной значимости.

В результате происходит полное смещение акцентов: на фоне «старого роялиста Мольнье» и «шираковцев» лидеры «критической» историографии Революции действительно выглядят всего лишь «умеренным крылом левой университетской интеллигенции», то есть, в рамках политики союза левых сил, едва ли не потенциальными попутчиками коммунистов. При таком подходе центр тяжести в дискуссии о Революции переносится с оси «классическое» направление - «ревизионисты» на ось «правые» - «левые». Однако реальную опасность для марксистской историографии Революции и, соответственно, для марксистского видения истории в целом, представляли тогда не публицистические выступления «старого роялиста» или политиков - «шираковцев», мало что значившие в научном плане, а именно работы Ф. Фюре, М. Озуф и других исследователей, принадлежавших к «критическому» направлению историографии, которые, в конечном счете, и подорвали основы марксистского истолкования Французской революции. То есть советская идеологическая «оптика» не только не облегчала восприятие действительности, но и откровенно искажала его.

Другая особенность положения советской историографии Французской революции, ярко проявившаяся в указанных источниках, - явное несоответствие между полученным историками социальным (идеологическим) запросом и их научными возможностями.

Уже открывающее данную публикацию письмо заведующего сектором новой истории ИВИ Е. Б. Черняка директору Института 3. В. Удальцовой (док. 1) в полной мере отмечено подобным противоречием. С одной стороны, Ефим Борисович как опытный администратор стремится подать «товар» лицом и обещает руководству Институтом обеспечить «серьезный вклад» в разработку столь важной, с идеологической и политической точек зрения, тематики в виде ряда соответствующих «фундаментальных исследований». Особое значение придается коллективному труду «Великая французская революция и Европа», которым предполагается «дать достаточно обоснованный ответ на вопросы, выдвигаемые в центр идеологической борьбы в новейшей историографии (проблема буржуазного характера революций нового времени, последствий революции для страны, где она происходила, и для истории Европейского континента в целом и др.)», или, иными словами, решить все наиболее дискуссионные в мировой историографии того времени проблемы истории Революции. И хотя стороннему наблюдателю подобное обещание может показаться, мягко говоря, излишне оптимистичным, оно вполне вписывается в правила административной игры - превозносить качество будущего «товара», чтобы начинать с максимально сильных позиций «торг» с Дирекцией Института за дополнительный листаж изданий (который тогда жестко лимитировался), зарубежные командировки для сотрудников (если не во Францию, то хотя бы в ГДР, Чехословакию и Венгрию) и прочие научные блага, которые каждому академическому руководителю приходилось «выколачивать» для своего структурного подразделения. И здесь для набивания «цены» обещанному труду активное превозношение его идеологической значимости оказывалось отнюдь не лишним.

С другой стороны, такой осторожный начальник, как Е. Б. Черняк (говорю об этом без малейшей иронии, опираясь на собственный опыт многолетнего общения с ним), никогда не стал бы давать столь далеко идущих обещаний, не имея хоть каких - то гарантий возможности их реализовать. Такой гарантией, по-видимому, должны были стать уже имевшиеся у сектора наработки по ряду проектов, которые ранее осуществлялись в Институте, но по тем или иным причинам не были доведены до завершения.

Так, изложенная в указанном письме концепция коллективной монографии «Великая французская революция и Европа» в значительной степени совпадает с концепцией трехтомного труда «Великая французская буржуазная революция XVIII века», над которым в 60-е гг. работал тот же сектор под руководством Б. Ф. Поршнева. Разница между проектами двух этих изданий состоит лишь в том, что более раннее должно было охватывать весь мир, тогда как более позднее - только Европу. В 1962 - 1964 гг. коллектив сектора провел довольно большую предварительную работу по подготовке указанного трехтомного труда, который должен был выходить в 1966 - 1968 гг. по тому в год. Однако затем Из-за конфликта с рядом ведущих сотрудников сектора Поршнев уступил пост заведующего Манфреду, после чего проект был остановлен[330]. Тем не менее все подготовленные материалы остались в архиве сектора и, судя по тому, что предлагал Е. Б. Черняк, должны были лечь в основу нового труда.

С «капитальным научным изданием документов по истории революционной эпохи» дело обстояло и того проще. Отбор и комментирование соответствующих документов были осуществлены еще в конце 1930 - начале 1940-х гг. коллективом исследователей под руководством академиков В. П. Волгина, Е. В. Тарле и В. И. Пичеты, однако Из-за начала Отечественной войны публикация не состоялась и подготовленные материалы осели в академических архивах. Позднее часть их - за 1789 г. - будет, после сверки и обновления комментариев, все же издана к 200-летию Революции под редакцией А. Л. Нарочницкого, Е. Б. Черняка и В. В. Рогинского[331].

Таким образом, выходя с предложением программы научных мероприятий в честь 200-летия Французской революции, Е. Б. Черняк, очевидно, рассчитывал на уже имеющийся у сектора задел исследований по теме. Однако он счел также нужным заранее оговорить те трудности, которые могут осложнить выполнение заявленной программы - «немногочисленность кадров высококвалифицированных специалистов по данной тематике, а также ограниченный для нас по ряду причин доступ к материалам французских архивов». Собственно, в этой короткой фразе и сформулирована главная проблема, без решения которой все остальное оказывалось лишь благими пожеланиями. Если не хватает кадров, никакой задел, сколь бы ни был он значителен, не может быть реализован. А без доступа к французским архивам по такой «объективной причине», как «железный занавес», не стоит и мечтать о том, чтобы «внести серьезный вклад в современную историографию», не говоря уже о том, чтобы «дать достаточно обоснованный ответ на вопросы, выдвигаемые в центр идеологической борьбы в новейшей историографии». Даже если отправиться в командировку за вдохновением на родину Кафки - в Прагу.

Такая же система аргументации воспроизводится и в письме 3. В. Удальцовой первому заместителю заведующего Международным отделом ЦК КПСС В. В. Загладину (док. 2). Только теперь «торг» идет на более высоком уровне - между Дирекцией и партийно-государственным руководством. Однако доводы те же: чрезвычайная идеологическая важность темы Французской революции, «долг советской науки принять самое активное участие в этом идеологическом противоборстве», просьба о предоставлении различного рода научных благ и заведомо невыполнимое обещание создать «фундаментальные труды, по своему уровню (в том числе Источниковой базе) отвечающие высоким современным исследовательским стандартам», чтобы «дать обоснованный ответ на вопросы, выдвигаемые в центр идеологической борьбы в новейшей историографии». Невыполнимое все по той же причине - Из-за «немногочисленности наших кадров высококвалифицированных специалистов по данной тематике и ограниченного по ряду объективных причин доступа к материалу французских архивов».

Однако на деле ситуация оказалась еще сложнее, чем выглядела вначале. Год спустя Е. Б. Черняк подает новую докладную в Дирекцию, где признает невозможность создания заявленного ранее «фундаментального» коллективного труда, поскольку «наши немногочисленные специалисты по эпохе Великой французской революции в ближайшие годы будут крайне загружены авторской и редакторской работой по многотомной “Истории Европы”» (док. 3). Аргумент, мягко говоря, недостаточно убедительный. Конкретно историей Французской революции занимались в ИВИ тогда, пожалуй, только В. М. Далин, Г. С. Черткова и Е. В. Киселева. Именно усилиями этой небольшой, но весьма эффективно работавшей команды в том же 1982 г. был завершен грандиозный труд издания сочинений Гракха Бабефа[332]. Что же касается их коллег, то даже те из них, кто ранее имел исследования о Революции, как, например, Г. С. Кучеренко, в тот момент эту тематику уже не разрабатывали. Из названных же трех специалистов по Французской революции автором «Истории Европы» была лишь Е. В. Киселева, написавшая главу для пятого тома, который, в конечном счете, увидел свет в 2000 г. Но даже если бы вообще никто из них не был занят в этом проекте, создать имевшимися в Институте на тот момент немногочисленными научными силами «обобщающий фундаментальный труд» по Французской революции было просто невозможно.

Возникла не слишком приятная ситуация: сначала руководство сектора объясняло Дирекции Института, а та, в свою очередь, докладывала в ЦК, какой важной идеологической твердыней является историография Французской революции, а когда наконец всех и вправду удалось в том убедить, оказалось, что для защиты этой «крепости» нет ни бойцов, ни средств. И вот тогда - то, выражаясь образно, и появилась идея выкатить на крепостные стены «царь - пушку» из музея или, говоря обычным языком, переиздать канонический для советской историографии труд «Французская буржуазная революция 1789 - 1794», который впервые увидел свет еще в 1941 г.

Идея выглядела по меньшей мере странной: уже к середине 60-х гг. «кирпич», как его называли между собой историки Революции за объем и тяжесть, считался в научном плане устаревшим, почему и возникла тогда идея выпустить упоминавшийся выше трехтомный труд. Однако, судя по всему, выбирать руководству сектора было просто не из чего, и Е. Б. Черняк внес в Дирекцию соответствующее предложение, сопроводив его подробной аргументацией: «С выходом в свет переработанного издания “Французская буржуазная революция 1789 - 1794” читатель получит капитальный марксистский труд, отражающий современный мировой уровень истории революции. Вместе с тем в этот труд войдут главы, написанные плеядой крупных советских ученых Е. В. Тарле, В. П. Волгиным, Ф. В. Потемкиным и другими» (док. 3).

Каким образом сочинение, выпущенное в 1941 г., даже если дополнить и переписать его отдельные главы, может «отражать современный мировой уровень истории» в 1980-е гг., тем более в такой интенсивно развивающейся области исторической науки, как изучение Французской революции, понять трудно. Разве что если встать на принятую советской историографией еще в 20-е гг. точку зрения о том, что марксистская наука априори является самой передовой уже в силу самой своей методологии[333].

Что же касается «глав, написанных плеядой крупных советских ученых», то перу Ф. В. Потемкина действительно принадлежал ряд таковых. Вклад же Е. В. Тарле в данное издание ограничивался лишь третьим разделом шестой главы - «Французская революция и Англия». В. П. Волгин вообще не написал туда ни строчки.

Возможно, ощущая шаткость своей аргументации, Е.Б. Черняк для придания большей весомости заявке на переиздание «кирпича» приложил к ней протокол обсуждения данной идеи со специалистами по истории Французской революции (док. 4). Разумеется, этот документ не является стенограммой и не дает представления о самом ходе дискуссии, однако даже в нем отразились сомнения в целесообразности осуществления подобного проекта, высказанные, по крайней мере, А. В. Адо и Г. С. Чертковой, которые хотя его и поддержали, но с существенными оговорками.

Впрочем, как мы сегодня знаем, эта странная идея не получила продолжения и «царь - пушка» так и осталась на своем месте в «музее», где ей, собственно, и надлежало быть. Тем не менее само по себе появление подобного проекта свидетельствует о том глубоком кризисе, в котором находилась советская академическая историография Французской революции в начале 1980 - х: полученный ею социальный заказ «сверху» на обеспечение научной стороны программы юбилейных мероприятий продемонстрировал как отсутствие у нее новых идей, так и дефицит квалифицированных кадров.

Активизация в нашей стране исследований по указанной тематике начнется только с середины 1980-х гг., когда в историографию Французской революции придут новые люди, большинство из которых составят ученики А. В. Адо и Г. С. Кучеренко, воспитывавшиеся, в отличие от коллег старшего поколения, уже не только на марксистском каноне, а на гораздо более широком круге идей, представленных в мировой научной литературе.

Смена исследовательских парадигм в отечественной историографии Французской революции не сопровождалась «дракой на межах» хотя бы уже потому, что «делянка» марксистско-ленинской науки находилась к тому времени в довольно запущенном состоянии. Желающих охранять ограждающие ее «вехи» не находилось, и тем, кто вновь пришел сюда, оставалось только снять эти «вехи» и спокойно перенести на другое место.

Публикация

1. Е. Б. Черняк - 3. В. Удальцовой[334], 18 ноября 1981 г.

Глубокоуважаемая Зинаида Владимировна!

В связи с исполняющимся в 1989 г. двухсотлетием Великой французской революции президент Франции Ф. Миттеран 25 сентября с. г. объявил о необходимости развернуть широкую подготовку к празднованию этого юбилея. Несомненно, что наряду с такими мероприятиями, как организация в Париже в юбилейный год Всемирной выставки, эта подготовка будет включать также издания трудов, посвященных различным проблемам истории революции, что не может не вызвать усиление и без того острой идеологической борьбы в новейшей историографии вокруг интерпретации основных вопросов истории Франции и Европы в революционные годы. Советские историки не должны остаться в стороне от этой борьбы, имеющей серьезное политическое значение. Вместе с тем эффективное участие в ней возможно лишь на основе создания фундаментальных исследований по указанной проблематике. Работа над ними, их опубликование (не только на русском, но и на французском языке) потребуют значительного времени, и ее следует начинать без всякого промедления. Надо принять во внимание немногочисленность кадров высококвалифицированных специалистов по данной тематике, а также ограниченный для нас по ряду причин доступ к материалам французских архивов. Профиль основного коллективного труда, который было бы целесообразно подготовить к 200-летнему юбилею революции, надо определить с полным учетом указанных объективных условий.

Представляется, что таким капитальным исследованием, созданием которого советские ученые могли бы внести серьезный вклад в современную историографию, мог бы стать коллективный труд на тему «Великая французская революция и Европа». Выбор этой темы диктуется несколькими вескими доводами научного и политического характера:

1. Научной значимостью темы, раскрытие которой позволит утвердить марксистское понимание истории великой революции. Для этого надо понять тему не как изложение откликов на революцию, а как раскрытие впервые в историографии международных причин, международных условий и международных последствий революции в сфере экономики, политики, идеологии, и особо - межгосударственных отношений.

2. При подготовке указанного труда можно будет широко использовать специалистов не только по истории Франции, но и других регионов Европы и Америки (как советских ученых, так и их коллег - историков из социалистических стран).

3. Круг проблем, которые предполагается рассматривать в этом труде, связан с ориентацией на архивы и книгохранилища Советского Союза и других социалистических стран.

4. Тема намечаемого труда позволяет включить в него освещение нескольких основных проблем истории Франции XVIII и начала XIX века, по которым имеются новые монографические исследования советских ученых и по которым они в состоянии сказать новое слово в науке (история Просвещения, крестьянских движений и др.).

5. Созданием проектируемого труда советские ученые смогут дать достаточно обоснованный ответ на вопросы, выдвигаемые в центр идеологической борьбы в новейшей историографии (проблема буржуазного характера революций нового времени, последствий революции для страны, где она происходила, и для истории европейского континента в целом и др.).

Результаты работы над темой должны быть в суммарной форме изложены в соответствующем томе «Истории Европы», что по сути дела определит научный уровень этого тома.

6. В случае одобрения Дирекцией идеи создания коллективного труда по истории революции, видимо, следует образовать редколлегию или рабочую группу (с включением в нее специалистов из МГУ) для подготовки плана - проспекта. Надо уже сейчас приступить к работе библиографического характера для выявления всего круга доступных источников, включив ее в план научной работы Института всеобщей истории на 1982 г.

7. Наряду с подготовкой вышеназванного коллективного труда целесообразно было бы обдумать вопрос об издании серии индивидуальных монографий по истории Великой французской революции, включив в нее в переработанном и дополненном виде и отдельные ранее публиковавшиеся труды крупных советских ученых.

8. Желательно совместно с Главным архивным управлением подготовить капитальное научное издание документов по истории революционной эпохи («Изменение системы международных отношений в эпоху Великой французской революции» и др.).

9. Было бы важно в плане научных командировок Института всеобщей истории учитывать необходимость работы сотрудников сектора новой истории стран Западной Европы, которые будут участвовать в проектируемом коллективном труде, в архивах и библиотеках ГДР, Венгрии, Чехословакии и других социалистических стран. Без таких командировок возможность подготовки этого труда на уровне, соответствующем исследованию проблем Великой французской революции в современной историографии, становится весьма проблематичной.

10. Поскольку подготовка к юбилею Великой французской революции примет широкие масштабы, было бы желательно поставить вопрос перед Отделением истории, Президиумом АН СССР и другими компетентными органами о создании авторитетной комиссии в составе представителей заинтересованных учреждений (научно-исследовательских институтов, высших учебных заведений, издательств) для руководства и координирования всех видов работы, связанной с этой подготовкой.

Зав. сектором новой истории стран Западной Европы,

доктор исторических наук Е. Б. ЧЕРНЯК

18 ноября 1981 г.

2. З. В. Удальцова - В. В. Загладту[335] [конец 1981 г.]

Глубокоуважаемый Вадим Валентинович!

Мне хотелось бы высказать Вам в предварительном порядке несколько мыслей в связи с исполняющейся в 1989 г. двухсотлетней годовщиной Великой французской буржуазной революции, которая явно станет событием большого общественно - политического значения. Празднование этой годовщины несомненно послужит стимулом для резкого усиления и без того острой идеологической борьбы вокруг истолкования основных вопросов истории Франции и Европы в годы революции, которое новейшая буржуазная историография настойчиво стремится превратить в спор об основах материалистического понимания истории, о роли социальных революций в развитии общества. Долг советской науки принять самое активное участие в этом идеологическом противоборстве, которое возможно прежде всего созданием фундаментальных трудов, по своему уровню (в том числе Источниковой базе) отвечающих высоким современным исследовательским стандартам. Работа над ними и их опубликование не только на русском, но и - по крайней мере, некоторых из них – также на французском языке, потребует значительного времени, и поэтому следует приступить к этой работе без всякого отлагательства. Полезно было бы уже сейчас наметить также пути нашего сотрудничества с французскими учеными в рамках планируемых официальными инстанциями во Франции приготовлений к торжествам 1989 г., в том числе участия во Всемирной выставке в Париже.

Учитывая важность и масштабы предстоящей подготовки к юбилею, было бы целесообразно создать для координации и руководства всей работой в этой области авторитетную комиссию в составе представителей заинтересованных научно-исследовательских учреждений и ведомств.

План научных изданий к юбилею должен, на наш взгляд, включать:

I. Фундаментальный коллективный труд, подготовку которого следует возложить на Институт всеобщей истории АН СССР. Профиль этого труда надо определить, трезво взвешивая имеющиеся реальные возможности, связанные с немногочисленностью наших кадров высококвалифицированных специалистов по данной тематике и ограниченным по ряду объективных причин доступом к материалу французских архивов.

Представляется, что в наших условиях исследованием, созданием которого советские ученые могли бы внести серьезный вклад в современную историографию, мог бы быть труд на тему «Великая французская революция и Европа». Выбор указанной темы диктуется несколькими вескими доводами научного и политического характера: а) Научной значимостью темы, раскрытие которой позволит утвердить марксистское понимание истории великой революции. Для этого надо понять эту тему не как изложение откликов на революционные события во Франции, а как раскрытие впервые в историографии международных причин, международных условий и международных результатов революции в сфере экономики, идеологии, политики (особенно международных отношений). Проектируемым трудом советские ученые смогут дать обоснованный ответ на вопросы, выдвигаемые в центр идеологической борьбы в новейшей историографии (проблема буржуазного характера революций нового времени, так называемой «цены революции» и ее последствий для страны, где она проходила, и для истории европейского континента в целом и др.); б) При подготовке упомянутого труда можно будет широко использовать специалистов не только по истории Франции, но и других регионов Европы и Америки (как советских ученых, так и их коллег - историков из социалистических стран); в) Круг вопросов, которые предполагается рассматривать в проектируемом труде, связан с ориентацией на архивы и книгохранилища Советского Союза и других социалистических стран; г) Тема намечаемого труда позволяет включить в него освещение нескольких основных проблем истории Франции XVIII и начала XIX века, по которым имеются новые монографические исследования советских ученых и по которым они в состоянии сказать новое слово в науке (история Просвещения, крестьянских движений и др.); д) Результаты работы над темой будут в суммарной форме изложены в «Истории Европы», что не может не повысить научное значение этого многотомного издания.

Учитывая вышеизложенное, желательно было бы образовать редколлегию или рабочую группу для подготовки плана - проспекта этого труда. Надо уже с начала 1982 г. развернуть работу библиографического характера для выявления круга доступных источников в книгохранилищах СССР и ряда социалистических стран (ГДР, ЧССР, ВНР).

II. Серию индивидуальных монографий по истории Великой французской революции. В эту серию должны войти в переработанном виде и особо значительные опубликованные за последние десятилетия труды видных советских ученых. При этом было бы важно оговорить возможность того, что объем отдельных исследований будет превышать 20 авторских листов (т. е. принятый в настоящее время максимальный размер для исторических монографий).

III. Документальные публикации: «Изменение системы международных отношений в эпоху Великой французской революции» и др. (на основе фондов Архива внешней политики России и других архивов).

С уважением,

Член-корреспондент АН СССР 3. В. Удальцова

3. Докладная Е. Б. Черняка в дирекцию ИВИ АН СССР, 1982 г.

В связи с предстоящим празднованием 200-летия Великой французской революции Дирекцией института было принято в принципе решение подготовить к юбилею ряд научных изданий, включая коллективный труд по истории революции. Сектором новой истории стран Западной Европы был определен в общих чертах профиль такого труда. Однако к настоящему времени выявилось, что наши немногочисленные специалисты по эпохе Великой французской революции в ближайшие годы будут крайне загружены авторской и редакторской работой по многотомной «Истории Европы». Учитывая это, можно было бы планировать лишь подготовку сборника статей, в котором рассматривались бы в исследовательском плане некоторые из проблем истории революции. Между тем, совершенно очевидно, что ощущается потребность прежде всего в обобщающем фундаментальном труде. Указанные соображения привели сектор к выводу о целесообразности публикации нового расширенного и переработанного издания капитального труда «Французская буржуазная революция 1789 - 1794», вышедшего под редакцией академиков В. П. Волгина и Е. В. Тарле в 1941 г. и давно уже ставшего библиографической редкостью. Многие разделы упомянутого труда вполне сохранили свое научное значение, и в отношении их будет достаточно ограничиться небольшими добавлениями и уточнениями. Другие главы требуют сравнительно большей доработки. Отдельные разделы необходимо написать заново - они либо вообще отсутствуют, либо сильно устарели. Это относится к проблематике, которая должна была по прежнему плану сектора составить содержание сборника статей (движения крестьянства и городского плебейства, развитие общественной мысли в эпоху революции, история Франции от 9 термидора до 18 брюмера, Великая французская революция и Европа, новейшая зарубежная историография революции и др.). Обновление и расширение тематики тома приведет к увеличению его объема примерно на 30 - 40 а. л., и он достигнет 120 а. л.

С выходом в свет переработанного издания «Французская буржуазная революция 1789 - 1794» читатель получит капитальный марксистский труд, отражающий современный мировой уровень истории революции. Вместе с тем в этот труд войдут главы, написанные плеядой крупных советских ученых Е. В. Тарле, В. П. Волгиным, Ф. В. Потемкиным и другими.

Проведенное в секторе совещание специалистов по истории Великой французской революции, на котором присутствовал и представитель кафедры новой и новейшей истории МГУ профессор А. В. Адо, пришло к единодушному заключению о желательности и осуществимости подготовки такого труда, хотя она и потребует очень большого напряжения сил и помощи сектору со стороны Дирекции института.

В случае одобрения дирекцией предложения о новом издании коллективного труда по истории Великой французской революции представляется полезным первоначально образовать при секторе новой истории стран Западной Европы рабочую группу (рабочую редколлегию), в состав которой можно было бы ввести В. М. Далина, А. В. Адо, Е. Б. Черняка, Г. С. Кучеренко, Г. С. Черткову, Е. В. Киселеву.

Зав. сектором новой истории стран Западной Европы,

доктор исторических наук Е. Б. Черняк

«...» 1982 г.

4. Протокол заседания рабочей группы по изданию юбилейного труда по истории Великой французской революции от 22 сентября 1982 г.

ПРИСУТСТВОВАЛИ: Е. Б. Черняк, А. В. Адо, Г. С. Кучеренко, Г. С. Черткова, Е. В. Киселева, А. С. Намазова[336].

Е. Б. ЧЕРНЯК: К юбилею Французской революции может быть подготовлен новый труд, основой которого послужит изданный в 1941 г. том под редакцией В. П. Волгина и Е. В. Тарле. В таком случае предстоит, с одной стороны, несколько модернизировать существующий текст старого тома, с другой стороны, написать новые главы по тем проблемам, по которым советские историки в состоянии сейчас сказать новое слово. Это история массовых движений, и прежде всего крестьянства, история общественной мысли, система международных отношений во время революции. Необходимо будет дописать историю революции от термидора до брюмера 1799 г. Новое издание, следовательно, должно будет состоять из двух томов. В старом томе совершенно не было аппарата. Нам необходимо решить вопрос о том, будет ли аппарат в новом томе.

А. В. АДО: Идея принятия за основу юбилейного издания старого тома о Французской революции заманчива. Существующая книга написана хорошо, добротно, она концепционно выдержанна. Но в чем-то этот том архаичен, встречаются устаревшие характеристики. Необходимо будет некоторое вмешательство в текст, изменение акцентов. У старого тома совершенно «нет опоры» - не освещены предпосылки революции. В этой книге соблюдается событийно - описательная структура. Многие вопросы - культура, быт, нравы эпохи революции и сейчас звучат современно. Но вопрос о конституциональном творчестве революции освещен недостаточно. Она заложила основы буржуазного государства, торгово-промышленного законодательства и т. д. Необходим учет новых подходов к истории Французской революции, разработанных современной историографией.

Надо будет обновить библиографию, которая очень хорошо составлена в старом издании. Конечно, юбилейное издание должно выходить в двух томах, поскольку очень многие проблемы надо будет освещать заново - это потребует места.

Для начала необходимо написать подробный проспект издания.

Г. С. КУЧЕРЕНКО: поддержал идею создания нового труда на основе имеющегося тома. Для работы над новой книгой необходимо создать рабочую группу.

А. С. НАМАЗОВА: Также считает, что основой юбилейного труда о Французской революции может быть издание под редакцией В. П. Волгина и Е. В. Тарле.

Г. С. ЧЕРТКОВА: Такое издание на основе имеющейся книги возможно. Но оно потребует довольно большой дополнительной работы, как по модернизации старого текста, так и по написанию новых глав. Эту работу могло бы облегчить привлечение специалистов, работающих за пределами Института, на договорных началах. Объем планируемого издания должен быть значительно больше имеющегося старого. Рассказала о попытках поиска аппарата старого тома.

Е. В. КИСЕЛЕВА: Поддержала мысль о переработке издания 1941 г. Остановилась на вопросе освещения вопроса о якобинской диктатуре: здесь необходима некоторая перестановка акцентов.

5. Ю. И. Рубинский - С. В. Червоненко, 1 ноября 1983 г.[337]

Париж, 1 ноября 1983 года Дорогой Степан Васильевич,

<...>

Теперь несколько слов насчет 200-летней годовщины Великой Французской буржуазной революции. Поначалу Миттеран задумал провести этот юбилей с большой помпой, приурочил к нему Всемирную выставку в Париже в 1989 г., подобно тому, как это было 100 лет назад в 1889 году, когда праздновалось столетие революции (от той выставки осталась, в частности, Эйфелева башня). Однако, как вы наверное знаете, весь этот амбициозный план вылетел в трубу. Расходы на материальное обеспечение всемирной выставки, где ожидалось 50 - 60 млн посетителей, оказались такими колоссальными, что как правительство, так и мэрия Парижа испугались и решили отказаться от этой затеи, попытавшись, как обычно здесь бывает, свалить ответственность друг на друга. Франция официально сняла кандидатуру Парижа в оргкомитете всемирных выставок, причем моральные издержки, судя по всему, больше всего понес Ширак. Но это уже детали.

Тем не менее, отказавшись от Всемирной выставки, Миттеран все же продолжает подготовку к празднованию 200-летнего юбилея Великой Французской революции. Хотя в 1989 году наверняка он сам уже не будет у власти (может быть, именно поэтому), президент явно хочет авансом превратить данное мероприятие в крупную пропагандистско-политическую акцию, работающую на соцпартию. С этой целью Совмин принял решение продолжать строительство в Париже ряда престижных объектов, первоначально входивших в программу подготовки Всемирной выставки и намеченных к торжественному открытию в 1989 году (в том числе, например, современного оперного театра на площади Бастилии).

Тем временем идеологическая схватка вокруг оценки Великой Французской революции уже развернулась полным ходом. Как это всегда бывало, речь идет не просто об историческом или научном споре: данная полемика целиком вписывается в противоборство между левыми и правыми лагерями во Франции и в более широкий контекст резко обострившейся конфронтации идей в мировом масштабе.

В лагере правой оппозиции четко просматриваются два течения. Одно, оголтело реакционное, прямо заявляет, что Великая Французская революция была не нужна и, более того, вредна, ибо она - де вызвала серию войн, обескровивших Францию и затормозивших ее экономическое развитие по сравнению с Англией на целое столетие. При этом недвусмысленно перебрасывается мост в наше время - якобинская диктатура изображается в виде царства террора, послужившего образцом для «большевистского ГУЛАГа». Примером может служить прилагаемая статья академика Тьерри Мольнье, старого роялиста, бывшего деятеля монархической лиги «Аксьон франсэз» (служившей во время II мировой войны Петэну) в «Фигаро» от 3 июля с. г.

Другое, несколько более гибкое течение представлено близким к Шираку «Клубом 89», председателем которого является депутат М. Орийяк, а генсеком - одним из ближайших советников председателя ОПР А. Жюппе. В своих публикациях клуб проводит мысль о том, что стержневой идеей Великой Французской революции был лозунг «свободы», пришедшей, дескать, в непримиримое противоречие с лозунгом «равенства», особенно с того момента, когда он - де начал навязываться силой с помощью централизованной бюрократической машины государства. Поэтому, утверждают шираковцы (целиком позаимствовавшие свою нынешнюю «антиэтатистскую» демагогию у Рейгана), подлинными наследниками Великой Французской революции являются - де не левые, а правые, борющиеся за свертывание вмешательства государства в жизнь французского общества.

Что же касается левых, то и они далеко не единодушны. «Умеренное» крыло университетской интеллигенции, вроде Ф. Фюре или М. Озуф (чьи статьи я посылаю Вам), пытаются развенчать наиболее радикальные аспекты революционного наследия, растащить его на отдельные периоды, события, идеи, противопоставить их друг другу - опять же с явным прицелом на дискредитацию марксизма-ленинизма и реального социализма. В том же духе выдержаны исторические пьесы и фильмы, вроде «Дантона», «Дантона и Робеспьера» и т. п. Другое, формально более «левое» крыло соцпартии, прежде всего председатель Национального собрания Л. Мермаз (по профессии - учитель истории), на словах защищает наследие Великой Французской революции как единого целого, из которого нельзя выбросить ничего. Но и оно, естественно, рассматривает его как нечто противоположное Октябрю.

Наконец, коммунисты со своей стороны тоже по - своему готовятся к юбилею, уже сейчас мобилизовав близких к ФКП историков для подготовки соответствующих работ. В прямой связи с их нынешней тактикой - союза левых сил - они направляют острие своей критики против крайне правых: так, например, отмена Всемирной выставки была расценена ими как отражение страха и ненависти реакции (олицетворяемой Шираком) к памяти революции.

Вот, вкратце, все, что я смог за несколько дней найти в связи с Вашим поручением, которое, как всегда, мне просто приятно выполнять. Книгу об истории СССР с участием Солженицына я пока не нашел, но обязательно постараюсь отыскать.

Горячий привет Людмиле Сергеевне[338], с наилучшими пожеланиями,

Ю. РУБИНСКИЙ

P.S.

Степан Васильевич,

Только сейчас я сообразил, что Вы, возможно, ожидаете от меня не только характеристики положения дел с празднованием юбилея Великой Французской буржуазной революции во Франции, но также конкретных соображений насчет нашей линии поведения.

Дело в том, что я не особенно ясно представляю себе, кто именно и как занимается этой тематикой в Институте всеобщей истории АН СССР после смерти А. 3. Манфреда. Во всяком случае совершенно очевидно, что такие люди есть (хотя бы старик Далин). Мне кажется, что имело бы смысл уже сейчас обсудить эту важную проблему - не только научную, но и идейно - политическую - на специальных заседаниях дирекции и Ученого Совета Института всеобщей истории, Отделения истории АН СССР, а затем выйти с развернутыми предложениями в Инстанцию, где могло бы состояться соответствующее решение. В такое решение можно было бы включить не только сугубо отечественные мероприятия (монографии, особенно коллективные, научные сессии, конференции, заседания и т. п.), но и международные, особенно советско-французские. В случае соответствующего положительного мнения можно было бы поручить посольству заняться установлением необходимых контактов. Во всяком случае, я уверен, что 3. В. Удальцова и С. Л. Тихвинский[339] активно поддержат такие начинания.

Глава 6

«Круглый стол» 1988 года

Вал коммеморативных мероприятий в честь 200-летия Французской революции, пик которых пришелся на 1989 г., прокатился по планете словно цунами: сотни конференций и «круглых столов», индивидуальных и коллективных монографий, публикаций источников, научно-популярных изданий и книг для детей, не говоря уже о тысячах статей. Всего этого было так много, что и сегодня, четверть века спустя, международное академическое сообщество, с одной стороны, все еще осмысливает научные итоги того юбилея, с другой - до сих пор испытывает некоторую усталость от столь концентрированного обсуждения данной тематики[340] и, я бы даже сказал, определенную пресыщенность ею.

В Советском Союзе, где тогда уже полным ходом шла Перестройка, юбилей Французской революции дал хороший повод профессиональным историкам приступить к пересмотру основ ее канонической советской интерпретации. Не пытаясь описывать здесь этот процесс во всех деталях, что, на мой взгляд, успешно сделал А. В. Гордон в своем фундаментальном труде о советской историографии Французской революции[341], остановлюсь подробнее лишь на одном, но, как оказалось позднее, «наиболее содержательном мероприятии всего цикла юбилейных собраний в СССР»[342] - «круглом столе» об актуальных проблемах изучения истории Революции, который состоялся в Институте всеобщей истории АН СССР 19 - 20 сентября 1988 г. и к организации которого я имел непосредственное отношение.

Впрочем, сначала несколько слов о предыстории.

Как уже отмечалось в предыдущей главе, руководство Института всеобщей истории, а также Академии наук в целом весьма серьезно отнеслось к празднованию 200-летия Революции, которое обещало стать одним из важнейших научных событий десятилетия, отличавшимся к тому же высокой идеологической и политической значимостью. Для подготовки к юбилею в ИВИ было создано в январе 1984 г. особое структурное подразделение - Группа по истории Французской революции конца XVIII в., куда вошли все имевшиеся на тот момент в Институте остепененные специалисты по данной теме: В. М. Далин, Е. В. Киселева и Г. С. Черткова. Возглавил этот коллектив Геннадий Семенович Кучеренко[343].

Парадокс ситуации состоял в том, что сам Г. С. Кучеренко тему Французской революции, мягко говоря, недолюбливал. Затрагивая соответствующую проблематику и в своей кандидатской диссертации, посвященной отражению идей Ж. Мелье в сочинениях французских мыслителей XVIII в., включая революционеров[344], и в докторской, посвященной воззрениям сенсимонистов[345], испытавших, как и все их современники, сильное влияние революционных событий, Геннадий Семенович, однако, никогда не занимался сюжетами собственно Революции. Будучи прекрасно знаком с ее историографией и великолепно разбираясь в таковой, он считал революционную тематику чрезмерно идеологизированной и старался избегать ее, как некой «крайности»[346].

Тем не менее к подготовке юбилейной программы Г. С. Кучеренко подошел не просто весьма ответственно, но и творчески, запланировав вместе с другими членами Группы проведение ряда тематических научных форумов и выпуск нескольких коллективных изданий. Важно также, что к тому времени он уже вел активную подготовку новых научных кадров по революционной истории[347]: еще в первой половине 1980-х гг. приступила к работе над кандидатскими исследованиями целая группа его учеников, защитивших свои диссертации как раз накануне или во время 200-летия и принявших деятельное участие в научной программе юбилея: С. Я. Карп, И. Н. Кузнецов, Н. Ю. Плавинская, Д. А. Ростиславлев, А. В. Чудинов[348].

Другой «кузницей кадров» историографии Французской революции в те годы стал Московский государственный университет, где «школа» А. В. Адо вступила в период расцвета. В отличие от Г. С. Кучеренко, своего университетского товарища и однокашника по «школе» Б. Ф. Поршнева, Анатолий Васильевич Адо революционной проблематики не только не избегал, но, напротив, всегда считал себя историком Французской революции par excellence. Международное сообщество ее исследователей и ныне признает его наиболее авторитетным отечественным специалистом по данной тематике конца XX в. В 1980-е гг. Адо был бесспорным лидером нашей профессиональной корпорации, приняв на себя это бремя после смерти Манфреда. Ученики Адо не только подготовили и защитили в преддверии и во время 200-летия Революции ряд диссертаций по данной тематике[349], но и активно участвовали в подготовке серии книг о Французской революции[350], выходившей тогда в МГУ и ставшей наиболее значительным в нашей стране издательским проектом периода юбилея.

Благодаря этой серии научный вклад МГУ в юбилейную программу оказался, пожалуй, даже более весом, чем у Академии наук, хотя последняя всегда имела гораздо больше, чем Университет, материальных, полиграфических и кадровых возможностей для реализации масштабных исследовательских проектов. Однако та большая юбилейная программа, которую наметили и начали выполнять в Академии, до конца, как мы увидим далее, так и не была реализована.

В январе 1987 г. МИД командировал Г. С. Кучеренко на дипломатическую работу в ЮНЕСКО[351]. Встал вопрос о назначении нового руководителя Группы по истории Французской революции. В ИВИ на стажировке в тот момент находился В. Г. Сироткин, известный специалист по Наполеоновской эпохе, имевший, однако, в научном сообществе довольно неоднозначную репутацию. Он немедленно предпринял демарши на разных уровнях руководства, стремясь получить место руководителя Группы, что позволило бы ему закрепиться в ИВИ на постоянной основе. Чтобы этого не допустить, дирекция Института просто ликвидировала указанное структурное подразделение. В результате созданная для подготовки к 200-летию Французской революции Группа прекратила свое существование еще за два года до юбилея.

Общее руководство реализацией юбилейной программы в ИВИ передали заведующему сектором Новой истории Ефиму Борисовичу Черняку. Это был авторитетный и глубоко эрудированный специалист по британской истории, выпустивший на рубеже 1950 - 1960-х гг. два по - настоящему фундаментальных исследования о ней, не считая других многочисленных публикаций. В дальнейшем он опубликовал также ряд увлекательных научно-популярных книг о шпионах и заговорах, где наряду с прочими сюжетами коснулся и кое - каких аспектов Французской революции. Однако последняя никогда не была для него приоритетной темой.

Непосредственная же координация научных мероприятий, приуроченных к юбилею, была поручена молодому тогда историку Сергею Яковлевичу Карпу, который ранее в Группе по истории Французской революции занимал пост ученого секретаря и реально держал в руках все нити уже начатых проектов. Он - то и предложил мне (естественно, с санкции Е. Б. Черняка) заняться организацией «круглого стола», где все действующие на тот момент советские историки Французской революции смогли бы обсудить актуальные проблемы ее изучения.

После трех месяцев подготовки «круглый стол» состоялся в сентябре 1988 г. Собрать удалось действительно всех, кто занимался тогда исследованиями по Революции, за одним - единственным исключением: как уже отмечалось выше, В. Г. Ревуненков принял приглашение, но не приехал, сославшись на здоровье. Впрочем, его ученик С. Н. Коротков и в одиночку сумел достойно представить Ленинградский университет.

Правда, не все из пришедших захотели высказаться. Так, Петр Петрович Черкасов, опубликовавший незадолго до того первую в нашей стране биографию маркиза Лафайета[352], на приглашение участвовать скромно ответил, что не считает себя «достаточно компетентным» выступать по общим вопросам революционной историографии, но с удовольствием придет послушать других. И действительно, на протяжении всех заседаний он сидел среди слушателей, но слова так и не взял. Не стал выступать, считая, что уже «давно отошел от темы», и В. В. Чистяков, автор кандидатской диссертации о К. Демулене, защищенной в далеком 1951 г. Да и приехавший ненадолго из Парижа Г. С. Кучеренко ограничился лишь краткой репликой в прениях.

Напротив, в число выступавших записался ряд уважаемых исследователей, широко известных своими трудами в других областях и собственно Французской революцией ранее не занимавшихся, но решивших по случаю юбилея поделиться с коллегами мнением об актуальных проблемах ее изучения: весьма авторитетный, как уже было сказано, англовед Е. Б. Черняк, видные американисты Н. Н. Болховитинов и В. В. Согрин, крупный специалист по Новейшей истории Франции В. П. Смирнов, известный политолог А. М. Салмин.

Однако в целом получился все же сугубо профессиональный и потому чрезвычайно интересный обмен мнениями между практикующими специалистами по истории Французской революции разных поколений, тон которому задали основной доклад А. В. Адо и его последующие реплики в ходе дискуссии. Характерно, что практически все выступления, как представителей старшей формации - учеников А. 3. Манфреда[353] и В. М. Далина[354], так и более молодых исследователей - учеников А. В. Адо[355] и Г. С. Кучеренко[356], содержали открытую или косвенную критику канонического для советской историографии объяснения Французской революции[357].

Интересно, что из всех участников «круглого стола» в защиту советского канона выступил только один - ульяновский историк Сергей Львович Сытин (1925 - 2001). Авторитетный специалист по истории движения «бешеных», он опубликовал свои основные работы о Революции еще в период Оттепели, но в 1960-е гг. стал все больше отдавать предпочтение исследованиям по истории Симбирского края. В 1970 г. он еще принял участие в знаменитом симпозиуме о якобинской диктатуре, но уже четыре года спустя опубликовал во «Французском ежегоднике» последнюю из своих статей о Революции, после чего окончательно ушел в краеведение. К концу 1980-х гг. он уже воспринимался новым поколением историков Французской революции как один из легендарных «героев былых времен». Когда А. В. Гордон предложил мне позвать С. Л. Сытина на «круглый стол», я удивился: «Разве он еще жив?!». И хотя Сергей Львович с готовностью откликнулся на приглашение, на этом мероприятии он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Перед заседанием, когда в кулуарах повсюду звучали оживленные разговоры, громкие восклицания, которыми участники радостно приветствовали друзей и коллег из других городов, он одиноко бродил по коридору, вглядываясь сквозь толстые стекла очков в собравшихся, и, увы, почти не видел знакомых лиц: многих из тех, с кем он когда-то делил хлеб и трибуну на конференциях двадцати - и тридцатилетней давности, уже не было в живых.

Все это явно вызывало у него дискомфорт и раздражение, которые только усилились с началом «круглого стола». Всем свои видом Сергей Львович демонстрировал, что ему претит звучавшая со всех сторон критика советской историографии, и даже нагрубил одной из участниц, громогласно заявив после ее выступления: «Своим студентам я всегда говорю: “Прежде чем выйти на трибуну, хорошенько подумайте, стоит ли это делать”». И хотя в прямую полемику С. Л. Сытин ни с кем ввязываться не стал, в своем собственном выступлении он с вызовом заявил, что, поскольку доступа к зарубежным архивам советские историки в обозримом будущем не получат, единственным средством для них глубже понять Французскую революцию остается скрупулезное изучение работ В. И. Ленина. В 1988 г. подобный призыв выглядел удивительным анахронизмом.

Провести любой, пусть даже самый представительный, научный форум - это всего лишь полдела. Чтобы тот стал вехой историографии и получил необходимый резонанс, важно сделать произошедшее достоянием широкой общественности. Поэтому еще накануне «круглого стола» я договорился с Евгением Ивановичем Тряпицыным, заместителем главного редактора «Новой и новейшей истории», о том, что по окончании мероприятия подготовлю для его журнала соответствующий аналитический обзор. Сказано - сделано. Сдав материал в редакцию, я не без трепета стал ожидать результата. Не без трепета, потому что дал статье заголовок, звучавший для людей посвященных достаточно провокационно, - «Размышляя о Французской революции». Поскольку лейтмотивом «круглого стола» оказался фактический пересмотр («ревизия») советского канона объяснения Французской революции, я использовал в качестве названия заголовок упоминавшейся выше книги Ф. Фюре, лидера французских «ревизионистов». Расчет был на то, что руководство журнала не настолько в курсе новейших веяний во французской исторической науке, чтобы «зацепиться» за идеологически сомнительное название, а сведущие читатели намек поймут. Но не тут - то было.

В один из присутственных дней академик Григорий Николаевич Севастьянов, главный редактор «Новой и новейшей истории», подойдя ко мне в коридоре Института, строго спросил:

― Молодой человек, что вы себе позволяете?

― ???

― Вы ведь кандидат наук?

― Да.

― Почему же вы так вызывающе назвали свою статью - «Размышляя...»? Позволить себе размышлять могут только доктора наук и выше...

В результате статья вышла под заголовком, который ей дала сама редакция[358]. Впрочем, я не возражал, так как был очень рад тому, что удалось сохранить практически неизменным основное содержание текста. Зато теперь не могу отказать себе в удовольствии опубликовать его под первоначальным названием.

Разумеется, статья несет на себе отпечаток времени. Новые представления о революционной истории выражались тогда еще в старых понятиях марксистского дискурса: «буржуазная революция», «социально - экономические формации», «базис», «надстройка», «классы» и т. д. Сегодня эти термины, исчерпав свой эпистемологический потенциал, уже практически не употребляются исследователями Революции, поскольку чрезмерно упрощают те реалии прошлого, которые пытаются познать историки. Тем не менее оставляю их нетронутыми по тем же соображениям, которые однажды уже высказал перед повторной публикацией своего выступления на этом «круглом столе»: «Пусть читатель почувствует вкус той эпохи перемен, когда отечественные историки Французской революции находились на распутье: с одной стороны, они еще и не помышляли о том, что когда-либо смогут выйти за пределы марксистской парадигмы, в лоне которой произошло их профессиональное становление, с другой - они уже остро ощущали невозможность дальнейшего развития науки в жестких идеологических рамках и всеми силами стремились эти рамки раздвинуть»[359].

Размышляя о Французской революции

Изучение Французской революции XVIII в. имеет в СССР глубокие традиции. На рубеже ХІХ - ХХ вв. труды Н. И. Кареева, И. В. Лучицкого, М. М. Ковалевского стали важным вкладом в мировую историографию. Позднее работы выдающихся советских ученых - Е. В. Тарле, Н. М. Лукина, Я. В. Старосельского, Г. С. Фридлянда, Я. М. Захера, В. М. Далина, А. 3. Манфреда и других - также получили широкое признание не только у нас, но и за рубежом. С тех пор мировая историческая наука продвинулась далеко вперед. С конца 1950-х годов историография Французской революции переживает во многих странах бурное развитие. В научный оборот введено много фактического материала, созданы новые концепции, что позволило поставить под сомнение некоторые, казавшиеся ранее незыблемыми, положения традиционной интерпретации революционных событий конца XVIII в. В советской же исторической литературе обобщающего характера, а также во многих учебных и популярных изданиях до сих пор преобладают представления о Французской революции, сложившиеся десятки лет назад. С каждым годом необходимость пересмотра устаревших оценок, отказа от догматических схем и стереотипов становится все более острой. Для того чтобы обменяться мнениями о путях дальнейшего развития советской историографии Французской революции, 19 - 20 сентября 1988 г. Институтом всеобщей истории АН СССР (ИВИ) был проведен «круглый стол», в котором приняло участие около 30 специалистов, занимающихся данной проблематикой, из Москвы, Ленинграда, Еревана, Новосибирска, Ульяновска, Волгограда.

Обсуждавшиеся проблемы можно условно разделить на две группы. Первая - вопросы, касающиеся ключевых аспектов якобинской диктатуры. Этот период революции традиционно привлекает советских историков. Уже в 20-е годы тематика исследований Французской революции отличалась своего рода якобиноцентризмом, сохранившимся и в последующие десятилетия. Якобинская диктатура определялась советскими авторами как революционно - демократическая[360], а якобинская «партия» либо как мелкобуржуазная[361], либо как «блок демократической (средней и низшей) буржуазии, крестьянства и городского плебейства»[362].

Пожалуй, впервые в нашей стране эти дефиниции были поставлены под сомнение в 1960-е годы ленинградским историком В. Г. Ревуненковым, оценившим якобинцев как «блок патриотической части крупной и средней буржуазии <...> и верхних, зажиточных слоев мелкой буржуазии»[363]. Работы В. Г. Ревуненкова вызвали в 1960 - 1970-е годы острую дискуссию[364], отзвуки которой слышны были и в выступлениях некоторых участников «круглого стола».

Точку зрения В. Г. Ревуненкова (к сожалению, сам Владимир Георгиевич не смог приехать в Москву для участия в «круглом столе») поддержал и развил член - корр. Н. Н. Болховитинов (ИВИ). По его мнению, «подлинным авангардом революции»[365] было плебейское, или санкюлотское, движение, выдвинувшее «наиболее передовую программу, которая была проникнута уравнительным эгалитарным духом». Якобинское правительство Н. Н. Болховитинов оценил как «диктатуру буржуазного типа». Основную часть своего выступления он посвятил критике «прочно утвердившейся» в советской историографии концепции, «однозначно прославлявшей революционный террор, якобинскую диктатуру и ее лидеров (Ж. П. Марата, М. Робеспьера, Л. А. Сен-Жюста) как рыцарей без страха и упрека». Именно вождям монтаньяров, и прежде всего М. Робеспьеру, предстояло, по словам Н. Н. Болховитинова, оказаться творцами «террористического режима, который унесет сотни и тысячи невинных человеческих жизней». Приводились также известные факты, свидетельствующие о направленности якобинского террора не только против контрреволюционеров, но и против «радикальных плебейских элементов». Отмечалось, что в годы революции жертвами террора стали отдельные деятели Просвещения, дожившие до того времени, другие же философы вынуждены были покинуть Францию. «Великие просветители мечтали о веке Разума, Справедливости и Закона. Вместо этого революция принесла беззаконие и террор».

Близкую к этой оценку якобинской диктатуры высказал д. и. н. В. П. Смирнов (МГУ), подчеркнувший, что «якобинцы создали, по-видимому, впервые в истории, систему государственно - организованного массового террора». Но в отличие от предыдущего оратора он не проводил прямой неопосредованной связи между революционным правительством и каким-либо из классов французского общества, указав, что в период террора «созданная якобинцами государственная машина оторвалась от масс и обюрократилась».

На чем основана критика якобинской диктатуры, прозвучавшая в этих выступлениях? За полтора десятилетия, минувшие со времени упомянутой нами дискуссии, в Советском Союзе не выходило крупных работ, которые содержали бы принципиально новые факты, проливающие дополнительный свет на данный период революции. Да и в зарубежной историографии эта тема сейчас отнюдь не принадлежит к числу наиболее активно изучаемых. Истоки подобной критики - в меняющемся сегодня отношении к отечественной истории. Открывающиеся едва ли не ежедневно все новые и новые факты чудовищных преступлений сталинского режима вызывают вполне естественное желание осудить и якобинский террор, субъективно воспринимаемый, по справедливому замечанию д. и. н. А. В. Адо (МГУ), «как Старший брат сталинского террора». Разумеется, такая критика необходима, ибо содействует разрушению стереотипов, длительное время господствовавших в нашем историческом сознании. И все же, подчеркнул А. В. Адо, она носит скорее этический и эмоциональный характер, не являясь строго научным анализом.

Проблема некоторого сходства динамики революционного процесса во Франции XVIII в. и России XX в. реальна, но она должна решаться на высоком научном уровне. Пока же в публицистике, как показал к. и. н. С. Л. Сытин (Ульяновский государственный педагогический институт) на примере одной из недавних статей[366], нередко допускаются поверхностные, не подкрепленные достаточным знанием фактов аналогии.

Едва ли можно дать однозначную оценку и некритическому отношению советских историков 1920 - 1930-х годов к якобинскому террору, которое нередко доходило до его идеализации. А. В. Адо отметил, что подобная тенденция не объясняется желанием оправдать сталинские репрессии. Она берет начало еще в 1918 г. и связана со стремлением исторически обосновать «красный террор». Действительно, историки 1920-х годов, писавшие о Французской революции, сами вышли из революции и их взгляд на эпоху террора не был и не мог быть взглядом беспристрастного исследователя. Тем трагичнее судьба людей, оправдывавших репрессии 1794 г. «революционной необходимостью»[367], но оказавшихся в 1930-е годы в числе тех, кто именем той же «необходимости» был расстрелян или отправлен в лагеря. Такова была участь Н. М. Лукина, Г. С. Фридлянда, Я. В. Старосельского и других специалистов по Французской революции. Ряд их работ, напомнил д. и. н. В. А. Дунаевский (Институт истории СССР АН СССР), остался неопубликованным и ныне хранится в архивах, например рукопись труда Я. В. Старосельского «Борьба за народоправство в буржуазной демократии».

Сложнее выглядит и вопрос о взаимоотношениях масс и якобинской государственной машины, отнюдь не сводящийся лишь к тому, пусть даже очень важному, аспекту, что был затронут в выступлении Н. Н. Болховитинова. А. В. Адо, д. и. н. Г С. Кучеренко (ЮНЕСКО) и к. и. н. Э. Е. Гусейнов (издательство «Известия») отметили, что едва ли можно считать Робеспьера и других монтаньяров «творцами» террора, ибо террор пришел «снизу», начавшись как стихийная народная расправа с подлинными или мнимыми врагами революции. Именно давление масс, знаменитая демонстрация 5 сентября заставили революционное правительство прибегнуть к террору, и только потом робеспьеристы использовали его в своих политических целях.

Что касается представителей «подлинного авангарда революции», а к ним Болховитинов, как и Ревуненков, отнес Эбера, Шометта и других руководителей Парижской коммуны 1794 года, то и они отнюдь не были противниками террора, а, напротив, требовали от Робеспьера еще более широкого применения террористических методов.

Развернувшаяся дискуссия о якобинской диктатуре лишний раз подтвердила необходимость новых исследований и, прежде всего, новых подходов к объяснению данного явления. Простая смена знака на противоположный не приблизит к пониманию сути. В рамках же существующих в нашей историографии концепций пока не удается дать убедительной интерпретации феномену якобинизма. Общая их черта - стремление привязать «партию» якобинцев к более или менее четко очерченной социальной основе. Если концепция «революционно - демократической диктатуры» якобинцев, которую в свое время отстаивал А. 3. Манфред (в ходе обсуждения ее защищал д. и. н. В. В. Согрин, ИВИ), позволяет определенным образом объяснить некоторые аспекты деятельности якобинской власти на первом этапе ее существования (лето - осень 1793 г.), когда она действительно удовлетворила ряд требований плебса и крестьянства, то при изучении периода весны - лета 1794 г. эта концепция представляется неприменимой.

Интересы какой социальной группы выражали Робеспьер и его сторонники, приступившие с конца зимы 1794 г. к реализации своей позитивной «программы»? Крестьянства? Но еще Ж. Лефевр доказал: вантозские декреты, несомненно, важнейшая в тот период социальная мера робеспьеристов, не учитывали реальной ситуации во французской деревне и реальных требований различных слоев ее населения[368]. Городского плебса? Но работы А. Собуля[369] и В. Г. Ревуненкова совершенно справедливо говорят об антисанкюлотской направленности робеспьеристской политики весной - летом 1794 г. Буржуазии, «зажиточной крестьянства», как считают Ревуненков и Болховитинов? А как быть с филиппиками Робеспьера против «порочных богачей», с определением Сен-Жюста «богатство - позор», да и с мнением правых термидорианцев, искренне веривших в замысел Неподкупного расправиться со всеми собственниками?

Думается, чтобы приблизиться к объяснению якобинизма, надо прежде всего отказаться от ставших привычными представлений, что борьба фракций внутри якобинской «партии» и Конвента была непосредственным отражением противоречий между социальными группами. Видимо, необходимо исходить из того, что в период ранних буржуазных революций самостоятельность надстройки по отношению к базису была больше обычного. Объективно деятельность того или иного политика, той или иной фракции могла отражать интересы какого-либо класса, но связь эта была, как правило, опосредованной, чрезвычайно гибкой, едва ли отчетливо осознаваемой, а потому весьма непрочной. Как показал Д. А. Ростиславлев (Московский государственный педагогический институт), именно такая связь существовала на определенном этапе революции между «программой» «левых якобинцев» и требованиями парижского плебса.

Однако возможна была и другая ситуация, когда субъективные устремления находившейся у власти политической группы оказывались в противоречии с реальными интересами практически всех более или менее значительных слоев общества. Надстройка на какое - то время как бы повисала в воздухе. Не исключено, что именно в этом основная причина столь легкого и почти бескровного свержения Робеспьера.

Важно также учитывать особенности политического сознания самих участников революции. Подавляющее большинство их едва ли имело хотя бы смутные представления о социальном содержании происходившей политической борьбы. А. В. Адо и к. и. н. А. М. Салмин (Институт международного рабочего движения) обратили внимание на то, что современники, осмысливая революцию при помощи этических категорий, видели в ней проявление извечного соперничества добродетели и порока, путь к восстановлению естественного, разумного порядка, основанного на здравой морали. При господстве этического образа мышления и политика различных фракций не строилась на сознательном учете реальных интересов конкретной социальной группы или класса.

Таким образом, новые подходы к изучению якобинизма, видимо, предполагают рассмотрение его не только в качестве социального феномена, но и признание его политической и идеологической автономии. О ведущихся в этом направлении поисках свидетельствуют, на наш взгляд, и некоторые выступления участников «круглого стола». Так, к. и. н. Е. М. Кожокин (ИВИ) поставил проблему изучения якобинской диктатуры как этапа начавшихся в 1789 г. поисков форм нового правового государства, призванного заменить абсолютную монархию. Революция создала нового суверена, юридически поставив народ на место монарха. Соответственно, история государственных учреждений периода революции может рассматриваться как поступательное развитие демократических форм, как последовательное приближение суверена к процессу управления. Однако такое приближение происходило за счет сокращения правовой основы государственности, пока в конце концов не был установлен режим «прямой» якобинской демократии, отрицающий всякую правовую основу вообще.

Ряд выступавших затронул проблему причин и последствий государственного переворота 9-го термидора. По мнению д. и. н. Е. Б. Черняка (ИВИ), к концу 1793 г. революция достигла всего того, что было «исторически возможно». Именно этот момент и должен, по его словам, оцениваться как высшая точка революционного процесса, ибо «с начала 1794 г. по сути дела не было проведено каких-либо социально - экономических мероприятий, которые могли бы считаться движением революции по восходящей линии». В политической борьбе тогда объективно решался вопрос «о степени неизбежно кратковременного выхода революции за ее исторически возможные пределы, о масштабах неизбежного последующего отката». Социально - политический идеал робеспьеристов вследствие его утопичности «оказывался совершенно непригодным политическим компасом в условиях, обусловливавших неотвратимость отступления революции», именно поэтому столь сильным оказался «откат революции» после Термидора[370].

Несогласие с этой концепцией высказал к. и. н. А. В. Гордон (Институт научной информации общественных наук АН СССР). Нельзя, подчеркнул он, загонять реальные события в рамки абстрактной схемы, оценивая то или иное явление лишь с точки зрения его соответствия, либо несоответствия критерию «задач буржуазной революции». На самом деле в революционном процессе участвовали самые различные силы, боровшиеся как за буржуазную, так и за антибуржуазную альтернативу Старому порядку. С 31 мая - 2 июня 1793 г. по 27 июля 1794 г., по его мнению, преобладала антибуржуазная линия. Термидор же означал для общества «возвращение на путь буржуазного развития», а потому в отношении буржуазной революции он не должен рассматриваться как контрреволюция.

Мысль о «нелепости» оценки термидорианского переворота как контрреволюционного содержалась и в выступлении к. и. н. Д. М. Туган-Барановского (Волгоградский государственный университет). Смысл этого события, утверждал он, заключался в «возвращении революции в буржуазное русло».

Другая большая группа вопросов, обсуждавшихся на «круглом столе», - проблемы, находящиеся сейчас в центре внимания мировой историографии, в изучении которых советская наука не имеет пока столь глубоких традиций, как в исследовании якобинской диктатуры.

В выступлениях А. В. Адо, В. В. Согрина, А. М. Салмина, к. и. н. Л. А. Пименовой (МГУ), к. и. н. А. В. Чудинова (ИВИ) отмечалось: преобладающий у нас подход к трудам немарксистских историков, особенно консервативных, не способствует дальнейшему развитию отечественной науки. До сих пор на события Французской революции как бы проецируется опыт Октябрьской революции, а большевики порой предстают наследниками якобинских традиций. «Это ведет к тому, что <...> деятели революции делятся на “своих” и “врагов”. Создается идеализированная картина революции» (Л. А. Пименова). Соответственно, любая попытка ее критического осмысления до недавнего времени неизменно вызывала весьма болезненную реакцию.

Научный анализ работ немарксистских исследователей авторы наших историографических обзоров довольно часто подменяли чисто идеологической критикой, выдержанной в духе политической публицистики. Так, при характеристике трудов консервативных историков прошлого (Э. Бёрка, И. Тэна, О. Кошена и др.) в советской литературе, как попытался показать в своем выступлении автор этих заметок, широко используются весьма далекие от объективности оценки, принадлежащие их идейным противникам и обусловленные политической ситуацией современной им эпохи. Что касается ныне живущих историков консервативного толка и «ревизионистов»[371], то полемика с ними, подчеркнул В. В. Согрин, ведется, как правило, на примитивной основе «от обратного»: во что бы то ни стало доказать прямо противоположное тому, что говорится в их работах.

Нередко одной только констатации консервативной направленности взглядов того или иного автора оказывается достаточно для признания его построений «ненаучными». Такое положение не может рассматриваться как нормальное. Разумеется, установление действительной принадлежности исследователя к той или иной историографической традиции - необходимый этап научной критики его работ. Необходимый, но не последний. Решающую роль при оценке исторических трудов должна играть их познавательная значимость, а отнюдь не другие установки автора. Пример конструктивного подхода к творчеству А. Токвиля был продемонстрирован А. М. Салминым, указавшим на плодотворность токвилевского взгляда на проблему континуитета - той связи времен, которая неизбежно восстанавливается после великих революционных потрясений.

Ряд проблем, поставленных в острой полемической форме представителями «ревизионистского» направления, рассматривался и в выступлениях участников «круглого стола». А. В. Адо поднял важнейший теоретический вопрос о месте революции в процессе перехода Франции от феодализма к капитализму. Он отметил, что трактовка данной проблемы в марксистской литературе, и в частности характеристика общественного строя Франции накануне революции, не свободна от упрощений. При акценте на феодальном его компоненте недооценивается зрелость капиталистического уклада в недрах Старого порядка. Буржуазная революция не могла победить в стране, где «господствовали старые, средневековые феодальные отношения в их самой грубой и дикой форме»[372]. Данные новейших исследований свидетельствуют о достаточно высокой для того времени степени развития капиталистического уклада. Революция, говорил А. В. Адо, не должна рассматриваться в качестве творца нового социально - экономического строя, она предстает скорее как решающий событийный рубеж внутри протяженного по времени межформационного периода. Такой подход, несомненно, открывает гораздо более широкие возможности для диалектического объяснения связи сравнительно быстротечного революционного разрыва с социально - экономическими процессами большой временной протяженности, нежели прямолинейная попытка втиснуть историю в рамки жесткой социологической схемы: формация А - революция - формация Б.

О том, что только в контексте длительного периода экономического развития можно обнаружить стимулирующее влияние революции на хозяйственную жизнь Франции, шла речь в выступлении к. и. н. А. В. Ревякина (ИВИ). Непосредственное же воздействие революционных потрясений на экономику было преимущественно негативным.

Важным условием успеха в дальнейшем осмыслении революции, по мнению к. и. н. Г. С. Чертковой (ИВИ), является отказ от стремления рассматривать революцию прежде всего с точки зрения ее результатов. «Сегодня важнее, отнюдь не отказываясь от стадиальной характеристики революции, посмотреть на нее из начальной, а не из конечной точки, от истоков, а не от результатов». О необходимости исследовать революционное десятилетие в тесной связи с изучением социальных процессов предшествующего периода говорил и С. Л. Сытин.

Результаты последних научных изысканий позволили по - новому взглянуть на сложный комплекс проблем истории Старого порядка накануне 1789 г. Л. А. Пименова подвергла критике принятую в нашей литературе характеристику предреволюционных социально - экономических порядков Франции как «Феодально-абсолютистского строя». Если второй компонент термина, по ее словам, предельно конкретен, то первый Из-за претензии на всеохватность не может не вызвать серьезных сомнений. «Что же было феодальным во Франции XVIII в.? Какую из сторон жизни мы ни возьмем для рассмотрения, везде картина будет выглядеть неоднозначной и не уместится в рамки определения “феодальный строй”». Вместо этого понятия Л. А. Пименова предложила использовать гораздо более гибкий термин, принятый во всем мире, - Старый порядок.

Значительно расширились в последнее время и наши представления о том, что считать политической предысторией Французской революции, но и здесь еще имеется немало нерешенных вопросов. К. и. н. И. Б. Берго (ИВИ), коснувшись роли парламентов во Франции, подчеркнула, что их оппозицию королевской власти нельзя признать составной частью политической предыстории революции. Хотя противостояние королевского правительства и парламентов являлось на протяжении многих десятилетий важным фактором общественной жизни, оно не было выражением противоречия «абсолютизм - буржуазия» и не несло в себе потенциала коренного преобразования общества. Это скорее столкновение двух различных программ частичной модернизации существовавшего строя.

Значительно более сложной, чем раньше, видится сегодня проблема идеологических предпосылок Французской революции. По мнению к. и. н. Н. Ю. Плавинской (ИВИ), содержащийся в работах В. П. Волгина, взгляд на Просвещение как на «буржуазную идеологию» представляется сейчас слишком узким. Учения просветителей оказали, возможно, ничуть не меньшее влияние на вождей контрреволюционного лагеря, чем на самых радикальных лидеров революции. Наследие философов использовалось как идеологическое оружие по обе стороны баррикад. Кроме того, влияние доктрин просветителей на деятелей революции далеко не всегда носило прямой характер. Необходимо дальнейшее исследование периода между временем расцвета философии Просвещения в начале 70-х гг. XVIII в. и началом революции. Именно тогда многие идеи, выдвинутые ранее просветителями в самом общем виде, подверглись существенной переработке, реинтерпретации и актуализации в произведениях сотен безвестных публицистов и газетчиков, приняв тот вид, в котором их и воспринимали многие участники революционных событий.

В ряде выступлений затрагивался вопрос о роли буржуазии во Французской революции. Освещение в нашей литературе связанных с этой темой проблем требует определенной корректировки, считает А. В. Адо. «При анализе не только социальных, но и политических преобразований первых лет революции преимущественно акцент ставится на буржуазной ограниченности, непоследовательности, неспособности на решительную ломку старого... Между тем масштабность политических реформ этого времени требует большего историзма оценок. В силу целого ряда причин уже Учредительное собрание оказалось способно в 1789 - 1791 гг. осуществить в европейских условиях той эпохи уникальные политические преобразования. Именно в эти годы на смену авторитарно - административной системе абсолютной монархии закладывались основы новой правовой государственности».

Грешат схематизацией и распространенные представления о политических «партиях» буржуазии революционного десятилетия. Так же, как и якобинцев, группировку жирондистов пытаются жестко привязать к постоянной и четко определенной социальной основе, для обозначения которой используются абстрактные понятия «крупная» или «средняя буржуазия», ни в коей мере не отражающие реального, гораздо более сложного состава предпринимательских слоев Франции XVIII в. Об этом говорил Э. Е. Гусейнов, указавший на необходимость учитывать значительную автономию участвовавших в революции идейно-политических объединений, ибо их деятельность и идеология были лишь опосредованно связаны с интересами тех или иных социальных групп. «Как и многие подобные организации, Жиронда не была порождена определенными социальными слоями для реализации их чаяний и устремлений. Вырастая из небольшого кружка политических единомышленников, она свободно «плавала» над кипящим социальным морем революционной эпохи, находя в нем базу для поддержки, Причем сама эта база претерпевала значительные изменения в период 1791 - 1792 гг., и особенно в 1793 г.». Упрощенная трактовка буржуазных политических объединений во многом порождена отнюдь не безупречным с точки зрения логики научного познания подходом к их исследованию, заключающимся в рассмотрении той или иной «партии» исключительно сквозь призму ее борьбы с другими группировками.

В подавляющем большинстве работ, отметил к. и. н. С. Я. Карп (ИВИ), жирондисты предстают более радикальными деятелями, чем фейяны, а монтаньяры - более решительными и последовательными, чем жирондисты. Восприятие жирондистов только как антимонтаньяров приводит к тому, «что на политику Жиронда проецируются те или иные черты политики Горы с последующей оценкой жирондистов по нежеланию или неспособности <...> пойти на меры, ставшие необходимыми и осуществимыми в качестве государственной политики лишь на следующем этапе революции». Соответственно, проблемы генезиса, внутренней динамики развития, специфических черт идеологии Жиронды остаются вне поля зрения историков.

О том, что французская буржуазия даже в начале революции едва ли может рассматриваться в качестве монолитной группы, имевшей единую программу, говорила к. и. н. Е. В. Киселева (ИВИ).

Еще одна почти не тронутая советской наукой область исследования Французской революции - история массового сознания. Преобладавшая долгое время в наших гуманитарных дисциплинах иллюзия объяснения практически любого общественного явления непосредственным действием социально - экономических факторов обусловила явно недостаточное внимание к разработке проблем менталитета различных слоев французского общества XVIII в. Между тем без совместных усилий историков, этнологов, специалистов по фольклору в изучении коллективных настроений масс часто оказывается невозможным выявить подлинные мотивы народных выступлений, происходивших нередко в сравнительно благополучные с экономической точки зрения периоды, считает к. и. н. 3. А. Чеканцева (Новосибирский государственный педагогический институт).

По мнению к. и. н. Е. О. Обичкиной (Московский государственный институт международных отношений), исследование массового сознания может дать ключ к пониманию проблемы массового революционного насилия, его места в истории революции и способов осуществления. Появившиеся в последние годы работы французских авторов позволяют совершенно по - новому взглянуть на подоплеку как антисеньориальных движений крестьянства в годы революции, так и крестьянских восстаний против революционных правительств (шуанерии). Интереснейшие данные, полученные И. М. Берсе, свидетельствуют, что и тот, и другой типы народных выступлений принадлежали к числу явлений одного социально - психологического порядка. Во время революции антисеньориальная борьба и шуанерия имели весьма близкие формы проявления, в основе чего лежали именно социально - психологические причины. При этом традиционные настроения нередко оказывались сильнее даже политических симпатий и экономических интересов. Весьма характерно территориальное совпадение районов контрреволюционных крестьянских восстаний с антисеньориальными движениями. Традиционная враждебность сельских жителей городу, мечта установить «эру без налогов», от какой бы власти они ни исходили, стремление освободить свое хозяйство от любых обязательств перед государством выливались в крестьянские движения сначала против Старого порядка, а затем и против революционного правительства.

На традиционный характер настроений, лежавших в основе вспышек массового насилия, обратил внимание и к. и. н. В. Н. Малов (ИВИ), предположивший, что народный терроризм был в значительной степени обусловлен «антиправовыми», «антисудейскими» настроениями «низов», проявлявшимися еще во время Фронды как реакция на гнет абсолютистского государства. Отказ от юридических форм, стремление расправиться с противниками на месте - все это напоминает о провозглашавшемся еще в XVII в. лозунге «знание закона не создает добродетели», и народ должен сам вершить правосудие по собственному разумению.

Ряда проблем нисходящей фазы революции (1794 - 1799) коснулись Д. М. Туган-Барановский и к. и. н. В. А. Погосян (Институт истории АН Армянской ССР). Они напомнили, что в советских архивах имеются еще не достаточно изученные материалы, относящиеся к данному периоду. Это фонды М. А. Жюльена, Г. Бабефа, Ф. Буонарроти, содержащие ценные сведения о революционном движении в годы правления Директории, ряд фондов АВПРИ[373] и ЦГАОР[374], где хранятся документы, касающиеся пребывания контрреволюционной французской эмиграции в России. Добавим также, что совсем недавно в архиве ИМЛ[375] С. М. Назаровой было обнаружено ранее не известное собрание рукописей одного из видных участников бабувистской организации С. Марешаля.

Если большинством из перечисленных выше вопросов в нашей стране занимается сравнительно узкий круг специалистов, то разработка проблем международного значения Французской революции привлекла в последние годы значительно большее число исследователей[376]. И все же, как показал на примере соответствующего периода германской истории к. и. н. С. Н. Искюль (Ленинградское отделение Института истории СССР АН СССР), состояние изученности этой темы в отечественной историографии в целом пока остается на уровне, достигнутом в то время, когда генерализация процесса развития революции существенно опережала конкретно - исторические исследования. Довольно часто не подкрепленные достаточным знанием фактического материала положения обобщающих трудов приобретали аксиоматический характер, соответствующим образом влияя на тематику конкретно - исторических изысканий. В результате целые области исторического процесса, не укладывавшиеся в принятую схему, оказывались вне поля зрения ученых. Исследователи интеллектуальной жизни Германии 90-х гг. XVIII в. делали акцент на положительном отношении к Французской эволюции, имевшем место в самом ее начале. Практически не рассматривалась эволюция взглядов представителей просвещенного общества, так как по мере развития революции многие ее почитатели отказались от высказывавшихся ранее восторженных оценок. Не изучались массовые источники, формировавшие и одновременно отражавшие общественное мнение, а также публицистика, особенно консервативная.

Для плодотворного изучения влияния революции на другие страны нужна, видимо, и новая методика исследований. К. и. н. А. С. Намазова (ИВИ) поделилась опытом применения метода диахронии[377] при исследовании цикла бельгийских революций XVIII - XIX вв.

Проведенная дискуссия позволила наметить новые перспективы разработки советскими специалистами различных аспектов истории Французской революции. Успешное развитие этой отрасли историографии, видимо, будет связано с дальнейшим преодолением свойственного ей прежде якобиноцентризма, с поиском новых, отличных от традиционных подходов, с отказом от привнесения в нее духа политической конъюнктуры, не совместимого с научной объективностью. Вместе с тем расширение тематики исследований, применение новых методов, вовлечение в оборот дополнительных источников предполагают необходимость интенсификации научных контактов с зарубежными коллегами, предоставление советским ученым большей возможности выезжать в длительные командировки для работы в иностранных архивах и библиотеках, для участия в международных конференциях и симпозиумах. Без этого, подчеркивали многие выступавшие, «автаркия» отечественной науки неизбежно обречет ее на растущее отставание от мирового уровня. Свободный обмен опытом - обязательное условие плодотворного исследования Французской революции, которое мыслимо лишь на основе синтеза научных достижений различных направлений мировой историографии.

Глава 7

Перепутье

200-летний юбилей Французской революции не завершился 1989 г., так же как сама Революция не закончилась в 1789 г. Поскольку она длилась, как чаще всего считается, до 1799 г., нам предстояли десять лет юбилеев памятных событий всего революционного десятилетия. Во всяком случае, именно таковы были ожидания. Помню наш разговор с Г. С. Чертковой на исходе 1990-х гг. «Как же мы ждали этот юбилей, - грустно сказала она. - Казалось, будет сплошная череда празднеств: 200 лет клятвы на Марсовом поле, 200 лет первой французской Конституции, 200 лет падения монархии и т. д. - и так целых десять лет». Реальность, однако, как это часто бывает, не оправдала ожиданий.

Коммеморативного бума 1989 г. оказалось достаточно, чтобы мировая общественность пресытилась тематикой Французской революции. Живой классик революционной историографии Мишель Вовель, отвечавший в Пятой республике за научную программу юбилея, в тот год объехал всю планету да еще и не по одному разу, посетив более 50 конференций в разных странах мира - примерно по одной в неделю. Для человека в возрасте это было нелегким испытанием, однако мэтр пошел на него, чтобы своим участием засвидетельствовать признательность ученым из других стран, отмечавшим двухвековой юбилей ключевого для современной Франции исторического события. Побывал он и на проходившей в Москве 17 - 19 апреля 1989 г. большой международной конференции «Французская революция и европейская цивилизация»[378]. Помню его усталую, словно механическую, походку, неподвижный взгляд, скользящий по окружающим, не видя их: еще одна страна, еще одна мимолетная остановка в утомительном мировом турне, а завтра снова в самолет...

Но М. Вовель, заметим, почтил свои присутствием только самые крупные научные мероприятия юбилейного года. Сколько же их всех в 1989 г. прошло по миру или хотя бы только у нас в стране - думаю, не сосчитать. Даже не выезжая за границу, я за тот год принял участие в десяти конференциях по революционной тематике в разных городах Союза. Специалисты по Французской революции шли тогда нарасхват.

Впрочем, скоро ситуация изменилась, но для нас и для наших иностранных коллег изменилась по-разному. За рубежом юбилейные мероприятия постепенно перешли из уставшей от них публичной сферы в область сугубо научную, где, пусть и не с такой интенсивностью, конференции в честь 200-летия тех или иных революционных событий продолжали проводиться и впредь. У нас же радикальные политические перемены рубежа 1980 - 1990-х гг. привели к тому, что революционная проблематика начала быстро выходить из моды. После 14 июля 1989 г. юбилейная программа стала резко сворачиваться. Даже те объемистые коллективные издания, что были предусмотрены ею и - главное! - уже собраны, в издательства так и не попали: «Просвещение, Французская революция и русское общество» под редакцией А. Л. Нарочницкого, «Историография Великой французской революции» под редакцией В. В. Согрина, «Французская революция и европейская цивилизация. Материалы международной конференции в Москве 17 - 19 апреля 1989 г.»[379]. В условиях быстрого оскудения в научной сфере материальных и, в частности, полиграфических ресурсов академическое начальство сочло избыточным дальнейшее изучение революций как тематики, чуждой либеральному тренду, доминировавшему в новой политической реальности. Особенно это стало заметно после краха Советского Союза.

Весьма показательным для меня был следующий эпизод. Завершив в 1993 г. подготовку публикации на русском языке «Избранных сочинений» Жоржа Кутона, я узнал, что для издания ее в академической серии «Утописты и реформаторы» необходимо, чтобы кто-то из титулованных историков согласился стать ответственным редактором тома. В советское время подобная процедура служила дополнительной гарантией от появления в печати идеологически сомнительных материалов, а в постсоветское стала чистой формальностью, но какое - то время еще продолжала существовать как своего рода дань традиции. Я попросил стать моим ответственным редактором Е. Б. Черняка, всего лишь несколькими годами ранее курировавшего в ИВИ юбилейные мероприятия, приуроченные к 200-летию Французской революции. Ефим Борисович бросил на меня взор, исполненный экклезиастовой печали многознания, и кротко промолвил: «Не время сейчас издавать якобинцев...» На том разговор и закончился. Впрочем, на мое счастье оказалось, что академик Николай Николаевич Болховитинов не так хорошо разбирался в «благоприятных» и «неблагоприятных» для издания якобинцев временах: он легко согласился стать ответственным редактором книги, которая, исключительно благодаря этому, год спустя вышла в свет.

Забегая вперед, скажу, что до самого конца юбилейного десятилетия «время издавать якобинцев» для высокого академического начальства так и не наступило. И даже когда с середины 1990-х гг. началась эпоха грантов, существенно расширившая возможности для индивидуальных исследований, оказалось, что революционная тематика в тот момент не принадлежала к числу приоритетов всех без исключения научных фондов, как иностранных, так и отечественных.

Однако особенно тяжелыми для корпорации отечественных историков Французской революции в 1990-е гг. стали кадровые потери. Ушли из жизни мэтры франковедения А. В. Адо (14 мая 1995) и Г. С. Кучеренко (2 марта 1997). В те же годы ряд их более молодых коллег покинул по разным обстоятельствам сферу исторических исследований: Е. М. Кожокин занялся политикой, Э. Е. Гусейнов - журналистикой, И. Н. Кузнецов - издательским делом, Д. А. Ростиславлев - юриспруденцией, И. Б. Берго эмигрировала. Многие же из тех, кто остался в исторической науке, отказались от революционной тематики, переориентировавшись на изучение Новейшей истории (А. В. Ревякин, Е. О. Обичкина), эпохи Просвещения (С. Я. Карп, Е. И. Лебедева, Н. Ю. Плавинская), эпистемологии (3. А. Чеканцева). Пришедшее за эти годы пополнение в лице последних учеников А. В. Адо - А. В. Тырсенко и Д. Ю. Бовыкина[380] - было слишком малочисленным, чтобы в полной мере компенсировать столь обширные потери в профессиональной корпорации.

Тем не менее, несмотря на крайне неблагоприятные обстоятельства, исследования по Французской революции продолжались на протяжении всего юбилейного десятилетия. Проследить их основные тенденции и подвести общие итоги юбилея я попытался в статье, открывавшей в 2000 г. первый выпуск восстановленного «Французского ежегодника»[381]. Этот текст, предлагаемый ниже вниманию читателей, появился на свет, как будет показано в следующей главе, во многом случайно - в силу невозможности найти другого автора для уже запланированного обзора. Тем не менее статья получила широкий резонанс, была дважды издана во Франции[382], а ее название стало нарицательным для обозначения перехода от советской историографии Французской революции к историографии российской[383]. Далее этот текст публикуется в редакции 2000 г. за одним исключением: содержащиеся в нем данные по депутатам - предпринимателям Учредительного собрания уточнены в соответствии с моими более поздними исследованиями на эту тему[384].

Смена вех: 200-летие Революции и российская историография

За двести лет своего существования мировая историография Французской революции XVIII в. неоднократно переживала периоды бурного всплеска общественного интереса к этому событию, и каждый такой период сопровождался настоящим бумом в изучении данной темы. Нередко они приходились на юбилеи Революции. Круглые даты дают хороший повод исследователям подвести итог сделанному за предыдущие годы и наметить пути для дальнейшей работы. Так было и в 100-ю, и в 150-ю, и, совсем недавно, в 200-ю годовщину Революции[385].

Какие последствия прошедший юбилей имел для отечественной историографии? Не претендуя на всеобъемлющий обзор научной литературы, появившейся у нас стране в связи с этой датой[386], ограничусь размышлениями об основных, на мой взгляд, тенденциях в исследовании темы за последние 15 лет.

Юбилеи Французской революции в нашей стране каждый раз влекли за собой важные перемены в ее историографии. Так, 150-летие Революции знаменовало собою рубеж между двумя принципиально различными периодами в ее изучении советскими историками. Именно к концу 1930-х годов в СССР окончательно утвердилась единая концепция Революции, сформировавшаяся в ходе острых научных и политических дискуссий послеоктябрьского двадцатилетия. Официально одобренная правящей Коммунистической партией, она получила развернутое обоснование в фундаментальном коллективном труде, выпущенном (хотя и с некоторым опозданием) к юбилею[387], в дальнейшем доминировала в специальной литературе до начала 1980-х годов, а в научно-популярной и учебной достаточно широко представлена и ныне[388].

С 200-й же годовщиной Французской революции оказалась связана новая смена вех в ее отечественной историографии. Правда, этот процесс был обусловлен не столько очередным предъюбилейным всплеском интереса к событиям двухвековой давности, хотя он, надо признать, существенно активизировал усилия исследователей, сколько логикой развития самой науки и произошедшими в нашей стране общественно - политическими переменами. Начавшееся с середины 1980-х гг. постепенное ослабление, а затем и полное исчезновение идеологического пресса Коммунистической партии и государства, постоянно давившего на советских историков Французской революции, открыло возможности для свободного поиска и эксперимента в области методологии, для творческого восприятия передовых достижений зарубежной науки, в том числе тех ее направлений, что занимают критическую позицию по отношению к марксизму.

Еще одним фактором, в немалой степени повлиявшим на развитие этой отрасли историографии за последние 15 - 20 лет, стала произошедшая в ней смена поколений. В 1950 - 1970-е гг. признанными лидерами советской историографии Французской революции были А. 3. Манфред (1906 - 1976) и В. М. Далин (1902 - 1985), два выдающихся представителя поколения «романтиков революции», пришедшего в науку вскоре после 1917 г. С их кончиной научное лидерство в этой области перешло к А. В. Адо (1928 - 1995) и Г. С. Кучеренко (1932 - 1997). Сформировавшиеся как специалисты в период Оттепели и уже в 1960-е гг. имевшие возможность заниматься исследовательской работой во Франции, и тот, и другой были далеки от воинствующего марксизма предшественников и гораздо больше, нежели те, открыты к восприятию современных веяний в мировой, в том числе немарксистской, историографии. Такие же качества они постарались передать своим ученикам. Радикальные изменения, которые претерпела в последнее время отечественная историография Французской революции, во многом оказались связаны с деятельностью этих ученых и созданных ими научных школ[389].

Пожалуй, наиболее броско смена вех в изучении российскими историками Французской революции проявилась в новом отношении к «ревизионистскому» («критическому»)[390] направлению западной историографии. Начавшаяся с конца 1950-х гг. в Англии и распространившаяся в 1960-е гг. на Францию, США и Германию «ревизия» фундаментальных постулатов «классического» видения Революции, характерного для историков либерального и социалистического толка, вызвала со стороны последних весьма негативную реакцию. Вспыхнувшая полемика имела ярко выраженную идеологическую окраску и велась в жестких тонах. Однако даже на этом фоне позиция советских историков, включившихся в дискуссию в середине 1970-х гг., выделялась своей крайней нетерпимостью. Любая критика традиционного для марксистской историографии прочтения Французской революции воспринималась ими как посягательство на основы марксистского учения в целом, а за кулисами научного диспута виделся политический «заговор» против социалистического лагеря. «Стрелы, направленные против Французской революции XVIII в., целят дальше, - это стрелы и против Великой Октябрьской социалистической революции, могущественного Советского Союза, против мировой системы социализма, против рабочего и национально - освободительного движения, против всех демократических, прогрессивных сил, с которыми связано будущее человечества», - писал в 1976 г. Манфред в статье, вышедшей в журнале «Коммунист»[391], что еще больше подчеркивало идеологическую значимость сюжета. Эта последняя опубликованная при жизни историка работа оказалась своего рода политическим завещанием признанного лидера данного направления советской науки. И действительно, появившиеся в конце 1970-х - начале 1980-х гг. труды отечественных исследователей, посвященные «ревизионистской» историографии, если не по форме, то по духу своему, полностью соответствовали подходам, намеченным Манфредом. При внешней академичности и несомненной информативной ценности этих работ их авторы преследовали прежде всего идеологическую цель - доказать полную научную несостоятельность любой попытки пересмотра марксистской интерпретации Французской революции[392].

Их задача существенно облегчалась тем, что в нашей стране сочинения историков - «ревизионистов» были не доступны для широкой научной общественности: ознакомиться с ними можно было, только получив доступ в спецхран. Ученики Адо до сих пор вспоминают, как им приходилось украдкой читать книгу Ф. Фюре, привезенную их научным руководителем из Франции. Впрочем, для научного сообщества нашей страны важным источником информации о новейших западных трактовках Французской революции были в тот период и статьи самого Адо. Полемизируя, как и его коллеги, с «ревизионистами», он, однако, старался прежде всего максимально объективно и подробно осветить позицию оппонентов и, насколько это было возможно, уйти от идеологических аспектов дискуссии, переведя ее в русло обсуждения конкретных научных проблем.

Разумеется, тогда еще не могло быть и речи об открытом признании научной актуальности поставленных «ревизионистами» вопросов и об использовании предложенных ими методологических подходов. Это стало возможно лишь после начавшегося ослабления идеологического контроля за исторической наукой в связи с изменением общего политического климата в стране. Уже в 1986 г. А. В. Адо, анализируя новейшие исследования «ревизионистов», отмечал: «Было бы неверно считать, что в этих работах не привлечено внимания к некоторым действительно сложным и важным проблемам французской истории той эпохи»[393].

Очередные шаги в данном направлении были сделаны в ходе дискуссии «круглого стола», состоявшегося в Институте всеобщей истории 19 - 20 сентября 1988 г. Этот научный форум, собравший, за единичным исключением, фактически всех активно работавших в тот момент отечественных специалистов по Французской революции, имел чрезвычайно важное значение для определения путей ее дальнейшего исследования[394]. В частности, многие из выступавших подчеркивали необходимость освоения отечественной историографией реальных достижений всех направлений зарубежной исторической науки, включая «ревизионистское» и даже консервативное, которое до того времени советские историки практически вообще не изучали, хотя и активно осуждали[395].

За минувшее десятилетие положение изменилось радикальным образом. Вышел в свет ряд монографий, где подробно проанализированы ключевые аспекты «ревизионистского» и консервативного прочтений Французской революции[396]. Некоторые работы основоположников консервативной историографии[397] и представителей современного «критического» направления[398] переведены на русский язык. Все это создало благоприятные условия для расширения методологического диапазона отечественных исследований революции. Причем кардинальная переоценка в российской науке роли немарксистских направлений ни в коей мере не связана с отказом от подлинно научных достижений «классической» и, в частности, марксистской историографии, к которой принадлежали советские исследователи Французской революции. Напротив, уход от идеологической ангажированности темы и методологический плюрализм позволяют решать конкретные научные задачи, опираясь на положительный опыт всех историографических традиций, включая и марксистскую.

* * *

Расширение проблематики исследований и применение современных методов способствовали вовлечению в научный оборот огромного объема нового фактического материала, поставившего под сомнение возможность объяснить революционные события во Франции конца XVIII в. при помощи традиционной для «классической» историографии формулировки, согласно которой «буржуазная революция» разрушила «Феодально-абсолютистский строй», открыв путь для «свободного развития капитализма». А ведь именно эта социологическая схема на протяжении не одного десятка лет представляла собою несущую конструкцию «классической» трактовки Революции. В 1920 - е, а затем в 1960 - 1970-е гг. советским исследователям Французской революции не раз приходилось вести дискуссии по различным аспектам ее истории, однако, несмотря на всю остроту споров, их участники никогда не касались этой концептуальной основы марксистской интерпретации.

Историкам старшего и среднего поколения еще памятна проходившая в 1960 - 1970-е гг. дискуссия о классовом содержании якобинской диктатуры между А. 3. Манфредом и В. М. Далиным, с одной стороны, и ленинградским профессором В. Г. Ревуненковым - с другой. Тон, в котором велась полемика, отличался жесткостью и нетерпимостью. Тем не менее, когда речь заходила о роли Революции в развитии французского общества, оценки оппонентов полностью совпадали в рамках схемы «Феодально-абсолютистский строй - буржуазная революция - капитализм».

Так, Манфред считал:

«Французская революция сокрушила Феодально-абсолютистский строй, до конца добила феодализм, “исполинской метлой” вымела из Франции хлам средневековья и расчистила почву для капиталистического развития»[399].

Почти в таких же выражениях об этом писал и Ревуненков:

«Эта революция смела отжившие средневековые порядки не только в самой Франции, но и далеко за ее рубежами, дав тем самым мощный импульс формированию новой социально - экономической системы - системы капитализма и буржуазной демократии...»[400]

В новейшей российской историографии Французской революции мы не найдем образцов столь же резкой по форме, как во время дискуссии Манфреда и Ревуненкова, полемики ни с современными историками, ни с предшественниками. Однако по своему содержанию проведенные за последние 15 - 20 лет исследования (иногда независимо от субъективных намерений их авторов) ставят под сомнение эвристическую ценность именно той методологической основы интерпретации революционных событий, относительно которой в среде советских историков существовало полное согласие.

Так, в работах современных исследователей существенно углублены и расширены представления о Старом порядке Франции. Для его характеристики советские ученые использовали понятие «Феодально-абсолютистский строй». Например, Манфред следующим образом определял главную причину революции:

«Феодально-абсолютистский строй изжил себя, перестал соответствовать социально - экономическому развитию страны и превратился в путы, сковывающие развитие производительных сил, препятствующие их росту»[401].

Ревуненков тоже применял данное понятие для обобщающей характеристики экономических и политических порядков предреволюционной Франции[402]. Да и сейчас еще на страницах учебных и научно-популярных изданий порой можно встретить подобный термин, употребление которого предполагает, что во французской экономике Старого порядка господствовали феодальные отношения, а «политическую надстройку» составлял абсолютизм[403].

Однако в свете исследований последних 15 - 20 лет определение социально - экономического строя предреволюционной Франции в качестве «феодального» не может не вызвать серьезных сомнений. Любопытно, что уже в начале 1980-х гг. В. М. Далин, готовя в качестве ответственного редактора к печати посмертное издание «Великой французской революции» Манфреда, попытался смягчить излишне категоричное суждение на сей счет своего коллеги и друга, звучавшее так: «В целом во французском сельском хозяйстве конца XVIII в. все еще господствовали старые, средневековые, феодальные [курсив мой. - А.Ч.] отношения в их самой грубой и дикой форме...»[404] В процитированной фразе Далин заменил выделенное мною слово на «полуфеодальные»[405]. Разумеется, подобный паллиатив радикально не менял всей концепции, но сама попытка ее подкорректировать свидетельствовала о том, что даже такой выдающийся представитель «классической» историографии, как В.М. Далин, в последние годы жизни уже не мог безоговорочно принять утверждение о «феодальном» характере французской экономики кануна Революции.

А. В. Адо упомянул об этом, возможно, несколько курьезном, но тем не менее весьма характерном, случае во время уже упоминавшейся выше дискуссии «круглого стола» 1988 г. в ИВИ РАН[406]. В целом же его выступление было посвящено критике «упрощенного, “линейного” понимания исторического места Французской революции в процессе межформационного перехода: в 1789 г. - господство феодализма и феодального дворянства, в 1799 г. - господство капитализма и капиталистической буржуазии», которое содержалось в работах не только отечественных, но и зарубежных историков-марксистов, в частности немца М. Коссока и француза М. Вовеля. Еще более определенно в ходе той же дискуссии высказалась его ученица Л. А. Пименова: «Что же было феодальным во Франции XVIII в.? Какую из сторон жизни мы ни возьмем для рассмотрения, везде картина будет неоднозначной и не уместится в рамки определения “феодальный строй”. Экономика была многоукладной, государство и общество также представляли собой сложное переплетение разнородных элементов»[407].

Действительно, результаты появившихся незадолго то того исследований Адо и Пименовой давали достаточно веские основания сомневаться в правомерности прежних, традиционных для «классической» историографии представлений об экономике Старого порядка. Хотя комплекс сеньориальных отношений просуществовал до самой Революции, а в некоторых своих частях пережил и ее, он в XVIII в. уже никоим образом не играл определяющей роли. Даже в областях с архаичной структурой хозяйства доля сеньориальных повинностей в доходах сеньоров - землевладельцев редко превышала 40 %[408]. В экономически же развитых районах она была и того меньше. Так, во владениях принца Конде в Парижском регионе повинности давали лишь 13 % дохода, а в 12 сеньориях графа де Тессе, крупнейшего собственника Верхнего Мэна, - 10,8 %[409]. Основная же масса поступлений шла от капиталистических и полукапиталистических способов ведения хозяйства. Более того, отдельные элементы сеньориального комплекса, изначально имевшие феодальное происхождение, в указанный период наполнились новым содержанием, фактически превратившись в инструмент первоначального накопления капитала[410]. Таким образом, отмечал А. В. Адо в ходе «круглого стола», «исследования последних десятилетий относительно реального веса Феодально-сеньориального вычета из крестьянского дохода в различных районах Франции, о месте его в структуре доходов сеньориального класса, о характере использования им земель домена показывают гораздо более сложную картину, чем это представлялось еще 15 - 20 лет назад»[411]. И эта, сложившаяся с развитием историографии новая картина позволила Л. А. Пименовой сделать вполне определенный вывод: «На современном уровне знаний у нас нет оснований характеризовать систему общественных отношений предреволюционной Франции в целом как феодальный строй»[412].

* * *

На первый взгляд может показаться, что вторая часть используемого для Старого порядка определения «Феодально-абсолютистский» не столь уязвима для критики, как первая, ибо само по себе понятие «абсолютизм» достаточно широко используется в современной научной литературе и в целом никем под сомнение не ставится. И все же значение, традиционно придававшееся ей в советской историографии, было в последнее время существенно уточнено.

Марксистские историки Французской революции трактовали абсолютизм как политическое устройство, где вся власть безраздельно сосредоточена в руках монарха, использующего ее по собственному произволу. Вот что, например, писал на сей счет Манфред:

«Король по-прежнему обладал неограниченной, самодержавной властью; ему принадлежало окончательное решение всех внутренних и внешних дел государства, он назначал и смещал министров и чиновников, издавал и отменял законы, карал и миловал»[413].

И по словам Ревуненкова:

«Король мог устанавливать и собирать любые налоги, не спрашивая разрешения у кого-либо. Он мог издавать и отменять любые законы, объявлять войну и заключать мир, решать по своему усмотрению все административные и судебные дела»[414].

Тем самым французский абсолютизм фактически отождествлялся с политическим строем, действительно известным в России как «самодержавие», а во французской общественно - политической мысли Просвещения - как «деспотизм». Точно так же его трактовали левые политики эпохи Революции, требуя передачи народу всей полноты «абсолютной» власти, которая, якобы, принадлежала монархии не только в теории, но и в реальности. Вот как характеризовал это явление Фюре:

«Хотя старая административная монархия никогда не была абсолютной в современном значении этого слова (тем более монархия конца XVIII в.), все здесь происходит так, будто созданные ею представления о своей власти стали частью национального сознания. Став нацией и слившись в едином волеизъявлении, французы, сами того не сознавая, вернулись к мифическому образу абсолютизма, поскольку именно он определяет и представляет социальную совокупность. Медленное движение гражданского общества к власти происходит во имя этого самодержавия...»[415]

Иначе говоря, представление о «самодержавном деспотизме» монархии Старого порядка было лишь одним из мифов эпохи Революции. Тем не менее, как мы видели выше, отечественная марксистская историография интерпретировала этот миф как реальность.

Между тем еще в дореволюционной России историк П. Н. Ардашев, изучавший политический строй Франции Старого порядка, отмечал, что власть короля была «абсолютной» лишь в принципе, в теории, но отнюдь не в реальности. Хотя французская монархия и не знала разделения властей, исторически в ней сложилась практика раздробления власти внутри системы традиционных государственных институтов. Так, например, парламенты имели не только судебные функции, но и участвовали в законодательстве через процедуру регистрации издаваемых монархом законов, порой довольно существенно меняя их содержание своими поправками. Обладали парламенты и некоторыми функциями исполнительной власти, имея в подчинении собственную полицию и активно вмешиваясь в дела текущей администрации. Хотя все государственные институты Франции исторически получили свои полномочия от короля как единственного носителя власти, со временем некоторые из них добились фактически полной независимости от короны и получили возможность оказывать весьма эффективное противодействие ее политике[416].

Разумеется, говоря о советском франковедении, нельзя не упомянуть о большом вкладе отечественных историков - медиевистов С. Д. Сказкина, Б. Ф. Поршнева, А. Д. Люблинской и др. в изучение социальных конфликтов и политической борьбы во Франции эпохи абсолютизма. Однако, надо признать, история французских государственных учреждений Старого порядка в советской науке разрабатывалась крайне мало. Игнорируя исследования Ардашева и зарубежных «буржуазных» историков, советская историография Французской революции предлагала излишне упрощенную, но идеологически корректную интерпретацию той роли, что играла монархия накануне революционных событий.

Только в последние годы наши исследователи вновь обратились к изучению государственных институтов французского абсолютизма. В этой связи прежде всего хотелось бы отметить монографии Н. Е. Колосова и В. Н. Малова о бюрократии Старого порядка[417]. Хотя обе они посвящены царствованию Людовика XIV - периоду достаточно далекому от Революции, - выводы авторов о закономерностях функционирования государственного аппарата французской монархии правомерны и для конца XVIII в. Определяющей особенностью развития французской государственности в XVII - XVIII вв. оба историка считают стремление монархии к освобождению от контроля традиционных институтов, в первую очередь - верховных судов, и к созданию централизованного административного аппарата (то есть собственно бюрократии), который позволил бы наиболее эффективно и безболезненно произвести модернизацию общества. Однако эти устремления монархии в полной мере так и не увенчались успехом. «...Новейшие исследования показывают, что было бы ошибкой преувеличивать степень “абсолютности” монархии Людовика XIV и ее разрыв с предшествующей традицией, как ошибочно было бы недооценивать и значение совершившегося в XVII в. перехода от раннего к зрелому абсолютизму. Абсолютизм Бурбонов до самого конца своего существования носил черты незавершенности, и, возможно, объяснением этому отчасти служит незавершенность вычленения высшей бюрократии, его непосредственной опоры, из среды магистратов верховных судов»[418].

Именно неудача предпринятых монархами усилий реально, а не только в теории, сосредоточить в своих руках всю полноту государственной власти, значительная часть которой де-факто принадлежала традиционному аппарату судейских должностных лиц, и обусловила в дальнейшем крах всех попыток модернизации общества. Об этом свидетельствуют не только более чем скромные результаты преобразований, проводившихся Ж. Б. Кольбером в царствование Людовика XIV, но также история всех реформаторских начинаний, инициированных королевской властью в XVIII в.[419]

Проведенные в последнее время отечественными историками исследования Франции предреволюционного периода позволяют существенно скорректировать характерное для советской историографии представление о том, что именно абсолютизм представлял собою главное препятствие для модернизации страны. Напротив, инициативы по более справедливому перераспределению налогов и обложению привилегированных сословий, по ликвидации цехов и свободной торговле хлебом исходили именно от королевских министров Машо д’Арнувиля (1749), Тюрго (1776), Калонна (1786), Ломени де Бриенна (1787), однако не были осуществлены Из-за оппозиции традиционных государственных институтов и сословий, сломить которую правительству оказалось не по силам[420]. Иначе говоря, если бы французский абсолютизм действительно обладал той «деспотической», самодержавной властью, которую ему приписывали революционные публицисты, а затем - некоторые историки, то целый ряд важнейших преобразований, произведенных Революцией, был бы, вероятно, осуществлен самой монархией намного раньше и гораздо менее болезненным путем.

Пожалуй, несколько преувеличенными следует признать и содержавшиеся в советской исторической литературе представления о репрессивном потенциале французской монархии Старого порядка. Так, например, Ревуненков утверждал:

«Король в гневе мог бросить в тюрьму кого угодно и держать его там десятки лет без суда, даже без предъявления обвинений (такова была судьба “Железной маски” - таинственного узника времен Людовика XIV)»[421].

В действительности же история Франции знает факты гораздо более достоверные и не менее красноречивые, чем пример полумифической «Железной маски». Некоторые из них были подробно проанализированы в российской историографии последнего времени. Так, в 1786 г., несмотря на недвусмысленно выраженное желание Людовика XVI добиться обвинительного приговора кардиналу де Рогану по делу об ожерелье королевы, Парижский парламент пошел наперекор воле монарха и оправдал подсудимого[422]. А веком раньше, в 1664 г., самый могущественный из Бурбонов - Людовик XIV - не смог принудить им же самим назначенную Палату правосудия к вынесению смертного приговора бывшему сюринтенданту финансов Фуке, несмотря на то что судьи подвергались сильнейшему давлению со стороны правительства[423].

И даже знаменитый афоризм: «Государство - это я», на который нередко ссылаются в подтверждение тезиса о всесилии французских монархов[424], в действительности, учитывая контекст его появления, свидетельствует именно о том, что сама мысль о такой, ничем не ограниченной, власти была чужда политической традиции Старого порядка. Эти слова, коих Людовик XIV, по-видимому, не произносил[425], ему приписали магистраты Парижского парламента, обратившиеся в 1655 г. к кардиналу Мазарини с жалобой на то, что 17-летний король в нарушение традиционной процедуры неожиданно явился на их заседание, дабы выразить им свое неудовольствие. Столь нелепая, по мнению современников, претензия на беспредельную власть, вложенная в уста юного монарха, должна была лишь подчеркнуть крайнее неприличие его поступка. Ведь неотъемлемым элементом доктрины французского абсолютизма было признание государем «совершенно конкретных ограничений его власти традиционными правами и привилегиями корпораций, т. е. разнообразных формальных групп подданных»[426].

* * *

Далеко не столь бесспорным, как в недавнем прошлом, выглядит сегодня и применение для характеристики событий во Франции конца XVIII в. понятия «буржуазная революция». Согласно марксистской социологии, «буржуазный» характер революции определяется прежде всего ее целью, каковой является «уничтожение феодального строя или его остатков, установление власти буржуазии, что создает условия для капиталистического развития». Кроме того, особенностью «ранних буржуазных революций», к которым относили и Французскую XVIII в., признавалось то, что их «руководителем, гегемоном была буржуазия»[427]. Однако, учитывая результаты новейших исследований, подобные представления о «гегемоне» и «цели» Французской революции выглядят отнюдь не столь очевидными, как прежде.

На первый взгляд активное участие буржуазии в событиях 1789 — 1799 гг. не требует особых доказательств. В XVIII в. термин «буржуазия» был хорошо известен современникам и применялся для обозначения более или менее определенного социального слоя, а именно - городских «верхов» третьего сословия, действительно давших Революции многих ее лидеров. Но, пользуясь понятием «буржуазия», историк должен четко представлять себе, что во Франции XVIII в. оно имело совершенно иной смысл, нежели тот, в котором позднее стало употребляться марксистской социологией. Вопрос о реальном содержании данного понятия при Старом порядке был подробно разобран Е. М. Кожокиным в соответствующем разделе коллективного труда «Буржуазия и Великая французская революция». В предреволюционной Франции, отмечает он, буржуазия - это в основном юридическая и отчасти социокультурная категория. Так называли городских жителей, принадлежавших к третьему сословию, имевших вполне определенный правовой статус и отличавшихся от других социальных групп особым образом жизни[428]. Как видим, современники Революции вкладывали в понятие «буржуазия» совершенно иной смысл, нежели историки-марксисты XX в., для которых оно имело прежде всего социально - экономическое содержание - «господствующий класс капиталистического общества, собственник средств производства, эксплуатирующий наемный труд, <...> состоит из крупных, средних и мелких капиталистов»[429]. Фактически речь идет о двух принципиально разных понятиях, обозначаемых общим термином «буржуазия». Однако советские историки, писавшие о Французской революции, как правило, употребляли данный термин, не проводя различий между двумя его вышеназванными значениями[430].

Оправдан ли был подобный подход? Быть может, эти два разных понятия в действительности относятся к одной социальной группе, отражая всего лишь различные стороны ее бытия? Увы, это не так.

Во-первых, как показывают исследования за последние полтора - два десятилетия, в том числе отечественных историков, занятый предпринимательством экономически активный слой французского общества конца XVIII в. состоял не только из ротюрье, но в значительной степени также из представителей привилегированных сословий. Например, по данным за 1771 - 1788 гг., 9,4 % металлургических предприятий Франции принадлежало церкви, а 50,4 % - дворянам[431]; в Нанте дворянские семьи из поколения в поколение активно участвовали в заморской торговле[432]; в Тулузе дворянский капитал играл ведущую роль в финансовой сфере[433] и т. д., и т. п. Во - вторых, при Старом порядке формальная принадлежность того или иного лица к «буржуазии» (в традиционном понимании слова) отнюдь не предполагала его активного участия в экономической жизни. Напротив, с середины XVIII в. во французском обществе преобладало представление о буржуа как человеке, не занимающемся производительной деятельностью, пользующемся определенным достатком и живущем «на благородный манер», получая государственную или частную ренту[434]. Таким образом, используя при изучении Французской революции понятие «буржуазия» в том смысле, который оно имеет в марксистской социологии, историки фактически объединяли под общим названием две разные социальные группы. Какая же из них была в таком случае «гегемоном» Революции?

«Партией крупной буржуазии» советские историки традиционно считали конституционалистов, игравших ведущую роль в национальных собраниях 1789 - 1792 гг. (Учредительном и Законодательном) и с 1791 г. сплотившихся вокруг Клуба фельянов (фейянов)[435]. Между тем анализ социального положения фельянов, недавно проведенный российским исследователем А. В. Тырсенко, показывает, что представители собственно предпринимательских слоев («буржуазии» - в марксистском понимании) составляли в этой «партии» довольно небольшое меньшинство. Так, из 601 члена Клуба, чей социально - профессиональный статус удалось идентифицировать (всего их было 887), к числу предпринимателей с той или иной долей условности можно отнести только 97 человек (2 банкира - дворянина, 3 негоцианта - дворянина, 56 негоциантов - ротюрье, 9 банкиров - ротюрье, 20 торговцев и ремесленников, 7 «предпринимателей»), т. е. всего лишь 16 %. И даже прибавив к ним 20 фермеров «пахарей» и «землевладельцев», мы получим только 19,5 %[436].

Интересно, что схожие результаты дало и проведенное недавно во Франции под руководством Э. X. Лёмэй исследование социального состава Учредительного собрания Франции 1789 - 1791 гг.[437] В советской историографии была распространена точка зрения, что «в Учредительном собрании ведущая, руководящая роль <...> принадлежала верхним слоям буржуазии и либеральному дворянству», причем понятие «буржуазия» в данном контексте использовалось для обозначения лиц, занятых капиталистическим предпринимательством: «Это были банкиры, крупные мануфактуристы, собственники колониальных предприятий, судовладельцы, крупнейшие торговцы - оптовики» и т. д.[438] Подобные представления о составе Учредительного собрания до сих пор встречаются в некоторых отечественных изданиях. Так, Е. Е. Юровская в уже упоминавшемся выше учебнике утверждает, что в этом Собрании «большинство принадлежало промышленникам и либеральному дворянству»[439]. Однако собранные Лёмэй сведения показывают, что из 665 депутатов третьего сословия[440] лишь 93 (14 %) занимались предпринимательством в сфере торговли и промышленности. Если же к ним прибавить 45 человек, непосредственно участвовавших в сельскохозяйственном производстве, то и тогда, вместе взятые, эти категории окажутся в явном меньшинстве (21,3 %) по сравнению с должностными лицами судебных и административных учреждений, составлявшими вместе с лицами свободных профессий основную часть депутатского корпуса третьего сословия, так же, кстати, как и Клуба фельянов. Более того, представители торгово-промышленных слоев не принадлежали ни к лидерам, ни даже к наиболее активной части Собрания. Никто из них не входил в число 53 ораторов, «очень часто» (по классификации Э. X. Лёмэй) бравших слово в прениях, и только 4 оказались среди 96 ораторов, выступавших «часто»[441]. Лишь чуть больше половины из них (49 из 93) участвовали в работе парламентских комитетов.

Хотя большинство депутатов - предпринимателей в целом разделяли либеральный курс Собрания (59, по неофициальной оценке современников, принадлежали к «левой»), поддержка ими «левого» большинства была далеко не единодушной. Имеющиеся в нашем распоряжении данные по двум голосованиям дают, например, такую картину: 20 сентября 1790 г. из 69 депутатов данной категории, голосовавших по вопросу о выпуске ассигнатов, 46 вотировали с «левыми» за эмиссию, 23 с «правыми» - против; 4 мая 1791 г. из 62 голосовавших по вопросу о присоединении Авиньона 35 выступили вместе с «левыми» за присоединение, 22 с «правыми» - против, 5 воздержались.

Характерна и последующая судьба депутатов - предпринимателей. Из 88 доживших до завершения работы Учредительного собрания (6 умерли еще в 1789 - 1791 гг.) почти треть (28) в дальнейшем серьезно пострадала от революции: 3 обанкротились, 3 были вынуждены эмигрировать, 22 подверглись преследованиям в период Террора (в том числе 4 были казнены, 13 арестованы). Все эти факты не могут не подвести к мысли, что если Французская революция и имела «гегемона», то им едва ли была капиталистическая буржуазия.

* * *

Огромный материал, накопленный за последние десятилетия в области экономической истории, заставляет по - новому взглянуть и на вопрос о связи революционных событий конца XVIII в. с дальнейшим развитием капитализма во Франции. Сегодня, пожалуй, может показаться излишне оптимистичным вывод, еще сравнительно недавно разделявшийся многими отечественными историками, о том, что Революция дала «самый мощный импульс формированию новой социально - экономической системы - системы капитализма»[442]. И дело здесь не только в том, что торгово-промышленные круги французского общества оказались одной из наиболее пострадавших от Революции сторон. Да, мы помним, что посягательства на крупную собственность были неотъемлемым атрибутом массовых волнений революционной эпохи уже с самого ее начала (например, «дело Ревельона»). И что «негоциантизм» в эпоху Террора действительно рассматривался как вполне достаточный повод для преследований, которым в качестве «спекулянтов» (accapareurs) подверглись многие предприниматели. И что война в самом деле катастрофически подорвала бурно развивавшуюся накануне Революции заморскую торговлю. И все же, как показал в своем фундаментальном исследовании А. В. Адо, происшедшее в ходе Революции перераспределение земельной собственности в пользу крестьянства имело гораздо более долгосрочные последствия для развития капитализма во Франции, нежели все вышеперечисленные факторы[443]. В отсутствие статистических цифр по Франции в целом наиболее показательными в данном отношении до сих пор остаются результаты исследования Ж. Лефевра по департаменту Нор, где с 1789 по 1802 г. доля крестьян в общем объеме земельной собственности выросла с 30 до 42 % (+40 %), буржуазии - с 16 до 28 % (+75 %), тогда как доля дворянства сократилась с 22 до 12 % (-45 %), а духовенства - с 20 % до 0[444].

Передел земли в пользу мелких собственников и связанное с ним упрочение традиционных форм крестьянского хозяйства оказали во многом определяющее влияние на темпы и специфику промышленного переворота во Франции XIX в. «Шедшая в этот период парцелляция земельной собственности в сочетании с сохранением традиционных общинных институтов вела к тому, что даже обнищавший крестьянин имел возможность не покидать деревню, обладая клочком земли и обращаясь к общинным угодьям и правам пользования. Это усиливало аграрное перенаселение, задерживало отлив бедноты в города и создавало в деревнях громадный резерв рабочей силы, остро нуждавшейся в дополнительном заработке. Тем самым продлевалась во времени относительная стойкость «доиндустриальных» (ремесленных и мануфактурных) форм промышленного производства, прибыльность которых обеспечивалась использованием дешевого труда деревенской бедноты, а не модернизацией с применением машин и новой технологии. Агротехническая перестройка также шла замедленно, черты традиционной системы ведения хозяйства обнаруживали большую живучесть...»[445] Данный вывод об относительно невысоком уровне агрикультуры в хозяйствах новых владельцев земли подтверждается статистическими сведениями, собранными французским аграрным историком Ж. К. Тутэном, которые свидетельствуют о резком падении урожайности большинства зерновых в послереволюционный период. Так, по сравнению с 1781 - 1790 гг. среднестатистическая урожайность зерновых в 1815 - 1824 гг. снизилась с 8 до 7,5 центнера с гектара; пшеницы - с 11,5 до 8,24; ржи - с 8 до 6,5; ячменя - с 11 до 8,4[446].

Одним из важнейших факторов, затруднявших проведение во Франции промышленной революции и аграрного переворота, стал «инвестиционный голод». Кризис промышленности и торговли, порожденный Французской революцией и войной, вызвал переориентацию владельцев капиталов на спекулятивные операции с недвижимостью, получившие широкий размах в результате массовой распродажи национальных имуществ. Как показал в ряде своих работ об экономических последствиях революции А. В. Ревякин, «важным признаком преобладания торгового капитала в начале XIX в. был заметный рост вложений буржуазии в недвижимую собственность в ущерб инвестициям. Такого рода непроизводительные вложения привлекали буржуазию не только своей “надежностью”, что в условиях политической и военной нестабильности было немаловажным мотивом поведения, но и высоким общественным престижем, которым пользовались крупные землевладельцы. Стремясь приспособиться к общественным отношениям, в основе которых лежала собственность на землю как главное средство производства, торговый капитал проявлял свою неспособность к их коренному преобразованию»[447]. И хотя капитализм во Франции развивался, несмотря на все сложности и неблагоприятные обстоятельства, причинно-следственная связь этого процесса с революционными событиями конца XVIII в. выглядит сегодня уже не столь бесспорной, как это казалось сравнительно недавно. Более того, значительное и все более усугублявшееся на протяжении первой половины XIX в. экономическое отставание Франции от Англии, а во второй половине столетия - и от Германии, заставляет серьезно задуматься над тем, происходило ли развитие французского капитализма «благодаря революции» или же «несмотря на нее».

* * *

Таким образом, подводя итог вышесказанному, мы можем констатировать, что результатом развития отечественной историографии Французской революции за последние 15 лет стало постепенное размывание и фактически полное разрушение прежней концептуальной основы интерпретации историками-марксистами этого события.

Особо следует отметить, что, в отличие от некоторых других отраслей исторической науки, столь радикальная смена вех здесь не сопровождалась ни шумной дискуссией, ни «развенчанием авторитетов». Она произошла так тихо, что фактически осталась незамеченной в околонаучных кругах, Из-за чего многие профессиональные популяризаторы исторических знаний и, в частности, авторы учебников продолжают тиражировать безнадежно устаревшие клише, а разрыв между уровнем современных исследований, с одной стороны, и научно-популярной и учебной литературы - с другой, отмечавшийся еще 10 лет назад[448], продолжает увеличиваться. И все же подобный «эволюционный» способ смены вех без «драки на межах» имеет то несомненное достоинство, что позволяет сохранить преемственность в исследованиях и сберечь все то действительно ценное, что уходящая в прошлое советская историография оставляет в наследство новой, российской.

Завершить же свою статью я хотел бы словами А. В. Адо, написанными им незадолго до кончины: «В литературе, посвященной истории революции, видно обновление проблематики, ее диверсификация, стремление к более широкому видению Французской революции. Образ этой революции, который вырисовывается из работ последних лет, становится более многоликим, менее прямолинейным, более сложным и противоречивым. Видно стремление историков переосмыслить некоторые устоявшиеся оценки и схемы, унаследованные от нашего историографического прошлого... По существу, все сказанное позволяет, как я думаю, сделать вывод, что советская историография Французской революции завершила свое существование. На смену ей идет становление новой российской историографии Французской революции. Она не утрачивает преемственности с наиболее позитивным наследием историографии советской, но она принадлежит уже к иному времени и имеет свое особое лицо»[449].

Глава 8

«Французский ежегодник»

Эта глава построена иначе, чем все предыдущие. Если там публикация ранее выходившего текста предварялась рассказом о тех обстоятельствах, в которых он появился на свет, то в представленной ниже статье, написанной к полувековому юбилею «Французского ежегодника» и десятилетию его возобновления[450], речь идет как раз о том, что именно этому событию предшествовало. Однако с момента выхода статьи из печати прошло без малого десять лет жизни «Французского ежегодника», которые тоже были обильно наполнены событиями. Поэтому вместо пространного предисловия к публикуемому тексту, как это делалось ранее, я сопровожу его постскриптумом, где будет рассказано о том, что случилось с «Ежегодником» позднее.

И пятьдесят, и десять лет спустя

Время, в которое мы живем, известный французский историк Пьер Нора как - то назвал «эрой коммемораций», поскольку «каждый год и каждый месяц требуют своей порции обязательных или сфабрикованных годовщин»[451]. Редакционный совет «Французского ежегодника» (далее - ФЕ, Ежегодник) не остался в стороне от этого коммеморативного поветрия и отмечает в 2009 г. сразу две настоящие, ничуть не «сфабрикованные», круглые даты: 50 лет со дня выхода из печати первого выпуска нашего издания (в 1959 г. увидел свет ФЕ - 1958) и 10 лет с момента его возобновления или, используя метафору профессора В. П. Смирнова[452], начала «второй жизни».

Полвека для истории - срок относительно небольшой. Да и для одного человека он не выглядит чем-то из ряда вон выходящим: мой научный руководитель профессор Г. С. Кучеренко, например, утверждал, что историк как профессионал собственно только и формируется к пятидесяти годам. Однако эпоха появления на свет первого ФЕ в чем-то кажется сегодня уже «доисторической».

Прежде всего, «доисторической» для современной научно-издательской среды. В последние годы отечественные историки не только не испытывали недостатка в профессиональной периодике, но, напротив, вынуждены были тратить немало усилий, пытаясь отследить в почти безбрежном потоке публикуемых на ее страницах материалов что-либо для себя интересное. Один только Институт всеобщей истории Российской Академии наук (ИВИ) до недавнего времени издавал помимо собственно ФЕ еще более двух десятков различных журналов, ежегодников и альманахов. Но когда ФЕ впервые увидел свет, из нынешних изданий ИВИ существовало лишь четыре - ежегодники «Средние века» (основан в 1942) и «Византийский временник» (1947), журналы «Вестник древней истории» (1937) и «Новая и новейшая история» (1957) - и не было еще ни одного, которое специализировалось бы на истории какой-либо из современных стран.

Впрочем, не было тогда в помине еще и самого ИВИ - он возник лишь в 1968 г. Первые тома ФЕ публиковались под грифом единого в то время Института истории АН СССР. Иными словами, хотя наше издание сейчас выпускается ИВИ, появилось оно в эпоху «доисторическую» и для этого научного учреждения.

Имена людей, стоявших у истоков ФЕ, сегодня уже легенда исторической науки. Трудно поверить, но его первый главный редактор, академик Вячеслав Петрович Волгин (1879 - 1962), родился в царствование Александра II - ровно 130 лет тому назад. Еще живы были некоторые современники Наполеона! Сегодня имя академика Волгина чаще ассоциируется с названием одной из улиц Москвы, но всего полвека назад его носил живой человек, подписавший в печать первый выпуск нашего Ежегодника!

Вековые юбилеи других отцов - основателей ФЕ - Альберта Захаровича Манфреда (1906 - 1976) и Виктора Моисеевича Далина (1902 - 1985) - тоже уже история. Я особо выделяю эти два имени, ибо «золотой век» в «первой жизни» Ежегодника связан был прежде всего с ними. Собственно уже с начального выпуска ФЕ эти мэтры отечественной историографии стали его душой. По свидетельству Светланы Валерьяновны Оболенской, более двадцати лет участвовавшей в работе над ФЕ, сначала в качестве бригадира, а затем - ответственного секретаря, «В. П. Волгин был уже стар и болен, и, хотя он живо и горячо интересовался делами нового издания, фактическими руководителями с самого начала стали А. З. Манфред и В. М. Далин»[453].

После смерти В. П. Волгина в 1962 г. А.З. Манфред возглавил ФЕ уже официально и руководил им до конца своей жизни - полтора десятка лет, больше, чем любой другой из главных редакторов Ежегодника. С. В. Оболенская вспоминает:

«...Альберт Захарович Манфред был и по званию и по самому существу дела истинным главным редактором, и все дело держалось на нем. Его широкие научные связи - у нас в стране и за рубежом, его научный и моральный авторитет, наконец, его дипломатические способности позволяли разрешать самые трудные вопросы, которые не раз возникали в отношениях с авторами, с дирекцией Института и с издательством. Он определял общее направление, поддерживал статус “Ежегодника” как солидного академического издания, конечно, читал все поступавшие в редакцию статьи и в случае разногласий мягко, без нажима выносил решение, которое чаще всего никем не оспаривалось. Это не исключало, конечно, споров, колебаний, коллегиальность соблюдалась неукоснительно.

Но каждодневными практическими делами - первоначальным отбором материалов, работой с авторами, редактированием, корректурой - всем этим и при жизни Манфреда руководил Виктор Моисеевич Далин, разумеется, при полном согласии с А. З. и без малейших отступлений от его линии»[454].

Со смертью А. З. Манфреда в 1976 г. В. М. Далин оказался единственным руководителем ФЕ, формально продолжая занимать пост заместителя главного редактора. До выпуска ФЕ - 1980 главного редактора вообще не было. Но и после того, как им назначили видного партийного и государственного деятеля советского времени Вадима Валентиновича Загладина (1927 - 2006), ставшего третьим и последним главным редактором «старого» ФЕ, Далин по-прежнему занимался всей текущей работой по формированию и подготовке в печать новых выпусков до самой своей кончины в 1985 г.

Разумеется, существовала и редколлегия, члены которой тоже вносили вклад в подготовку Ежегодника - обо всем этом подробно рассказывается в уже процитированном исследовании С. В. Оболенской. Тем не менее все же именно отцы - основатели ФЕ определили профиль издания и его задачи, среди которых выделю две главные:

а) развивать связи между отечественными и зарубежными специалистами по истории Франции.

«У нас, - вспоминает С. В. Оболенская, - были опубликованы работы Ж. Лефевра, Э. Лабрусса, П. Ренувена, А. Собуля, М. Домманже, Ж. Брюа, Ж. Бувье, К. Виллара, Ж. Годшо, В. Маркова, В. Крауса, М. Коссока, наконец, Ф. Броделя и Ж. Ле Гоффа, Ж. Дюби, М. Вовеля и многих других. На страницах “Ежегодника” выступили шестьдесят восемь иностранных авторов, среди них пятьдесят пять из Франции, один из США, один из Италии, трое из Польши, трое из Венгрии, четверо из ГДР и один из Болгарии»[455];

б) координировать научную работу отечественных историков - франковедов.

«...С самого начала “Французский ежегодник” ставил своей задачей стать “координационным центром” исследований по истории Франции, осуществлявшихся в нашей стране. Важной и привлекательной чертой этой работы было участие в ней множества провинциальных ученых. Помимо московских и ленинградских историков, на страницах “Ежегодника” выступили сорок два автора из столиц союзных республик и провинциальных городов. “География” удивительно обширна и разнообразна: Киев, Минск, Тбилиси, Ереван, Алма-Ата, Ташкент, Горький, Днепропетровск, Донецк, Иваново, Ивано-Франковск, Иркутск, Казань, Кировоград, Курск, Магнитогорск, Нижний Тагил, Одесса, Омск, Пермь, Свердловск, Симферополь, Степанакерт, Сухуми, Тарту, Ульяновск, Уфа, Челябинск, Чернигов, Черновцы, Чита, Ярославль...»[456]

После смерти отцов - основателей угасла и «первая жизнь» ФЕ: «С кончиной Манфреда, а затем и Далина “Французский ежегодник”, это наше общее дело, наша общая любовь, умер, из него ушла душа. Тридцать томов “старого” “Французского ежегодника” - памятник этим двум замечательным людям», - пишет С. В. Оболенская[457].

Впрочем, строго говоря, «смерть» издания произошла не скоропостижно: после ухода из жизни В. М. Далина появились еще четыре тома ФЕ. Но происходило это уже как бы по инерции. Хотя объем выпусков от года к году «таял», даже для него становилось все труднее набирать материал, Из-за чего в Ежегоднике был опубликован тогда ряд не слишком выразительных текстов, которые ранее едва ли имели шанс туда попасть. Престижность издания снижалась.

Вспоминаю характерный случай. ...Идет к концу франко-советский коллоквиум 1987 года. Порядком устав за три дня заседаний, участники, однако, терпеливо дожидаются, когда последний оратор - молодая исследовательница - закончит усыпляюще монотонное чтение своего доклада, содержание которого, признаться, тоже не слишком захватывает. Наконец, терпение З.В. Удальцовой, тогдашнего директора ИВИ, иссякает. Прервав выступающую на полуслове, она безапелляционным тоном произносит: «Спасибо, мы всё поняли. Отдайте текст во “Французский ежегодник”, они опубликуют его целиком». Мнения редколлегии - захочет она это публиковать или нет - никто не спрашивает. О критериях качества и речи нет, напротив - на тебе, боже, что нам не гоже!

В 1990 г. увидел свет ФЕ - 1988 (к тому времени издание выходило уже с двухгодичным запозданием), после чего стало известно, что этот выпуск - последний, так как ИВИ Из-за недостатка финансирования вынужден отказаться от публикации страноведческой периодики. Впрочем, сие печальное известие фурора не вызвало: ФЕ и без того угасал. «Из него ушла душа...»

Здесь можно было бы сказать, что тогда - то «старый» ФЕ «и почил тихо в бозе», однако мне больше по сердцу другая метафора...

Занимаясь историей масонов XVIII в., я обратил внимание на то, что они никогда не закрывали свои ложи. Если одна из них почему-либо прекращала деятельность, члены Ордена говорили, что она «погрузилась в сон». Считалось, что однажды созданная ложа не может кануть в небытие и рано или поздно, пусть даже век спустя, обязательно «проснется», вернувшись к жизни.

Используем тот же образ и мы: после 1990 г. ФЕ погрузился в сон...

* * *

Сон этот был тревожным. Что имеем, не храним - потерявши, плачем. Об утрате пожалели быстро, но поздно. ФЕ исчез как раз тогда, когда некогда сплоченная профессиональная корпорация советских франковедов стала рассыпаться прямо на глазах. Мало того, что после развала СССР от нее разом отпали историки бывших союзных республик, «феодальная раздробленность» поразила и российскую историографию. С появлением множества диссертационных советов на местах оказалось возможно получить ученую степень, не покидая своего города и публикуясь исключительно в изданиях собственного вуза. К тому же в безденежные 90-е организовать поездку на конференцию стало намного сложнее, чем раньше, не говоря уже о проведении самой конференции, Из-за чего количество научных мероприятий резко сократилось. В результате при общем росте числа остепененных специалистов плотность научной среды существенно снизилась. При отсутствии прежних «площадок» для обсуждения результатов исследований в нем теперь могло принять участие несравнимо меньшее число специалистов, чем ранее[458]. Вот тут - то всё чаще и стали с сожалением вспоминать об «уснувшем» ФЕ.

Однако жалели о нем прежде всего исследователи. Организационные же решения - удел менеджеров науки, а им в своих действиях приходится руководствоваться не только (и порою - не столько) соображениями научной целесообразности, но и ориентироваться на общественно - политическую конъюнктуру. Руководители академических учреждений, как когда-то капитаны парусных судов, должны держать «нос по ветру», чтобы этот «ветер» конъюнктуры не только не потопил их корабли, но, напротив, наполнял паруса, двигая вперед.

В середине 1990-х общественно - политическая конъюнктура не благоприятствовала развитию сугубо страноведческих исследований. Тогдашнее руководство Российской Федерации, сочтя статус мировой державы для нее неподъемным, находилось в поиске новой идентичности страны. Соответственно, появился спрос на исследования о месте России в мире на разных этапах ее существования. Многим специалистам по истории зарубежных стран пришлось переключиться на разработку проблематики отношений этих государств с Россией. Один за другим в ИВИ стали возникать новые периодические издания под схожими заголовками - «Россия и ...» (далее следовало название той или иной страны). В 1996 г. появился альманах, ставший позднее ежегодником, «Россия и Франция XVIII - XX вв.» (далее - РиФ). На протяжении последующих двенадцати лет вышло в свет восемь его выпусков (девятый сейчас на подходе[459]). Все они были собраны и подготовлены к печати силами практически одного - единственного человека - бессменного главного редактора РиФ Петра Петровича Черкасова. Блестящий пример научного подвижничества!

Появление РиФ отчасти заполнило лакуну, возникшую после исчезновения «старого» ФЕ, где сюжеты русско - французских отношений занимали немало места. Но именно только отчасти, поскольку исследования по собственно французской истории в РиФ, естественно, не публиковались.

Первыми с инициативой преодоления ситуации «разброда и шатания» выступили историки Французской революции XVIII в. - традиционно одна из наиболее сплоченных и организованных частей профессионального цеха франковедов. В 1998 г. силами Галины Сергеевны Чертковой, Дмитрия Юрьевича Бовыкина и автора этих строк был выпущен мемориальный сборник статей к 95-й годовщине В. М. Далина[460]. В ходе работы над этой книгой нами были впервые отработаны те издательские технологии, которые позднее будут использованы и при подготовке первых выпусков «нового» ФЕ. Оглядываясь назад, сегодня можно сказать, что в техническом плане «Исторические этюды о Французской революции» стали своего рода «пилотом» восстановленного ФЕ.

А его «пробуждение» к тому времени ощущалось уже как настоятельная необходимость. В тех же «Этюдах» В. П. Смирнов с тревогой писал:

«К сожалению, Из-за финансовых трудностей “Французский ежегодник” больше не издается. В 1990 г. вышел его последний выпуск. Не действует сейчас и “Французская группа”. Ни в одном научно-исследовательском или учебном заведении России нет секторов или кафедр по истории Франции. <...> Российские франковеды, в отличие, например, от специалистов по истории США, не имеют ни объединяющего центра, ни своего печатного органа. Их численность, по-видимому, сокращается и существует реальная угроза ослабления российских исследований по истории Франции»[461].

Под этими словами, думаю, мог тогда подписаться любой из франковедов, ну разве что без ссылки на американистов: ситуация с «Американским ежегодником» на самом деле была ничуть не лучше.

К счастью, в конце 1990-х, по каким - то глубинным и не совсем понятным мне причинам «ветер» конъюнктуры переменился на попутный. В 1999 г., пригласив к себе ряд специалистов по истории Франции, директор ИВИ академик Александр Оганович Чубарьян сообщил нам, что считает необходимым скорейшее возобновление ФЕ. Воодушевленный недавним опытом выпуска «Этюдов», я поделился им с присутствующими, в результате чего тут же и получил от директора предложение заняться восстановлением ФЕ.

Я согласился при условии, что издание сменит имя. Мотивировка была следующей. При основании ФЕ его назвали по созвучию с «Немецко - французским ежегодником», подготовленным в 1844 г. К. Марксом и А. Руге. ФЕ предстояло стать первым периодическим научным изданием по истории отдельной страны (к тому же страны капиталистической!), и для получения согласия высоких партийных сфер на такое новшество, «правильный» идеологический подтекст заглавия был отнюдь не лишним. Однако название «ежегодник» обязывает выпускать его ежегодно. Альманах может позволить себе любую периодичность, ежегодник - нет. Хотя выдержать подобный темп - по книге в год - само по себе непросто (тех же Маркса и Руге хватило только на один сдвоенный номер), это еще полбеды. Беда в том, что скорость и ритмичность выхода книги в свет зависят не только от редколлегии, но и от издательства. Производственный же цикл издательства «Наука» долгие годы составлял примерно девять месяцев (сравнение его с беременностью было тогда уже всем приевшейся шуткой). Из-за столь невообразимо длинного по нынешним меркам срока уже первый ФЕ - 1958 не «попал» в свой год и вышел только в 1959-м. Но девять месяцев - это если быстро. Если же у издательства возникали проблемы (а они у «Науки» были почти всегда, сколько я ее помню), то цикл еще больше растягивался. У «старого» ФЕ именно Из-за подобных задержек накопилось к середине 1970-х опоздание уже в два года. И ведь это происходило еще в советскую эпоху плановой экономики. Теперь же на дворе стояло «мутное время» 90-х, когда никаких гарантий на будущее никто не мог дать просто по определению... Браться же за выпуск издания, сам заголовок которого предполагал будущий обман читателей, мне не хотелось.

Доводы эти показались убедительными, и новое - старое издание решено было назвать международным альманахом «Франция». Там же на совещании свое согласие войти в его редакционный совет дали такие авторитетные франковеды, как Павел Юрьевич Уваров и Петр Петрович Черкасов, о чем я в дальнейшем ни разу не пожалел и, надеюсь, они тоже.

Самым старшим из членов редакционного совета стал Юрий Львович Бессмертный. Причем не только самым старшим, но и одним из наиболее активных. Выдающийся ученый - медиевист с мировым именем и удивительно обаятельный человек, он щедро делился с окружающими творческой энергией и новыми идеями. Это по его предложению второй выпуск мы решили посвятить французским элитам эпохи Средневековья и Раннего нового времени. К сожалению, наша совместная работа была недолгой. Осенью 2000 г. Ю. Л. слег с тяжелой простудой накануне международного коллоквиума, который долгое время готовил со своим отделом и который должен был открывать. Считая себя не вправе пропустить столь важное и с таким трудом организованное мероприятие, он, несмотря на высокую температуру, отправился на его открытие. Осложнение оказалось смертельным...

Темой первого выпуска нашей «Франции», естественно, стала Французская революция XVIII в. Естественно - по двум причинам. Во-первых, основной работой по формированию тома (при посильной помощи других членов редколлегии) занимались те же, кто готовил и «Этюды» - Г. С. Черткова, Д. Ю. Бовыкин и новоиспеченный главный редактор, для каждого из которых Революция была приоритетной темой собственных исследований. Соответственно, мы не могли отказать себе в удовольствии именно с нее начать наше периодическое издание, благо, что и дата для коммеморации подвернулась вполне подходящая: в 1999 г. исполнялось 200 лет со дня брюмерианского переворота, который большинство историков условно считает конечным рубежом Французской революции. Во - вторых, выпуск издания надо было начать как можно скорее, пока попутный «ветер» не переменился на встречный. Получить же статьи у историков Революции весьма сплоченного, как уже отмечалось, сообщества, где в большинстве своем все знают всех и многие между собой дружат, мы могли быстрее, чем у кого-либо еще.

Однако как ни спешили, все равно опоздали. Нет, собрать - то выпуск собрали, на Ученом совете ИВИ утвердили и в издательство «Наука» увесистую папку с распечатанными текстами отнесли, но выйти там в свет изданию оказалось не суждено. Беда пришла, откуда не ждали. В Отделении истории РАН неожиданно поднялась волна недовольства тем, что ИВИ публикует больше периодических изданий, чем любой другой исторический институт. Потребовали урезать число ежегодников и альманахов. Нас и урезали. Пришлось опять идти в «Науку», на сей раз для того, чтобы нашу увесистую папку оттуда забрать.

А тут и «ветер», действительно, сменился на неблагоприятный. Причины этого для меня столь же непонятны, как и те, по которым он ранее вдруг на какое - то время стал попутным. Прежний интерес «в верхах» к возобновлению издания исчез. Остались мы с папкой текстов на руках и не выполненными обязательствами перед авторами.

Поскольку штурм высоты не удался, надо было хотя бы достойно отступить - опубликовать имевшиеся статьи, пусть и не в форме периодического издания, а всего лишь сборника. И даже скромная институтская типография нас вполне бы устроила. С этим предложением я и отправился к заместителю директора ИВИ Лорине Петровне Репиной, отвечавшей тогда в институте за издательские вопросы. Она - то и подсказала нам замечательный обходной маневр, позволивший обратить поражение в победу. Л. П. посоветовала обратиться в издательство УРСС, с которым она в тот момент как раз налаживала выпуск ставшего вскоре широко известным альманаха (ныне - журнала) «Диалог со временем». Без этого доброго совета возрождение ФЕ, очевидно, не состоялось бы.

Доминго Марин Рикой, руководитель УРССа, или, я бы даже сказал, его «капитан», - своей решительностью вкупе с испанским акцентом он мне напомнил известный по детским книгам романтический образ карибского флибустьера - поставил вопрос ребром:

― Готов выпускать ФЕ. «Францию» - нет!

― ???

― ФЕ - это бренд! «Франция» - неизвестно что.

― Но ежегодник придется выпускать каждый год...

― Собирайте - выпустим!

Так с легкой руки дона Доминго решился вопрос о «пробуждении» ФЕ. Международный альманах «Франция» ушел в историю, не успев появиться. Остались от него лишь заготовленные впрок фирменные бланки редакции, которые мы теперь используем на черновики.

Так началось сотрудничество ФЕ с издательской группой УРСС в разных ее ипостасях (Едиториал УРСС, КомКнига, ЛКИ, ЛИБРОКОМ). За прошедшие десять лет в наших отношениях разное случалось, бывали и трудности, но они всегда благополучно преодолевались во многом благодаря дипломатичности и неизменному обаянию главного редактора УРССа Виктории Олеговны Малышенко.

Между тем заканчивался 2000 г. УРСС поставил нам жесткое условие: промежуток между ФЕ - 2000 и ФЕ - 2001 не должен превышать шести месяцев, чтобы периодический характер издания стал сразу для всех очевиден. К счастью, мы смогли задействовать имевшиеся наработки для выпуска, посвященного элитам. С нами уже не было Ю. Л. Бессмертного, и сбором статей по средневековой тематике занялась его ученица Юлия Петровна Крылова. С тех пор она - постоянный и активно действующий член редакционного совета, а теперь еще и ответственный секретарь ФЕ, «наш человек в мире медиевистики». Она и Дмитрий Юрьевич Бовыкин (ныне - заместитель главного редактора) - два опорных столпа всего издания.

К сожалению, в подготовке второго выпуска не смогла принять активного участия тяжело заболевшая Г. С. Черткова. Она была в нашей команде живым олицетворением преемственности «старого» и «нового» ФЕ. Г. С. помнила еще В. П. Волгина, долго работала с А. З. Манфредом и В. М. Далиным, навсегда сохранив самые теплые воспоминания об отцах - основателях ФЕ и глубочайшее уважение к их памяти. «Ушли из жизни титаны историографии Французской революции, - грустно сказала мне она в одну из последних наших бесед, когда мы обсуждали будущую тему третьего выпуска ФЕ. - Наш долг - сохранить эту историографию, пока придут новые». И мы решили посвятить ФЕ - 2002 100-летию В. М. Далина, Учителя самой Г. С. и одного из таких титанов. Для того тома она еще успела перевести небольшую статью французского историка Р. Леграна. В 2001 г. Галины Сергеевны Чертковой не стало.

Со второго выпуска у ФЕ появился еще один соиздатель - Саратовский государственный университет им. Н. Г. Чернышевского. Причина тому была сугубо материальная. В результате сотрудничества с УРССом мы получили такое огромное преимущество, как многократное сокращение времени между сдачей текста в издательство и его выходом из печати. У нас за прошедшие годы оно составляло обычно 1 - 1,5 месяца, а порою и вовсе две недели - скорости просто «космические» и совершенно немыслимые для периодики, выходившей по-прежнему в «Науке», хотя и там новые технологии позволили сократить производственный цикл с былых девяти месяцев примерно до шести. Однако за скорость приходилось платить дополнительными усилиями: вся работа по подготовке текста ФЕ в печать ложилась на его редакционный совет, в издательство мы несли уже готовый макет. Подготовка макета - дело довольно дорогостоящее. А мы после перемены «ветра» конъюнктуры оказались полностью предоставлены сами себе - абсолютная свобода за свой счет. Вхождение же СГУ в число соиздателей ФЕ сняло с наших плеч, по крайней мере, часть этих технических проблем. Членами редакционного совета ФЕ стали тогдашний декан исторического факультета СГУ Велихан Салманханович Мирзеханов и профессор того же факультета Андрей Владимирович Гладышев. Забегая вперед, скажу, что наше сотрудничество оказалось плодотворным, но недолгим. После ухода В. С. Мирзеханова с поста декана институциональные связи между ФЕ и СГУ в 2007 г. прервались.

Другой важной проблемой материального плана, стоявшей перед редакционным советом ФЕ, была организация переводов статей зарубежных, прежде всего французских, ученых. Ее удалось решить в 2002 г. после вхождения в число наших соиздателей еще одной организации - Франко-российского центра общественных и гуманитарных наук, который взял на себя эту заботу. Без дружеской поддержки со стороны каждого из сменившихся за это время директоров Центра - Франсуазы Досэ, Алексиса Береловича, Валери Познер и Жана Радвани - едва ли «новый» ФЕ дожил бы до своего 10-летия. Мы также весьма признательны Марку Эли, нынешнему заместителю директора Центра, за его неизменно активное участие в судьбе Ежегодника.

Так в течение первых двух лет после «пробуждения» ФЕ сформировался его редакционный совет и определились основные технические параметры подготовки издания. Что же касается его содержания, то особенности «нового» ФЕ, думаю, лучше всего оценивать через сравнение со «старым».

На первый взгляд может показаться, что между массивным томом «ФЕ - 1958», включавшим в себя статьи по широкому спектру проблем французской истории, и «новыми» выпусками в 16 - 19 п. л., специализированными по конкретным, достаточно узким темам, нет ничего общего, кроме названия. Однако видимость обманчива. В действительности даже по внешним параметрам «новый» ФЕ полностью сохранил преемственность с прежним. Хотя тот начинал с огромного, по нынешним меркам, объема почти в 50 п. л., однако к последнему перед «погружением в сон» выпуску имел те же 16 п. л., что и самый тонкий из возобновленных.

Специализация отдельных номеров также началась еще до «перерыва на сон». «ФЕ - 1987» был полностью посвящен 200-летию Французской революции XVIII в., «ФЕ - 1988» - вековому юбилею Шарля де Голля. Именно такой подход - специализация каждого выпуска на конкретной теме - был положен и в основу возобновленного издания.

«Новый» ФЕ, как и прежний, все эти годы стремился играть координирующую роль в профессиональном сообществе отечественных франковедов, выступая центром притяжения для специалистов по истории Франции из разных городов нашей страны. В десяти его выпусках опубликованы 37 статей 22 историков из Брянска, Екатеринбурга, Казани, Ростова - на - Дону, Санкт - Петербурга, Самары, Саратова, Тамбова, Тюмени, Ярославля, а также - из заграничных ныне Еревана и Одессы.

В полной мере «новый» ФЕ сохранил преемственность со «старым» и в том, что касалось развития научных связей отечественных франковедов с иностранными, прежде всего французскими. Эти усилия находили полное понимание у наших зарубежных коллег, охотно предоставлявших нам для публикации свои новейшие тексты. В десяти выпусках возобновленного ФЕ увидели свет 33 статьи иностранных авторов, в том числе таких видных представителей современной французской исторической науки, как Ж. О. Будон, Ф. Бурден, М. Вовель, Б. Гэно, Ж. Делюмо, Р. Десимон, Ж. Дюби (предоставлено вдовой ученого), Ж. Дюма, П. Генифе, Д. Крузе, Ф. Крузе, К. Мазорик, М. Озуф, А. Руссо, Ж. Ф. Сиринелли и др., а также известных исследователей из Великобритании - А. Форреста, Мексики - К. А. Агирре Рохаса, США - С. А. Ковингтона и Швейцарии - Б. Бачко. В редакционный совет ФЕ входит авторитетный французский историк, ныне генеральный секретарь Общества робеспьеристских исследований (далее - ОРИ), Серж Абердам.

Траектория международного сотрудничества порою оказывалась довольно причудливой... Когда мы готовили первый выпуск нашего издания, посвященный научным итогам 200-летия Французской революции, было решено открыть его двумя историографическими статьями о процессах, происходивших в отечественной и во французской историографии за время празднования юбилея. Но если с обзором французской научной литературы о Революции проблем не возникло - его для нас любезно согласился написать С. Ф. Блуменау, пожалуй, крупнейший в нашей стране специалист по данной тематике, - то найти автора для «российской» статьи оказалось гораздо сложнее. Сначала я обратился с соответствующей просьбой к Александру Владимировичу Гордону, старейшему на сегодняшний день члену сообщества российских историков Французской революции, и страшно обрадовался, получив положительный ответ. Однако проблемы со здоровьем, увы, помешали А. В. реализовать задуманное. Не удалось мне уговорить взяться за эту работу и Л. А. Пименову (взамен она дала нам для того выпуска интереснейшую статью об освещении французскими исследователями истории Старого порядка кануна Революции). Пришлось писать самому. Так, в силу издательской необходимости и отчасти случайно появилась статья «Смена вех»[462], которую позднее В. П. Смирнов назовет «программной» для возобновленного ФЕ[463].

Текст получил резонанс и привлек внимание французских коллег, сначала - русистов, которые издали его на французском языке[464], а потом и специалистов по Революции. Последние, заинтересовавшись теми переменами, что произошли за последние два десятилетия в нашей историографии, захотели узнать о них больше. В 2002 г. тогдашний генеральный секретарь ОРИ М. Дориньи во время визита в Москву предложил российским коллегам подготовить и выпустить во Франции сборник статей по результатам их новейших исследований. Год спустя эта книга увидела свет[465]. Там наряду с новыми текстами была по желанию издателей перепечатана во второй раз и «Смена вех».

Сборник этот еще больше подогрел интерес французов не только к настоящему но и к прошлому нашей историографии. В 2006 г. Музеем Французской революции в Визиле была проведена под эгидой ОРИ и ФЕ международная научная конференция «Советская и французская историографии Старого порядка и Революции XVIII века в зеркальном отражении», материалы которой, переведенные на русский язык, были опубликованы в ФЕ - 2007[466]. В настоящее время готовится аналогичное французское издание[467].

Таким образом, заложенные отцами - основателями ФЕ традиции научного сотрудничества не только получили продолжение в наши дни, но и приняли новые, более разнообразные формы.

После констатации стольких линий преемственности «старого» и «нового» Ежегодников вполне может возникнуть вопрос: а было ли различие? Было, и его можно выразить одним словом - плюрализм. Претензии советской историографии на монопольное обладание истиной остались в прошлом. За минувшие десять лет ФЕ был тем форумом, где свободно встречались историки разных мировоззренческих, идеологических, политических и методологических предпочтений.

Приведу лишь один, но наиболее яркий пример. Те, кто интересуется историей Французской революции - темой, как известно, идеологически и политически весьма острой, - хорошо знают об ожесточенных спорах во Франции 1960 - 1980-х гг. между приверженцами ее «классической» интерпретации, возглавлявшимися А. Собулем, и сторонниками «ревизионистского» («критического») прочтения, группировавшимися вокруг Ф. Фюре. Хотя ни Собуля, ни Фюре давно уже нет в живых, угли этой дискуссии во Франции все еще горячи. В прежние времена ФЕ в жесткой форме выступал на стороне марксиста Собуля, в своей же «второй жизни» издание открылось для всех точек зрения. На его страницах печатались и ученик Фюре, представитель четвертого поколения школы «Анналов» П. Генифе[468], и ученик Собуля, ныне [в 2009 г.] председатель Общества робеспьеристских исследований Ф. Бурден[469]. В 2003 и 2007 гг. мы публиковали под одной обложкой представителей обоих соперничающих направлений - и «классического», и «критического».

Точно так же редакция возобновленного ФЕ приветствовала самый широкий плюрализм методологических подходов к изучению всех тех аспектов истории Франции, которые становились темами специализированных выпусков. В некотором смысле кредо издания за прошедшие десять лет можно сформулировать как «новый взгляд на старые сюжеты». Во всяком случае, именно подобным образом авторы Ежегодника попытались подойти к рассмотрению таких, казалось бы, традиционных тем, как история Французской революции[470], дворянства[471], правой[472] и левой[473] политических традиций, религиозных конфликтов[474], абсолютизма[475], эпохи Наполеона[476], взаимоотношений Франции с Англией[477], историографии[478] и проч. Причем особо отмечу, что, в отличие от многих современных отечественных изданий, специализирующихся на обсуждении новейших методологий, содержание возобновленного ФЕ составляли в основном исследования по конкретной проблематике, где такие методологии применялись. Впрочем, методологические аспекты изучения определенных тем и, в частности, проблемы понятийного аппарата также находили здесь свое отражение.

В целом же, судя по многочисленным откликам коллег как у нас в стране, так и за рубежом, а также по тому, что ряд выпусков «нового» ФЕ уже давно стал библиографической редкостью, можно предположить, что издание нашло своего читателя.

* * *

Однако все когда-то кончается - и хорошее, и плохое. 10 лет нам удавалось, отчаянно маневрируя, идти своим курсом даже без попутного ветра. Теперь - впереди тайфун. Вызванные экономическим кризисом волны достигли и академического моря. Одна из них уже накрыла родную для многих периодических изданий гавань издательства «Наука», отправив на дно все страноведческие ежегодники и альманахи ИВИ, включая, похоже, и братский нам РиФ. Как долго мы еще сумеем держаться на плаву, никто сказать не может. На всякий случай приходится прощаться «навек» перед каждым «выходом в море».

Но даже если этот выпуск окажется для «нового» ФЕ последним, не будем терять надежды на то, что когда-нибудь наступят лучшие времена и найдутся люди, способные еще раз «разбудить» наше издание, положив начало его теперь уже «новейшей» истории.

Постскриптум

Теперь, спустя годы после того, как были написаны приведенные выше «прощальные» строки, можно признаться, что этот «плач Ярославны» заслуживает не столько буквального, сколько герменевтического прочтения. Берясь в 1999 г. за восстановление ФЕ, я искренне полагал, что моя миссия продлится не дольше десяти лет и сведется, говоря языком современного бизнеса, исключительно к «стартапу» - запустить издательский процесс, отладить его на десяти выпусках и с чистой совестью сдать успешно действующее предприятие преемнику. Дольше этого срока я заниматься Ежегодником не планировал, поскольку опыт работы над вышеупомянутыми «Этюдами», а потом и над первыми выпусками ФЕ показал, что времени и сил подготовка одного тома требует примерно столько же, сколько написание собственной монографии, тогда как удовольствия последнее доставляет гораздо больше. Поэтому по мере приближения изначально намеченного для себя срока завершения полномочий я стал предпринимать всё более активные демарши перед руководством Института, сначала прозрачно намекая, а потом уже и вовсе в открытую сигналя, что «караул устал» и нуждается в замене. Однако желающего занять это место гребца на галере не нашлось, и я начал готовить коллег к мысли, что десятый выпуск восстановленного ФЕ, вероятно, станет последним. Начавшийся в 2008 г. экономический кризис, который действительно отправил ко дну многие периодические научные издания, существенно осложнил и нам сотрудничество с издателем, что давало вполне благовидный предлог вновь «усыпить» ФЕ до лучших времен ввиду сложившихся форс - мажорных обстоятельств. И хотя окончательное решение еще не было принято и в редакционном совете шло обсуждение «быть или не быть», юбилейная статья главного редактора для «ФЕ - 2009» получила «прощальную» концовку на тот случай, если очередному выпуску все же не суждено будет увидеть свет.

Чашу весов в пользу продолжения «второй жизни» Ежегодника склонил, как это ни удивительно, именно экономический кризис. За десять лет процесс подготовки ФЕ на всех стадиях, от сбора статей до сдачи готового макета в типографию, был отлажен нами до автоматизма и абсолютно не зависел от издательства, занимавшегося лишь печатью и распространением тиража. В отличие от других периодических изданий, избалованных многолетним сотрудничеством с «Наукой», которая брала на себя всю редакционную и техническую подготовку, команда ФЕ была закалена десятью годами автономного плаванья и обрела высочайшую степень самодостаточности. Вот почему поветрие экономического кризиса, оказавшееся смертельным для многих других периодических изданий, у Ежегодника, можно сказать, вызвало лишь легкое недомогание: если оно и создало нам проблемы, то, во всяком случае, не такие, которых нельзя было решить. Поэтому в ситуации массового обвала научной периодики «усыплять» полный жизни ФЕ только Из-за того, что «я устал, я ухожу», было абсурдно. И мы начали готовить очередной выпуск.

Впрочем, сначала предстояло определиться с тем, где нам дальше печатать Ежегодник. Из-за возникших на книжном рынке трудностей у нас разладились отношения с прежним издателем, и мы решили искать нового. За этим дело не стало: генеральный директор издательства «Квадрига» Иван Александрович Тихонюк сам любезно предложил нам свое сотрудничество.

После столь успешного разрешения нашего внутреннего миникризиса, в котором обстоятельства психологического порядка играли, пожалуй, даже более важную роль, чем материальные затруднения, редакционная статья «ФЕ - 2010» звучала уже если и не бравурно, то весьма оптимистично:

«Прошлый, 2009 год оказался для “Французского ежегодника” не только годом двух юбилеев - 50-летия выхода в свет первого выпуска и 10-летия с момента возобновления издания или начала его “второй жизни”, - но и временем больших тревог. Последствия экономического кризиса, затронувшего также академическую сферу, создали реальную угрозу дальнейшему существованию Ежегодника, а потому юбилейная статья главного редактора заканчивалась тогда, увы, не празднично. <...>

Впрочем, всё, что нас не убивает, делает нас сильнее. Кризис ведь он и стимул для обновления. Так мы к нему и отнеслись.

С этого выпуска ФЕ начинает если не “третью жизнь”, то, во всяком случае, “двух - с - половинную” (существовал же когда-то “двух - с - половинный Интернационал”)...»

Уже по традиции «новую жизнь» решили начать с темы Французской революции[479]. Только на сей раз предпочтение отдали не статьям, а источникам. Большую часть существенно возросшего (29,5 п. л. против 24,5 в 2009 г.) объема «ФЕ - 2010» заняли впервые публикуемые документы по истории Французской революции и Наполеоновских войн, сопровождаемые подробными вступительными статьями и комментариями. «ФЕ - 2010» интересен также тем, что в нем впервые основное ядро авторов составили молодые историки, пришедшие в историографию Французской революции и Наполеоновских войн в 2000-е гг. (подробнее о них пойдет речь в десятой главе этой книги)[480].

В 2011 г. мы опять поменяли издателя. Гегелевский принцип работы «Квадриги» - «крот истории роет долго, но хорошо» - оказался, увы, не вполне совместим с жестким графиком выпуска периодического издания. В тот год мы приняли принципиально иной порядок публикации Ежегодника: необходимые для обязательной рассылки и для других заинтересованных библиотек полторы сотни экземпляров печатаются в типографии ИВИ, а для широкой публики текст каждого выпуска размещается в свободное пользование на официальном сайте ФЕ. Как показал резко возросший индекс цитирования Ежегодника, это было правильное решение: никакой бумажный тираж по охвату читающей публики не сравнится с возможностями Интернета.

В 2011 г. ФЕ впервые после своего восстановления совершил экскурс на тематическое поле, ранее традиционно принадлежавшее РиФ. Хотя это братское для нас издание и сумело выжить во время кризиса благодаря поистине титаническим усилиям его главного редактора П. П. Черкасова, оно утратило в новых условиях свой прежний статус ежегодника и публикуется теперь лишь раз в несколько лет как альманах без четко заданной периодичности. В результате у ФЕ появилась возможность, не создавая излишней в данном случае конкуренции, время от времени вторгаться и в область истории русско-французских отношений.

«ФЕ - 2011» стал результатом многолетнего международного проекта по изучению роли французских гувернеров в европейском (в том числе российском) домашнем образовании XVIII - XIX вв., который мы реализовали с моим другом и земляком - архангелогордцем, а ныне авторитетным французским историком Владиславом Ржеуцким. Итоги проекта были подведены в сентябре 2009 г. на большой конференции в Санкт - Петербурге, участники которой и представили в Ежегодник статьи, написанные на основе своих докладов[481]. Два года спустя этот выпуск вышел также отдельным изданием во Франции[482].

В 2012 г. не могли мы, разумеется, остаться в стороне и от празднования 200-летия Отечественной войны 1812 года. Коммеморативный бум, охвативший нашу страну, напоминал ту юбилейную лихорадку, которую мы пережили в 1989 г. по случаю аналогичной годовщины Французской революции. Впрочем, к теме войны 1812-го года мы обратились еще за год до юбилея, опубликовав в разделе «Историография» «ФЕ - 2011» материалы «круглого стола» о «русской кампании» Наполеона, где приняло участие большинство ведущих отечественных специалистов по данной теме[483].

Выход в свет «ФЕ - 2012» с широким представительством зарубежных авторов[484] был приурочен к большой международной конференции «Отечественная война 1812 года в контексте мировой истории» в ИВИ РАН, намеченной на 9 - 13 июля. Параллельно основные статьи выпуска увидели свет на французском языке в специализированном номере журнала «Annales historiques de la Révolution française»[485].

Из-за необходимости успеть к конференции этот том нам пришлось подготовить раньше, чем обычно, что вызвало определенные технические трудности. После ухода из УРССа, где оформление обложки Ежегодника было по соображениям экономии предельно скромным, редколлегия начала активно экспериментировать с новым оформлением, подбирая наиболее оптимальный вариант. В конце концов решили остановиться на том варианте, что был в результате использован в «ФЕ - 2011» - белый заголовок на темно - синем фоне. Такой же макет обложки был подготовлен и для «ФЕ - 2012», однако в последний момент выяснилось, что типография чисто технически не успевает сделать цветную заливку к заданному сроку, Из-за чего нам предложили ограничиться черно - белым оформлением. Это был настоящий шок: юбилейный выпуск ФЕ, который предстояло вручить десяткам приехавших на московскую конференцию историков из разных стран, выйдет в черно - белом оформлении, словно какой-нибудь малобюджетный сборник аспирантских статей! Впрочем, за отсутствием альтернативы ничего другого не оставалось, как срочно искать решение, исходя из сложившихся обстоятельств. Крутившиеся в голове слова «черно - белая обложка, черно - белая...» дали толчок к построению следующей логической цепочки: «Что значит белое? Это - цвет снега, на котором тысячами умирали французские солдаты, отступая в 1812 г. из Москвы. А что такое черное? Для французов это - сам 1812 год, черный год страшной трагедии»... В результате оформление получилось максимально лаконичным, но весьма впечатляющим: на белоснежном фоне чернели цифры 1812, разрываемые порывами зимнего ветра. Удачный выбор образа отметили все участники конференции. Однако это - единственный том, для которого обложка разрабатывалась индивидуально. Начиная с «ФЕ - 2013» мы стали использовать типовое оформление – красно-синий заголовок на белом фоне, - стилизованное под суперобложку «старого» Ежегодника 1950 - 1970-х гг.

В 2012 г. была также опробована новая технология подготовки очередных выпусков ФЕ - параллельная работа сразу над тремя томами, за каждый из которых отвечал один из членов редколлегии: за том «Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV»-ю. П. Крылова; за тему «Франция и Восток» - Евгения Александровна Прусская, ставшая в 2015 г. ответственным секретарем редакционного совета; за юбилейный номер к 225-летию Французской революции - Д. Ю. Бовыкин. Однако в итоге оказалось, что при частоте публикации один том в год подобный подход избыточен, так как ведет к «затовариванию» готовыми выпусками. К тому же 2012 г. был столь богат научными конференциями по Отечественной войне 1812 года, что мы решили посвятить и «ФЕ - 2013» публикации их наиболее интересных материалов[486].

В 2014 г., чтобы протолкнуть образовавшийся «затор» из трех готовых выпусков, пришлось выпустить сразу два из них. Публикация тома о придворной культуре Средневековья и Раннего нового времени[487], а следом за ним номера «Франция и Восток»[488], где средневековая тематика также была представлена в достаточной степени, позволила несколько приглушить критику со стороны тех коллег - франковедов, кто время от времени ропщет, что ФЕ уделяет слишком много внимания истории Революции XVIII века и Наполеоновской империи.

Впрочем, подобное предпочтение, действительно, имеет место быть (что вновь подтвердила тематика выпусков «ФЕ - 2015» и «ФЕ - 2016»[489]), и, на мой взгляд, оно вполне закономерно. Ежегодник был создан исследователями Французской революции. Ими же он издается на протяжении почти шестидесяти лет: специалистами по ее истории были четверо из пяти руководителей ФЕ. Разумеется, только Революцией сюжеты публикуемых в нем статей не ограничиваются: его страницы открыты и для медиевистов, и для специалистов по Новейшей истории. И все же именно Французская революция является той точкой отсчета, от которой в различных выпусках ФЕ производятся экскурсы то в предшествующие по отношению к ней периоды Средневековья и Раннего нового времени, то в последующую эпоху ХІХ - ХХ вв. У медиевистов, в конце концов, есть и другие периодические издания - журнал «Средние века», ежегодник «Одиссей», многочисленные альманахи. Историков современности принимают с распростертыми объятиями в многочисленных политологических журналах. У специалистов же по Новой истории Франции, центральным событием которой была Революция, такого обилия возможностей для публикации своих работ нет. Но зато, по крайней мере, они всегда могут рассчитывать на «Французский ежегодник» - издание, собственная история которого стала неотъемлемой частью истории изучения в нашей стране Французской революции.

Глава 9

Нулевые годы

В начале 2000-х гг. геракликтов огонь историографии Французской революции начал опять понемногу разгораться у нас в стране. Вновь в эту область исторических исследований стали приходить молодые ученые, пусть первое время и в довольно скромном количестве[490]. Появились также новые монографии. В нулевые годы наши историки работали преимущественно по двум магистральным направлениям.

Во-первых, развернулись активные исследования по истории изучения Французской революции в СССР. Молодая российская историография, появление которой А. В. Адо зафиксировал в процитированном выше письме Шен Ченсиню, еще только - только формировала свою идентичность, что побуждало ее представителей творчески осмысливать научное наследство, доставшееся от советской науки. Надо было понять, от чего в нем следует отказаться и, напротив, в чем имеет смысл сохранять преемственность.

Обсуждение этих вопросов даже привело к небольшой заочной дискуссии между мэтром отечественных исследований по Новейшей истории Франции Владиславом Павловичем Смирновым и Дмитрием Юрьевичем Бовыкиным, одним из наиболее активных сегодня историков Революции. Представитель старшего поколения российских ученых, однокашник еще А. В. Адо и Г. С. Кучеренко, В. П. Смирнов довольно болезненно воспринял историографическую «смену вех», фактически объявив ее всего лишь конъюнктурной реакцией на новые политические реалии[491]. Однако его более молодой коллега в «ответном слове» убедительно показал, что новейшие перемены в трактовках Революции продиктованы отнюдь не идеологическими, а сугубо научными факторами: тот богатый фактический материал, что накоплен историками за последние десятилетия, не поддается объяснению в рамках социологических схем, разработанных классиками марксизма в XIX в.[492]

В монографии, посвященной творческому пути А. В. Адо, Д. Ю. Бовыкин также наглядно продемонстрировал, что сама логика конкретных исследований и знакомство с новейшими достижениями мировой исторической науки привели его Учителя, сформировавшегося в лоне советской исторической традиции, к постепенному отходу от марксистской парадигмы[493].

Отдал в те годы дань осмыслению отдельных аспектов нашего историографического прошлого и автор этих строк[494]. Однако наиболее подробный анализ советской историографии за все семьдесят лет ее существования представил тогда в серии статей и двух фундаментальных монографиях старейшина профессиональной корпорации российских историков Французской революции А. В. Гордон[495].

Вторым основным направлением исследований по тематике Революции, на котором в нулевые годы отечественные историки достигли наиболее впечатляющих успехов, стало изучение широкого спектра политических сил, находившихся правее якобинцев.

Продолжая начатые ранее исследования о предшественниках либерализма в период Французской революции, А. В. Тырсенко выпустил монографию об Э. Ж. Сийесе[496]. Серию статей о конституционных монархистах опубликовала В. Ю. Сергиенко[497]. Д. Ю. Бовыкин, завершив начатый им ранее цикл исследований о термидорианцах изданием соответствующей монографии[498], обратился к истории роялистского движения периода Директории[499]. Истоки крестьянского восстания в Вандее стали предметом изучения Е. М. Мягковой[500].

Три наиболее ярких, на мой взгляд, из упомянутых исследований, а также один любопытный образец научно-популярной литературы по истории Французской революции были по горячим следам разобраны мной в аналитическом обзоре, вышедшем в журнале «Новое литературное обозрение»[501], а теперь предлагаемом вниманию читателей.

На руинах памяти

В 20-е гг. XX в. французский социолог Морис Хальбвакс выдвинул и обосновал тезис о существовании феномена коллективной памяти как средства самоидентификации различных сообществ людей. При жизни ученого это открытие не вызвало сколько-нибудь заметного отклика у коллег - гуманитариев и только спустя несколько десятилетий после того, как М. Хальбвакс погиб в Бухенвальде, получило широкое признание в научном мире. В частности, идея о том, что у каждой нации есть своя историческая память, определяющая идентичность данного народа, но при этом порою весьма далекая от научных представлений о прошлом, вдохновила французских историков на грандиозный проект «Места памяти», осуществленный под руководством Пьера Нора[502]. Участники проекта - без малого сотня ведущих историков современной Франции - поставили перед собой цель «ввести клинок критики между стволом памяти и корой истории»[503] или, иными словами, подвергнуть критическому анализу существующую в исторической памяти французов картину прошлого. Различие между исторической памятью и историей - наукой П. Нора сформулировал следующим образом: «Память - это жизнь, носителями которой всегда выступают живые социальные группы. <...> История - это всегда проблематичная и неполная реконструкция того, чего больше нет. Память - это всегда актуальный феномен, переживаемая связь с вечным настоящим. История же - это репрезентация прошлого. Память в силу своей чувственной и магической природы уживается только с теми деталями, которые ей удобны. Ее питают воспоминания туманные и противоречивые (télescopants). <...> История же как интеллектуальная и десакрализующая (laïcisante) операция обращается к анализу и критическому дискурсу. Память помещает воспоминание в священное, история его оттуда изгоняет, делая прозаическим. Память порождается той социальной группой, которую она сплачивает. <...> Напротив, история принадлежит всем и никому, что делает универсальность ее призванием»[504].

К сожалению, подобное деление существующих в обществе представлений о прошлом на «историю» и «память» пока не получило широкого распространения в российской научной литературе. К сожалению - потому что при изучении отечественной историографии оно, на мой взгляд, может быть чрезвычайно полезным, ведь целые ее разделы на протяжении длительного времени являли собою территорию почти безраздельного господства исторической памяти, практически недоступную для критического анализа. Во многом именно таковой была советская историография Французской революции XVIII в. По крайней мере, на эту мысль наводит чтение новейших работ отечественных историков, посвященных данному событию.

* * *

Тема монографии главного научного сотрудника ИНИОН РАН д. и. н. А. В. Гордона - бурная и трагическая история становления советской историографии Французской революции[505]. Впрочем, жанр этой книги едва ли можно определить как сугубо историографический. Автор не только анализирует труды предшественников, но и детально воспроизводит тот идейно - политический контекст, в котором эти труды создавались. В данном отношении у старейшего на сегодняшний день члена сообщества российских историков Французской революции есть огромное преимущество перед своими более молодыми коллегами - опыт личного общения с теми учеными старшего поколения, кто стоял у истоков советской историографии и кому удалось дожить хотя бы до 1950-х гг., когда началось профессиональное становление самого автора. И он это преимущество использует в полной мере: пространные аналитические пассажи перемежаются рассыпанными по всему тексту книги краткими фрагментами мемуарного характера, несомненно оживляющими изложение. Кроме того, подобные «реплики в сторону» приближают предмет исследования к читателям, делают его более конкретным и «осязаемым», что, как мне кажется, должно облегчить его восприятие, особенно для молодых коллег. За последние два десятилетия наше общество претерпело столь быстрые и радикальные перемены, что сегодняшним студентам и аспирантам - знаю это как преподаватель - уже довольно трудно вообразить себе многие реалии научной жизни даже начала 1980-х гг., не говоря уже о 1920-х или 1930-х.

Интерес к истории Французской революции долгое время носил у нас в стране отнюдь не только академический характер. Еще до 1917 г. определенная часть российской интеллигенции придавала рассказу о французских событиях конца XVIII в. квази-сакральный смысл «пророчества» о будущем России[506] , Из-за чего только здесь и больше нигде, включая саму Францию, эту революцию именовали «Великой». С установлением же коммунистического режима трактовка ее истории и вовсе приобрела государственное значение. Большевики, декларируя разрыв с традициями национальной истории как с «проклятым прошлым», пытались обрести легитимизацию своей политики в революционном опыте других стран, и в первую очередь Франции. «Общество, возникшее благодаря революции, искало в исторической памяти человечества особо поучительные и вдохновляющие образцы революционного созидания нового общественного строя» (Гордон А. В. С. 19).

Апелляции к французскому прецеденту широко использовались большевистской пропагандой для обоснования самых разных мер новой власти в сфере политики, экономики, культуры. Соответственно «правильная», с точки зрения большевистского режима, интерпретация событий Французской революции приобретала огромную идеологическую важность. Эту «правильную» интерпретацию должна была обеспечить новая, советская, или, как вскоре станут ее называть, марксистско-ленинская историография. Подготовка кадров для нее началась уже в годы Гражданской войны. «Вероятно, несколько упрощая, - пишет А. В. Гордон, - мы можем признать, что ведущим импульсом в формировании советской историографии Великой французской революции стала потребность в политикоидеологическом обеспечении, а затем и научно-теоретическом обосновании победы Октябрьской революции, в утверждении записанных ею на своих знаменах идеалов» (Гордон А. В. С. 25).

Подробно освещая процесс становления советской историографии, пришедшийся на 1920-е гг., А. В. Гордон неоднократно подчеркивает его противоречивость. С одной стороны, эта историография складывалась, казалось бы, отнюдь не на пустом месте: в России уже существовала прочная академическая традиция изучения Французской революции историками «русской школы», имевшей широкое международное признание. Те историки-марксисты, чье профессиональное становление началось до 1917 г. (Н. М. Лукин, В. П. Волгин, Я. М. Захер, П. П. Щеголев), успели приобщиться к этой традиции еще в семинарах своих университетских наставников. Впрочем, и более молодые их коллеги имели в 1920-е гг. возможность личного соприкосновения с представителями «русской школы», работая бок о бок с Н. И. Кареевым, Е. В. Тарле, Е. Н. Петровым и др. в научных учреждениях Москвы и Ленинграда. Однако, с другой стороны, «новая советская школа» эту преемственность отвергала и, стремясь «провозгласить свое революционно-марксистское слово в деле изучения революции», решительно отмежевывалась от предшественников, видя в них идеологически чуждых себе «буржуазных историков».

Какая же из этих двух тенденций отношения к предшествующей традиции - объективная преемственность или субъективное отторжение - оказалась определяющей для молодой советской историографии? Сумела ли та стать наследницей «русской школы», если и не превзойдя ее по качеству исследований, то хотя бы сохранив прежний уровень? И смогла ли избежать опасности оказаться из–за своего стремления писать историю с чистого листа в положении амбициозного, но вечно догоняющего ученика? Ответы автора книги на эти вопросы столь же противоречивы, как и описанная им ситуация.

Во многом эта противоречивость определяется той личной его приближенностью к предмету исследования, которая в ином контексте оборачивалась преимуществом. Знакомство, в одних случаях непосредственное, в других - опосредованное рассказом близких людей, с историками 1920-х гг., чьи труды он теперь анализирует, вызывает у автора вполне естественное желание подчеркнуть сильные стороны их творчества и защитить от возможного умаления их научных заслуг. «Распространившиеся после 1991 г. представления о дилетантстве советских историков 20-х годов и примитивности их работ (доходящее до отрицания самой научности) я нахожу некорректными», - решительно заявляет А. В. Гордон (Гордон А. В. С. 22). Порою это по - человечески вполне объяснимое стремление воздать должное предшественникам принимает даже слегка утрированную форму, когда, например, пропагандистское и далеко не безупречное в плане изложения фактов сочинение Н. М. Лукина «Максимилиан Робеспьер» автор аксиоматически объявляет «полноценным научным исследованием» (С. 26)[507].

Впрочем, по мере знакомства с текстом книги все чаще ловишь себя на мысли, что, раз за разом повторяя тезис о «научности» ранней советской историографии Французской революции, автор борется не столько с ее гипотетическими недоброжелателями, сколько... со своими собственными сомнениями. Характерно, что в приведенной выше фразе относительно «распространившихся после 1991 г. представлений о дилетантстве советских историков 20-х годов» нет никаких имен. Действительно, число исследований о Французской революции, вышедших у нас в стране за последние полтора десятка лет, относительно невелико и, насколько мне известно, автор ни одного из них не высказывал столь широкого, обобщающего суждения обо всех историках 1920-х гг. хотя бы потому, что до сих пор никто не занимался изучением в целом советской предвоенной историографии данной темы. Высказывание же о «распространенности» подобных представлений, похоже, и вовсе всего лишь риторический оборот. В то же время содержащийся в книге самого Гордона внимательный и, подчеркну, весьма объективный анализ некоторых советских работ 1920-х гг. по истории Французской революции, если и не дает оснований для столь радикальной оценки их содержания, как «дилетантство», то определенные сомнения на сей счет у читателя все же оставляет.

В самом деле, что давало основание представителям формирующейся советской историографии свысока смотреть на «русскую школу» и пренебрежительно отмахиваться от ее наследия? Может быть, они превосходили своих предшественников в профессиональной подготовке? Едва ли. Пришедшие после 1917 г. в науку советские историки еще только начинали постигать азы профессионального мастерства. Даже у признанного лидера советской историографии стран Запада и, в частности, Французской революции Н. М. Лукина к тому моменту, как он возглавил подготовку новых историков для большевистского режима, еще не было ни одной научной публикации. Может, в таком случае марксистские исследователи обладали более широким кругом источников, чем их дореволюционные коллеги, и соответственно строили свои выводы на значительно более солидном фактологическом основании? Опять же нет. Представители «русской школы» годами работали в центральных и департаментских архивах Франции, тогда как у советских историков лишь в самом конце 1920-х гг. появилась возможность посещать Париж на относительно краткий срок, да и та просуществовала недолго. Иначе говоря, сравнение профессионального потенциала «русской школы» и молодой советской историографии складывается явно не в пользу последней. И тем не менее начинающим историкам-марксистам было свойственно высокомерно - снисходительное отношение к предшественникам.

Ощущение собственного превосходства советским историкам давала их глубокая убежденность во всемогуществе марксистского метода объяснения прошлого и преобразования настоящего - убежденность или, точнее сказать, вера, не нуждавшаяся в доказательствах, ибо, как гласила известная ленинская аксиома, «учение Маркса всесильно, потому что оно верно». В отношении российской истории подобная позиция была почти афористично выражена М. Н. Покровским: «Вся история марксистской революции в России может быть понята только человеком, который стал сам на марксистскую точку зрения. Иначе мы, действительно, оказываемся перед необъяснимым, перед чудом». Процитировав это высказывание, А. В. Гордон замечает: «Метод, которому приписывались столь чудодейственные свойства революционного изменения действительности, переставал быть просто научным методом, наравне с другими. Это было больше, чем мировоззрение - особое состояние духа людей, претендующих на свою исключительность; и формулировка Покровского откровенно передает эту “вдухновенность”» (Гордон А. В. С. 35). Подобной же верой в превосходство марксистского метода отмечены, как наглядно показывает Гордон, и работы советских историков Французской революции.

Таким образом, новизна вклада большевистской историографии в разработку данной темы сводилась во многом к реинтерпретации фактов, установленных в рамках традиционных подходов. А. В. Гордон так пишет об этом: «Убежденность в абсолютном методологическом превосходстве диктовала, казалось бы, превращение формирующейся марксистской концепции советских историков в прямую противоположность той, что существовала в “буржуазной историографии” революции XVIII в. Однако реальность оказалась гораздо более нюансированной. Радикально - новаторские принципы носили преимущественно полемический характер и становились большей частью заявлением о намерениях, а фактура работ зачастую бывала достаточно традиционной; и в воссоздание общей канвы революционных событий советские историки 20 - 30-х гг. не внесли больших изменений» (Гордон А. В. С. 36).

Вместе с тем вера в исключительность и непогрешимость марксистского метода предполагала возможность найти с его помощью некое единственно верное (истина всегда одна!) объяснение любому историческому явлению, в данном случае - Французской революции. Ну а поскольку для большевистского режима отсылки к революционному опыту прошлого имели, как уже отмечалось, огромное идеологическое значение, такая «правильная» трактовка приобретала и большую политическую важность. Для обозначения этой «единственно верной» - в гносеологическом, идеологическом и политическом смыслах - трактовки А. В. Гордон использует понятие «канон». «Вся советская история, - подчеркивает он, - находилась в рамках идеологического канона, хотя бы потому, что тот индоктринировался в головах ее представителей, сделавшись внутренним фактором существования и движения науки. Можно тем не менее согласиться, что внешнее давление ощущалось в разных областях исторического знания с неравной интенсивностью, и Французская революция, например, была более «привилегированной» областью политических интересов, чем большинство других частей новой истории, не говоря уже об античности и средних веках» (Гордон А. В. С. 11). Эта формулировка мне кажется весьма точной, пожалуй, лишь за одним малым исключением: можно ли в данном случае говорить о «науке»? Если обратиться к изложенным в начале этого обзора соображениям П. Нора об истории - науке и об исторической памяти, думается, подобное канонизированное представление о прошлом скорее относится к домену коллективной памяти, нежели к области собственно научного знания. Четко определенный, идеологически жестко детерминированный образ Французской революции стал для большевистского режима средством самоидентификации (отчасти через аналогии, отчасти через противопоставление), Из-за чего и подвергся сакрализации, будучи облечен в форму утвержденного свыше «канона».

Подобная каноническая форма трактовки Французской революции советской историографией проявилась со всей очевидностью еще во время знаменитой дискуссии 1920-х гг. о Термидоре. Данный сюжет подробно освещен в известном исследовании Т. Кондратьевой[508], однако А. В. Гордону удается добавить к нарисованной ею картине новые яркие штрихи. На ряде примеров он наглядно показывает, в какой степени тезис о «термидорианском перерождении» руководства СССР и ВКП(б), выдвинутый троцкистской оппозицией и придавший теме Термидора особую идеологическую остроту, сделал политически опасной любую трактовку соответствующих событий XVIII в., отличную от канона. «Аналогии, - пишет он, - буквально загонялись в подсознание, становясь отчасти помимо воли историков 20-х (не только советских), двигателем формирования исследовательских установок, когда вся история революции XVIII в. на какой - то момент стала рассматриваться сквозь призму июльских событий 1794 г.» (Гордон А. В. С. 54).

Впрочем, даже при господстве в представлениях о Французской революции образов исторической памяти, целенаправленно формировавшихся государством, в советском обществе 1920-х гг. сохранялось и определенное пространство для истории - науки. Таковым в значительной степени были те академические учреждения, где наряду с историками-марксистами вели исследовательскую работу «последние могикане» уходившей в прошлое «русской школы». Да и отдельные представители новой советской историографии, как показывает А. В. Гордон на примере Я. М. Захера, своего будущего научного руководителя дипломной работы, еще верили в возможность совмещать неизбежную дань идеологии с «чисто академическим подходом» (Гордон А. В. С. 53). Однако в 1930-е гг. даже эта весьма ограниченная территория науки стала сокращаться, как шагреневая кожа.

Начало стремительному наступлению идеологии на последние оазисы науки - А. В. Гордон образно именует этот процесс «великой перековкой» - положило «академическое дело». Идеологическое прикрытие репрессиям советских карательных органов против ученых дореволюционной формации обеспечила кампания изобличения историками-марксистами «буржуазных ученых». Она привела не только к вытеснению иных, отличных от марксистского канона интерпретаций истории (в частности, и не в последнюю очередь истории Французской революции), но и к «кристаллизации» самого канона. Если ранее в его рамках еще допускалось некоторое, хотя и умеренное, различие взглядов, то одной из основных, по мнению Гордона, целей идеологической кампании начала 1930-х гг. «было утвердить дисциплину единомыслия, выучить научные кадры советской формации мыслить по - партийному» (Гордон А. В. С. 73). Характерно, что в указанный период отечественная историография Французской революции потеряла не только последних мэтров «русской школы» - Н. И. Кареева и Е. В. Тарле (он вернется в науку лишь несколько лет спустя), но и таких, пожалуй, наиболее оригинальных историков из когорты марксистов, как Я. В. Старосельский и Я. М. Захер[509]. В ходе этой кампании, отмечает Гордон, «были обозначены установочные пределы для исследовательской мысли. На смену более или менее свободным поискам и плюрализму подходов, в большей степени потенциальному, чем реальному, утверждалась «генеральная линия». <...> Возникало соответственно явление вброса методологической установки извне в качестве окончательного (на данный политический момент) решения исторической проблемы и разрешения историографических расхождений. <...> Историки приучались мыслить в установочных категориях “как надо”» (Гордон А. В. С. 82 - 83).

Одним из важнейших результатов «великой перековки» стало, по мнению автора книги, утверждение в исторической науке специфической «культуры партийности». «Партийность в этом смысле означала самоидентификацию ученых с политическим сообществом, подразумевавшую абсолютное подчинение установленным им и в нем нормам. В узком смысле это означало распространение на ученых (независимо от наличия партбилета) той специфической дисциплины, что отличала большевистскую организацию и закрепилась в структуре политического образования. <...> Вся система знания восприняла различные структурообразующие принципы правящей партии - строгую иерархичность (в частности, образование «штаба науки»), корпоративную замкнутость, тяготение к единомыслию в виде монополии одной теории, одной школы, одного лидера» (Гордон А. В. С. 101 - 102).

Подробный анализ различных аспектов этой культуры партийности и ее проявлений в исторической науке занимает значительную часть монографии А. В. Гордона и является, на мой взгляд, одним из ее очевидных достоинств. Точные формулировки, яркие образы, тонкие наблюдения - все это хочется цитировать вновь и вновь. Впрочем, пересказывать чужую книгу - дело неблагодарное, лучше отослать читателя к первоисточнику. Ограничусь лишь тем, что приведу авторскую характеристику того нового типа научных работников, который получил распространение после «великой перековки»: «Культура партийности формировала особый тип людей науки, ставивших во главе угла ту или иную предписанную, усвоенную и нередко выстраданную идеологическую позицию. Как бы она ни менялась, ее смыслом в каждый данный момент оставалась исключительность, не допускавшая альтернатив» (Гордон А. В. С. 117).

Мне кажется, автор не случайно использовал здесь словосочетание «люди науки», избегая (возможно, подсознательно) термина «ученые», потому что собственно с учеными - теми, кто находится в поиске нового знания ради такового, эти служители предписанной сверху абсолютной «истины» имели мало общего. Скорее, они походили на жрецов, посвятивших свою жизнь хранению полученного свыше откровения. Да в общем - то и о «науке» здесь говорить трудно. Подобный свод целенаправленно отобранных и сакрализованных представлений о прошлом опять же следует отнести, скорее, к исторической памяти, нежели к научному знанию.

А оставалось ли тогда, в 1930-е гг., вообще хоть какое-либо пространство для научных исследований по истории? Или, чтобы постановка вопроса не выглядела безразмерно широкой, оговоримся - по истории Французской революции? Вопрос этот отнюдь не риторический: ответа на него у меня нет. И нет его, похоже, и у автора книги, который вообще выводит данный сюжет за рамки своей работы: «...Оценка продуктивности утверждавшегося режима функционирования советской науки в задачу моего исследования не входит. Для меня достаточно выявить его “режимность”...» (Гордон А. В. С. 127). Думаю, однако, в своей будущей книге об изучении Французской революции в СССР 1956 - 1989 гг., которую А. В. Гордон анонсирует во введении к настоящей работе (С. 18), ему все же так или иначе придется коснуться данной темы. Это будет необходимо хотя бы для того, чтобы по достоинству оценить перемены, произошедшие в советской историографии Французской революции после 1956 г., когда история - наука вновь расширила свои владения, потеснив историю - память, которая, впрочем, все же сохранила свое доминирующее положение.

Приведу лишь один пример, чтобы показать, насколько разным был уровень отечественной историографии Французской революции в 1930-е гг. и в постсталинский период. В сентябре 2006 г. автору этих строк и автору рецензируемой здесь книги довелось участвовать во франко-российском коллоквиуме, посвященном взаимовлиянию советских и французских исследований по истории Старого порядка и Революции XVIII в. В ходе дискуссии выяснилось, что ведущие на сегодняшний день французские специалисты по истории Революции хорошо знают и высоко ценят, с одной стороны, труды представителей «русской школы» конца XIX - начала XX в. - Н. И. Кареева, И. В. Лучицкого и Е. В. Тарле, с другой - появившиеся в 1960 - 1970-е гг. исследования советских ученых, прежде всего В. М. Далина и А. В. Адо. А вот работы советских историков 1920 - 1930-х гг., напротив, не только не находят никакого отклика в современной французской историографии, но и напрочь ею забыты. Причина тому отнюдь не в языковом барьере. Книга А. В. Адо[510], вышедшая на русском языке в 1971 г., была издана по-французски лишь в 1996 г., тем не менее даже в этот промежуток времени французские коллеги находили возможность знакомиться с содержавшимися в ней фактами и выводами. Довоенные же работы советских историков, хотя и регулярно анонсировались (по крайней мере в 1920-е гг.) во французской научной периодике усилиями А. Матьеза и его сподвижников, за малым исключением[511] никакого следа в международной историографии практически не оставили. Похоже, ростки истории - науки, пробивавшиеся сквозь толщу формируемой советским государством исторической памяти, были слишком хилыми и невзрачными, чтобы быть замеченными издалека. Если, конечно, таковые вообще выживали.

* * *

В постсоветский период отечественная историография Французской революции пережила свою собственную «революцию». С падением политического режима, напрямую связывавшего свое происхождение с мировой революционной традицией, историческая память о французских событиях конца XVIII в. перестала быть для нашего общества средством самоидентификации. В отличие, к примеру, от истории Октябрьской революции 1917 г. или Великой Отечественной войны, история Французской революции сегодня уже не воспринимается в России как нечто напрямую связанное с нашей современностью. Тема утратила былую идеологическую актуальность. А ведь еще относительно недавно, в 1980-е гг., решение о том, как интерпретировать Французскую революцию в связи с ее 200-летним юбилеем, принималось в СССР на высшем государственном уровне - в Политбюро ЦК КПСС. И когда «прорабы Перестройки», критикуя «командно - административную систему», обращались к примерам из французских событий двухвековой давности, их читатели понимали с полуслова: пишем «Франция», в уме - «Россия». Но после 1991 г. прежний, политически ангажированный интерес к Французской революции испарился в мгновение ока. Широкой публике сегодня, по большому счету, безразлична как ее критика, так и ее апология. Едва ли не впервые в российской истории данная тема осталась предметом сугубо академического интереса. И на руинах исторической памяти об этом событии появились первые всходы научных исследований, посвященных сюжетам, которые для прежней истории - памяти были не слишком «удобны».

Среди таких «неудобных» сюжетов в первую очередь, пожалуй, следует назвать тему Термидора. Выше уже говорилось о немалой политической остроте, которую она приобрела в 1920 - 1930-е гг. Мрачные воспоминания о той давней дискуссии, не столько научной, сколько идеологической, и в последующие десятилетия тяготели над советскими учеными, отбивая желание заниматься этим предметом. После публикации в 1949 г. ограниченным тиражом книги одесского историка К. П. Добролюбского[512] исследований на данную тему в СССР практически не проводилось[513]. Авторы же обобщающих работ, упоминая о термидорианском периоде Французской революции, обычно ограничивались воспроизведением ряда стереотипных клише, кочевавших из книги в книгу.

Учитывая вышесказанное, нетрудно понять тот интерес, с которым наше научное сообщество встретило выход в свет монографии доцента исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, к. и. н. Д. Ю. Бовыкина об итогах Термидора[514]. Хочу подчеркнуть, что «наше» означает здесь не только соответствующую профессиональную «корпорацию» российских историков, но и международное содружество специалистов по Французской революции в целом. И тут я ничуть не преувеличиваю. Работа Бовыкина выполнена на основе широкого круга источников из французских архивов, ничуть не уступая в данном отношении трудам зарубежных коллег. Более того, она «вписывается» в общий спектр идущих в мире исследований по термидорианской тематике, хронологически являясь своего рода продолжением классической монографии швейцарского профессора Б. Бачко[515]. Причем, основные положения книги Бовыкина, нашедшие отражение в его статьях на французском языке, уже получили признание в международной историографии.

И тем не менее эта книга, не уступающая по своему уровню лучшим зарубежным образцам, написана прежде всего для российского читателя: автор, освещая тот или иной аспект политической жизни термидорианской Франции, явно принимает во внимание соответствующие клише советской исторической литературы и ненавязчиво позволяет читателю сравнивать их с теми реалиями, которые удается реконструировать путем анализа источников. О некоторых же, наиболее известных стереотипах, связанных с Термидором, Д. Ю. Бовыкин считает необходимым сказать чуть подробнее, прежде чем перейти к изложению результатов собственного исследования.

Один из таких стереотипов он определяет как «миф о конце Революции». Мнение о том, что переворот 9 термидора ознаменовал собой завершение Французской революции и наступление эпохи контрреволюции, высказывалось еще некоторыми современниками этих событий, правда, в основном теми, кто занимал место на крайне левом фланге политического спектра. Позднее оно нашло отклик в трудах историков и философов, принадлежавших к социалистической традиции, в частности в работах К. Маркса и Ф. Энгельса.

В ранней советской историографии эта точка зрения была и вовсе догматизирована: «традиционной для большинства отечественных исследователей стала концентрация внимания на 1792 - 1794 гг. в ущерб последующему периоду, а к моменту создания в 1941 г. фундаментального и программного коллективного труда «Французская буржуазная революция 1789 - 1794» хронологические рамки Революции уже не вызывали сомнений, и Термидор в них явно не попадал» (Бовыкин Д. Ю. С. 21). С 1956 г., когда директивность в освещении Французской революции несколько ослабла и появилась возможность сосуществования различных (в определенных пределах, конечно) точек зрения, наряду с представлением о том, что Термидор был концом Революции, получила распространение и несколько другая, слегка смягченная его трактовка. Согласно ей, после 9 термидора Революция двинулась по «нисходящей линии», иначе говоря, если и не закончилась, то приобрела в некотором роде оттенок неполноценности, стала хиреть и угасать, пока не завершилась переворотом 18-го брюмера.

Подобную «неполноценность» посттермидорианского периода Французской революции обычно связывают с «термидорианской реакцией» - понятием, которое, отмечает Д. Ю. Бовыкин, солидаризируясь в этом с А. Оларом, представляет собою еще одно клише, употребляемое потому, что «так принято», но в действительности не имеющее под собой никаких оснований (Бовыкин Д. Ю. С. 45). Анализируя различные аспекты явления, определяемого как «термидорианская реакция», автор доказывает, что ни один из них не может трактоваться в качестве отступления от принципов 1789 г. Более того, по многим направлениям революция в этот период, напротив, даже углублялась и укоренялась. Если термин «реакция» и применим к действиям термидорианской власти, считает Бовыкин, то лишь в том смысле, в каком его употребляли современники - без негативного оттенка, для обозначения противодействия некоему действию: «акция» - «ре - акция». «Термидорианский Конвент, - пишет автор книги, - по многим направлениям проводил политику, ставшую реакцией на Террор, на вмешательство государства в экономику, на политику монтаньяров в целом; часть того, что было сделано в 1793 - 1794 гг., с негодованием отвергалась. Однако в этом смысле и саму диктатуру монтаньяров можно назвать реакцией, например, по отношению к работе Учредительного и Законодательного собраний» (С. 44).

Исследование, проведенное Д.Ю. Бовыкиным, само по себе служит убедительным опровержением многих из тех стереотипных характеристик Термидора, которые бытовали в советской исторической литературе. Как отмечено выше, его монография является своего рода продолжением известного труда Б. Бачко. Если профессор Женевского университета детально проанализировал процесс утверждения термидорианцев у власти, сопровождавшийся разрушением машины Террора, то российский историк самым подробным образом рассматривает их последующую созидательную деятельность - работу над Конституцией III года Республики. Не стану лишать читателя удовольствия от будущего чтения книги, пытаясь пересказывать ее содержание. Могу лишь засвидетельствовать, что чтение это действительно сулит ему немало интересного. Следуя вместе с автором за извилистым ходом дискуссии о той Конституции, которая, по мнению ее создателей, должна была подвести итог Революции, мы становимся свидетелями своего рода «мозгового штурма», когда разные по жизненному опыту, социальному положению и политическим предпочтениям люди в жестко ограниченный отрезок времени старались найти наиболее оптимальные законодательные решения проблем будущего устройства Франции.

В своей книге Д. Ю. Бовыкин не только воссоздает коллективный портрет Конвента наряду с яркими персональными зарисовками наиболее видных его членов, но и дает эту картину в движении, наделяя ее своего рода кинематографичностью. Мы видим, как по мере развития дебатов о конституции и сопровождавших их событий происходила идейная эволюция всего Конвента и отдельных депутатов, как постепенно они расставались с идеализмом абстрактных теорий, отдавая предпочтение прагматике. Нередко к таким сугубо прагматическим решениям их подталкивало мнение избирателей, к которому творцы новой конституции, надо заметить, чутко прислушивались. Утверждая это, автор книги опирается на такой впервые вводимый им в научный оборот источник, как письма избирателей в Комиссию одиннадцати, занимавшуюся разработкой основного закона страны: «...Они являлись для депутатов определенным индикатором общественного мнения, позволившим выявить наиболее популярные в обществе идеи, многие из которых вошли впоследствии в текст конституции» (Бовыкин Д. Ю. С. 282).

Если же читатель прежде черпал сведения о термидорианском периоде Французской революции исключительно из советской исторической литературы, то столь близкое «знакомство» с творцами Конституции III года принесет ему не только удовольствие от познания нового, но, уверен, и приятное удивление: «...У них мало общего с расхожим образом депутатов термидорианского Конвента, кочующим по страницам книг и учебников, - серых, продажных личностей, мечтавших исключительно о власти и наживе. Участники дискуссии, и в особенности члены Комиссии одиннадцати, предстают перед нами как умелые и прагматичные политики, искусные ораторы, опытные полемисты» (Бовыкин Д. Ю. С. 284).

Прошлое, реконструированное исторической наукой, оказывается гораздо сложнее и многограннее схематичных образов исторической памяти.

* * *

Еще одной темой, табуированной для советской историографии по идеологическим мотивам, была тема Вандейского восстания. «Вандея, - отмечает А. В. Гордон в упоминавшейся монографии, - для Советской власти являлась жупелом не менее популярным, чем Термидор» (Бовыкин Д. Ю. С. 211). Однако с крушением прежней системы идеологических ограничений стало возможным научное исследование данного сюжета, о чем свидетельствует монография доцента Тамбовского государственного университета им. Г. Р. Державина, к. и. н. Е. М. Мягковой[516].

Свою работу Е. М. Мягкова посвятила одному из самых сложных и дискуссионных аспектов темы, а именно - причинам и предпосылкам восстания. Для советских историков, стиснутых узкими рамками идеологических стереотипов, было практически невозможно дать сколько-нибудь убедительное объяснение тому, почему вандейские крестьяне вели столь отчаянную борьбу против Конвента, который, согласно канонической советской интерпретации, проводил аграрную политику именно в интересах крестьянства. И если в 1930-е гг. отечественные историки еще довольствовались предложенным самими революционерами XVIII в. объяснением вандейского восстания как результата подстрекательской деятельности дворян и священников, сумевших увлечь за собой «темных, невежественных, фанатично настроенных» обитателей «медвежьих углов» (эта концепция, в частности, представлена в известном коллективном труде 1941 г.[517]), то в послевоенный период ведущие советские ученые нередко предпочитали вообще обходить данный вопрос молчанием, нежели повторять эту устаревшую трактовку, отвергнутую французскими историками как неубедительную еще в начале XX в. «Классические труды А. 3. Манфреда, В. Г. Ревуненкова, А. В. Адо, - отмечает Е. М. Мягкова, - полны поразительным «молчанием» о выпадавшем из привычной схемы сюжете. Редкие же упоминания о нем неизменно воспроизводят канонизированную в 1941 г. концепцию «медвежьих углов Франции»» (Бовыкин Д. Ю. С. 19). В таком историографическом контексте вынесенное в заглавие книги выражение Б. Барера «необъяснимая Вандея» обретает новый, более широкий смысл: «необъяснимая» не только для революционеров, но и для историков, вынужденных рассматривать этот феномен исключительно через зеркало революционной мифологии.

Напротив, проведенное самой Е. М. Мягковой исследование свободно от какой бы то ни было идеологической или методологической ограниченности. Говоря о нем, рецензент вынужден постоянно оперировать прилагательным «широкий». Широк привлеченный исследовательницей круг источников, включающий в себя помимо прочего сотни документов из архива департамента Вандея. Широк ее методологический арсенал: так, при рассмотрении социально - экономических аспектов жизни вандейского крестьянства Мягкова демонстрирует свободное владение методиками, разработанными российскими специалистами по аграрной истории, а при анализе менталитета селян столь же успешно использует междисциплинарные методы, активно применяемые сегодня зарубежными представителями «новой исторической науки» и пока еще не получившие такого же распространения в нашей исторической литературе. И наконец, широки хронологические рамки работы: в поиске социально - экономических и социокультурных истоков вандейского движения Мягкова не только детально анализирует событийную историю предшествующего восстанию революционного четырехлетия, но и обращается к явлениям большой временной протяженности, берущим свое начало еще в Средние века. Читатель книги имеет возможность совершить вместе с автором увлекательное путешествие в мир традиционных верований, представлений и обычаев сельских жителей Нижнего Пуату и убедиться, что «черная легенда» о какой - то особой «дремучести», каком - то особом фанатизме населения региона, получившего при Революции печальную известность как департамент Вандея, не имеет под собой никаких реальных оснований.

Но почему все - таки произошло Вандейское восстание? Не стану отнимать хлеб у автора книги, пересказывая его размышления на сей счет. Отмечу лишь, что Е. М. Мягковой удалось, на мой взгляд, достаточно убедительно показать: кровавые события в Вандее эпохи Революции едва ли возможно объяснить какой-либо одной - единственной причиной. Очевидно, они были результатом совпадения - своего рода «резонанса» - целого ряда кризисных явлений разной временной протяженности, что и обусловило беспрецедентный размах и остроту социальных потрясений в этой части Франции, принявших форму ожесточенной гражданской войны. Из множества этих факторов выделю один - не столько Из-за его особой значимости, сколько в силу своеобразной парадоксальности: какими бы причинами ни было вызвано спонтанное выступление вандейских крестьян против революционной власти, пламя гражданской войны из этой искры раздули сами революционеры, сделавшие Вандею разменной картой в своей политической игре. «В обстановке острого политического конфликта весны - лета 1793 г. из обычного контрреволюционного восстания монтаньяры намеренно создали гражданскую войну, использовав ее для дискредитации жирондистов, не оказавших противодействия крестьянскому движению. 17 октября 1793 г. восставшие потерпели сокрушительное поражение. Однако разгоревшаяся в Конвенте ожесточенная борьба группировок стимулирует создание “адских колонн” Л. Тюрро, и старое оружие вновь пускается в ход, теперь уже против “снисходительных”» (Мягкова Е. М. С. 222).

Иными словами, и здесь картина минувших событий, воссозданная средствами научного исследования, оказывается значительно богаче красками, полутонами и нюансами, чем схематичные, черно - белые образы исторической памяти.

* * *

Если сюжеты Термидора и Вандеи получили в советской историографии хоть какое - то отражение, пусть даже в форме жестких идеологических клише, то тема «Масоны и Французская революция» в ней даже не поднималась. За два столетия, минувшие после событий конца XVIII в., в мире вышли сотни исторических работ о роли масонства в подготовке и осуществлении Французской революции, но на протяжении большей части советского периода для отечественных ученых этой темы словно не существовало. Думаю, причины тому опять же находятся в сфере идеологии. За рубежом данную тематику долгое время разрабатывали в основном авторы, принадлежавшие к двум соперничавшим лагерям: с одной стороны, историки и публицисты консервативного направления, с другой - либеральные ученые и литераторы, сами являвшиеся членами Ордена «вольных каменщиков»[518]. Однако и консерваторы, и либералы были для большевистского режима идеологическими противниками. К тому же муссировавшаяся теми и другими - первыми с осуждением, вторыми с восхищением - идея о том, что масоны якобы целенаправленно подготовили и совершили Французскую революцию, была абсолютно несовместима с марксистским представлением о революции как творчестве масс. И наконец, у большевиков были собственные основания для неприязни к «вольным каменщикам», связанные с ролью тех в событиях 1917 г. В период с февраля по октябрь многие видные деятели российского масонства находились в рядах противников большевизма, будучи представлены как в высших органах государственной власти, так и в руководстве партий кадетов, эсеров и меньшевиков. Позднее, оказавшись в эмиграции, чтобы оттуда вести борьбу против коммунистического режима, они нашли дружеский прием и поддержку у зарубежных масонских организаций[519]. Впрочем, каковы бы ни были причины враждебного отношения большевиков к Ордену «вольных каменщиков», факт остается фактом: история западноевропейского масонства, активно разрабатывавшаяся за рубежом, не находила практически никакого отражения в советской научной литературе до начала 1980-х гг.[520] Подобное игнорирование, или, точнее сказать, полное забвение, одного из немаловажных аспектов предыстории и истории Французской революции имело, как оказалось на исходе советского периода, довольно печальные последствия для отечественной историографии.

Существует не так много сюжетов, в разработке которых российские историки Французской революции могли бы на равных конкурировать со своими французскими коллегами. Это обусловлено прежде всего неодинаковыми у тех и других возможностями доступа к соответствующим архивам: там, куда одним можно попасть, лишь получив грант на заграничную командировку, да и то на относительно короткий срок, другие могут проводить чуть ли не каждый день, проехав пару остановок на автобусе, а то и просто перейдя улицу. Зато в разработке тех аспектов революционной истории, которые обеспечены источниками, находящимися в российских архивах (например, биография Бабефа или французская эмиграция), российские специалисты способны не только состязаться на равных с зарубежными, но и опережать их, выступая первооткрывателями.

Именно такая возможность открылась перед нашими историками в конце 1980-х гг., когда они получили доступ к документам масонских лож Франции, хранившимся в московском Особом архиве (ныне его фонды находятся в Российском государственном военном архиве). Эти материалы, изъятые в годы Второй мировой войны у французских масонов полицией режима Виши и гестапо, а затем вывезенные в Германию и Польшу, где их захватила Советская армия, никогда ранее не были объектом научного исследования. Таким образом, наши историки получили уникальную возможность изучения неизвестных страниц истории французского масонства, в том числе кануна и периода Революции XVIII в. Подобная ситуация была сравнима с той, что имела место во Франции двумя - тремя десятилетиями ранее. Тогда в научный оборот были введены материалы Масонского фонда, хранящиеся ныне в отделе рукописей Национальной библиотеки Франции. Этот фонд был также составлен из документов, изъятых во время оккупации у масонских лож немецкой и французской политической полицией, но оставшихся во Франции или вернувшихся в нее сразу после войны. Открытие историкам доступа к этим источникам вызвало во Франции 1960-х гг. настоящий бум исследований по масонской тематике, не прекращающийся до сих пор. В России же все случилось прямо наоборот. За те десять с лишним лет, пока масонские документы не стали предметом реституции и еще находились в Москве, они не были привлечены в качестве источника ни в одном отечественном исследовании по истории Франции.

Главной причиной того, что уникальный шанс был упущен, стало, на мой взгляд, продолжительное игнорирование масонской тематики советскими специалистами по французской истории. К тому времени, когда французские историки получили в свое распоряжение документы лож, они могли опереться на уже более чем полуторавековую традицию «масоноведения» в их стране. В XIX в. оно прошло стадию «околонаучного» - историко-публицистического и популяризаторского - обсуждения данной тематики. В первой половине XX в. помимо множества «околонаучных» публикаций стали появляться уже и собственно исторические исследования, авторы которых - Г. Бор, О. Кошен, Д. Морне и др. - пытались опереться хотя бы на те немногочисленные масонские документы, которые по какой-либо причине вышли из круга лож и стали доступны для непосвященных в тайны Ордена. К тому моменту, когда огромный массив документов Масонского фонда попал в руки историков, почва была уже взрыхлена и оставалось только посеять семена, чтобы получить обильные всходы. В аналогичной ситуации российские специалисты по французской истории оказались просто не готовы воспользоваться свалившимся к ним богатством. Когда Особый архив открыл перед ними свои двери, отечественная историография всеобщей истории, включая франковедение, еще только - только вступила в стадию «околонаучного» обсуждения данной проблематики и, по-видимому, не «созрела» для перехода к интенсивной исследовательской практике.

Сегодня в изучении масонской тематики отечественные франко-веды все еще пребывают на этой начальной стадии, в отличие, например, от русистов, которые уже в 1990-е гг. перешли к исследовательской разработке истории российского масонства. Более того, после публикации в 1980-е гг. познавательных научно-популярных работ Е. Б. Черняка[521] обсуждение истории французского масонства даже на первичном уровне приобрело вялотекущий характер. В данной связи нельзя не приветствовать выход в свет объемистой книги доцента исторического факультета Саратовского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского, к. и. н. С. Е. Киясова «Масоны и век Просвещения»[522], которая, думаю, вполне может способствовать активизации подобного обсуждения.

Работа С. Е. Киясова отвечает всем требованиям научно-популярного жанра: хорошее знание аналогичной зарубежной литературы, яркий литературный стиль, широкие хронологические и географические рамки. По своему содержанию очерк выходит далеко за рамки обозначенной в заглавии темы. Автор не ограничивается одним лишь XVIII в., а свободно перемещается по истории от эпохи Средневековья, где знакомит читателя с далекими предшественниками «вольных каменщиков» Нового времени, до наших дней, затрагивая тему влияния масонских идеалов на политическую культуру современности. Столь же непринужденно он переходит из одной страны в другую, не замыкаясь только в Западной Европе, а «путешествуя» по всему северному полушарию - от бескрайних степей России до столь же бескрайних прерий Северной Америки - везде, где ступала нога членов масонского Ордена. Без большого преувеличения книгу Киясова можно назвать популярной энциклопедией масонства, так как она знакомит читателя практически со всеми основными вехами истории «вольных каменщиков» в различных частях земного шара на протяжении последних трех столетий, в том числе с некоторыми фактами их участия в Американской и Французской революциях, дает общее представление об идеологии и ритуалах Ордена.

Разумеется, при столь широком, почти безграничном размахе повествования и обилии затрагиваемых сюжетов неизбежны и различного рода досадные погрешности, ведь даже самая широкая авторская эрудиция имеет свои пределы. Так, говоря о «наметившемся в годы гражданской войны [в Англии XVII в. - А. Ч.] противостоянии между масонами - сторонниками Стюартов и их противниками - оранжистами», а затем поясняя: «оранжисты - приверженцы Ганноверской династии в Англии» (Киясов С. Е. С. 81), С. Е. Киясов допускает сразу ряд неточностей. «Оранжистами» называли сторонников Оранской, а отнюдь не Ганноверской династии. Противостояние же их со сторонниками свергнутого Якова II Стюарта «наметилось» не в годы гражданской войны, а только после Славной революции 1688 - 1689 гг. Характеристика Киясовым Э. Бёрка как одного из «писателей - ретроградов, для которых любые перемены - не более чем вред и ересь» (С. 185), свидетельствует лишь о том, что со взглядами этого мыслителя, не раз выступавшего в английском парламенте инициатором различного рода либеральных реформ, автор знакомился далеко не по первоисточнику. Графа же А. С. Строганова Киясов и вовсе путает с его сыном П. А. Строгановым, называя «первым русским якобинцем» (С. 312, прим. 73). Впрочем, хотя список подобных мелких неточностей перечисленными здесь отнюдь не исчерпывается, все же надо признать, что их общее количество вполне укладывается в рамки допустимой «погрешности», учитывая тот большой объем информации, который содержится в книге.

Гораздо большую опасность для оценки по достоинству этой, на мой взгляд, весьма полезной научно-популярной работы таит в себе неточное определение ее жанра самим автором, называющего ее в ряде случаев «исследованием» (Киясов С. Е. С. 9, 15, 423). Между тем подобная терминологическая вольность отнюдь небезобидна: неправильно идентифицируя жанр книги, автор рискует вызвать вопросы, отсутствие ответов на которые способно поменять впечатление о ней на прямо противоположное, ведь то, что для научно-популярной работы является достоинством, для исследования порою оказывается недостатком.

Например, почти безграничная широта спектра поднятых в книге проблем - для научно-популярного издания, безусловно, достоинство - делает практически невозможным ответ на вопрос о предмете собственно исследования, ежели речь идет о таковом. При нынешней глубине проработки масонской тематики в мировой историографии, когда целые диссертации пишутся об истории масонства уже не какой-либо страны или даже провинции, а всего лишь одного города, да и то в хронологических рамках двух - трех десятилетий, претензия на то, чтобы сделать предметом исследования мировоззрение «вольных каменщиков» нескольких стран Европы и Америки на протяжении, как минимум, целого столетия, могла бы вызвать только недоумение и едва ли была бы воспринята всерьез.

Далее, у автора исследовательской работы читатели вправе спросить, в чем состоит ее новизна и какую лакуну его труд должен заполнить в мировой историографии данной темы? Не найдя ответа на подобный вопрос, как это имеет место быть в рассматриваемом нами случае, они могут составить самое неблагоприятное впечатление об издании, претендующем на право считаться исследованием.

И наконец, если вести речь об исследовании, неизбежно возникает вопрос об источниках, который для научно-популярного издания, конечно же, далеко не столь актуален. А в таком случае одних только «Конституций Дж. Андерсона», единственного собственно масонского документа, проанализированного С. Е. Киясовым, может показаться явно не достаточно для полноценного исследования. Трудно представить себе исследовательский труд по истории, к примеру, какой-либо политической партии, автор которого использовал бы в качестве источников только ее Программу и Устав, а в остальном опирался бы исключительно на работы предшественников.

И это еще далеко не все «неудобные» вопросы, которые может повлечь за собой неточная идентификация жанра книги. Невозможность же убедительно ответить на них способна серьезно испортить у читателей впечатление от этого издания, что было бы, на мой взгляд, совершенно несправедливо. Попеняв автору за упомянутую терминологическую неточность, мы тем не менее должны самым высоким образом оценить его усилия, направленные на популяризацию масонской проблематики, активное обсуждение которой на этом, первичном, уровне является, как показывает опыт французских коллег, необходимым условием перехода нашей историографии в будущем на уровень исследовательской разработки темы.

* * *

Свой обзор мне хотелось бы завершить на оптимистической ноте. Судя по рассмотренным выше работам, сколь бы разными по тематике и технике исполнения они ни были, отечественная историография успешно преодолела трудный период крушения прежнего образа Французской революции, принадлежавшего в основном к домену исторической памяти. Появившиеся на его руинах ростки научного подхода к освещению этого события вполне жизнеспособны и сулят обильные плоды.

Глава 10

Оптимистическое рондо

Рассказывая в предыдущей главе о развитии отечественной историографии Французской революции в нулевые годы XXI в., я преднамеренно упомянул только два главных для того времени направления исследований, отложив на потом разговор о тех, что тогда еще только - только обозначились, а в полной мере проявились лишь в 2010-е гг. Теперь речь пойдет о них.

Однако сначала несколько слов о предмете, на первый взгляд, несколько отвлеченном и напрямую с темой главы не связанном. Но лишь на первый взгляд...

Как выбираем мы темы своих исследований, особенно самого первого? Мало кто, полагаю, может сказать о себе, как, например, Д. Ю. Бовыкин[523], что с детства мечтал заниматься именно той тематикой, изучению которой затем посвятил свои зрелые годы и ради которой еще студентом выбрал себе определенного научного руководителя. Чаще все происходит в иной последовательности: студент идет к тому или иному научному руководителю, исходя из личностных предпочтений и лишь приблизительно представляя себе общий спектр его научных интересов, а уж потом мэтр предлагает будущему исследователю тему его первой работы, которая нередко и определяет последующий путь того в науке. Таков был и мой личный опыт[524].

В подобном случае особую важность приобретает вопрос: как научный руководитель подбирает темы для своих учеников? Мой Учитель Г. С. Кучеренко в начале 1980-х гг. давал нам сюжеты для исследований с прицелом на 200-летний юбилей Французской революции. Это - по - настоящему стратегический подход. Совсем уж идеальный его вариант - это когда научный руководитель определяет для подопечных темы таким образом, чтобы их частные исследования в комплексе дополняли друг друга и позволяли тем самым коллективно решить гораздо более широкую научную проблему, нежели та, что может быть индивидуально осилена в рамках отдельно взятой диссертации. Однако все же гораздо чаще, по моему наблюдению, научными руководителями в выборе тематики студенческих и аспирантских работ движет не стратегический расчет, а обычная любознательность: дают разрабатывать такой сюжет, о котором сами хотели бы знать больше, да не имеют времени или возможности им заняться. Хорошо, если личный интерес руководителя совпадает с новейшими тенденциями историографии, что, к сожалению, случается далеко не всегда...

В начале «нулевых» именно любознательность и побудила меня обратиться к имагологии. Проводя каждый год по несколько недель во Франции, я заметил, что французские СМИ в своих негативных оценках России - а они тогда в связи со Второй чеченской войной звучали постоянно - активно используют набор клише, весьма напоминающий те стереотипные характеристики Российской империи, которые были в ходу еще во время Французской революции. Некоторое представление о последних я в свое время получил из доклада замечательного саратовского историка Сергея Евгеньевича Летчфорда, сделанного в 2001 г. на международной конференции в его университете[525]. Удивление от такой устойчивости стереотипных представлений одних наций о других побудило меня и самому заняться имагологией и направить в то же русло исследования появившихся у меня учеников. Причем встали мы на этот путь еще до того, как имагологические штудии вошли у нас в моду, став к началу 2010-х гг. всеобщим поветрием. Последнее, впрочем, ничуть не удивительно, так как запрос на имагологическую проблематику исследований предъявляет сама жизнь: многие сложности в отношениях между народами начала XXI в. порождены застарелыми стереотипами взаимных представлений, истоки которых коренятся глубоко в истории.

Наша совместная работа над проблемами имагологии, начавшаяся еще в первой половине нулевых годов, в 2010-е гг. увенчалась защитой трех кандидатских диссертаций[526], успешной реализацией российско-французского проекта «Образ врага: взаимные представления французов и русских в 1812 - 1814 гг.», публикацией серии статей у нас в стране и за рубежом[527], трех спецвыпусков «Французского ежегодника» (2010, 2012, 2013), специального номера журнала «Annales historiques de la Révolution françaises» (2012, № 4) и, наконец, вышедших в последние годы монографий[528].

В отличие от описанных в предыдущей главе двух основных для нулевых годов направлений изучения Французской революции эти имагологические изыскания уже не были напрямую связаны с советским прошлым. Если штудии об истории изучения Французской революции в СССР были продиктованы стремлением определить место постсоветской историографии относительно ее предшественницы, а всплеск интереса к политическим «партиям» правее якобинцев во многом был реакцией на «якобиноцентризм» советской историографии, то имагологические исследования 2000 - 2010-х гг. по истории Революции и Наполеоновской империи диктовались исключительно потребностями новой эпохи без какой-либо оглядки на предыдущую. Некоторая преемственность с предшествующей историографической традицией у занятых данной проблематикой авторов прослеживается, пожалуй, лишь в том, что они так же рассматривают эпоху Французской революции в комплексе с периодом Первой империи, как это делал в конце жизни последний из мэтров советской историографии В. Г. Ревуненков[529]. Впрочем, схожий подход характерен и для ряда французских авторов новейших обобщающих трудов[530].

Актуальные запросы наших дней определяют также тематику исследований, ведущихся под руководством автора этих строк в лаборатории «Мир в эпоху Французской революции и Наполеоновских войн» ИВИ РАН, созданной в 2014 г. Одно из главных направлений ее работы - изучение в исторической ретроспективе конфликта либерально - демократической и традиционалистской парадигм, лежащего в основе многих глобальных проблем современности. И хотя лаборатория возникла относительно недавно, результатом ее усилий уже стала публикация ряда работ о сопротивлении революционной экспансии внутри Франции[531] и за ее пределами[532], о взаимоотношениях просвещенных элит и «низов» общества в революционном процессе[533].

Сегодня можно констатировать, что современная российская историография Французской революции успешно миновала период становления, обрела собственную специфику и даже, как читатель увидит из публикуемого ниже текста, свое наименование. Приятно, что оно напоминает об истоках изучения в нашей стране Французской революции - о той самой «русской школе», с рассказа о которой и начиналась эта книга. Такое вот рондо.

Вниманию читателей предлагается полная версия статьи, которая ранее в слегка сокращенной редакции вышла в юбилейном сборнике, приуроченном к 60-летию члена - корреспондента РАН П. Ю. Уварова[534].

«Новая русская школа» в историографии Французской революции

Выбор темы статьи для сборника в честь круглой даты дорогого друга и коллеги Павла Юрьевича Уварова дался автору этих строк не слишком легко. Жанр юбилейного издания предполагает сюжеты оптимистичные и жизнеутверждающие, а трагические и печальные, напротив, исключает. Однако, увы, именно последние преобладают в истории Французской революции XVIII в. - главном предмете моих штудий. Размышляя о находящихся у меня в работе сюжетах и тщетно пытаясь выбрать из них более или менее уместный в данном случае, я, по счастью, вспомнил вдруг о концепте «новой русской школы». Вот оно - то, что нужно! Действительно, что может быть более оптимистичным, чем констатировать возможность появления нового историографического феномена на том, казалось бы, уже распаханном вдоль и поперек поле исследований, что возделывается более двух столетий?! Это ли не доказательство неисчерпаемости нашей науки?! И разве не будет жизнеутверждающим дать академическую легитимацию понятию, некогда стихийно зародившемуся в недрах «коллективного разума» - Интернета?! Впору прокричать «Эврика!».

Итак, «новая русская школа». Кто именно запустил в оборот по отношению к современной российской историографии Французской революции этот термин, сегодня уже вряд ли установишь: Интернет живет своей жизнью, сайты появляются и исчезают, а комментарии к обсуждаемым темам и вовсе эфемерны, как бабочки - однодневки. С большей или меньшей уверенностью можно лишь утверждать, что понятие это появилось во Всемирной паутине на рубеже нынешнего и прошлого веков. Во всяком случае, автор опубликованной в «Книжном обозрении» весной 2001 г. рецензии на первый выпуск возобновленного «Французского ежегодника» использовал словосочетание «новая русская школа», ссылаясь как раз на «интернетских эрудитов»[535], что позволяет предположить уже более или менее устоявшуюся к тому моменту практику его употребления в Интернет - сообществе любителей истории Французской революции. Последнее, к слову, образовалось еще на заре Рунета и с самого начала отличалось завидной активностью, породив уже в 1990-е целый ряд весьма информативных сайтов, некоторые из которых существуют и поныне.

Причины возникновения подобного понятия, на мой взгляд, вполне очевидны. Обращение к революционной традиции прошлого и, в частности, к истории Французской революции было для многих участников упомянутого Интернет - сообщества своего рода формой протеста против распространявшегося на постсоветском пространстве «дикого» капитализма. А потому они демонстрировали подчеркнутый пиетет по отношению к советской историографии Революции и, напротив, выказывали весьма критическое отношение к новейшим трактовкам этого события. Определение «новая русская школа» и стало у них собирательным наименованием для постсоветских историков. Тогда в нем явно просматривалась известная доля иронии - намек на сопричастность к «новым русским» реалиям, хорошо памятным всем тем, кто пережил 1990 - е. Этот ироничный оттенок термина был, кстати, обыгран и в названии упомянутой выше рецензии - «Новые русские франковеды».

Тем не менее понятие «новая русская школа» вошло в устный оборот и прижилось в научной среде, причем не только в русскоязычной, но и дальнего зарубежья, и это при том, что породившая его эпоха сама уже стала достоянием истории. Просто смысловое ударение в этом словосочетании постепенно перешло с «новая русская» на «русская школа» - определение, навевающее воспоминания о той знаменитой école russe, что существовала в России конца XIX - начала XX в. и оставила глубокий след в мировой историографии Французской революции. И, как мы сейчас увидим, основания для подобных реминисценций действительно имеются.

Понятие école russe, или «русская школа», появилось в международном научном обиходе где - то на рубеже ХІХ - ХХ вв. и довольно быстро получило широкое распространение. В 1912 г. мэтр российской исторической науки Н. И. Кареев уверенно констатировал: «Уже одно то, что успело сделаться известным во Франции, благодаря переводам, дало повод французским критикам говорить о существовании особой “русской школы” в историографии французской революции»[536]. Ссылка на французов сделана Кареевым отнюдь не для красного словца. Органичная интеграция в мировую науку - одна из характерных черт российской историографии того времени. В конце XIX - начале XX в. важнейшие труды российских историков Революции часто переводились и публиковались во Франции. А во второй половине XX в. многие из этих переводов были еще и переизданы. Никогда - ни до, ни после - российские исследования по французской истории XVIII в. не печатались за рубежом так часто, как тогда.

Столь высокий уровень международной интеграции был достигнут благодаря не только бесспорным научным талантам представителей «русской школы», но и условиям работы университетской профессуры в дореволюционной России. Продолжительные поездки ученых за рубеж для работы в местных архивах носили регулярный характер. Работы Н. И. Кареева, И. В. Лучицкого, П. Н. Ардашева и других российских ученых того времени написаны на основе первоклассного архивного материала, что обеспечивает их востребованность и в наши дни.

Еще одной важной чертой «русской школы» была творческая свобода - идейный и методологический плюрализм. Ее представители варьировали разные методы и подходы в своих трудах, следуя исключительно собственным вкусам и предпочтениям. И если в сфере популяризации исторических знаний российские ученые все же испытывали определенное давление со стороны «передового» общественного мнения, лелеявшего «культ» Французской революции как предвестия будущей судьбы России[537], то в области научных изысканий они могли руководствоваться только своими представлениями о должном.

А вот пришедшая на смену «русской школе» советская историография Французской революции по всем этим аспектам являла собой полную противоположность своей предшественнице.

Первые советские историки и помыслить не могли о таких возможностях работы за рубежом, какие имели до 1917 г. ученые «русской школы». С установлением в России диктатуры пролетариата «железный занавес» опустился всерьез и надолго. В конце 1920-х он чуть - чуть было приподнялся и некоторые советские исследователи Французской революции сумели провести месяц - другой в изучаемой стране, но с началом печально известного «Академического дела» вновь опустился на долгие тридцать лет. В отсутствие доступа к зарубежным архивохранилищам нашим историкам приходилось «опираться на собственные силы», разрабатывая те фонды французских исторических документов, что ранее осели в России. И здесь специалистам по истории Старого порядка повезло гораздо больше, чем исследователям Революции. Первые уже в 1930-е гг. получили доступ к коллекциям документов Сегье и Ламуаньона, архиву Бастилии и другим богатейшим фондам, в разное время и разными путями попавшими в нашу страну. Именно на основе этих первоклассных источников и были написаны известные труды Б. Ф. Поршнева, А. Д. Люблинской, В. В. Бирюковича, ни в чем не уступавшие по своему уровню работам зарубежных коллег.

Исследователям же Французской революции пришлось довольно туго: количество и объем находившихся в СССР фондов по их тематике не шли ни в какое сравнение с собраниями источников по истории Старого порядка. И даже те документы, что приобрел в 1920-е гг. Д. Б. Рязанов для Института Маркса и Энгельса, в частности большие личные фонды Гракха Бабёфа и Марка - Антуана Жюльена, были недоступны для отечественных историков вплоть до периода Оттепели. Неудивительно, что появившиеся в СССР 1920 - 1930-х гг. многочисленные работы по Французской революции оказались вне основного русла развития мировой историографии. За рубежом практически не знали о происходившем по ту сторону «железного занавеса», а если и узнавали, то не слишком впечатлялись сочинениями, которые в большинстве своем предлагали марксистско-ленинское «переосмысление» вышедших на Западе исследований. Впрочем, по счастью, бывали исключения из правила. Так, в конце 1950-х - начале 1960-х гг. среди западных историков левого толка наблюдался всплеск самого живого интереса к опубликованным еще в 1920-е гг. работам Я. М. Захера о «бешеных», которые ленинградский ученый написал на основе скопированных во Франции редких изданий периода Революции. Такой интерес был обусловлен как высоким научным уровнем этих трудов, так и трагической судьбой их автора, многие годы проведшего в лагерях[538]. К сожалению, со сменой научной моды и поколений исследователей о нем потом опять подзабыли.

В 1950-е гг. Оттепель внесла существенные коррективы в положение отечественных историков Французской революции, благодаря чему творчество некоторых из них нашло отклик и за рубежом. Вновь приоткрылась калитка в «железном занавесе», и за границу стали выпускать наиболее «идеологически выдержанных» представителей советской науки, что позволило им установить личные контакты с иностранными коллегами, участвовать в конференциях и работать в зарубежных архивах. Разумеется, те, кто попал в ограниченное число «выездных», имели несравнимо больше возможностей познакомить мировое научное сообщество с результатами своих исследований, чем «невыездные». Широчайшее международное признание Б. Ф. Поршнева, который, как полагают сами французы, «открыл» для них социальную историю Франции XVII в.[539], отчасти связано с тем, что он одним из первых советских историков получил статус «выездного». Напротив, его постоянный оппонент А. Д. Люблинская, не раз обвинявшая Поршнева в излишне произвольной трактовке источников[540], не имела в силу своего «сомнительного» социального происхождения (дочь священника!) таких же, как он, возможностей для выезда за рубеж, а потому ее труды, тоже построенные на широкой базе архивных источников, во Франции практически не известны.

Вместе с тем совершенно очевидно, что поездки в иную страну на неделю - другую и даже на месяц тогда было совершенно не достаточно для того, чтобы собрать материал для монографического исследования. Это сегодня, в век цифровых технологий, когда в большинстве французских архивов и библиотек разрешено бесплатное фотографирование, можно за месяц интенсивной работы отснять 20 - 30 тыс. копий документов или книжных страниц и по возвращении, не спеша, изучать их на своем компьютере. А тогда исследователям приходилось читать тексты на месте, делая от руки выписки. Техническое копирование (ксероксы, микрофильмы, микрофиши) было платным и малодоступным для советских ученых, учитывая скромные суммы их командировочных. В таких условиях производительность труда, даже на пределе усилий, была относительно невысокой. О комплексном же исследовании обширных архивных фондов и речи не заходило. Поэтому обычно все сводилось к выборочному цитированию архивных документов, позволявшему украсить работу, но отнюдь не обеспечить ей полноценную основу

Впрочем, и здесь бывали исключения. В начале 1960-х гг. несколько молодых советских ученых, в том числе будущий классик отечественной историографии Французской революции А. В. Адо, были отправлены в длительные, доходившие до года, командировки в изучаемые ими страны[541]. Благодаря этой уникальной возможности - Адо говорил: «Мы выиграли сто тысяч на трамвайный билет»[542] - появилось на свет его фундаментальное исследование о крестьянах в Революции, получившее широкую известность и признание не только у нас в стране, но и - не частый случай для советской историографии - за рубежом[543].

Еще одним важным достижением эпохи Оттепели стало открытие для некоторых исследователей коллекций архивных документов по истории Французской революции, хранившихся в фондах Центрального партийного архива при Институте марксизма-ленинизма. Результатом этого послабления стал выход в свет фундаментальной биографии Бабёфа, написанной В. М. Далиным на основе архивных источников[544] и высоко оцененной зарубежными коллегами, а также - совместный советско-французский проект публикации архива Бабёфа. Увы, этот проект так и не был доведен до конца: если советские историки полностью выполнили взятые на себя обязательства, выпустив все четыре запланированных тома на русском языке, то у французских коллег уже после первого тома дело застопорилось[545].

Упомянутые здесь примеры показывают, что при благоприятных обстоятельствах, имея необходимый доступ к архивным источникам, советские историки Французской революции могли вносить и вносили реальный вклад в мировую историографию, но говорить об интеграции в нее советской исторической науки в целом, к сожалению, не приходится. Проведенный в 2006 г. российско-французский коллоквиум о взаимных влияниях советской и французской историографий показал, что, за исключением работ Б. Ф. Поршнева, В. М. Далина и А. В. Адо, французские коллеги практически не знакомы с трудами советских исследователей о Старом порядке и Революции[546]. Представители старшего поколения французских историков, особенно коммунистов, с удовольствием рассказывали о своих встречах в 1970-е гг. с советскими товарищами, но затруднялись вспомнить, чем же именно те занимались в научном плане. При всей теплоте личного общения результаты большинства исследований советских ученых по данной тематике оказались не востребованными в международном сообществе специалистов по истории французского Старого порядка и Революции.

В немалой степени, думаю, это было связано с еще одним принципиальным отличием советской школы историков от «русской школы». В СССР ученые даже мечтать не могли о том плюрализме идей и методов, что определял развитие дореволюционной историографии. Единственно допустимой была марксистская методология. Любые интерпретации тех или иных аспектов истории Французской революции были возможны только в рамках утвержденного «канона»[547]. Поэтому если исследования, написанные на основе архивных источников, еще могли, несмотря на идеологическую предопределенность выводов, обладать научной новизной и представлять несомненный интерес для мирового профессионального сообщества благодаря впервые вводимым в научный оборот данным, то различного рода обобщающие трактовки Французской революции в духе марксистско-ленинского «канона» не находили отклика в международной историографии[548].

Вместе с СССР советская школа изучения Французской революции давно уже стала историей. Незадолго до своей кончины в 1995 г.

А. В. Адо констатировал: «Советская историография Французской революции завершила свое существование. На смену ей идет становление новой российской историографии Французской революции. Она не утрачивает преемственности с наиболее позитивным наследием историографии советской, но она принадлежит уже к иному времени и имеет свое особое лицо»[549]. Произошедший в 1980 - 1990-е гг. радикальный демонтаж советского «канона» трактовки Французской революции теперь нередко именуют «сменой вех», по названию одной из статей автора этих строк[550]. Дав когда-то своему тексту такой заголовок, я и не предполагал, что образ придется по вкусу российским и французским коллегам и будет принят ими в качестве имени нарицательного[551]. Впрочем, этот процесс подробно описан в новейшей исторической литературе[552], и я сейчас не буду на нем подробно останавливаться. Лучше расскажу о его последствиях.

Говоря об «особом лице» новой российской историографии, А. В. Адо, полагаю, и не подозревал, сколь молодым оно в конечном счете окажется. Парадоксально, но подавляющее большинство представителей того многочисленного поколения историков Революции, чье профессиональное становление пришлось на преддверие ее 200-летнего юбилея и чьими усилиями собственно и была осуществлена «смена вех», вскоре после этого юбилея ушли из историографии данной темы: «Выпустив монографию в развитие своей докторской диссертации, 3. А. Чеканцева сосредоточила внимание на общих проблемах историописания; Е. М. Кожокин, ставший директором Российского института стратегических исследований, практически не занимается изучением Революции; Е. О. Обичкина переориентировалась на современную Францию в контексте международных отношений, Л. А. Пименова уже многие годы плодотворно исследует историю Франции времен Старого порядка, С. Я. Карп - историю века Просвещения»[553] и т. д., и т. п. Из ныне практикующих российских историков Французской революции, пожалуй, только А. В. Гордон, С. Ф. Блуменау и автор этих строк начали свой научный путь еще в советское время, остальные - уже чисто российская формация исследователей.

В качественном отношении современная российская историография Французской революции являет собой наглядную иллюстрацию диалектического закона отрицания отрицания. Став в определенном смысле отрицанием советской исторической школы, которая, в свою очередь, была отрицанием «русской школы», нынешнее профессиональное сообщество историков имеет гораздо больше общего с последней, нежели со своей непосредственной предшественницей - наглядный пример гегелевской спирали развития.

Сходство с «русской школой» проявляется сегодня в абсолютном идейном и методологическом плюрализме российских исследований по данной проблематике. Никто никому ничего не навязывает. В результате за последние двадцать с лишним лет отечественные специалисты по Французской революции занимались активной разработкой таких сюжетов, которые в советское время представлялись весьма рискованными с идеологической точки зрения, а то и вовсе неприемлемыми. Это относится и к самой истории Революции, и к ее историографии.

К примеру, писать советским исследователям о «критическом» и тем более консервативном направлениях историографии полагалось только в обличительном тоне «опровержения буржуазных фальсификаций истории»[554]. И лишь в постсоветскую эпоху подобные трактовки революционных событий стали в нашей исторической литературе предметом сугубо академического анализа, свободного от идеологической нагрузки[555].

Если советская наука рассматривала Французскую революцию преимущественно «снизу» и «слева», изучая по большей части роль народных масс и левых течений, то российские историки, более не ограниченные жесткими идеологическими барьерами, свободно «путешествуют» по всему политическому спектру революционной эпохи, выбирая в качестве предмета исследований любые политические «партии» и течения того времени по своему вкусу - от крайне левых до крайне правых: бабувистов[556], якобинцев[557], фельянов[558], монархистов[559], термидорианцев[560], роялистов[561].

Столь же разнообразен и методологический арсенал, используемый в наши дни историками Революции. Среди публикаций последних 20 лет можно найти и социокультурный анализ истоков Вандейского восстания[562], и микроисторические этюды по частным сюжетам революционной истории[563], и работы по сравнительной имагологии[564]. Замечу, что названия книг и статей, упоминаемые ниже в сносках, призваны иллюстрировать калейдоскопическое разноцветье подходов и тем, представленных ныне в отечественной историографии Революции, но при этом отнюдь его не исчерпывают. Читателей, желающих получить более подробные сведения о современных российских публикациях на эту тему, адресую к регулярно выходящим во «Французском ежегоднике» библиографиям трудов по истории Франции.

Что касается нынешних условий работы российских специалистов по Французской революции, то они, как небо от земли, отличаются от ситуации, в которой находились их советские предшественники, и, напротив, гораздо ближе к тем, которыми обладали историки «русской школы». Длительные научные поездки за рубеж давно уже утратили былую уникальность и стали обыденной необходимостью. Подавляющее большинство упомянутых работ современных российских авторов написано с использованием архивных документов и редких изданий из французских архивохранилищ и библиотек.

По степени интегрированности своих исследований в международную историографию нынешние российские исследователи Французской революции также значительно превзошли советских историков, хотя и не поднялись пока на уровень ученых «русской школы», регулярно издававших за рубежом свои монографии. За последние годы нашими исследователями были подготовлены и опубликованы во Франции два сборника статей[565], специализированный выпуск журнала «Annales historiques de la Révolution française»[566], многотомная публикация источников[567], не считая десятков статей. А если принять во внимание налаженную ныне практику регулярных стажировок российских аспирантов в ведущих французских центрах изучения Революции, то мы можем уверенно надеяться на дальнейшее углубление такой интеграции.

Как видим, в наши дни сообщество российских историков Французской революции и в самом деле имеет немало черт, сближающих ее с аналогичной профессиональной корпорацией дооктябрьской России. И, стало быть, стихийно возникшее понятие «новая русская школа» действительно имеет право на существование. Утратив со временем свой ироничный оттенок, оно прекрасно выражает специфику современной отечественной историографии Французской революции - возрождение лучших традиций «русской школы» в новой России.

Глава 11

Гамбургский счет

В прошлых главах мы рассмотрели, как современная отечественная историография Французской революции соотносится со своими предшественниками - «русской школой» и советской историографией, можно сказать, зафиксировали ее место на хронологической вертикали. Однако для точного определения ее «координат» в мировой историографии надо также установить ее месторасположение и на «горизонтали», то есть как она соотносится с другими современными национальными школами изучения Французской революции. Точкой отсчета здесь, естественно, является историография Франции. Естественно - не только потому, что эта страна обладает наиболее развитой в мире традицией изучения своей Революции, но потому, что с момента возникновения российской историографии данной темы французская, как было показано в первой главе этой книги, служит для нее своего рода моделью. Сравнение собственных достижений с тем, что сделано коллегами во Франции, всегда оставалось для российских специалистов по Революции важнейшим критерием при оценке уровня своих исследований, или, можно сказать, гамбургским счетом данной профессиональной корпорации. Так, мы уже видели, что лучшим способом подчеркнуть заслуги «русской школы» в изучении Революции для Н. И. Кареева было сопоставление их именно с достижениями французских историков: «Из ученых, не принадлежащих к французской национальности [курсив мой. - А. Ч.], никто так много за ближайшие 30 - 35 лет не сделал для изучения французской революции и старого порядка, как русские историки...» и т. д.[568]

Вместе с тем французская историография долгое время воспринималась отечественными специалистами по Революции XVIII в. не только как путеводная звезда, по которой надо сверять свой курс (что, в общем - то, вполне логично), но и как флагман, за которым необходимо следовать. Причем историография не всех направлений, а прежде всего «апологетическая», или, как ее назовут позднее, «классическая». Попытки В. И. Герье привить древу отечественной науки черенок французской консервативной традиции закончились, как мы видели, неудачей. Российские ученые предпочли ей, говоря словами Н. И. Кареева, «старую традицию, воспитавшуюся на более ранних историях революции (Минье и Тьера, Мишле и Луи Блана), бывших ее апологиями»[569]. Несмотря на бесспорные заслуги «русской школы» в оригинальной разработке целого ряда конкретных аспектов революционной истории, обобщающие трактовки Французской революции, предлагавшиеся ее представителями, лишь добросовестно воспроизводили в основных своих моментах (оценка жизнеспособности Старого порядка, определение движущих сил Революции, объяснение причин Террора и т. д.) положения французской «классической» историографии[570].

Еще большей была зависимость от «флагмана» у советских историков Французской революции, особенно в период наибольшей автаркии отечественной науки. Не имея возможности посещать изучаемую страну и работать в ее архивах, страдая от недостатка источников у себя на родине, советские исследователи сплошь и рядом вынуждены были ограничиваться реинтерпретацией тех фактов, которые черпали из трудов французских коллег, более или менее идеологически себе близких. И даже после того как в период Оттепели возобновилось международное сотрудничество, зарубежные контакты были дозволены лишь с «прогрессивными» историками, то есть, в случае специалистов по Революции, со все теми же представителями «классической» историографии[571].

Идейная близость и тесные узы солидарности советских исследователей с «прогрессивными» учеными Франции, в основном историками-марксистами, каким был в свое время А. Собуль и до сих пор остается М. Вовель, побудили мэтров советской исторической науки А. 3. Манфреда и В. М. Далина крайне негативно отреагировать на попытки пересмотра «классической» трактовки Революции историками «критического» направления. Продолжая следовать за «флагманом», советская историография безоговорочно поддержала его в этом сражении.

И только перемены конца 1980-х гг., исчезновение идейной монополии марксизма и политического контроля над историческими исследованиями позволили отечественным специалистам по Французской революции впредь трактовать ее, руководствуясь уже исключительно результатами научных изысканий, без поправки на идеологические ориентиры. «Смена вех» означала отказ от аксиоматического воспроизведения тех положений «классической» интерпретации, что противоречат данным конкретных исследований. Тем самым впервые за все время своего существования отечественная историография Французской революции вышла из кильватера «флагмана» и легла на свой собственный курс.

Оправданно ли это было?

Профессор В. П. Смирнов, главный критик «смены вех», считает, что сугубо научные предпосылки для нее отсутствовали: «Факты, на которые ссылается в своей статье [“Смена вех”] А. В. Чудинов, далеко не новы. <...> Манфред, Далин и другие советские историки хорошо знали работы “ревизионистов”, но не считали их доказательства убедительными. Во время дискуссии по книге Ревуненкова Далин опровергал доводы “ревизионистов”, ссылаясь, правда, не столько на факты, сколько на оценки Ленина, Лефевра и Собуля. Почему же теперь, 30 лет спустя, аргументы “ревизионистов” кажутся неопровержимыми историкам постсоветского поколения?»[572].

В тот момент, когда В. П. Смирнов писал эти строки, среди представителей «классической» историографии еще пользовались большим влиянием бывшие сподвижники А. Собуля, историки - коммунисты М. Вовель и К. Мазорик, воспринимавшие попытки «ревизии» основ «классической» историографии исключительно как идеологическую диверсию и потому остававшиеся глухими даже к сугубо научной аргументации сторонников «критического» направления. Число же последних к началу нулевых, напротив, значительно сократилось: кто-то уже ушел из жизни, кто-то сменил тематику исследований. С революционной проблематикой продолжал активно работать лишь один П. Генифе. Поэтому со стороны вполне могло показаться, что основные положения «классической» интерпретации остались непоколебимыми, не понеся никакого ущерба от многолетней критики, а некогда нападавшие на них оппоненты, напротив, рассеяны неумолимым временем. На этом фоне смена курса российскими историками Революции могла выглядеть для такого стороннего наблюдателя каким - то странным «заносом», уводящим с магистрального пути исследований данной темы.

Но прошли годы. Во французской «классической» историографии Революции сменились лидеры. Во главе нее теперь стоят люди нового поколения, не имеющие той идеологической закалки, которая не позволяла их предшественникам внимать сугубо научным аргументам оппонентов. И вот, как еще недавно казалось, нерушимые основы «классической» трактовки стали осыпаться одна за другой. Из публикуемого ниже текста читатель узнает, что сегодня во французской «классической» историографии фактически идет та же «смена вех», что уже давно произошла в России. Правда, во Франции, где в отличие от нашей страны Революция XVIII в. все еще остается идеологически значимой темой, этот процесс происходит намного более медленно и прикрывается множеством смягчающих оговорок и оправданий. Тем не менее происходящее сейчас во французской историографии убедительно подтверждает то, что, сменив в свое время «вехи», российские историки не только выбрали правильный курс, но и смогли в этом оказаться впереди своего былого «флагмана»...

Публикуемый ниже аналитический обзор современной французской историографии впервые вышел в журнале «Вопросы истории» со значительными редакционными купюрами[573]. Ниже он дается в полной авторской версии.

Новое и еще не забытое старое: о современной французской историографии Революции XVIII в.

Революционная тематика опять актуальна. Бурное начало XXI столетия, ознаменовавшееся волной «цветных» революций и «арабской весной», вновь пробудило в мировой историографии интерес к изучению революционного опыта прошлого и придало мощный импульс соответствующим исследованиям. Различные научные центры охотно организуют коллоквиумы, посвященные сравнительному изучению революций, а одной из четырех главных тем на XXII Международном конгрессе по историческим наукам в Цзинане (Китай, 2015 г.) была тема «Революции в мировой истории: сравнение и взаимосвязь».

Начался новый подъем и в мировой историографии Французской революции XVIII в.: возросший интерес к революционной проблематике наполнил ветром и ее паруса, несколько опавшие было в 1990-е гг. после крушения мировой системы социализма и упадка левых движений в Европе. Тогда, в эпоху, казалось бы, повсеместного и окончательного апофеоза либерализма, который американский философ Ф. Фукуяма не без доли иронии определил как «конец истории», многие и в самом деле считали изучение революций анахронизмом, тем более Революции, произошедшей более двухсот лет тому назад. Сегодня ситуация радикально изменилась.

О каких бы революционных пертурбациях в наши дни ни заходит речь, обязательно вспоминают и о Революции XVIII в., ведь именно ее традиционно принято считать «матерью», или, как теперь чаще говорят, «матрицей» всех революций современности. Французские издатели недавно вышедшего коллективного труда «Народы в революциях» так, например, определяют ее непреходящую актуальность: «...Массовое участие мужчин и женщин Туниса, Египта и других стран в уличных манифестациях и в занятии ими общественного пространства ради осуществления своих политических и социальных требований напоминает о политических практиках Франции 1789 года и [последующего] революционного десятилетия. Сражения против тирании и построенного на неравенстве социального порядка свидетельствуют не только о жизнеспособности универсальных принципов свободы и равенства в специфических социально - политических условиях, но и о жизненной важности демократических требований для современного мира»[574].

О значении, которое сегодня придается изучению событий конца XVIII в. международным сообществом историков, говорит, в частности, тот факт, что организация вышеупомянутой «революционной» сессии МКИН была поручена Международной комиссии Французской революции.

Впрочем, независимо от текущей конъюнктуры, на родине Французской революции ее изучению традиционно уделяется повышенное внимание, поскольку она считается основополагающим событием для формирования политической культуры современной Франции. При одном взгляде на занятые литературой по революционной истории полки парижского книготоргового гиганта «Жибер Жозеф», где теснятся многие десятки изданий, регулярно пополняемые все новыми наименованиями, или на ежегодно публикуемые в журнале Annales historiques de la Révolution française (далее - AHRF) библиографические списки сотен новых статей по революционной проблематике испытываешь трепет, как при виде безбрежного моря. Даже специалисту, не говоря уже о неискушенном читателе, непросто разобраться во всем этом множестве разнокалиберных и далеко не равноценных между собой работ.

Чтобы не утонуть в океане издаваемой сегодня во Франции литературы по истории Революции XVIII в., мы в этом обзоре ограничимся рассмотрением лишь ряда новейших тенденций в освещении французской историографией нескольких ключевых аспектов данной тематики. В этом путешествии по историографическому «морю» мы в качестве «лоций» используем новейшие труды двух авторитетных французских историков, занимающих сегодня ведущие позиции в изучении данной темы, - Эрве Лёверса, нынешнего главного редактора AHRF, и Жана - Клемана Мартена, в 2000 - 2008 гг. возглавлявшего Институт истории Французской революции (ИИФР)[575], а ныне почетного профессора университета Париж - I.

Обобщающая работа Лёверса о Революции и Наполеоновской империи написана, по признанию самого автора, именно для того, чтобы познакомить читателей с новейшими интерпретациями указанного периода в современной историографии[576]. В свою очередь, труд Мартена, не без амбиции названный «Новая история Французской революции», также является прежде всего осмыслением историографических достижений последних лет[577]. Помимо ярко выраженного синтезирующего характера обеих работ примем также во внимание и то, какое место их авторы занимают в научной иерархии Франции. Традиционно ИИФР и AHRF (наряду с издающим этот журнал Обществом робеспьеристских исследований) задают тон так называемой «классической» историографии Французской революции, которая занимает доминирующие позиции в изучении данной тематики со времен Третьей республики[578]. Соответственно, по работам руководителей указанных институтов можно с известной долей осторожности судить о новейших тенденциях в трактовке различных аспектов Революции историками данного направления в целом. Помимо названных трудов мы рассмотрим и оценки соответствующих аспектов революционной истории, высказанные в новейших работах представителей других историографических направлений.

* * *

Почему произошла Французская революция? Еще относительно недавно такой вопрос мог бы показаться наивным. С XIX в. историки, принадлежавшие к апологетической по отношению к Революции историографической школе - позднее именно ее А. Собуль назовет «классической», - принимали за аксиому то, что причиной Революции был системный кризис общества Старого порядка. Они считали, что социальное и политическое устройство дореволюционной Франции превратилось в тормоз для дальнейшего развития страны, экономика пришла в упадок, в результате недовольство широких слоев населения вылилось в революционный взрыв.

Однако обильный фактический материал по истории французской экономики, накопленный исследователями за вторую половину XX столетия и активно пополняемый до сих пор, заставил сначала усомниться в подобной интерпретации, а затем и вовсе от нее отказаться. Оказалось, что XVIII в. не только не был для Франции временем упадка, но, напротив, ознаменовался быстрым экономическим ростом[579].

И вот теперь мы можем воочию наблюдать, как аргументы специалистов по истории французской экономики побуждают также и Ж. - К. Мартена отойти от традиционной для «классической» историографии трактовки предреволюционного периода. Суммируя их выводы, он признает: «Таким образом, следует поставить под сомнение “кризис” Старого порядка, поскольку признаки процветания [нации] неоспоримы, а общий уровень жизни может быть оценен в цифрах. В 1790 г. более 28 млн французов населяло страну против 23 млн пятьюдесятью годами ранее. Если для многочисленных групп населения смертность все еще оставалась высокой, условия жизни трудными, а нищета вполне реальной, то рост оптимистических ожиданий у большинства невозможно отрицать. Эпидемии в стране почти прекратились; в то время как циркуляция людей, имуществ и идей приобрела значительный размах, активизировав жизнь в большинстве сельских районов Севера и на прилегающих к морским портам территориях»[580].

Вместе с тем Мартен отмечает, что в течение нескольких лет, непосредственно предшествовавших Революции, во французской экономике действительно наметились определенные негативные явления: спад производства в промышленности, повышение уровня безработицы, рост цен на продовольствие и соответственно снижение уровня жизни значительной части населения. Однако все эти сложности, по его мнению, носили кратковременный характер и были обусловлены колебаниями торговой конъюнктуры, погодными катаклизмами и рядом таких неудачных шагов правительства, как, например, заключение в 1786 г. торгового договора с Великобританией. Ни одна из этих проблем, по мнению Мартена, не была порождена обстоятельствами системного порядка и не представляла собой чего либо экстраординарного: «Не преуменьшая ни депрессию 1778 — 1787 гг., ни рост стоимости жизни в 1788 - 1789 гг., заметим, что цены 1789 г. мало разнились с ценами 1770 г. До самого начала периода Империи зарплата парижских строительных рабочих не отличалась от зарплаты их лондонских коллег и оставалась на том же уровне, что и в самые лучшие для них годы монархии. Последствия торгового договора и кризиса виноградарства неодинаково затронули разные регионы страны, некоторые из них в те годы даже процветали» и т. д.[581] Экстраординарным для 1789 г. оказалось лишь то, что все эти вызванные различными факторами негативные явления произошли одновременно.

В столь неблагоприятной ситуации правительству пришлось принимать меры по совершенствованию финансовой системы государства. Впрочем, при всех недостатках последней, отмечает Мартен, проблема бюджетного дефицита приобрела критический характер прежде всего в силу субъективного фактора - авантюристической финансовой политики Ж. Неккера в период Войны за независимость американских колоний, участие в которой стоило французской монархии 1 млрд ливров и не принесло ей ни материальных, ни репутационных приобретений[582]. Однако предпринятая правительством попытка финансовых реформ столкнулась с сопротивлением традиционных элит, что в условиях экономической нестабильности вызвало губительный резонанс, повлекший за собой цепную реакцию разрушения. Таким образом, утверждает Мартен, «если говорить о причине, то Революция является результатом не “кризиса Старого порядка”, а серии совпадений»[583].

Как видим, этот историк открыто отвергает привычные для «классической» традиции представления о том, «что “Революция” была неизбежна в силу “внутренних противоречий” общества (марксистская интерпретация) или противоречий между государством и обществом (согласно Токвилю)»[584]. В другом месте Мартен заявляет о необходимости дистанцироваться от «уроков фаталистической, или марксистской, школы», считавшей падение Старого порядка результатом «неразрешимых» противоречий[585].

Отказываясь от каких бы то ни было телеологических прочтений Революции, Мартен предлагает изучать ее собственную динамику в рамках сугубо конкретного исторического контекста: «Совокупность исследований не дает оснований полагать, что события, особенно столь значительные, вызываются одной - единственной причинно-следственной связью или определяются некой предначертанной программой»[586].

Однако подобное прочтение революционной истории, наиболее полно учитывающее результаты новейших исследований о реальном состоянии Франции Старого порядка, способно вызвать затруднения иного, не вполне научного порядка. Трактовка Французской революции как исторического феномена, возникшего в результате более или менее случайного совпадения обстоятельств, во многом лишает ее образ того ореола «решающего события» в переходе всего человечества от одной стадии развития к другой, более высокой, который традиционно поддерживался «классической» историографией и который до сих пор обеспечивает Революции место одного из ключевых элементов национальной идентичности французов.

Возможно, именно для того, чтобы избежать подобной коллизии между образом Революции, хранимым национальной исторической памятью, и новейшими научными представлениями о ней, часть современных историков «классического» направления вообще уходит от рассмотрения вопроса о причинах революционных потрясений, фактически ограничиваясь описанием событий, сопутствовавших ее началу, и далее рассматривая ход самой Революции, исходя уже из ее собственной динамики. Подобную тенденцию новейшей французской историографии отмечает Э. Лёверс: «На протяжении XX в. изучение “причин” (causes) все больше уступало место изучению “истоков” (origines), интерес к которым, впрочем, появился еще в предшествующем столетии»[587].

Понятия cause и origine во французском языке близки по смыслу; второе в некоторых случаях даже может быть переведено на русский язык как «первопричина». Однако они отнюдь не идентичны и различие между ними как раз и определяет огромную разницу между двумя подходами к изучению Революции. Выявить «причину» события означает дать ответ на вопрос «почему оно произошло?», что предполагает наличие между первым и вторым детерминистической связи: событие оказывается неизбежным, необходимым следствием данной причины, при наличии которой оно не могло не произойти. Напротив, изучение «истоков» предполагает анализ обстоятельств, предшествовавших событию или сопутствовавших ему на его ранних стадиях, ситуации, в которой оно оказалось возможным, но которая отнюдь не предопределяла его с железной необходимостью. «Как бы то ни было, - пишет Лёверс, - поиск истоков позволяет понять момент возникновения (surgissement) события, условия его осуществления, его связь с прошлым, четко отмежевываясь при этом от детерминизма - наследия XVIII и XIX вв.»[588].

В свое время такой подход вызвал к жизни ряд интересных исследований по истории предреволюционного периода, некоторые из которых стали классикой мировой историографии[589]. Однако и он, по словам Лёверса, уже не удовлетворяет современных французских историков, оставшись в основном достоянием их англосаксонских коллег[590].

Согласно Лёверсу, вопрос о происхождении Революции утратил прежнее значение для большинства французских историков. «Объяснение подобной недоверчивости [к данной тематике. - А. Ч.], - считает он, - надо, без сомнения, искать в повышении значимости проблем “динамики”, что, не отрицая полностью казуальность в истории и не отрицая целесообразность поиска ответов на вопросы об истоках, побуждает делать упор на специфике самого революционного процесса. Сейчас в ходу предпочтение вопросу “как?” перед “почему?” и отказ, явный или имплицитный, от того, чтобы озадачиваться предполагаемыми причинами ниспровержения [Старого порядка. - А. Ч.]. При подобном, доминирующем в современной французской историографии подходе Революция воспринимается как процесс, который, пусть и связан своими корнями с прошлым, но поступательно развивается под воздействием политических дебатов, социальных или культурных конфликтов и открывающихся возможностей для диковинных экспериментов»[591].

Подобное изменение подхода к изучению Французской революции, предполагающее вычленение этого события из широкого хронологического контекста и рассмотрение в качестве автономного феномена, развивающегося в силу специфической внутренней динамики, так же, хотя и не столь явно, как в книге Ж. - К. Мартена, являет собой разрыв с традициями прежней «классической» историографии, которая всегда старалась вписать историю Революции в один из «великих» исторических нарративов.

Вместе с тем признаем, что подобный взгляд на революционный опыт Франции актуализирует его в гораздо большей степени, нежели включение в рамки того или иного метанарратива. Изучение динамики Французской революции способствует пониманию внутренних механизмов развития революций и в последующие эпохи, вплоть до современной. Активно ведущиеся сейчас в мире сравнительные исследования революций разных времен и у разных народов[592] дают основание констатировать значительное сходство их динамики, несмотря на различие исторических контекстов, в которых они протекали. Констатация же подобного сходства действительно делает по отношению к революциям вопрос «как?» более актуальным сегодня, чем «почему?».

* * *

Еще совсем недавно, описывая характерные признаки «классической» историографии, ее тогдашний лидер А. Собуль относил к таковым признание ведущей роли революционной буржуазии в разрушении Старого порядка: «Со времен Реставрации историки либеральной школы, даже если они нисколько не интересовались экономическими истоками общественного развития, энергично подчеркивали одну из главных особенностей нашей национальной истории: появление, рост и конечную победу буржуазии; занимая промежуточное место между народом и аристократией, буржуазия постепенно создала кадры и выработала идеи нового общества, освящением которого стал 1789 год»[593]. Под «буржуазией» Собуль в соответствии с марксистской традицией понимал прежде всего капиталистических предпринимателей: банкиров, торговцев, промышленников. А попытки английского историка А. Коббена и его последователей - представителей «критической» или (как чаще называли их оппоненты) «ревизионистской» историографии - поставить под сомнение решающую роль представителей этого социального слоя в Революции[594] Собуль считал одним из главных вызовов, с которым «классическая» историография столкнулась во второй половине XX в.

Атака историков «критического» направления на марксистскую трактовку понятия «буржуазия» и в самом деле показала, что оно отнюдь не столь однозначно, как это ранее априорно считалось, и что даже дефиниция его вызывает немалые сложности. И сегодня Э. Лёверс это признает уже вполне открыто: «Понятие “буржуазия” традиционно трудно для исторического анализа. Приглашая развивать сугубо конкретные исследования, Эрнст Лабрус заметил: “Дать определение буржуа? Да мы никогда не пришли бы к согласию”...»[595]

Ж. - К. Мартен тоже считает, что сложный комплекс многообразных социальных и социокультурных противоречий, реально существовавших в предреволюционной Франции, не может быть сведен ни к антагонизму между «третьим сословием» и «привилегированными», как его представляли сами участники Революции, ни к классовой борьбе между «олицетворявшей прогресс буржуазией» и сторонниками прежнего иерархического общества. «Будет благоразумным, - пишет он, не ссылаясь прямо на «Коммунистический манифест» К. Маркса и Ф. Энгельса, но фактически пересказывая изложенную там схему интерпретации истории, - избегать старого представления, как и вызванных им бесконечных и бесполезных споров, согласно которому “буржуа” выступал в XVII в. союзником королевской власти против “благородного” (noble) фрондера, а в XVIII в. был одновременно соперником и пособником “благородного” придворного и спекулянта, пока во время Революции не занял его место, чтобы создать класс, который в XIX в. станет необходимо свергнуть»[596].

Упоминая некогда начатый Коббеном спор между историками «классического» (преимущественно марксистами) и «критического» направлений о том, насколько правомерно понятие «революционной буржуазии» для событий конца XVIII в., Мартен не солидаризируется ни с одной из сторон, характеризуя эту дискуссию как бесполезный «диалог глухих» и считая, что она давно зашла в тупик «позиционной войны идеологий»[597].

Хотя автор и пытается таким образом встать над «схваткой», предлагая держаться подальше не только от марксистской трактовки Революции, но и от интерпретации этих событий «критической» («ревизионистской») историографией[598], его отказ от использования тезиса о ведущей роли «буржуазии» в Революции свидетельствует о том, что он явно принял во внимание продолжавшуюся в течение нескольких десятилетий критику данного концепта «ревизионистами». Подобная позиция означает фактический отход Мартена и в этом аспекте от традиций «классической» историографии.

Э. Лёверс, стремясь дать некую обобщающую картину трактовок современной историографией соответствующей проблематики, пытается показать весь спектр существующих точек зрения, а потому не разделяет категоричности Мартена, откровенно предлагающего дистанцироваться от марксистской трактовки Революции. Тем не менее и Лёверс умалчивает о какой-либо активной роли предпринимательских слоев французского общества в Революции, а подводя итог последней, осторожно замечает, что отнюдь не они оказались ее главными бенефициарами: «Новая элита не была сугубо буржуазной: она состояла из “нотаблей”, принадлежность к которым определялась наличием собственности и политическим весом и которые включали в себя также дворянство Старого порядка и Империи. <...> В этой элите администраторов, лиц свободных профессий и, в меньшей мере [курсив мой. - А. Ч.], предпринимателей и негоциантов доминировали богатые рантье, знатные и нет, которых документы называют “собственниками”»[599].

То есть и такая составляющая некогда доминировавшей в «классической» историографии трактовки Французской революции, как представление о ведущей роли в ней капиталистической буржуазии, пришедшей к власти в результате революционных потрясений, фактически оказалась пересмотрена современными последователями этой историографической традиции.

* * *

Для историков-марксистов, до недавнего времени игравших ведущую роль в «классической» историографии, едва ли не аксиомой считалось то, что Французская революция, разрушив Старый порядок (а кто-то даже предпочитал использовать более отягощенное идеологическими коннотациями понятие «феодальный строй»), «расчистила путь» для капиталистического развития Франции. Так, еще в 1980-е гг. видный французский историк-марксист М. Вовель, бесспорный лидер «классической» историографии после смерти А. Собуля, утверждал: «В оригинальной форме Французская революция совершает переход от одного способа производства к другому, от того, что мы называем феодализмом, к капитализму и либеральному буржуазному обществу»[600]. А поскольку капиталистический строй расценивался как более прогрессивный, предполагалось, что Революция ускорила экономическое развитие Франции.

Однако проведенные в конце XX - начале XXI в. многочисленные исследования по истории французской экономики добавили темных тонов в столь оптимистичную картину постреволюционного развития страны. Причем речь шла не о временном экономическом спаде, каковой обычно сопутствует социальным потрясениям, а о долгосрочном негативном влиянии Революции на развитие практически всех без исключения секторов французской экономики. Приведу несколько примеров, которые, конечно же, не исчерпывают всего спектра новейших работ по истории экономики того периода, но дают общее представление о характере выводов, получаемых в ходе таких исследований.

Дени Воронофф, изучавший историю французской индустрии, отмечает, что вопросу о влиянии Революции на промышленное развитие Франции нередко придается «излишне эмоциональное и даже политически ангажированное звучание. Однако все согласны, по меньшей мере, с тем, что на фоне общего кризиса [курсив мой. - А. Ч.] имели место и более благоприятные отрезки времени, что некоторые регионы сумели из него выйти, а некоторые сектора не были им затронуты»[601]. Особенно глубоким кризис оказался в старых отраслях промышленности, активно развивавшихся при Старом порядке. Так, с крушением заморской торговли упал спрос на парусину, в результате чего ее производство сократилось на ⅚. В сукноделии производство в 1795 г. составляло лишь 49 % от показателей 1790 г. и даже в 1810 г. только 63 %. В черной металлургии Франция, несмотря на аннексию областей, где располагались крупные центры производства железа - Австрийских Нидерландов, Прирейнских земель Германии, ряда территорий Северной Италии, сумела выйти на дореволюционный объем производства только в 1800 г. И хотя при Империи устойчивый спрос на военную продукцию стимулировал рост производства железа, таковой достигался исключительно экстенсивным путем, что привело к утрате инноваций, появившихся во французской металлургии на исходе Старого порядка[602]. Подобная технологическая стагнация имела особенно далеко идущие последствия, вызвав огромное отставание данной отрасли французской индустрии от британской в использовании новых технологий.

И даже в новых отраслях промышленности - химической и хлопчатобумажной, где рост производства во время Революции не прекращался, производительность труда была существенно ниже, чем по другую сторону Ла - Манша. Причем разница между соответствующими показателями в обеих странах не переставала увеличиваться в течение всего периода Революции и Империи. Так, если накануне Французской революции потребление хлопка - сырца на душу населения (важный показатель эффективности производства!) составляло во Франции 0,2 кг против 0,6 в Англии, то концу Империи это уже 0,9 против 4[603]. Именно во время Революции и образовался тот огромный разрыв в технологическом уровне английской и французской промышленности, который французам в дальнейшем пришлось преодолевать не одно десятилетие.

Еще одним сдерживающим фактором для развития французской индустрии стало, согласно Д. Вороноффу, произошедшее в ходе Французской революции перераспределение земли в пользу крестьянства. Оно замедлило отток избыточного населения из сельской местности в города и способствовало возникновению дефицита рабочей силы в промышленной сфере[604].

Историки Бернар Бодинье и Эрик Тейсье, авторы фундаментального труда о ходе и последствиях распродажи национальных имуществ во время Революции, тоже осторожно заключают, что перераспределение земельной собственности затормозило утверждение капиталистических отношений в аграрной сфере: «...Реализация на рынке одной десятой части земельного фонда страны радикально изменила в течение нескольких лет социально - профессиональный состав собственников, привязала к земле множество мелких приобретателей и способствовала тем самым сохранению значительной доли населения в сельской местности, что могло стать причиной экономической отсталости сельского хозяйства Франции»[605].

В сфере внешней торговли последствия Революции оказались еще более печальными. Выдающийся специалист по истории французской экономики Франсуа Крузе (1922 - 2010), автор ряда фундаментальных исследований по данной тематике, посвятил одну из своих последних книг англо - французскому торговому соперничеству в XVIII столетии. Сравнив темпы роста экспорта двух стран, он пришел к выводу, что по этому показателю Франция на протяжении «короткого XVIII века» - с 1715-го по 1789 г. - существенно обгоняла свою соперницу Великобританию. В среднем ежегодные темпы роста английской торговли за этот период составляли лишь 63 % от французских в абсолютных показателях и 57 % - в текущих ценах[606]. Если к моменту смерти Людовика XIV Франция по объемам торговли находилась далеко позади Великобритании, то благодаря опережающим темпам роста французского экспорта к 1750-м гг. две страны практически сравнялись. Затем Семилетняя война и утрата колониальной империи вновь отбросили Францию назад, но уже к концу 1780-х гг. она опять догнала Великобританию[607]. Все изменила Революция. Восстание рабов на Сан - Доминго, где производилась большая часть кофе и сахара, составлявших главный предмет французского экспорта, и начавшаяся в 1792 г. «Двадцатитрехлетняя война» (так автор называет Революционные и Наполеоновские войны) разрушили «большую торговлю» Франции: в 1818/19 гг. французский экспорт составлял лишь треть от английского[608]. Франция опять отстала от Великобритании в сфере международной торговли, и теперь уже навсегда.

Долговременное пагубное влияние Революции на экономику Франции выглядит в свете современных исторических исследований вполне доказанным. В результате некогда распространенное в исторической литературе мнение о благотворности революционных перемен для экономического развития страны не находит сегодня защитников даже среди историков «классического» направления. Последние лишь стараются не слишком акцентировать внимание на вопросе о «цене революции», существенно омрачающему тот ее идеализированный образ, на котором строится политическая традиция современной Франции. Ж. - К. Мартен, например, вообще не затрагивает тему результатов Революции, ограничиваясь сугубо рассмотрением ее динамики и завершая книгу рассказом об установлении Консулата.

Для Э. Лёверса же такая фигура умолчания, разумеется, невозможна, поскольку он взялся познакомить читателя с разными современными подходами к освещению Революции. Существующую в современной историографии ситуацию автор суммирует следующим образом: «Уже давно картина экономического положения революционной Франции изображается исходя из двух вопросов: Была ли Революция экономической катастрофой? Являлась ли она причиной отставания Франции от Англии?»[609].

На второй из этих вопросов французская историография, согласно Лёверсу, нашла довольно изящный «асимметричный» ответ: «Не отвергая сравнительного подхода, [историки] больше не рассматривают пример Британии как “модель” развития, как эталон в любом исследовании перехода той или иной западной страны к индустриальной эпохе»[610]. Иными словами, хотя сама по себе ценность компаративного метода не отрицается, в данном конкретном случае его предпочитают не применять. Действительно, негативное влияние Революции на экономическое развитие Франции становится особенно заметным именно при таком сравнении: если в конце 1780-х гг. экономики двух стран были близки по многим показателям, то четверть века спустя между ними уже пропасть - пока французская находилась в тяжелейшем кризисе и боролась со спадом, британская переживала стремительный подъем. В самом деле, лучше уж не сравнивать...

Что же касается первого вопроса, то, задав его, автор дает понять, в каком примерно направлении будет искать ответ: «Исследование перемен, произошедших в промышленности и торговле, строится отныне на основе новых знаний о второй половине XVIII в. и выходит за рамки изучения только драматических последствий конфликтов, особенно военных»[611]. Может показаться, что, обещав не ограничиваться анализом только негативного воздействия социальных потрясений и войн на экономику, автор сейчас покажет: в более отдаленной перспективе благотворные последствия Революции все же имели место. Однако на деле все ограничивается лишь констатацией того, что некоторые сектора французской экономики сумели избежать кризиса во время Революции. Опираясь на уже упомянутую здесь работу Д. Вороноффа по истории промышленности, Лёверс воспроизводит его данные о том, что химическая и хлопчатобумажная промышленность развивалась даже во время Революции, а черная металлургия в период Империи существенно увеличила объемы производства. Характерно, что внимание акцентируется прежде всего на «благополучных» отраслях промышленности[612]. Для данных же Вороноффа о спаде в других областях места в книге Лёверса не нашлось.

Вместе с тем Лёверс, пусть и с некоторыми оговорками, все же признает, что Революция «виновата» в замедлении (а точнее было бы сказать, в «практически полной остановке») технического прогресса во французской промышленности: «Ограниченность технических достижений, если не объяснять ее исключительно политическими и военными событиями, может быть также обусловлена состоянием духа предпринимателей в связи с уничтожением машин в 1789 - 1791 гг. (Руан, Сент-Этьен, Труа и др.), за двадцать лет до волны луддизма в Англии (1811 - 1812)»[613]. Без сравнения с Англией, как видим, все - таки не обошлось. Однако на сей раз оно, напротив, призвано смягчить негативное впечатление от событий революционной истории: ломали станки, мол, не только во Франции, но и на родине промышленной революции - в «самой» Англии. Правда, как раз тут подобное сравнение существенно хромает: если в Англии на подавление луддитского движения была брошена вся мощь государства, то во Франции подобного рода «эксцессы» провоцировались именно вакуумом власти. Кроме того, на «состояние духа предпринимателей» во Франции 1792 - 1794 гг. помимо конфликтов с рабочими удручающе влияла и проводимая революционным государством политика репрессий, от которой пострадали многие представители торгово-промышленных слоев общества[614].

Впрочем, надо отдать должное Э. Лёверсу: если, говоря о промышленности, он еще пытается как - то смягчить впечатление от тяжких последствий Революции, не упоминая всех отраслей, пораженных кризисом, то в отношении сферы обмена он честно признает, что «большая атлантическая торговля» Франции в те годы пережила настоящий крах[615].

Таким образом, мы можем констатировать определенную подвижку в интерпретации и этого аспекта Революции современными наследниками «классической» историографии. Остались в прошлом некогда аксиоматические утверждения о благотворном влиянии Французской революции на последующее экономическое развитие страны. Историки Революции приняли во внимание, хотя, похоже, и не слишком охотно, новейшие труды специалистов по экономической истории Франции, показавших, что негативные последствия социальных и политических потрясений продолжали сказываться на французской экономике еще не одно десятилетие.

* * *

Любой автор, пишущий о Французской революции, не может обойти молчанием такую ее печальную страницу, как Террор. Для апологетической историографии этот кульминационный момент развития Революции всегда являл собой камень преткновения. И в самом деле, очень непросто объяснить, как под сенью благого лозунга о всеобщих свободе, равенстве и братстве сформировалась невиданная до той поры мощная машина государственных репрессий, жертвами которой стали не только многие противники перемен, но и тысячи далеких от политики людей, а также немалая часть самих творцов Революции. Уже современниками революционных событий выдвигались различные объяснения феномена Террора, которые в дальнейшем были подхвачены историками[616]. Из всех этих трактовок наиболее подходящей для того, чтобы, если не полностью стереть, то хотя бы подретушировать кровавое пятно на сакральном образе Революции, считалась теория обстоятельств. Она была сформулирована еще в термидорианский период, когда в Конвенте встал вопрос об ответственности за Террор тех членов Комитета общественного спасения, которые хоть и участвовали в свержении Робеспьера, но ранее вместе с ним управляли Францией. В свое оправдание обвиняемые заявили, что проводить политику Террора их вынуждала «сила обстоятельств» - необходимость защищать Республику от внешних и внутренних врагов. Позднее эта концепция получила развитие в воспоминаниях целого ряда участников Революции, а затем и в трудах сторонников «классического» направления историографии[617]. И, судя по рассматриваемым здесь трудам современных французских историков, она и ныне пользуется спросом.

В 2014 г. исполнилось уже 220 лет со времени Термидорианского переворота, тем не менее объяснение причин Террора, предложенное в книге Э. Лёверса, мало отличается от того, что было сформулировано вскоре после падения Робеспьера. Приведу несколько цитат:

«Чтобы покончить с восстанием [в Вандее. - А. Ч.], находившийся в миссии представитель Конвента Каррье организовал в Нанте смертоносные судебные репрессалии, а колонны генерала Тюрро, прозванные “адскими колоннами”, осуществляли политику выжженной земли в Може, регионе Нанта...»

«В департаментах, наиболее затронутых действием чрезвычайной юстиции, - на юге Нормандии, в Бордо, в Южной Франции, Лионе и Нор-Па-де-Кале - правосудие обрушилось теперь на “мятежников”, “федералистов”, вернувшихся в страну эмигрантов и других деятелей сопротивления Революции».

«Весной 1794 г. началась новая фаза [Террора]: теперь многие из чрезвычайных судов в провинции ликвидировались, а наказание контрреволюционеров все больше сосредоточивалось в Париже...» [курсив в цитатах мой. - А. Ч.][618]

Как видим, автор последовательно проводит мысль о том, что Террор был средством внутриполитической борьбы, направленным против врагов Революции и обусловленным исключительно их сопротивлением.

Ж. - К. Мартен, говоря о Терроре, использует, правда, не столь «политкорректные» формулировки, как его коллега, и не пытается за счет обтекаемых фраз сгладить то удручающее впечатление, которое способны произвести на читателя масштабы происходивших тогда репрессий. Тем не менее объясняет их он точно так же - «силой обстоятельств», потребностями ведения внешней и внутренней борьбы против врагов Республики:

«...Лишь регионы “гражданской войны”, где эти люди [представители Конвента в миссиях и их окружение. - А. Ч.] могли действовать без каких-либо сдержек, испытали неконтролируемый всплеск репрессий в периоды наиболее ожесточенных боев».

«Однако наихудшие репрессии произойдут, когда война вместе с соперничеством и внутренней борьбой политических “фракций” дадут основание для массовых убийств и казней».

«Положение представителей в миссиях <...> также служит объяснением насилия. Приоритетом для них были защита и снабжение продовольствием городов и армий; они проводили реквизиции, облагали налогами наиболее богатых, наказывали “предателей” и противников, начиная с неприсягнувших священников и дворян, и опирались в этом до февраля - марта 1794 г. на местных санкюлотов. <...> Эти люди надежно оберегали Францию от вторжения и контрреволюции, но крайне высокой ценой» [курсив в цитатах мой. - А. Ч.][619].

Особый интерес представляет объяснение Ж. - К. Мартеном размаха репрессий в Вандее, поскольку сам он долгие годы специализировался именно на изучении Вандейского восстания[620]:

«Вандея имела те же черты, что и другие регионы, подвергшиеся репрессиям, начиная с того, что ее сельское население, не говорившее по-французски, вызывало к себе такое же презрение, как бретонцы, эльзасцы, баски и корсиканцы. Там была проявлена обычная беззастенчивость в ликвидации групп дезертиров, когда на кону стояла победа в войне. <...> Ничего не известно о том, к каким методам прибегали здесь, как и в других местах, представители государства, если они не вступали при этом в конфликт с [правительственными] комитетами. Особенность войны в Вандее состоит лишь в ее размахе и ее сложности. Угроза была ужасна, контрреволюция могла захватить Нант, одним ударом изменив историю страны! Страх, лежавший в основе политических решений революционеров с 1789 г., сыграл против Вандеи - боялись, что она прорастет повсюду»[621].

Таким образом, мы вновь видим все ту же «теорию обстоятельств»: террор в Вандее объясняется исключительно необходимостью борьбы с контрреволюционерами. Интересно, что Мартен подчеркнуто отрицает специфический характер того, что происходило в Вандее, и настойчиво стремится поставить те события в один ряд с иными проявлениями массового насилия, как в самой Франции, так и за ее пределами:

«Вандея представляла собой пароксизм в ситуации, к сожалению, обычной и повторившейся вновь, когда Бонапарт и Талейран поручили Тюрро “терроризировать” Вале [швейцарский кантон. - А. Ч.] после 1801 г. Вспомним также, что аналогичные бесчинства солдатни, опустошения, насилие, грабежи и даже похищение женщин и девушек практиковались в ту же эпоху русскими войсками в Польше, турками в Южной Европе и особенно английскими войсками в Ирландии некоторое время спустя»[622].

Подобные параллели выглядят по меньшей мере странными, если принять во внимание сообщение самого же Мартена о том, что в ходе проводившейся Тюрро карательной операции погибла большая часть из тех 170 тыс. чел., что стали жертвами войны в Вандее: «В некоторых районах деревни потеряли от трети до половины своего населения» и т. д.[623] Ни одна из упомянутых им «аналогичных» ситуаций в других странах не может и близко сравниться с Вандеей по размаху репрессий против мирного населения, тем более ни в одной из них речь не шла об истреблении соотечественников (англо - ирландский конфликт носил все же скорее межнациональный характер). Очевидно, автор таким образом предпринял не очень удачную попытку хоть как - то сгладить отталкивающее впечатление от этой печальной страницы революционной истории.

Между тем само по себе обращение к «теории обстоятельств» для объяснения феномена Террора выглядит сегодня откровенным анахронизмом. Еще в XIX в. от нее буквально камня на камне не оставил известный французский историк Эдгар Кинэ. Он обратил внимание на то, что сторонники подобного объяснения постоянно совершают хронологическую инверсию, ведь ни один из актов Террора не был непосредственной причиной или условием последующих военных успехов. Напротив, наиболее жестокие репрессии начинались уже после одержанных побед. Восставший против Конвента Лион пал 9 октября 1793 г. Массовый же террор в этом городе начался только месяц спустя, после прибытия туда Колло д’Эрбуа и Фуше. Вандейцы потерпели поражение под Нантом еще в июне 1793 г., а тысячи пленных и арестованных были утоплены в Нанте по приказу представителя Конвента Ж. Б. Каррье лишь в конце того же года. Главные силы вандейских повстанцев были разгромлены в декабре 1793 г. при Ле Мане, и только после этого, в январе 1794 г., «адские колонны» Тюрро вторглись в уже беззащитную Вандею для массового истребления ее жителей. Чудовищный декрет от 22 прериаля II года Республики (10 июня 1794 г.), положивший начало «Великому террору», и вовсе был принят в тот момент, когда французские армии повсюду вели успешное наступление уже на территории неприятеля. «Станем ли мы утверждать, - резюмировал Кинэ, - что в нашей системе следствие предшествует причине? Нам придется это сделать, если мы по-прежнему будем утверждать, что Террор был необходим для обеспечения республиканских побед, которые ему предшествовали»[624].

В наши дни «теория обстоятельств» активно критикуется в работах Патриса Генифе, наиболее яркого из действующих представителей «ревизионистской» историографии. Еще в своей монографии 2000 г.[625] (переведенной на русский четыре года спустя) Генифе отмечал: «...Робеспьер, Колло д’Эрбуа или Барер проводили политику террора, исходя из идеологических, политических или партийных соображений без какой-либо реальной связи с действительным положением Республики. На протяжении двух веков многие поколения историков довольствовались воспроизведением того, что обвиняемые террористы говорили в свое оправдание. Их защита, несомненно, определила первые вехи в истории Французской революции и Террора, поскольку дала им первое объяснение по горячим следам; тем не менее она практически никоим образом не способствует, и не без оснований, пониманию того феномена, который она, как предполагалось, должна объяснить»[626].

В совсем недавней своей работе Генифе продолжил критику «теории обстоятельств», подчеркнув, что истоки Террора надо искать не во внешней ситуации, а в состоянии умов революционеров, в том, как они эту ситуацию воспринимали: «Именно представление о реальности, сколь бы фантасмагоричным оно ни было, подпитывает эгалитарные настроения, которые составляют сердцевину Революции и очень быстро станут одним из побудительных мотивов насилия. Происхождение Террора не связано, таким образом, с идеями, пусть даже амбивалентными, или с объективно неблагоприятной ситуацией; он порожден прежде всего коллективными настроениями, которые ретроспективно понять очень трудно»[627].

В поисках истоков Террора Генифе рассматривает этот феномен в контексте истории политической культуры с применением методов, привнесенных в историографию «лингвистическим поворотом» конца XX в. Трактуя политику как «деятельность, посредством которой индивиды и группы формулируют, согласовывают, применяют и заставляют уважать взаимные претензии и требования, предъявляемые друг другу и всем вместе», а политическую культуру как «совокупность дискурсов или символических практик, через которые эти требования выражаются», он показывает, что во время революции вместе со старой властью рушится и общественный консенсус относительно норм, определявших в обычное время содержание политического дискурса. В результате с началом революции происходит стремительное и бесконтрольное распространение новых дискурсов, конкурирующих друг с другом в своей радикальности[628]. Соответственно, чтобы удержаться на гребне революционной волны и выглядеть в глазах общественного мнения выразителями революционной легитимности, отдельные политики и политические группы соревнуются между собой в радикальности выдвигаемых требований: «Радикализация Революции, обрекшая на неудачу любые попытки умерить ее или даже остановить, это - не следствие какого-либо заговора, а результат самой динамики революции, которую можно выразить так: сегодняшний радикализм назавтра неизбежно оборачивается умеренностью; в революциях кто-то всегда оказывается умеренным по сравнению с кем - то другим»[629].

А когда революционная волна поднимала тех или иных политических деятелей на вершины власти, им ничего не оставалось, как воплощать сказанные ими ранее слова в политику либо уступать свое место носителям иного, еще более радикального, дискурса, которые тоже обязаны были реализовывать на практике то, о чем они ранее говорили, поскольку снизу их подпирали еще более радикальные конкуренты. Если противоречивая политическая культура Французской революции, сочетавшая в себе как демократические, так и авторитарные начала, была, по образному выражению Генифе, необходимым «топливом» для того, чтобы машина Террора заработала, то воспламеняющей «искрой» стала динамика Революции[630].

Кому - то интерпретация Террора, предложенная П. Генифе, может показаться вполне убедительной, кто-то с ней может не согласиться, однако в любом случае нельзя не приветствовать стремление этого историка уйти с протоптанных и, как свидетельствует опыт двух столетий, тупиковых путей объяснения данного феномена, вроде «теории обстоятельств». «Огромный недостаток исторических исследований, проводимых сторонниками теории обстоятельств, - отмечает Генифе, - состоит в желании показать, что ответ [революционеров. - А. Ч.] был соразмерен угрозе, ибо в таком случае им [историкам. - А. Ч.] приходится манипулировать фактами или утрировать таковые, становясь на точку зрения самих революционеров, определявшуюся то страхом, то политическими интересами»[631].

* * *

Разумеется, рассмотренные здесь работы не исчерпывают всего богатства современных французских исследований по истории Революции XVIII в., что заставляет нас воздерживаться от далеко идущих выводов, однако некоторые наблюдения все же напрашиваются. Анализ обобщающих трудов двух авторитетных французских исследователей, принадлежащих сегодня к числу наиболее видных наследников «классического» направления историографии, показывает, что за последние десятилетия некогда традиционная для этого направления трактовка Революции подверглась существенной эрозии. Сегодня авторы этих работ уже не разделяют когда-то аксиоматические положения о «кризисе Старого порядка», о «буржуазном» характере революции или о ее стимулирующем влиянии на капиталистическое развитие французской экономики. Похоже, продолжавшаяся практически всю вторую половину XX в. полемика между представителями «классического» и «критического» направлений в историографии Революции принесла плоды, и некогда почти диаметрально противоположные позиции оппонентов сегодня, если и не полностью совпадают, то различаются, пожалуй, лишь интонацией, с которой произносятся практически те же самые утверждения.

Вместе с тем среди потока перемен, коснувшихся освещения истории Французской революции, мы видим и реликтовый островок «незабытого старого», а именно - стремление объяснить феномен Террора древней «теорией обстоятельств», ровесницей самой Революции. Хотя сегодня эта трактовка, предполагающая фактически отождествление историком себя с объектом исследования, выглядит безнадежно устаревшим анахронизмом, научная несостоятельность которого была продемонстрирована еще полтора столетия тому назад, отказаться от нее сторонники «классической» историографии Французской революции, похоже, пока не в силах. Чтобы попытаться найти новое, более убедительное объяснение этой далеко не самой привлекательной стороне революционной истории, им пришлось бы рассматривать Революцию всего лишь как предмет изучения и ничего более, «забыв» о том сакральном месте, которое ее образ занимает в политической культуре современной Франции, и об унаследованной ими от своих учителей «миссии» его хранения. Впрочем, хотя на этом участке историографического поля заметных подвижек пока не наблюдается, отмеченные нами новшества в трактовке других аспектов Французской революции позволяют надеяться, что рано или поздно ветер перемен придет и сюда.

Послесловие

История - наука во многом субъективная. Это прекрасно осознавал В. И. Герье, основоположник изучения в России Французской революции, когда написал полтора века тому назад: «История никогда не может сделаться точной наукой, она всегда будет допускать субъективное творчество и будет приближаться к искусству»[632]. Именно эти слова и навлекли на него почти век спустя филиппику Б. Г. Вебера, назвавшего такой подход «разрушительным для истории»[633]. Однако как бы Борис Георгиевич не гневался на предшественника, считая задачей исторической науки поиск объективных закономерностей развития человечества, думаю, даже он не стал бы спорить с тезисом о субъективности историографии. А уж если встать в этом заочном споре на сторону Владимира Ивановича и согласиться с известной субъективностью истории, то историографию тогда придется признать субъективной в квадрате. В самом деле, если наши знания о прошлом - это прежде всего представления историков, сложившиеся в результате изучения источников, то в случае историографии мы имеем дело с представлениями о представлениях.

Поэтому я прекрасно отдаю себе отчет в том, что все написанное мной в этой книге несет на себе печать субъективности. Разумеется, мои диалоги с живыми и мертвыми строились не на пустом месте: в основе их лежит опыт тридцати с лишним лет изучения исторической литературы, собственных исследований и участия в жизни международной корпорации историков Французской революции. Разумеется, я старался максимально отрешиться от эмоций, чтобы они не повлияли на мои оценки, хотя это и было не просто, ибо изучение такой темы, как Французская революция, вряд ли кого - то может оставить равнодушным. Тем не менее вполне допускаю, что у кого-нибудь другого чтение тех же работ и участие в тех же событиях могли оставить иное впечатление, что побудит его не согласиться со мной и вступить в спор. И это будет замечательно! Ведь для истории как науки разрушительно не признание ее субъективности, а, напротив, провозглашение чьей-либо монополии на объективную истину. Пока же продолжается диалог, будет жива и наука история...

Научное издание

Мир Французской революции

Чудинов Александр Викторович

История Французской революции: пути познания

Ведущий редактор Н. А. Волынчик

Редактор Н. Н. Дунаева

Художественный редактор А. К. Сорокин

Технический редактор М. М. Ветрова

Выпускающий редактор Н. Н. Доломанова

Компьютерная верстка М. М. Ветрова

Корректор Т. Г. Суворова

ЛР № 066009 от 22.07.1998. Подписано в печать 07.08.2017

Формат 60x90/16. Усл. печ. л. 17,5.

Тираж 1000 экз. Заказ 5528

Издательство «Политическая энциклопедия»

127018, Москва, 3-й проезд Марьиной Рощи, д. 40, стр. 1

Тел.: 8 (499) 685 - 15 - 75 (общий, факс), 8 (499) 672 - 03 - 95 (отдел реализации)

Отпечатано в АО «Первая Образцовая типография»

Филиал «Чеховский Печатный Двор»

142300, Московская область, г. Чехов, ул. Полиграфистов, д.1

Сайт: www.chpd.ru, E - mail: sales@chpd.ru, тел. 8(499)270 - 73 - 59

Примечания

1

Эко У. Почему книги продлевают нам жизнь // Эко У. Картонки Минервы: Заметки на спичечных коробках. М., 2015. С. 296.

2

Бойцов М. А. Вперед, к Геродоту! // Казус: индивидуальное и уникальное в истории. 1999. Вып. 2. М., 1999. С. 17-41.

3

См., например: Далин В. М. Мануфактурная стадия капитализма во Франции XVIII века в освещении «русской школы» // Историк-марксист. 1929. Т. 14. С. 68 - 116.

4

Французская буржуазная революция 1789 - 1794 / под ред. В. П. Волгина и Е. В. Тарле. М.; Л., 1941. С. 714 - 717.

5

Об этой кузнице советских научных кадров подробнее см.: Калистратова Т. И. Институт истории ФОН МГУ - РАНИОН. Н. Новгород, 1992.

6

Краткую биографию Б. Г. Вебера см.: Дунаевский В. А. Борис Георгиевич Вебер (1902 - 1984) // История и историки. Историографический ежегодник. 1982 - 1983. М., 1987. С. 284 - 288.

7

Вебер Б. Г. Н. И. Кареев // Большая советская энциклопедия. 2-е изд. М., 1953. Т. 20. С. 165 - 166.

8

Вебер Б. Г. Первое русское исследование Французской буржуазной революции XVIII в. // Из истории социально - политических идей: сб. статей к 75-летию акад. В. П. Волгина. М., 1955. С. 643 - 663.

9

Там же. С. 645.

10

Вебер Б. Г. Изучение новой истории // Очерки истории исторической науки в СССР. М., 1960. Т. 2. С. 393 - 483; Он же. Изучение истории нового времени // Там же. М., 1963. Т. 3. С. 449 - 487.

11

Библиографию работ Б. Г. Вебера см.: История и историки. Историографический ежегодник. 1982 - 1983. С. 289 - 292.

12

Вебер Б. Г. Историографические проблемы. М., 1974.

13

Он же. Образование русской либеральной традиции в историографии Великой французской революции // Французский ежегодник. 1960. М., 1961. С. 498 - 499.

14

Там же. С. 500 - 501.

15

Иванова Т. Н. Герье и начало изучения Великой Французской революции в России: автореф. дис. ... канд. ист. наук. Л., 1984; Она же. Владимир Иванович Герье: портрет российского педагога и организатора образования. Чебоксары, 2009; Она же. Научное наследие В. И. Герье и формирование науки всеобщей истории в России (30-е гг. XIX - начало XX века). Чебоксары, 2010; Она же. Владимир Иванович Герье и формирование науки всеобщей истории в России (30-е гг. XIX - начало XX века): автореф. дис. ... докт. ист. наук. Казань, 2011.

16

См„ например: Мягков Г. П. «Русская историческая школа»: методологические и идейно - политические позиции. Казань, 1988; Он же. Научное сообщество в исторической науке: опыт «русской исторической школы». Казань, 2000; Погодин С. Н. Русская школа историков. Кареев. Лучицкий. Ковалевский. СПб., 1997.

17

Золотарев В. П. Историческая концепция Н. И. Кареева: содержание и эволюция. Л., 1988.

18

Клестова С. Л. Историческая концепция В. А. Бутенко: автореф. дис.... канд. ист. наук. Сыктывкар, 2000; Лыскова И. Е. научно-педагогическая деятельность Н. И. Кареева: автореф. дис. ... канд. ист. наук. Сыктывкар, 2001; Зезегова О. И. Исторические взгляды В. В. Бирюковича (1893 - 1954): автореф. дис.... канд. ист. наук. Сыктывкар, 2004; Афанасьева О. С. Исторические взгляды А. М. Ону (1865 - 1935): автореф. дис.... канд. ист. наук. Сыктывкар, 2010; Павлова Т. А. Парижские секции времен Великой французской революции конца XVIII века в освещении Н. И. Кареева: автореф. дис. ... канд. ист. наук. Сыктывкар, 2011.

19

См., например: Кирсанова Е. С. Консервативный либерал в русской историографии: жизнь и историческое мировоззрение В. И. Герье. Северск, 2003; Цыганков Д. А. В. И. Герье и Московский университет его эпохи. М., 2008; Он же. Профессор В. И. Герье и его ученики. М., 2010.

20

Чудинов А. В. «Русская школа» историографии Французской революции XVIII в.: выбор пути // Французский ежегодник. 2009: Левые во Франции. М., 2009. С. 330 - 347.

21

Tchoudinov A. L’École historique russe et la Révolution française: Vladimir Ger'e et Nikolaj Kareev à propos d’Hippolyte Taine et d’Alphonse Aulard // Revue d’études slaves. 2014. Vol. 85/1. Р. 57 - 66.

22

Кареев Н. И. Последние работы русских ученых о французской революции // Вестник Европы. 1911. № 4. С. 318.

23

Кареев Я. Я. Эпоха французской революции в трудах русских ученых за последние десять лет (1902 - 1911) // Историческое обозрение. СПб., 1912. Т. 17. С. 13.

24

Guerrier W. L’abbé de Mably moraliste et politique, étude sur la doctrine morale du jacobinisme puritain et sur le développement de l’esprit républicain au XVIIIe siècle. Р, 1886 (repr. - Genève, 1971); Loutchisky J. De la Petite propriété en France avant la Révolution et la vente des biens nationaux. Р, 1897; Idem. L’État des classes agricoles en France à la veille de la Révolution. Р., 1911 ; Idem. La propriété paysanne en France à la veille de la Révolution (principalement en Limousin). Р., 1912; Idem. Quelques remarques sur la vente des biens nationaux. Р, 1913 (работы И. В. Лучицкого 1897 и 1913 гг. были переизданы позднее под одной обложкой, см.: Idem. Propriété paysanne et ventes des biens nationaux pendant la Révolution française / introd. de B. Bodinier, É. Teyssier. Р., 1999); Karéiew N. I. Les paysans et la question paysanne en France dans le dernier quart du XVIIIe siècle. Р., 1899 (repr. - Genève, 1974); Ardascheff Р. Les intendants de province sous Louis XVI. P., 1909 (repr. - Genève, 1978); Kovalewsky M. La France économique et sociale à la veille de la Révolution. Vol. 2. Р., 1909 - 1911.

25

Подробнее см.: Иванова T. Н. В. И. Герье и начало изучения Великой французской революции в России (по материалам лекционных курсов Герье) // Великая французская революция и Россия. М., 1989. С. 153 - 164.

26

Назову лишь некоторые труды, по которым можно проследить общую эволюцию исследований данного феномена за последние десятилетия: Вебер Б. Г. Историографические проблемы...; Далин В. М. Историки Франции ХІХ - ХХ веков. М., 1981; Мягков Г. П. Научное сообщество в исторической науке: опыт «русской исторической школы»... Из новейших работ об отдельных представителях «русской школы» обращу внимание на следующие сборники материалов конференций, по которым читатель может составить общее представление о современном уровне разработки соответствующих сюжетов: Николай Иванович Кареев: человек, ученый, общественный деятель / под ред. В. П. Золотарева. Сыктывкар, 2002; История идей и воспитание историей: Владимир Иванович Герье / под ред. Л. П. Репиной. М., 2008.

27

См: Иванова Т. Н. Частная жизнь профессора В. И. Герье // История идей и воспитание историей. С. 64 - 65.

28

Герье В. И. Борьба за польский престол в 1733 году. М., 1862.

29

См. выдержки из отчетов В. И. Герье о зарубежной командировке: Журнал Министерства народного просвещения. 1863. Ч. 117. С. 244 - 253; Ч. 119. С. 422 - 427; 1864. Ч. 121. С. 273 - 284. См. также: Кореева Н. С. Заграничные командировки и их роль на пути к «нелегкому и ответственному профессорству»: В. И. Герье // История идей и воспитание историей... С. 84 - 94.

30

Герье В. И. Лейбниц и его век: в 2 т. СПб., 1868 - 1871; Guerrier W. Leibniz in seinen Beziehungen zu Russland und Peter dem Grosse. Leipzig, 1873.

31

Taine H. Les Origines de la France contemporaine. T. 1. L’Ancien régime. Р., 1876.

32

Подробнее см.: Итенберг Б. С. Россия и Великая французская революция. М., 1988 (гл. 7 «Российская общественность и книги Ипполита Тэна о Французской революции конца XVIII в.).

33

Современный мир. 1908. № 10. С. 132.

34

Герье В. И. Ипполит Тэн как историк Франции // Вестник Европы. 1878. Т. 5. №4, 5, 9, 12.

35

Там же. №9. С. 236 - 237.

36

Там же. С. 238.

37

Там же. С. 239.

38

Герье В. И. Ипполит Тэн как историк Франции // Вестник Европы. 1878. Т. 5. № 9. С. 240 - 241.

39

Там же. С. 249.

40

Герье В. И. Ипполит Тэн и его значение в исторической науке // Вестник Европы. 1890. № 1. С. 5.

41

Там же. С. 5.

42

Там же. С. 23 - 24.

43

Taine H. De l'intelligence. P., 1870. Vol. 1 - 2.

44

Lefebvre G. La naissance de l’historiographie moderne. Р., 1971. Р. 247.

45

Герье В. И. Ипполит Тэн и его значение в исторической науке... С. 26.

46

Там же. С. 48.

47

Французская буржуазная революция 1789 - 1794... С. 714.

48

Подробнее см.: Савельев П. Ю. Владимир Иванович Герье: человек, ученый, педагог и общественный деятель // История идей и воспитание историей... С. 9; Воробьева И. Г. В. И. Герье и Н. А. Попов - университетские профессора (по материалам переписки) // Там же. С. 98.

49

См.: Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. Московский университет. М., 1929. С. 15 - 16.

50

См.: [Герье В. И.] Т. Н. Грановский в биографическом очерке А. Станкевича // Вестник Европы. 1869. № 5. С. 412.

51

Герцен А. И. Публичные чтения г. Грановского // Герцен А. И. Соч. в двух томах. T. 1. М., 1985. С. 203.

52

Герцен А. И. Au citoyen rédacteur de l'«Homme» // Он же. Собр. соч. М., 1963. Т. 30. Кн. 2. С. 502 [ориг. на франц. яз.].

53

Подробнее см.: Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы. М., 2007. Ч. 1. Гл. 1.

54

Кареев Н. И. Прожитое и пережитое. Л., 1990. С. 289.

55

См.: Собуль А. Классическая историография Французской революции. О нынешних спорах // Французский ежегодник. 1976. М., 1978. С. 155 - 170.

56

Подробнее см.: Золотарев В. Я. В. И. Герье и Н. И. Кареев: к истории взаимоотношений // История идей и воспитание историей... С. 152 - 173; Филимонов В. А. Н. И. Кареев и В. И. Герье: опыт реконструкции межличностных коммуникаций // Там же. С. 174 - 188.

57

См.: Aulard А. Taine historien de la Révolution française. Р., 1907.

58

Современный мир. 1908. № 10. С. 132.

59

Олар А. Тэн как историк // Там же. С. 145 - 146.

60

Кареев Я. И. Тэн перед судом Олара // Русское богатство. 1908. № 7. С. 171.

61

Там же. С. 170.

62

Там же. С. 171.

63

Там же. С. 172.

64

Там же. С. 179.

65

Там же.

66

Кареев Я. Я. Тэн перед судом Олара // Русское богатство. 1908. № 7. С. 181.

67

См.: Кареев Я. Я. Последние работы русских ученых... С. 319 - 320; Он же. Эпоха французской революции в трудах русских ученых... С. 95 - 97.

68

Cochin A. La Crise de l’histoire révolutionnaire: Taine et M. Aulard. Р., 1909.

69

Кошен О. Кризис революционной истории. Тэн и г - н Олар // Кошен О. Малый народ и революция. М., 2004. С. 133 - 134.

70

Там же. С. 140 - 141.

71

Подробнее см.: Чудинов А. В. Огюстен Кошен и его вклад в историографию Великой французской революции // Французский ежегодник. 1987. М., 1989. С. 220 - 239; Он же. Масоны и Французская революция XVIII в.: дискуссия длиною в два столетия // Новая и новейшая история. 1999. № 1. С. 45 - 69.

72

Герье В. И. Французская революция 1789 - 95 гг. в освещении И. Тэна. СПб., 1911.

73

Там же. С. 463 - 470.

74

Подробнее см.: Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы... Ч. 2. Гл. 1.

75

См.: Кареев Н. И. Последние работы русских ученых... С. 319 - 320; Он же. Эпоха французской революции в трудах русских ученых... С. 96; Он же. Историки Французской революции. Т. 3. Л., 1924. С. 158, 160.

76

Кареев Н.И. Прожитое и пережитое... С. 292.

77

Нарочницкий А. Л. Юбилей Французской революции: поиски и проблемы // Новая и новейшая история. 1989. № 3. С. 16.

78

Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы. М., 2007. С. 137.

79

Он же. Огюстен Кошен и его вклад в историографию Великой французской революции // Французский ежегодник. 1987. М., 1989. С. 220 - 239.

80

Furet F. Penser la Révolution française. P., 1978. Позднее книга вышла на русском языке под названием «Постижение Французской революции» (СПб., 1998).

81

«Ревизионистами» этих историков называли их оппоненты, в т. ч. в советской научной литературе. Сами же они определяли себя как «критическое направление» историографии.

82

О нем см.: Бовыкин Д. Ю. Анатолий Васильевич Адо: образ и память. Саратов, 2007.

83

См.: Чудинов А. В. Размышления англичан о Французской революции. М., 1997. С. 121 - 129; Он же. Французская революция: история и мифы... С. 154 - 161.

84

Подробнее см.: Чудинов А. В. Истоки революции // Всемирная история. Т. 4: Мир в XVIII веке. М., 2013. С. 644 - 655.

85

Подробнее см.: Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы... Ч. 1. Гл. 1. С. 10 - 24.

86

Soboul A. La civilisation et la Révolution française. Р., 1970. Vol. 1.

87

Furet F. Penser la Révolution française. Р., 1978. Р. 9 - 10.

88

См., например: Le Roy Ladurie Е. Une nouvelle interpretation de la Révolution // Monde. 1979. 12 janv.; Hirsch J. Р. Pensons la Révolution française // Annales. Е. S. C. 1980. N 2; Годшо Ж. О книге Ф. Фюре // Французский ежегодник. 1978. M., 1981.

89

Cochin A. La Révolution et la libre-pensée. P., 1978; Idem. L’esprit du jacobinism. Р., 1979.

90

Baechler J. Preface // Cochin A. L’esprit du jacobinisme... Р. 31.

91

Cochin A. Les sociétés de pensée et la Révolution en Bretagne. 1788 - 1789. Vol. 1 - 2. P., 1925.

92

Taine H. Les origines de la France contemporaine: La Révolution. Vol. 1 - 3. P., 1878.

93

Cochin A. La crise de l’histoire révolutionnaire: Taine et M. Aulard. P., 1909.

94

Actes du gouvernement révolutionnaire (23 août 1793 - 27 juillet 1794) / Recueil des documents publiés par MM. A. Cochin, Ch. Charpentier. R, 1920. T. 1: 23 août - 3 décembre 1793.

95

Cochin A. Les sociétés de pensée et la démocratie. Etude d’histoire révolutionnaire. R, 1921; Idem. La Révolution et la libre-pensée... P., 1924.

96

Кропоткин П. Л. Великая французская революция, 1789 - 1793. М., 1979. С. 455, 458 - 460.

97

Aulard A. Taine, historien de la Révolution française... P. 1907.

98

Cochin A. Les sociétés de pensée et la démocratie... P. 75.

99

Ibid. P. 75, 78.

100

Старосельский Я. В. Проблема якобинской диктатуры. М., 1930. С. 4 - 5.

101

Cochin A. Les sociétés de pensée et la démocratie... Р. 109.

102

Cochin A. Les sociétés de pensée et la démocratie... P. 110.

103

Ibid. P. 109, 113.

104

Ibid. P. 89.

105

Barruel A. Mémoires pour servir à l’histoire du jacobinisme. Vol. 1 - 4. L., 1797 - 1798.

106

Cochin A. Les sociétés de pensée et la démocratie... P. 92.

107

Ibid. Р. 74 - 75.

108

Ibid. Р. 133.

109

Ibid. Р. 94.

110

Ibid. P. 74, 101.

111

Ibid. P. 97, 99 - 100.

112

Подробнее см.: Остова Е. В. Социология Эмиля Дюркгейма. М., 1977.

113

Дюркгейм Э. Метод социологии. Киев; Харьков, 1899. С. 20.

114

Там же. С. 89.

115

Там же. С. 97.

116

Там же. С. 9.

117

Cochin A. La révolution et la libre-pensée... Р. 66 - 68.

118

Дюркгейм Э. Указ. соч. С. 91.

119

Cochin A. La révolution et la libre-pensée... Р. XXXIII.

120

Ibid. Р. 102 - 103, 124 - 125.

121

Ibid. Р. 10 - 11, 58, 281 - 287.

122

См.: Осипова Е. В. Указ. соч. С. 37, 192 - 193.

123

Cochin A. La révolution et la libre-pensée... Р. 103 - 104.

124

Ibid. Р. XXIX, XXXI.

125

Ibid. P. 8 - 10.

126

«Каковы бы ни были усилия и стремления разума, моралист без веры, гражданин без традиции, человек без опыта останутся жалкими людьми, подверженными всевозможным ошибкам». (Ibid. Р. 20.)

127

Ibid. Р. 22, 57 - 61.

128

Ibid. Р. 27.

129

Ibid. Р. XXXIII.

130

Ibid. Р. 60.

131

Ibid. P. 22 - 23.

132

Ibid. P. XXX, 25.

133

Cochin A. Les sociétés de pensée et la démocratie... P. 5.

134

Idem. La Révolution et la libre-pensée... P. 23 - 24.

135

Ibid. P. XXIX, 71, 172 - 173.

136

Cochin A. Les sociétés de pensée et la démocratie... P. 20.

137

Idem. La Révolution et la libre-pensée... P. 108 - 109.

138

Ibid. P. 76 - 77.

139

Ibid. P.118.

140

Ibid. Р. 190, 197.

141

Ibid. Р. 137.

142

Ibid, Р. 189.

143

Ibid. Р. 176 - 180.

144

Ostrogorski M. J. La démocratie et l’organisation des parties politiques. Р., 1903 (рус. пер.: Острогорский M. Демократия и политические партии. М., 1927. T. 1; М., 1930. Т. 2.

145

Cochin A. La Révolution et la libre-pensée... Р. 191 - 215.

146

Cochin А. La Révolution et la libre-pensée... Р. 172.

147

Ibid. Р. 232 - 240.

148

Ibid. Р. 249 - 250.

149

Aulard A. La Révolution et la libre pensée, par M. Augustin Cochin // Révolution française. 1924. T. 77. N 22. P. 363 - 364.

150

Mathiez A. Augustin Cochin: La Révolution et la libre-pensée // Annales historiques de la Révolution française. 1925. T. 2. N 8. P. 179.

151

Mathiez A. Augustin Cochin: La Révolution et la libre-pensée.

152

Cochin А. Sur la politiques économiques du gouvernement révolutionnaire. Blois, 1933; Idem. Abstractions révolutionnaire et le réalisme catholique. Bruges, 1935; Cochin A., Bourd M. de. Précis des principales opérations du gouvernement révolutionnaire. Р., 1936.

153

См.: Собулъ A. Классическая историография французской революции. О нынешних спорах // Французский ежегодник. 1976. М., 1978; Адо А. В. Великая французская революция и ее современные критики // Буржуазные революции XVII - XIX вв. в современной зарубежной историографии. М., 1986.

154

Furet F. Penser le Révolution française... Р. 9 - 10.

155

Ibid. Р. 252 - 259.

156

Адо А. В. Указ. соч. С. 100.

157

Histoire socialiste de la France / éd. par J. Jaurès. Vol. 1 - 12. Р., 1901 - 1908. Первые четыре тома были написаны Ж. Жоресом и посвящены революции. Позже Матьез выпустил их отдельным изданием: Jaurès J. Histoire socialiste de la Révolution française. Vol. 1 - 8. Р., 1922 - 1924.

158

Furet F. Ор. cit. P. 242.

159

Ibid. Р. 40.

160

См.: Адо A. В. Указ. соч. С. 122 - 123.

161

См., например: Собулъ А. Парижские санкюлоты во время якобинской диктатуры. М., 1966.

162

Halévi R. Les loges maçonnique dans la France d’Ancien régime aux origines de la sociabilité démocratique. P., 1984; Agulhon M. Pénitents et Francs - Masons de I'ancien Provence: Essai sur la sociabilité méridionale. Evreux, 1984; Faucher I. - A. Les Francs Masons et le pouvoir: de la Révolution à nos jours. Р., 1986.

163

Halevi R. Op. cit. P. 104 - 105.

164

Дунаевский В. А, Цфасман А. Б. Николай Михайлович Лукин. М., 1987. С. 25.

165

Межрегиональные исследования в общественных науках.

166

Чудинов А. В. Н. М. Лукин: у истоков научной карьеры // Историческое сознание и власть в зеркале России XX века. Научные доклады. СПб., 2006. С. 81 - 90.

167

Чудинов А. В. Историк - воюющий: Н. М. Лукин // Историк и власть: советские историки сталинской эпохи. Саратов, 2006. С. 199 - 250.

168

Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы... Ч. 1. Гл. 2 «H. М. Лукин: у истоков советской историографии». С. 25 - 55; Tchoudinov А. La Révolution française dans le discours politique des bolcheviks: le cas de Nicolaï Loukine // Annales historiques de la Révolution française. 2017. N 1. P. 9 - 28.

169

Манфред А. 3. Николай Михайлович Лукин // Европа в новое и новейшее время. Сборник статей памяти академика Н. М. Лукина. М., 1966. С. 8.

170

Гавриличев В. А. Н. М. Лукин и его роль в развитии советской историографии Великой французской революции // Французский ежегодник. 1964. М., 1965. С. 255.

171

Труды I Всесоюзной конференции историков-марксистов. Т. 2. М., 1930. С. 105.

172

Труды I Всесоюзной конференции историков-марксистов. Т. 2. С. 105.

173

Далин В. М. Историки Франции ХІХ - ХХ веков. М., 1981. С. 75. Ср.: Гавриличев В. А. Указ. соч. С. 255.

174

Цит. по: Галкин И. С. Н. М. Лукин - революционер, ученый. М., 1984. С. 54. Любопытно, что и академик Дружинин, вместе с Лукиным посещавший в университете семинар Виппера, спустя более полувека характеризовал бывшего однокашника почти теми же словами: «Н. М. Лукин вспоминается мне как вдумчивый студент, всегда серьезный, погруженный в исторические источники, сосредоточенный на их научном анализе и обобщении». (Дружинин Н. М. Н. М. Лукин в большевистском подполье // Европа в новое и новейшее время. С. 49 - 50.)

175

ЦИАГМ. Ф. 418. Оп. 513. Д. 4978. Далее ссылки на этот документ даются в тексте главы.

176

Дунаевский В. А., Цфасман А. Б. Николай Михайлович Лукин. М., 1987. С. 27.

177

Галкин И. С. Указ. соч. С. 48 - 52.

178

Теrnаих М. Histoire de la Terreur. 1792 - 1794. P., 1862 - 1869. Vol. 1 - 7.

179

Олар A. Политическая история Французской революции. Происхождение и развитие демократии и республики (1789 - 1804). М., 1902.

180

Histoire Socialiste (1789 - 1900) / sous dir. de J. Jaurès. Р., 1901 - 1908. Лукин использовал написанные Жоресом 3-й и 4-й тома, посвященные истории Конвента. Кроме того, он ссылался на русское издание первого тома этой работы: Жорес Ж. История Великой французской революции. T. 1. СПб., 1907.

181

Лихтенберже А. Социализм и французская революция. СПб., 1907. В позднейшей отечественной историографии имя этого автора чаще транскрибируется как «Лиштанберже».

182

Recueil de documents pour l’histoire du Club des Jacobins de Paris. 1889— 1897. Vol. 1 - 6 / éd. par A. Aulard. Лукин использовал 4-й и 5-й тома этого издания.

183

Манфред А. 3. Указ. соч. С. 7.

184

См.: Труды Н. М. Лукина и литература о нем / сост. Н. Я. Крайнева и П. В. Пронина // Европа в новое и новейшее время... С. 62.

185

Подробнее см.: Галкин И. С. Указ. соч. С. 53 - 58; Дунаевский В. А., Цфасман А. Б. Указ. соч. С. 33 - 35.

186

См.: Труды Н. М. Лукина и литература о нем... С. 62 - 64.

187

За 1918 г. он опубликовал 31 статью в газетах «Социал-демократ» и «Правда» (из них 28 - в январе - июле) и 6 брошюр. (Там же. С. 64 - 66.)

188

См.: Антонов Н. [Лукин Н. М.] Что такое Директория? (Исторический очерк) // Социал-демократ. 1917. 8 сент.; Он же. Кое - что об исторических аналогиях // Там же. 24 нояб.; Он же. Революционная война // Там же. 1918. 24 февр.; Он же. Историческая экскурсия Л. Мартова // Правда. 1918. 26 - 27 марта; Он же. Карл I - Людовик XVI - Николай II // Там же. 21 июля [в том же году вышла отдельной брошюрой]; Он же. Буржуазное отечество в опасности (Из истории Великой французской революции) // Там же. 28 авг.; Он же. Новая Шарлота Кордэ // Там же. 3 сент.

189

Он же. Кое - что об исторических аналогиях...

190

Антонов Н. [Лукин Н. М.] Историческая экскурсия Л. Мартова...

191

Он же. Карл I - Людовик XVI - Николай II...

192

Он же. Революционная война... См. также: Он же. Буржуазное отечество в опасности (Из истории Великой французской революции)...

193

Манфред А. 3. Николай Михайлович Лукин... С. 5.

194

Дунаевский В. А., Цфасман А. Б. Указ. соч. С. 60.

195

Созданный в 1921 г. при ФОН МГУ Институт истории некоторое время спустя вошел в Российскую ассоциацию научных институтов общественных наук (РАНИОН).

196

Помимо вышеназванных учреждений Н. М. Лукин читал лекции также на курсах марксизма при Комакадемии и в Академии Генерального штаба. Подробнее о его деятельности в 1918 - 1925 гг. см.: Галкин И. С. Указ. соч. С. 70 - 78, 182 - 184; Дунаевский В. А., Цфасман А. Б. Указ. соч. С. 58 - 65.

197

Подробнее о ней см., например: Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Наука «убеждать», или Споры советских историков о французском абсолютизме и классовой борьбе (20-е - начало 50-х гг. XX века). Тюмень, 2003. С. 32 - 44.

198

Манфред А. 3. Николай Михайлович Лукин... С. 6.

199

Там же. С. 15.

200

1-е издание - в 1922 г., 2-е - в 1924-м, 3-е - в 1926-м, 4-е (1 - я часть) - в 1932 г.

201

Галкин И. С. Указ. соч. С. 138.

202

Лукин Н. М. Максимилиан Робеспьер // Лукин Н. М. Избр. труды. С. 16.

203

Далин В. М. Николай Михайлович Лукин // Лукин H. М. Избр. труды: в 3 т. М., 1960. T. 1. С. 7.

204

Гавриличев В. А. Указ. соч. С. 257.

205

Дунаевский В. А., Цфасман А. Б. Указ. соч. С. 65.

206

Лукин H. М. Максимилиан Робеспьер... С. 16.

207

Там же. С. 155 - 156.

208

Duvergier J. Collection complète des lois, décrets, ordonnances, avis du Conseil d’Etat. P., 1824 - 1878.

209

Buchez Р., Roux Р. Histoire parlementaire de la Révolution française. Р., 1934 - 1838.

210

Archives parlementaires de 1787 à 1860, recueil complet des débats législatifs et politiques des Chambres françaises. Sér. 1. Р, 1867 - 1896.

211

Лукин Н. М. Максимилиан Робеспьер... С. 58.

212

Там же. С. 58, 61, 63, 76, 83.

213

Там же. С. 129.

214

Там же. С. 133.

215

Там же. С. 134.

216

Там же. С. 132.

217

Там же. С. 75, 90 - 91, 98.

218

Там же. С. 149.

219

Манфред А. 3. Николай Михайлович Лукин... С. 6, прим. 2.

220

Лукин Н. М. Максимилиан Робеспьер... С. 35.

221

Там же. С. 21.

222

Там же. С. 20 - 21.

223

Там же. С. 71 - 72.

224

Там же. С. 130 - 131

225

Лукин Я. М. Максимилиан Робеспьер... С. 40, 58, 62, 134.

226

Там же. С. 65. О «королевском самодержавии» см. также на с. 113.

227

Там же. С. 107.

228

Там же. С. 61, 127.

229

Там же. С. 124.

230

Лукин Н. М. Борьба классов во французской деревне и продовольственная политика Конвента в период действия второго и третьего максимума (сентябрь 1793 г. - декабрь 1794 г.) // Историк-марксист. 1930. Т. 16; Он же. Революционное правительство и сельскохозяйственные рабочие в период действия второго и третьего максимума // На боевом посту: сб. к 60-летию Д. Б. Рязанова. М., 1930. В 1960 г. обе статьи вошли в 1-й том «Избранных трудов» Н. М. Лукина и далее цитируются именно по этому изданию.

231

Адо А. В. Крестьяне и Великая французская революция. М., 1987. С. 14.

232

Сытин С. Л. Революция в контексте XVIII в. // Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции (материалы «круглого стола» 19 - 20 сентября 1988 г.). М., 1989. С. 52.

233

Этот термин, довольно удачно, на мой взгляд, характеризующий подобный подход, я заимствовал у С. Л. Сытина. См.: Сытин С. Л. Указ. соч. С. 52.

234

См.: Лукин Н. М. Революционное правительство... С. 233, прим. 11.

235

Там же. С. 230, прим. 1.

236

Лукин H. М. Борьба классов во французской деревне... С. 256 - 257.

237

Там же. С. 258 - 259. См. также: Лукин H. М. Революционное правительство... С. 230 - 231.

238

Подробнее о региональных различиях в положении сельских жителей Франции конца XVIII в. см.: Адо А. В. Крестьяне и Великая французская революция... Гл. 1.

239

Статусу собственника земли во Франции конца XVIII - начала XIX в. придавалось особо важное значение: в частности, согласно революционным Конституциям 1791 и 1793 гг. приобретение такого статуса уже само по себе давало его обладателю право претендовать на французское гражданство.

240

Лукин Н. М. Революционное правительство... С. 233.

241

Он же. Борьба классов во французской деревне... С. 280.

242

Для наглядности я привожу все даты по более привычному для нас григорианскому календарю, а не по революционному.

243

Лукин Н. М. Революционное правительство... С. 232 - 236.

244

Там же. С. 236 и далее.

245

Там же. С. 244 - 247.

246

Там же. С. 248 - 252.

247

Там же. С. 252 - 253.

248

Лукин Н. М. Революционное правительство... С. 237.

249

Там же. С. 245.

250

Там же. С. 237.

251

Лукин Н. М. Борьба классов во французской деревне... С. 264.

252

Там же. С. 265.

253

Там же. С. 266 - 267.

254

Там же. С. 267.

255

Там же. С. 268.

256

Там же. С. 283.

257

Там же. С. 284.

258

Там же. С. 282.

259

Лукин Я. М. Борьба классов во французской деревне... С. 287.

260

Там же. С. 273.

261

Подробнее см.: Кондратьева Т. Большевики - якобинцы и призрак термидора. М., 1993.

262

Лукин Н. М. Ленин и проблема якобинской диктатуры // Историк-марксист. 1934. Т. 1(35). С. 99 - 146.

263

Подробнее см.: Авербух Р. А. Н. М. Лукин - организатор подготовки советских историков // Европа в новое и новейшее время; Дунаевский В. А., Цфасман А. Б. Указ. соч. С. 115 - 127; Галкин И. С. Указ. соч. С. 182 - 198.

264

Дунаевский В. А., Цфасман А. Б. Указ. соч. С. 123.

265

Цит. по: Перченок Ф. Ф. Академия наук на «великом переломе» // Звенья: Исторический альманах. М., 1991. Вып. 1. С. 193.

266

Подробнее см.: Предисловие // Академическое дело 1929 - 1931 гг. СПб., 1993. Вып. 1.

267

См.: Каганович Б. С. Евгений Викторович Тарле и Петербургская школа историков. СПб., 1995. С. 39.

268

Зайдель Г., Цвибак М. Классовый враг на историческом фронте. Тарле и Платонов и их школы. М., 1931; Буржуазные историки Запада в СССР (Тарле, Петрушевский, Кареев, Бузескул и др.) // Историк-марксист. 1931. Т. 21.

269

Буржуазные историки Запада в СССР... С. 46.

270

Особо отмечу монографию: Гордон А. В. Власть и революция: советская историография Великой французской революции. 1918 - 1941. Саратов, 2006. Гл. 2.

271

Буржуазные историки Запада в СССР... С. 49 - 50.

272

Там же. С. 49.

273

Цит. по: Дунаевский В. Л. Полемика Альбера Матьеза с советскими историками. 1930 - 1931 гг. // Новая и новейшая история. 1995. № 4. С. 200.

274

Лукин Н. М. Новейшая эволюция А. Матьеза // Историк-марксист. 1931. Т. 21. С. 42.

275

Кареев Н. И. Французская революция в марксистской историографии в России / публ. Д. А. Ростиславлева // Великая французская революция и Россия. М., 1989. С. 198.

276

Подробнее см.: Петровский Л. П. Дело Некрича // Вестник РАН. 1995. Т. 65. № 6. С. 528 - 539.

277

Из личного архива автора. Впервые опубликовано: Летчфорд С. Е. В. Г. Ревуненков против «московской школы»: дискуссия о якобинской диктатуре // Французский ежегодник. 2002: Историки Франции. К столетию В. М. Далина (1902 - 1985). М., 2002. С. 221.

278

Чудинов А. В. Назревшие проблемы изучения истории Великой французской революции // Новая и новейшая история. 1989. № 2. С. 65 - 74.

279

Чудинов А. В. «Франция» пишем, «Россия» - в уме... О скрытых смыслах дискуссии по проблеме якобинской диктатуры (60-е - 80-е годы XX в.) // Неприкосновенный запас. 2007. № 5(55). С. 22 - 32.

280

Он же. Размышления о скрытых смыслах дискуссии по проблеме якобинской диктатуры (60-е - 80-е годы XX в.) // Французский ежегодник. 2007: Советская и французская историографии в зеркальном отражении. 20-е - 80-е годы XX в. М., 2007. С. 264 - 274; Tchoudinov A. La discussion sur le pouvoir jacobin entre les historiens de Moscou et de Leningrad dans les années 1960 à 1980 // Écrire l’histoire par temps de guerre froide: Soviétiques et Français autour de la crise de l’Ancien régime. Р., 2014. Р. 183 - 192.

281

Подробнее см.: Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы. М., 2007. Гл. 1 «Русский культ Французской революции».

282

Подробнее о ее ходе см.: Летчфорд С. Е. В. Г. Ревуненков против «московской школы»: дискуссия о якобинской диктатуре // Французский ежегодник. 2002. М., 2002.

283

Об этой и других характерных особенностях ранней советской историографии см.: Гордон А. В. Власть и революция: Советская историография Великой французской революции. 1918 - 1941. Саратов, 2005. Гл. 1.

284

История этого грандиозного, но несостоявшегося, проекта еще ждет своего исследователя, однако освещение отдельных сторон данной темы уже начато отечественными историками. См., например: Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Наука «убеждать», или Споры советских историков о французском абсолютизме и классовой борьбе (20-е - начало 50-х гг. XX века). Тюмень, 2003. С. 50 и далее.

285

Подробнее о нем см.: Чудинов А. В. Историк воюющий: Н. М. Лукин // Историк и власть: советские историки сталинской эпохи. Саратов, 2006.

286

О роли Н. М. Лукина в подготовке «Всемирной истории» см.: Дунаевский В. А., Цфасман А. Б. Николай Михайлович Лукин. М., 1981. С. 128, 135 — 136, 157 - 159.

287

Французская буржуазная революция 1789 - 1794 / под ред. В. П. Волгина и Е. В. Тарле. М.; Л., 1941.

288

Лукин Н. М. Ленин и проблема якобинской диктатуры // Лукин Н. М. Избр. труды в трех томах. М., 1960. Т. 1. С. 359.

289

Французская буржуазная революция 1789 - 1794... С. 336.

290

Манфред А. 3. Французская буржуазная революция конца XVIII века (1789 - 1794). М., 1950.

291

Подробнее см.: Гордон А. 3. «Десталинизация» Французской революции конца XVIII века // Россия и Европа: Дипломатия и культура. Вып. 2. М., 2002.

292

Манфред А. 3. Великая французская буржуазная революция. М., 1956.

293

Ревуненков В. Г. Марксизм и проблема якобинской диктатуры. Л., 1966. С. 48 - 49.

294

Там же. С. 81, 97 - 99.

295

Там же. С. 95 - 96.

296

Там же. Гл. 2.

297

Там же. С. 137 - 147.

298

Там же. С. 128.

299

Ревуненков В. Г. Марксизм и проблема якобинской диктатуры. С. 130.

300

Там же. С. 124.

301

Там же. С. 131.

302

Ревуненков В. Г. Проблема якобинской диктатуры в новейших работах советских историков // Проблемы всеобщей истории. Историографический сборник / под ред. В. Г. Ревуненкова. Л., 1967. С. 84 и далее.

303

О творческом пути этого историка см.: Евдокимова Н. П., Петрова А. А. В. Г. Ревуненков - ученый, человек, гражданин // Великая Французская революция, империя Наполеона и Европа. Материалы международной научной конференции, посвященной памяти профессора В. Г. Ревуненкова. СПб., 2006. С. 5 - 24.

304

Цит. по: Коротков С. Я. Памяти В. Г. Ревуненкова // Французский ежегодник. 2005. М., 2005. С. 301.

305

Ревуненков В. Г. Проблема якобинской диктатуры в новейших работах советских историков... С. 89 - 92.

306

Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Запретная мысль обретает свободу. 175 лет борьбы вокруг идейного наследия Радищева. М., 1966. С. 289.

307

Гордон А. В. Встречи с В. М. Далиным // Французский ежегодник. 2002: Историки Франции. К столетию В. М. Далина (1902 - 1985). М., 2002. С. 42 - 43.

308

Подробнее см.: Каганович Б. С. Евгений Викторович Тарле и Петербургская школа историков. СПб., 1995. С. 98 - 99.

309

Манфред А. 3. О природе якобинской власти // Вопросы истории.. 1969. №5.

310

Ревуненков В. Г. Марат и мелкобуржуазная революционность // Проблемы отечественной и всеобщей истории. Л., 1969; Он же. Санкюлоты и якобинцы // Новая и новейшая история. 1969. № 3; Он же. Новое в изучении Великой французской революции и взгляды В. И. Ленина // В. И. Ленин и историческая наука. Л., 1970.

311

Проблемы якобинской диктатуры: Симпозиум в секторе истории Франции Института всеобщей истории АН СССР 20 - 21 мая 1970 г. // Французский ежегодник. 1970. М., 1972. С. 282, 283, 284.

312

Там же. С. 302.

313

Там же. С. 304.

314

В. Г. Ревуненков - А. В. Чудинову, 1 июля 1988 г. Цит. по: Летчфорд С. Е. Указ. соч. С. 221.

315

См.: Ревизионист // Смена. 1992. 16 дек.

316

См.: Ревуненков В. Г. Очерки по истории Великой французской революции: 1789 - 1914: Введение. СПб., 1996.

317

Подробнее о нем см.: Французский ежегодник. 2006: Наполеон и его время. К 100-летию А. 3. Манфреда (1906 - 1976). М., 2006.

318

Кондратьева Т. С. Историко-социологические идеи Антуана Барнава: автореф. дис.... канд. ист. наук. М., 1973; Чеканцева 3. Л. Народные движения во Франции накануне Великой буржуазной революции конца XVIII века: автореф . дис.... канд. ист. наук. М., 1979.

319

Чудинов А. В. Накануне «смены вех». Советская историография Французской революции в начале 1980-х гг. // Россия и мир: панорама исторического развития: сб. науч. статей, посвященный 70-летию исторического факультета Уральского государственного университета им. А. М. Горького. Екатеринбург, 2008. С. 112 - 127.

320

См., например: Адо А. В. Письмо профессору Шен Ченсиню // Вестн. Моск, ун-та. Сер. 8. История. 1996. № 5; Чудинов А. В. Прощание с эпохой (размышления над книгой В. Г. Ревуненкова) // Вопросы истории. 1998. № 7; Бовыкин Д. Ю. О современной российской историографии Французской революции XVIII века (полемические заметки) // Новая и новейшая история. 2007. № 1.

321

См.: Чудинов А. В. Смена вех: 200-летие Революции и российская историография // Французский ежегодник. 2000. 200 лет Французской революции 1789 - 1799 гг.: итоги юбилея. М., 2000.

322

См., например: Гордон А. В. Великая французская революция в ретроспективе 1917 года. Становление советской историографии // Одиссей. Человек в истории. 2004. М., 2004. С. 253; Dorigny М. Avant propos // Les Historiens russes et la Révolution française après le Communisme / Étude révolutionnaires. N 5. Р., 2003. Р. 8; Mazauric Cl Histoire de la Révolution française // L’Humanité. 2004. 7 avr. Правда, не будучи знаком с российскими историческими коннотациями образа «смены вех», французский исследователь Клод Мазорик приписал его происхождение «несколько циничному юмору Александра Чудинова».

323

Пименова Л. А. Дворянство накануне Великой французской революции. М., 1986.

324

Адо А. В. Указ. соч. С. 32.

325

См.: «Круглый стол». Французская революция XVIII века и буржуазия // Новая и новейшая история. 2002. № 1. С. 93 - 96; Смирнов В. П. Две жизни одного издания // Там же. № 3.

326

См.: Бовыкин Д. Ю. Указ. соч.

327

Smirnov V. Les recherches récentes sur la Révolution française en Russie // Les Historiens russes et la Révolution française après le Communisme. P., 2003. Р. 10.

328

Подробнее см.: Блуменау С. Ф. «Ревизионистское» направление в современной французской историографии Великой буржуазной революции конца XVIII в. Брянск, 1992; Он же. От социально - экономической истории к проблематике массового сознания: Французская историография революции конца XVIII в. (1945 - 1993 гг.). Брянск, 1995.

329

Подробнее см.: Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы. М., 2007. Ч. 2. Гл. 1.

330

Подробнее об этом интереснейшем проекте, который, безусловно, заслуживает также отдельного исследования см.: Бовыкин Д. Ю. Анатолий Васильевич Адо: образ и память. Саратов, 2007. С. 69 - 70.

331

Международные отношения в начальный период Великой французской революции (1789). М., 1989. (О предыстории этого издания см.: С. 5.)

332

Бабеф Г. Соч. в четырех томах. М., 1975 - 1982.

333

Подробнее см.: Гордон Л. В. Власть и революция: советская историография Великой французской революции. 1918 - 1941. Саратов, 2005. С. 35 и далее.

334

Ефим Борисович Черняк (1924 - 2013), доктор исторических наук, в тот момент - заведующий сектором новой истории стран Западной Европы; Удальцова Зинаида Владимировна (1918 - 1987), Член-корреспондент АН СССР, специалист по истории Византии, в тот момент - директор Института всеобщей истории АН СССР.

335

Вадим Валентинович Загладин (1927 - 2006), партийный и государственный деятель СССР, в тот момент - первый заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС, член ЦК КПСС, главный редактор «Французского ежегодника».

336

Анатолий Васильевич Адо (1928 - 1995), доктор исторических наук, профессор Московского государственного университета, специалист по истории Французской революции XVIII в.; остальные - сотрудники ИВИ: Геннадий Семенович Кучеренко (1932 - 1997), доктор исторических наук, специалист по истории общественной мысли Франции и Англии нового времени; Галина Сергеевна Черткова (1938 - 2001) и Елена Васильевна Киселева, кандидаты исторических наук, специалисты по истории Французской революции XVIII в.; Алла Сергеевна Намазова, в тот момент - кандидат исторических наук, специалист по истории Бельгии.

337

Юрий Ильич Рубинский (р. 1930), доктор исторических наук, специалист по французской истории, в 1978 - 1985 гг. - советник посольства СССР во Франции; Степан Васильевич Червоненко (1915 - 2003) - советский партийный и государственный деятель, в 1973 - 1982 гг. Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР во Франции, в 1982 - 1988 гг. заведующий Отделом заграничных кадров и заграничных выездов ПК КПСС, член ЦК КПСС. Основной текст письма напечатан на машинке, постскриптум написан от руки. В начале текста опущены два абзаца с поздравлениями по случаю ноябрьских праздников.

338

Людмила Сергеевна Чиколини (1917 - 2003), жена С. В. Червоненко, доктор исторических наук, специалист по истории итальянского Возрождения, в тот момент - заведующая сектором истории общественной мысли Института всеобщей истории АН СССР.

339

Сергей Леонидович Тихвинский (р. 1918), академик АН СССР / РАН, с 1980 г. председатель Национального комитета историков СССР / России в 1980 - 1994 гг.

340

См.: Бовыкин Д. Ю. Еще раз о Французской революции, или Некруглый юбилей // Французский ежегодник. 2015: К 225-летию Французской революции. М., 2015. С. 5.

341

См.: Гордон А. В. Великая Французская революция в советской историографии. М., 2009. Гл. 7.

342

Там же. С. 341.

343

Гладышев А. В. Г. С. Кучеренко: штрихи биографии // Французский ежегодник. 2002: Историки Франции. К 100-летию В. М. Далина (1902 — 1985). М, 2002. С. 196.

344

Кучеренко Г. С. Судьба «Завещания» Жана Мелье в XVIII веке. М., 1968.

345

Он же. Сен-Симонизм в общественной мысли XIX в. М., 1975.

346

Гладышев А. В. Указ. соч. С. 192.

347

«Могу со всей ответственностью заявить, что никто из тех историков, с кем мне приходилось сотрудничать, так бережно и с таким усердием не работал с молодежью, как Г. С. Кучеренко. Состязаться с ним в этом мог только А. В. Адо». - Погосян В. А. В окружении историков (сборник статей и рецензий). Ереван, 2011. С. 139.

348

Карп С. Я. Общественно - политические взгляды и деятельность Бриссо в годы Великой французской революции: автореф. дис.... канд. ист. наук. М., 1987; Кузнецов И. Н. И. Г. Гердер и французские просветители: автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1989; Плавинская Н. Ю. Судьба идей Монтескье в годы Великой французской революции 1789 - 1799 г.: автореф. дис.... канд. ист. наук. М., 1987; Ростиславлев Д. А. Взгляды и деятельность Ж. Р. Эбера в годы Великой французской революции: автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1989; Чудинов А. В. Социально - политические взгляды Дж. Макинтоша и Великая французская революция: автореф. дис.... канд. ист. наук. М., 1987.

349

Берго И. Б. Парламентская оппозиция абсолютизму во Франции в третьей четверти XVIII века: автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1987; Блуменау С. Ф. Основные тенденции французской историографии Великой буржуазной революции конца XVIII века в первые послевоенные десятилетия (середина 40-х - середина 60-х гг.): автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1986; Гусейнов Э. Е. Формирование политической группировки жирондистов в период Законодательного собрания (2 - я половина 1991 - 1 - я половина 1792 гг.): автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1986; Лебедева Е. И. Кризис «верхов» накануне Великой французской буржуазной революции конца XVIII в.: автореф. дис.... канд. ист. наук. М., 1985; Обичкина Е. О. Социальные устремления крестьян накануне Великой французской революции (по наказам крестьян Генеральным штатам 1789 г.): автореф. дис.... канд. ист. наук. М., 1982; Пименова Л. А. Социально - политическая программа дворянства Франции накануне Великой Французской революции (по материалам наказов Генеральным штатам 1789 г.): автореф. дис.... канд. ист. наук. М., 1984.

350

Кожокин Е. М. Французские рабочие от Великой буржуазной революции до революции 1848 г. М., 1985; Пименова Л. А. Дворянство накануне Великой французской революции. М., 1986; Адо А. В. Крестьяне и Великая французская революция. Крестьянские движения в 1789 - 94 гг. М., 1987; Буржуазия и Великая французская революция: сб. статей. М., 1989; Документы по истории Великой французской революции: в 2 т. М., 1990 - 1992; Смирнов В. Я, Посконин В. С. Традиции Великой французской революции в идейно - политической жизни Франции. 1789 - 1989. М., 1991.

351

Гладышев А. В. Указ. соч. С. 200.

352

Черкасов Я. Я. Генерал Лафайет. Исторический потрет. М., 1987.

353

А. В. Гордон, Е. В. Киселева, А. С. Намазова.

354

Г. С. Черткова, В. А. Погосян. Во многом учеником В. М. Далина можно считать и Д. М. Туган-Барановского, которого тот охотно консультировал в его исследованиях.

355

И. Б. Берго, Э. Е. Гусейнов, Е. О. Обичкина, Л. А. Пименова, А. В. Ревякин, 3. А. Чеканцева.

356

С. Я. Карп, Н. Ю. Плавинская, Д. А. Ростиславлев, А. В. Чудинов.

357

Подробно см.: Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции: материалы «круглого стола» 19 - 20 сентября 1988 г. М, 1989.

358

Чудинов А. В. Назревшие проблемы изучения истории Великой французской революции // Новая и новейшая история. 1989. № 2. С. 65 - 74.

359

Он же. Французская революция: история и мифы. М., 2007. С. 131.

360

Манфред А. З. О природе якобинской власти // Манфред А. 3. Великая французская революция. М., 1983. С. 223.

361

Лукин Н. М. Максимилиан Робеспьер // Лукин Н. М. Избр. труды. М., 1960. Т. 1. С. 108; Фридлянд Г. С. Жан - Поль Марат и гражданская война XVIII в. М., 1959. С. 86.

362

Манфред А. 3. Указ. соч. С. 220.

363

Ревуненков В. Г. Марксизм и проблема якобинской диктатуры. Л., 1966. С. 159.

364

См., например: Ревуненков В. Г. Санкюлоты и якобинцы // Новая и новейшая история. 1969. № 3; Проблемы якобинской диктатуры. Симпозиум в секторе истории Франции Института всеобщей истории АН СССР 20 - 21 мая 1970 г. // Французский ежегодник. 1970. М., 1972; Адо А. В. К вопросу о социальной природе якобинской диктатуры // Новая и новейшая история. 1972. № 1.

365

Здесь и далее цитаты приводятся по стенограмме, а также по текстам, любезно предоставленным выступавшими автору обзора.

366

Сергеев В. Тигр в болоте // Знание - сила. 1988. № 7.

367

Указ. соч. С. 142. Первое издание данной работы вышло в 1919 г.).

368

См.: Лефевр Ж. Аграрный вопрос в эпоху террора. М., 1936.

369

См.: Собуль А. Парижские санкюлоты во время якобинской диктатуры. М., 1966.

370

Подробнее см.: Черняк Е. Б. 1794-й год. Некоторые актуальные проблемы исследования Великой французской революции // Новая и новейшая история. 1989. № 1.

371

Подробнее о «ревизионистском» направлении см.: Адо А. В. Великая французская революция и ее современные критики // Буржуазные революции XVII - XIX вв. в современной буржуазной историографии. М., 1986.

372

373

Ныне - Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). - Прим. 2017 г.

374

Ныне - Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). - Прим. 2017 г.

375

Ныне - Российский государственный архив социально - политической истории (РГАСПИ). - Прим. 2017 г.

376

Только в ИВИ АН СССР вышло несколько сборников, значительная часть содержания которых посвящалась именно этой теме: Из истории буржуазных революций нового времени. М., 1985; Европейское Просвещение и Французская революция XVIII в. М., 1988; Французская революция XVIII в.: экономика, политика, идеология. М., 1988. В издательстве «Прогресс» завершается подготовка к выпуску альманаха «Великая французская революция и Россия» [М., 1989]. Ряд статей появился и в других научных изданиях.

377

Подробнее см.: Барг М. А., Черняк Е. Б. Революции европейского масштаба в процессе перехода от феодализма к капитализму (XVI - XIX в.) // Новая и новейшая история. 1988. № 3.

378

Подробнее см.: Вопросы истории. 1989. № 10. С. 184 - 186; Новая и новейшая история. 1989. № 5. С. 217 - 218.

379

Неопубликованные документы по подготовке в ИВИ АН СССР к 200-летию Французской революции хранятся в архиве «Французского ежегодника». Частично они были проанализированы в кн.: Гордон А. В. Великая Французская революция в советской историографии. М., 2009. С. 319 - 327.

380

Тырсенко А. В. Политическая группировка фельянов эпохи Великой французской революции: автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1993; Бовыкин Д. Ю. От Термидора к Директории: Политическая борьба вокруг принятия Конституции III года Республики: автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1996.

381

Чудинов А. В. Смена вех: 200-летие Революции и российская историография // Французский ежегодник. 2000. 200 лет Французской революции 1789 - 1799 гг.: итоги юбилея. М., 2000. С. 5 - 23.

382

Tchoudinov A. La Révolution française: de l'historiographie soviétique à l’historiographie russe, «changement de jalons» // Cahiers du monde russe. 2002. N 2/3. Р. 449 - 462; Idem. La Révolution française: de l'historiographie soviétique à l'historiographie russe, «changement de jalons» // Les Historiens russes et la Révolution française après le Communisme // Étude révolutionnaires. N 5. P., 2003. Р. 43 - 56.

383

См., например: Бовыкин Д. Ю. О современной российской историографии Французской революции XVIII века (полемические заметки) // Новая и новейшая история. 2007. № 1. С. 50; Гордон А. В. Великая Французская революция в советской историографии... С. 335.

384

См.: Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы. М., 2007. С. 115 - 116.

385

О процессах, происходивших в связи с 200-летием Революции во французской историографии, см.: Блуменау С. Ф. От социально - экономической истории к проблематике массового сознания: Французская историография революции конца XVIII в. (1945 - 1993 гг.). Брянск, 1995; Он же. Французская революция конца XVIII в. в современной научной полемике // Вопросы истории. 1998. № 9. С. 141 - 50; Он же. В поисках новых подходов: 200-летие Революции и французская историография // Французский ежегодник. 2000. С. 24 - 45.

386

См.: Дунаева Ю. Литература о Французской революции XVIII в. на русском языке 1986 - 1999 гг. // Французский ежегодник. 2000. С. 222 - 261.

387

Французская буржуазная революция 1789 - 1794. М.; Л., 1941.

388

Подробный анализ этой концепции см.: Адо А. В. Письмо профессору Шен Ченсиню // Вестн. Моск, ун-та. Сер. 8. История. 1996. № 5. С 27 - 32; Он же. Французская революция в советской историографии // Исторические этюды о Французской революции. Памяти В. М. Далина (К 95-летию со дня рождения). М., 1998. С. 310 - 318.

389

Из посвященных Французской революции и защищенных в 1986 - 1997 гг. 20 диссертаций на соискание ученой степени кандидата исторических наук 11 принадлежало ученикам Адо и Кучеренко (соответственно 6 и 5), а из 4 докторских - 3 (2 и 1).

390

Определение «ревизионистское», чаще всего встречающееся в нашей научной литературе, это направление получило от своих оппонентов. Сами же его представители предпочитают название «критическое».

391

Манфред А. 3. Некоторые тенденции зарубежной историографии // Манфред А. 3. Великая французская революция. М., 1983. С. 419.

392

Соколова М. Я. Современная французская историография. М., 1979; Афанасьев Ю. Я. Историзм против эклектики: французская историческая школа «Анналов» в современной буржуазной историографии. М., 1980; Далин В. М. Историки Франции ХІХ - ХХ вв. М., 1981.

393

Адо А. В. Великая Французская революция и ее современные критики // Вопросы методологии и истории исторической науки. Вып. 4. Буржуазные революции XVII - XIX вв. в современной историографии. М., 1986. С. 109.

394

Подробнее см.: Чудинов А. В. Назревшие проблемы изучения истории Великой французской революции: по материалам обсуждения в Институте всеобщей истории АН СССР // Новая и новейшая история. 1989. № 2.

395

См.: Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции: материалы «круглого стола» 19 - 20 сент. 1988 г. М., 1989.

396

Блуменау С. Ф. «Ревизионистское» направление в современной французской историографии Великой буржуазной революции конца XVIII в. Брянск, 1992; Он же. Споры о революции во французской исторической науке второй половины 60-х - 70-х годов. Брянск, 1994; Он же. От социально - экономической истории к проблематике массового сознания: Французская историография революции конца XVIII в. (1945 - 1993 гг.). Брянск, 1995; Чудинов А. В. Размышления англичан о Французской революции: Э. Бёрк, Дж. Макинтош, У. Годвин. М., 1996.

397

Бёрк Э. Размышления о революции во Франции. М., 1993; Местр Ж. де. Рассуждения о Франции. М., 1997.

398

Фюре Ф. Постижение Французской революции. СПб, 1998; Он же. Революция живая и мертвая // Новое время. 1993. № 37. С. 57 - 59.

399

Манфред А. 3. Великая французская революция. М., 1983. С. 206.

400

Ревуненков В. Г. Очерки по истории Великой французской революции 1789 - 1814 гг. 3-е изд., доп. СПб., 1996. С. 505.

401

Манфред А. 3. Великая французская революция... С. 14.

402

Ревуненков В. Г. Указ. соч. С. 44, 507.

403

См., например, написанный Е. Е. Юровской соответствующий раздел учебника для вузов: Новая история стран Европы и Америки. Первый период. М., 1997. С. 68.

404

Манфред А. 3. Великая французская буржуазная революция. М., 1956. С. 8.

405

Он же. Великая французская революция... С. 17.

406

Адо А. В. О месте Французской революции конца XVIII в. в процессе перехода от феодализма к капитализму во Франции // Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции. С. 18 [прим. 4]. См. также: Он же. Место Французской революции в процессе перехода страны от феодализма к капитализму // Новая и новейшая история. 1989. № 3. С. 19 [прим. 9].

407

Пименова Л. А. О некоторых спорных вопросах истории Старого порядка и революции // Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции: материалы «круглого стола» 19 - 20 сент. 1988 г. М., 1988. С. 94.

408

См.: Пименова Л. А. Дворянство накануне Великой французской революции. М., 1986. С. 44.

409

Там же. С. 45.

410

Адо А. В. Крестьяне и Великая французская революция. М., 1987. С. 37 - 38.

411

Адо А. В. О месте Французской революции... С. 10.

412

Пименова Л. А. О некоторых спорных вопросах... С. 95.

413

Манфред А. 3. Великая французская революция... С. 21.

414

Ревуненков В. Г. Указ. соч. С. 36.

415

Фюре Ф. Постижение Французской революции... С. 44.

416

См.: Ардашев П. Н. Провинциальная администрация во Франции в последнюю пору старого порядка. 1774 - 1789. Т. 1 - 2. СПб., 1900 - 1906.

417

Копосов Н. Е. Высшая бюрократия во Франции XVII века. Л., 1990; Малов В. Н. Ж. - Б. Кольбер. Абсолютистская бюрократия и французское общество. М., 1991.

418

Копосов Н. Е. Указ. соч. С. 227.

419

Малов В. Н. Указ. соч. С. 206 - 209.

420

См.: Берго И. Б. Парламенты и политическая борьба во Франции накануне Великой французской революции // Новая и новейшая история. 1988. № 6. С. 39 - 55; Она же. Парламентская оппозиция абсолютизму и попытки реформ в 1749 - 1776 годах // Французская революция XVIII века: экономика, политика, идеология. М., 1988. С. 37 - 59; Лебедева Е. И. Дворянство и налоговые привилегии накануне революции // Там же. С. 75 - 95; Она же. Собрания нотаблей кануна Великой французской революции и эволюция политических позиций дворянства // Французский ежегодник. 1985. М., 1987. С. 170 - 192.

421

Ревуненков В. Г. Указ. соч. С. 39. Ср. характеристику Манфредом царствования Людовика XVI: «В годы его правления царил полный произвол» (Манфред А. 3. Великая французская революция... С. 22).

422

Пименова Л. А. Дело об ожерелье Марии Антуанетты // Казус: индивидуальное и уникальное в истории. 1996. Вып. 1. М., 1997. С. 137 - 164.

423

См.: Малов В. Я. Указ. соч. Гл. 3.

424

См., например: Ревуненков В. Г. Указ. соч. С. 37.

425

См.: Малов В. Н. Указ. соч. С. 215, прим. 45; Блюш Ф. Людовик XIV. М., 1998. С. 92 - 93.

426

Копосов Н. Е. Абсолютная монархия во Франции // Вопросы истории. 1989. № 1. С. 44.

427

Советский энциклопедический словарь. М., 1979. С. 181.

428

Кожокин Е. М. Французская буржуазия на исходе Старого порядка // Буржуазия и Великая французская революция. М., 1989. С. 32 - 36.

429

Советский энциклопедический словарь... С. 181.

430

См., например: Манфред Л. З. Великая французская революция... С. 26 - 28; Ревуненков В. Г. Указ. соч. С. 33; Новая история... С. 67.

431

Кожокин Е. М. Указ. соч. С. 26 - 27.

432

Там же. С. 25.

433

Пименова Л. А. Дворянство накануне Великой французской революции... С. 49.

434

Кожокин Е. М. Указ. соч. С. 35.

435

См.: Манфред А. З. Великая французская революция... С. 94, 97.

436

Тырсенко А. В. Фельяны (У истоков французского либерализма). М., 1999. С. 106.

437

См.: Lemay E. Я. Dictionnaire des Constituants. 1789 - 1791. P., 1991. Vol. 1 - 2. Об этом уникальном издании см.: Тырсенко А. В. Новый опыт биографического словаря: «Словарь депутатов Учредительного собрания» Эдны Хинди Лёмэй // Исторические этюды... С. 121 - 124.

438

Манфред А. З. Великая французская революция... С. 71 - 72.

439

Новая история... С. 72.

440

В это число включены и заместители, вошедшие в Собрание вместо выбывших депутатов.

441

Lemay E. H. Ор. cit. Р. 996 - 997.

442

Ревуненков В. Г. Указ. соч. С. 505.

443

См.: Адо А. В. Крестьяне и Великая французская революция... С. 356 - 359.

444

См.: Там же. С. 358.

445

Там же. С. 365.

446

Toutain J. С. Le produit de l’agriculture française de 1700 à 1958: 1. Estimation du produit au XVIIIe siècle. P., 1961. Р. 74.

447

Ревякин A. В. Буржуазия после Французской революции (первая половина XIX в.) // Буржуазия и Великая французская революция... С. 150.

448

См.: Пименова Л. А. О некоторых спорных вопросах... С. 93.

449

Адо А. В. Письмо профессору Шен Ченсиню... С. 32.

450

Чудинов А. В. И пятьдесят, и десять лет спустя. Двойной юбилей «Французского ежегодника» // Французский ежегодник. 2009: Левые во Франции. М., 2009. С. 3 - 18.

451

Нора П. Эра коммемораций // Франция - память / под ред. П. Нора. СПб., 1999. С. 96.

452

См.: Смирнов В. П. Две жизни одного издания // Новая и новейшая история. 2002. № 3. С. 219 - 226.

453

Оболенская С. В. Первая попытка истории «Французского ежегодника» // Французский ежегодник. 2002: Историки Франции. К 100-летию В. М. Далина (1902 - 1985). М., 2002. С. 57.

454

Там же. С. 70 - 71.

455

Там же. С. 58.

456

Там же. С. 63.

457

Там же. С. 78.

458

Подробнее об этом см.: Чудинов А. В. Прошлое и настоящее отечественного франковедения: трудный путь «Французского ежегодника» // Imagines mundi: альманах исследований всеобщей истории XVI - XX вв. № 5. Сер. «Интеллектуальная история». Вып. 3. Екатеринбург, 2008.

459

К настоящему моменту вышло уже 11 выпусков РИФ. - Прим. 2017 г.

460

Исторические этюды о Французской революции. Памяти В. М. Далина (К 95-летию со дня рождения) / под ред. А. В. Чудинова. М., 1998.

461

Смирнов В. Я. Виктор Моисеевич Далин // Там же. С. 23.

462

Чудинов А. В. Смена вех: 200-летие Революции и российская историография // Французский ежегодник. 2000: 200 лет Французской революции 1789 - 1799 гг.: итоги юбилея. М., 2000. С. 5 - 23.

463

Смирнов В. П. Две жизни одного издания... С. 224.

464

465

Les Historiens russes et la Révolution française après le Communisme / Étude révolutionnaires. N 5. P., 2003.

466

Французский ежегодник. 2007: Советская и французская историографии в зеркальном отражении. 20-е - 80-е годы XX в. М., 2007.

467

Écrire l'histoire par temps de guerre froide: Soviétiques et Français autour de la crise de l’Ancien régime / sous la dir. de S. Aberdam, A. Tchoudinov. P., 2014. - Прим. 2017 г.

468

Генифе П. Французская революция и Террор // Французский ежегодник. 2000... С. 68 - 87; Он же. «Рассуждения о Франции» Ж. де Местра и Французская революция // Французский ежегодник. 2003: Правые во Франции. М., 2003. С. 75 - 119.

469

Бурден Ф. Революционная аккультурация: борьба за новую социабельность // Французский ежегодник. 2001... С. 201 - 215.

470

Французский ежегодник. 2000. 200 лет Французской революции 1789 - 1799 гг.: итоги юбилея. М., 2000.

471

Французский ежегодник 2001. М., 2001. Тема этого выпуска: «История элит в Средние века и Раннее новое время» по техническим причинам не отразилась в выходных данных.

472

Французский ежегодник. 2003: Правые во Франции. М., 2003.

473

Французский ежегодник. 2009: Левые во Франции. М., 2009.

474

Французский ежегодник. 2004: Формы религиозности в XV - начале XIX вв. М., 2004.

475

Французский ежегодник. 2005: Абсолютизм во Франции. К 100-летию Б. Ф. Поршнева (1905 - 1972). М., 2005.

476

Французский ежегодник. 2006: Наполеон и его время. К 100-летию А. З. Манфреда (1906 - 1976). М., 2006.

477

Французский ежегодник. 2008: Англия и Франция - соседи и конкуренты. XIV - XIX вв. М., 2008.

478

Французский ежегодник. 2002: Историки Франции. К 100-летию В. М. Далина (1902 - 1985). М., 2002; Французский ежегодник. 2007: Советская и французская историографии в зеркальном отражении. 20-е - 80-е годы XX в. М., 2007.

479

Французский ежегодник. 2010: Источники по истории Французской революции XVIII в. и эпохи Наполеона. М., 2010.

480

Чепурина М. Ю. Термидорианец Камилл Бабёф и его читатели // Французский ежегодник 2010. С. 237 - 273; Прусская Е. А. Арабские хроники как источник по истории Египетской экспедиции Бонапарта // Там же. С. 274 - 295; Промыслов Н. В. Отступление Великой армии от Москвы до Смоленска в письмах ее солдат // Там же. С. 312 - 376; «Если это опубликовать, они вас разорвут...» Беседа с И. Н. Осиновским / публ. А. А. Митрофанова // Там же. С. 377 - 392.

481

Французский ежегодник. 2011: Франкоязычные гувернеры в Европе XVII - XIX вв. / под ред. А. В. Чудинова, В. С. Ржеуцкого. М., 2011.

482

Le Précepteur francophone en Europe (XVIIe - XIXe siècles) / sous dir. de V. Rjéoutski, A. Tchoudinov. Р., 2013.

483

Отечественная война 1812 г.: актуальные вопросы современной историографии. Материалы «круглого стола» / подг. Н. В. Промыслов // Французский ежегодник. 2011... С. 348 - 392.

484

Французский ежегодник. 2012: 200-летний юбилей Отечественной войны 1812 года. М., 2012.

485

Annales historiques de la Révolution française. 2012. № 3 (369): L’image de l’ennemi à I’époque des guerres napoléoniennes / sous dir. de A. Tchoudinov.

486

Французский ежегодник. 2013: «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М., 2013.

487

Французский ежегодник. 2014: Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV / под ред. А. В. Чудинова, Ю. П. Крыловой. М., 2014.

488

Французский ежегодник. 2014. Т. 2: Франция и Восток. М., 2014.

489

Французский ежегодник. 2015: К 225-летию Французской революции / под ред. А. В. Чудинова, Д. Ю. Бовыкина. М., 2015; Французский ежегодник. 2016: Протестные движения в эпоху Французской революции и Первой империи. М., 2016.

490

Мягкова Е. М. Крестьянство Вандеи накануне и в период Французской революции (1789 - 1793 гг.): исследование социокультурного развития: автореф . дис.... канд. ист. наук. Тамбов, 2001; Сергиенко В. Ю. Умеренные монархисты в годы Французской революции конца XVIII века: Мунье, Малуэ, Малле дю Пан и их сторонники: автореф. дис.... канд. ист. наук, М., 2005.

491

Смирнов В. П. Две жизни одного издания // Новая и новейшая история. 2002. №3. С. 219 - 226.

492

Бовыкин Д. Ю. О современной российской историографии Французской революции XVIII века (полемические заметки) // Новая и новейшая история. 2007. № 1. С. 48 - 73.

493

Бовыкин Д. Ю. Анатолий Васильевич Адо: образ и память. Саратов, 2007.

494

Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы. М., 2007.

495

Гордон А. В. Власть и революция: советская историография Великой французской революции. 1918 - 1941. Саратов, 2005; Он же. Великая французская революция в советской историографии. М., 2009.

496

Тырсенко А. В. Эмманюэль Жозеф Сийес и французская либеральная мысль его времени. М., 2005.

497

См., например: Сергиенко В. Ю. Французская революция глазами конституционных монархистов (опыт эмиграции) // Французский ежегодник. 2001. М., 2001. С. 187 - 200; Она же. Жан - Жозеф Мунье (1758 - 1806) - идеолог монархизма в годы Французской революции // Новая и новейшая история. 2008. №3. С. 198 - 214.

498

Бовыкин Д. Ю. Революция окончена? Итоги Термидора. М., 2005.

499

См., например: Бовыкин Д.Ю. «Ничего не забыли и многому научились...». Проекты реставрации монархии в 1799 г. // Французский ежегодник. 2005: Абсолютизм во Франции. К 100-летию Б. Ф. Поршнева (1905 - 1972). М., 2005. С. 245 - 284.

500

Мягкова E. М. «Необъяснимая Вандея»: сельский мир на западе Франции в XVII - XVIII веках. М., 2006.

501

Чудинов А. В. На руинах памяти: о новейших российских изданиях по истории Французской революции XVIII в. // Новое литературное обозрение. 2007. № 86. С. 395 - 409.

502

Les lieux de memoire / sous dir. de P. Nora. Vol. 1 - 7. P, 1984 - 1993.

503

Нора П. Между памятью и историей. Проблематика мест памяти // Франция - память / пер. с франц. Д. Хапаевой; под науч. ред. Н. Копосова. СПб., 1999. С. 22.

504

Там же. С. 19 - 20. Беру на себя смелость предложить свою версию перевода выделенных курсивом мест по изданию: Nora P. Entre Mémoire et Histoire. La problématique des lieux // Les lieux de mémoire. Р., 1984. T. 1. La République. Р. XIX.

505

Гордон Л. В. Власть и революция: советская историография Великой французской революции. 1918 - 1941. Саратов: Научная книга, 2005. 252 с. Далее сноски на это издание даются в тексте обзора.

506

Подробнее см.: Чудинов А. В. Французская революция в исторической памяти российской интеллигенции (конец XVIII - начало XX вв.) // Российская империя: стратегии стабилизации и опыты обновления. Воронеж, 2004. С. 201 - 213; Он же. Французская революция: история и мифы... Ч. 1. Гл. 1.

507

Подробный анализ работ Н. М. Лукина о Французской революции см.: Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы... Ч. 1. Гл. 2.

508

Kondratieva T. Bolcheviks et Jacobins : itinéraire des analogies, Р., 1989. Рус. пер.: Кондратьева T. Большевики - якобинцы и призрак термидора. М., 1993.

509

Е. В. Тарле был арестован в 1930 г. по «академическому делу», после чего более полутора лет провел в тюрьме и еще год в ссылке. Н. И. Кареев скончался в 1931 г. после того, как подвергся идеологической проработке в качестве «буржуазного ученого» на заседании Общества историков-марксистов. Я. В. Старосельский был арестован в 1932 г. по «делу Рютина». Я. М. Захера фактически лишили возможности заниматься исследовательской работой после того, как в 1931 г. он проигнорировал печально известное заседание ленинградских историков-марксистов, где критиковались репрессированные тогда академики С. Ф. Платонов и Е. В. Тарле. Самого Я. М. Захера арестовали позже - в 1938 г.

510

Адо А. В. Крестьянское движение во Франции во время Великой буржуазной революции конца XVIII века. М., 1971.

511

Одним таких немногих исключений являются работы о «бешеных» Я. М. Захера, которые и в 1950 - 1960-е гг. высоко ценились зарубежными специалистами по данной проблематике. Однако с уходом из жизни А. Собуля, Р. Кобба, В. Маркова и других представителей их поколения интерес к теме «бешеных» в мировой историографии практически сошел на нет и имя Я.М. Захера оказалось точно так же забыто иностранными коллегами, как имена других советских историков 1920 - 1930-х гг.

512

Добролюбский К. П. Термидор. Очерки по истории классовой борьбы во Франции в 1794 - 1795 гг. Одесса, 1949.

513

Отчасти исключением здесь может считаться небольшая, но весьма насыщенная материалом монография Г. С. Чертковой «Гракх Бабеф во время термидорианской реакции» (М., 1980), где некоторые аспекты экономической и политической жизни Франции после 9 термидора рассматриваются в связи с идейной эволюцией Бабефа.

514

Бовыкин Д. Ю. Революция окончена? Итоги Термидора. М.: Изд - во Моск, ун-та, 2005. 320 с. Далее ссылки на это издание даются в тексте обзора.

515

Baczko В. Comment sortir de la Terreur? Thermidor et la Révolution. Р., 1989. Рус. пер.: Бачко Б. Как выйти из Террора? Термидор и революция / пер. с франц. и послесл. Д. Ю. Бовыкина. М., 2006.

516

Мягкова ЕМ. «Необъяснимая Вандея»: сельский мир на западе Франции в XVII - XVIII веках. М.: Academia, 2006. 288 с. Далее ссылки на это издание даются в тексте обзора.

517

Французская буржуазная революция 1789 - 1794 / под ред. В. П. Волгина и Е. В. Тарле. М.; Л., 1941. С. 319 - 327.

518

Подробно об историографии данной темы см.: Чудинов А. В. Масоны и Французская революция XVIII в.: дискуссия длиною в два столетия // Новая и новейшая история. 1999. № 1; Он же. Французская революция: история и мифы... Ч. 2. Гл. 2.

519

Подробнее см.: Серков А. И. История русского масонства 1845 - 1945. СПб., 1996.

520

Едва ли не единственным исключением здесь является очерк Ю. И. Рубинского «Масоны во Франции (вчера и сегодня)» (Вопросы истории. 1976. №9).

521

См.: Черняк Е. Б. Западноевропейское масонство XVIII века // Вопросы истории. 1981. № 12; Он же. Невидимые империи: тайные общества старого и нового времени на Западе. М., 1987.

522

Киясов С. Е. Масоны и век Просвещения: становление интеллектуального феномена. Саратов: Изд - во Сарат, ун-та, 2006. 484 с. Далее ссылки на это издание даются в тексте обзора.

523

См., например, его интервью авторам Интернет - проекта «Университет Arzamas» в марте 2017 г. URL: http://arzamas.academy/uni/eastwest/revolution

524

Подробнее см.: Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы. М., 2007. С. 6.

525

См.: Летчфорд С. Е. Французская революция конца XVIII в. и формирование образа России в общественном мнении Франции // Европейское Просвещение и цивилизация России. М., 2004. С. 77 - 85.

526

Митрофанов А. А. Образ России в общественном мнении революционной Франции (по материалам публицистики и печати): автореф. дис.... канд. ист. наук. М., 2010; Промыслов Н. В. Образ России во французском общественном мнении накануне и во время Отечественной войны 1812 года: автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 2012; Прусская Е. А. Образ Востока в представлениях французов накануне и во время экспедиции Бонапарта в Египет: автореф. дис.... канд. ист. наук. М., 2012.

527

См., например: Митрофанов А. А., Промыслов Н. В., Прусская Е. А. «Русская угроза» во французской прессе конца XVIII - начала XIX вв. // Французский ежегодник. 2015: К 225-летию Французской революции. М., 2015. С. 343 - 391; Promyslov N. The Grande Armée’s Retreat as Seen From the Intercepted Soldiers’ Correspondence // Napoleonic Scholarship. 2011. N 4. P. 127 - 131; Prusskaya E. Arab Chronicles as a source for studying Bonaparte’s Expedition to Egypt // Napoleonica. La Revue. 2015. N 3(24). P. 48 - 60; Tchoudinov A. L’archétype de l’ennemi étranger dans l’imaginaire folklorique de la Russie au début du XIXe siècle // L’Ennemi en regard(s). Images, usages et interpretations dans l’histoire et la literature. Bern, 2012. Р. 93 - 111.

528

Прусская Е. A. Французская экспедиция в Египет 1798 - 1801 гг.: взаимное восприятие двух цивилизаций. М., 2016; Промыслов Н. В. Французское общественное мнение о России накануне и во время войны 1812 года. М., 2016.

529

Ревуненков В. Г. Очерки по истории Великой французской революции 1789 - 1814 гг. СПб., 1996.

530

См., например: Leuwers H. La Révolution française et I’Empire. Une France révolutionné (1787 - 1815). P., 2011; Gueniffey Р. Histoires de la Révolution et de l’Empire. P., 2011.

531

См., например: Бовыкин Д. Ю. Король без королевства: Людовик XVIII и французские роялисты в 1794 - 1799 гг. М., 2016; Чепурина М. Ю. Истоки и механизм Лионского восстания 1793 года // Французский ежегодник. 2016: Протестные движения в эпоху Французской революции и Первой империи. М., 2016. С. 66 - 96.

532

См., например: Прусская Е. Л. Антифранцузское движение протеста в Египте 1798 - 1801 гг. // Французский ежегодник 2016. С. 125 - 144; Чудинов Л. В. Народы против Французской революции // Там же. С. 4 - 35; Он же. Второе Каирское восстание: 20 марта - 21 апреля 1800 г. // Французский ежегодник. 2015: К 225-летию Французской революции. М., 2015. С. 262 - 342; Он же. «Солдаты свободы» или смертельный враг? Французы в Южной Италии 1798 - 1799 гг. // Изв. УрФУ. Серия 2 «Гуманитарные науки». 2016. № 2. С. 25 - 41.

533

См., например: Чепурина М. Ю. Гракх Бабёф и «заговор равных». М., 2017; Зайцева Д. В. Сентябрьские убийства 1792 года в политической карьере Ж. - Л. Тальена // Французский ежегодник. 2016... С. 97 - 108.

534

Чудинов А. В. «Новая русская школа» в историографии Французской революции: ad fontes! // Universitas historiae. сб. статей в честь Павла Юрьевича Уварова. М., 2016. С. 523 - 532.

535

Ткаченко О. Новые русские франковеды // Книжное обозрение. 2001. № 17(1819). 23 апр.

536

Кареев Н. И. Эпоха французской революции в трудах русских ученых за последние десять лет (1902 - 1911) // Историческое обозрение. СПб., 1912. Т. 17. С. 13.

537

Подробнее см.: Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы. М., 2007. Ч. I. Гл. 1.

538

2014.

539

Подробнее см.: Берсе И. М. Размышления о том, как пишется история // Французский ежегодник. 2007.

540

См.: Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Наука «убеждать», или споры советских историков о французском абсолютизме и классовой борьбе (20-е - начало 50-х гг. XX века). Тюмень, 2003.

541

Подробнее см.: Бовыкин Д. Ю. Анатолий Васильевич Адо: образ и память. Саратов, 2007. С. 53 - 62.

542

Гладышев А. В. Г. С. Кучеренко: штрихи биографии // Французский ежегодник. 2002. М., 2002. С. 189.

543

Адо А. В. Крестьянское движение во Франции во время Великой буржуазной революции конца XVIII века. М., 1971. 2-е изд., дораб. и доп: Он же. Крестьяне и Великая французская революция. М., 1987; Ado А. Paysans en Révolution. Terre, pouvoir et jacquerie 1789 - 1794. P., 1996; Idem. Die Bauern in der Französischen Revolution 1789 - 1794. Leipzig, 1997.

544

Далин В. М. Гракх Бабёф накануне и во время Великой Французской революции (1785 - 1794). М., 1963; Daline V. М. Gracchus Babeuf à la veille et pendant la Révolution française, 1785 - 1794. Moscou, 1976.

545

См.: Чепурина M. Ю. Издание сочинений Гракха Бабёфа: необычный опыт франко-российского научного сотрудничества // Французы в научной и интеллектуальной жизни России XVIII - XX вв. М., 2010. С. 366 - 370.

546

Материалы опубликованы в кн.: Французский ежегодник 2007: Советская и французская историографии в зеркальном отражении. 20-е - 80-е годы XX в. М., 2007.

547

Подробнее см.: Гордон А. В. Власть и революция: советская историография Великой французской революции. 1918 - 1941. Саратов, 2005. С. 11.

548

«...Усилия “эрудитов”, вроде Адо или Поршнева, в гораздо большей степени обеспечивали советским историческим трудам международный отклик, чем их формальные отсылки к марксизму» (Ducange J. N. La Révolution française et l’histoire du monde. Deux siècles de débats historiques et politiques 1815 - 1991. Р., 2014. Р. 197).

549

Адо А. В. Письмо профессору Шен Ченсиню // Вестн. Моск, ун-та. Сер. 8 «История». 1996. № 5. С. 32.

550

См.: Чудинов А. В. Смена вех: 200-летие Революции и российская историография // Французский ежегодник. 2000. М., 2000; Tchoudinov A. La Révolution française: de l'historiographie soviétique à l’historiographie russe, «changement de jalons» // Cahiers du monde russe. 2002. № 2/3.

551

См., например: Гордон A. В. Указ. соч. С. 335; Dorigny M. Avant propos // Les Historiens russes et la Révolution française après le Communisme / Étude révolutionnaires. N 5. Р., 2003. Р. 8; Mazauric Cl. Histoire de la Révolution française // L’Humanité. 2004. 7 avr.

552

См., например: Бовыкин Д. Ю. О современной российской историографии Французской революции XVIII века (полемические заметки) // Новая и новейшая история. 2007. № 1; Гордон А. В. Великая французская революция в советской историографии. М., 2009. Гл. 7.

553

Бовыкин Д. Ю. О современной российской историографии... С. 62.

554

Подробнее см.: Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы... Ч. II. Гл. 1.

555

Блуменау С. Ф. От социально - экономической истории к проблематике массового сознания: Французская историография революции конца XVIII в (1945 - 1993 гг.). Брянск, 1995; Чудинов А. В. Размышления англичан о Французской революции: Э. Бёрк, Дж. Макинтош, У. Годвин. М., 1996.

556

Чепурина М. Ю. Бабёф и заговор «равных» 1796 г. (по материалам московского фонда Бабёфа): дис.... канд. ист. наук. Москва, 2013.

557

Чудинов А. В. Жильбер Ромм и Павел Строганов: история необычного союза. М., 2010.

558

Тырсенко А. В. Фельяны. У истоков французского либерализма. Москва, 1999; Он же. Эмманюэль Жозеф Сийес и французская либеральная мысль его времени. М., 2005; Блуменау С. Ф. Революционные преобразования Учредительного собрания во Франции в 1789 - 1791 годах. Брянск, 2011.

559

Сергиенко В. Ю. Умеренные монархисты в годы Французской революции конца XVIII века: Мунье, Малуэ, Малле дю Пан и их сторонники: автореф . дис.... канд. ист. наук. М., 2005.

560

Бовыкин Д. Ю. Революция окончена? Итоги Термидора. М., 2005.

561

См., например: Бовыкин Д. Ю. Год 1795: несостоявшаяся реставрация // Французский ежегодник. 2003. М., 2003; Он же. «Ничего не забыли и многому научились...» Проекты реставрации монархии в 1799 г. // Французский ежегодник. 2005. М., 2005.

562

Мягкова Е. М. «Необъяснимая Вандея»: сельский мир на западе Франции в XVII - XVIII веках. М., 2006.

563

См., например: Чудинов А. В. Будни Французской революции (истории заключенных Нижней Оверни, рассказанные ими самими) // Казус: индивидуальное и уникальное в истории. Вып. 2. М., 1999; Бовыкин Д. Ю. Король умер?., (посмертная судьба Людовика XVII) // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. Вып. 6. М., 2005.

564

См., например: Митрофанов А. А. Образ России в политической публицистике Франции периода якобинской диктатуры (на примере «Путешествия в Россию» П. - Н. Шантро) // Новая и новейшая история: межвуз. сб. науч. трудов. Саратов, 2008. Вып. 23. С. 46 - 61; Митрофанов А. А., Оливье - Шахновская Ж. Образ в России в прессе революционной Франции 1789— 1792 гг. (на примере газеты «Монитёр») // Европа: Международный альманах. Тюмень, 2005. Вып. 5. С. 86 - 100; Промыслов Н. В. Образ России на страницах газеты «Монитёр» накануне войны 1812 г. // Европа. Международный альманах. Вып. 6. Тюмень, 2006. С. 64 - 74; Он же. Отступление Великой армии от Москвы до Смоленска в письмах ее солдат. Публикация документов: Письма военнослужащих Великой армии (октябрь - ноябрь 1812 г.) // Французский ежегодник. 2010: Источники по истории Французской революции XVIII в. и эпохи Наполеона. М., 2010. С. 312 - 376; Прусская Е. А. Арабские хроники как источник по истории Египетской экспедиции Бонапарта // Французский ежегодник. 2010. С. 274 - 290; Она же. Образ России в прессе Восточной армии Бонапарта // Новая и новейшая история. № 4. 2012. С. 176 - 182.

565

Les Historiens russes et la Révolution française après le Communisme. Étude révolutionnaires / sous dir. de V. Smirnov. Р., 2003; Écrire l’histoire par temps de guerre froide: Soviétiques et Français autour de la crise de l’Ancien régime / sous dir. S. Aberdam, A. Tchoudinov. Р., 2014.

566

L’image de l’ennemi à I’époque des guerres napoléoniennes // Annales historiques de la Révolution française. 2012. N 4(369).

567

Romme G. Correspondance / éd. établie par A. - M. Bourdin, Ph. Bourdin, J. Ehrard, Н. Roi - Tanguy, A. Tchoudinov. Clermont - Ferrand, 2006 - 2014. 5 vols.

568

Кареев Н. И. Последние работы русских ученых о французской революции // Вестник Европы. 1911. № 4. С. 318.

569

Кареев Н. И. Прожитое и пережитое. Л., 1990. С. 292.

570

Подробнее см.: Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы. М., 2007. Ч. 1.

571

Подробнее см.: Гордон А. В. Советские историки и «прогрессивные ученые» Запада (история с Ричардом Коббом) // Французский ежегодник. 2007: Советская и французская историографии в зеркальном отражении. 20-е - 80-е годы XX в. М., 2007. С. 215 - 255.

572

Смирнов В. П. Две жизни одного издания // Новая и новейшая история. 2002. № 3. С. 225.

573

Чудинов А. В. Современные тенденции во французской историографии Революции XVIII в. // Вопросы истории. 2015. № 1. С. 157 - 169.

574

Peuples en Révolution. D’aujourd’hui à 1789 / sous la dir. de C. Belmonte, C. Peyrard. Р., 2014. Р. 5.

575

В 2016 г. ИИФР прекратил свое существование, будучи включен в состав Института Новой и Новейшей истории университета Париж - I. - Прим. 2017г.

576

Leuwers H. La Révolution française et l’Empire. Une France révolutionné (1787 - 1815). Р., 2011.

577

Martin J. - C. Nouvelle histoire de la Révolution française. Р., 2012. Р. 9.

578

Подробнее см.: Собуль A. Классическая историография Французской революции о нынешних спорах // Французский ежегодник. 1976. М., 1978. С. 155 - 170.

579

Подробнее см.: Чудинов А. В. Истоки революции // Всемирная история. Т. 4: Мир в XVIII веке. М., 2013. С. 644 - 655.

580

Martin J. - C. Nouvelle histoire de la Révolution... Р. 70.

581

Ibid. Р. 70.

582

Ibid. Р. 31 - 32, 120 - 122.

583

Ibid. P. 71.

584

Ibid. P. 67 - 68.

585

Ibid. P. 151.

586

Ibid. P. 15.

587

Leuwers H. Ор. cit. Р. 21.

588

Ibid. Р. 21 - 22.

589

См., например, неоднократно переиздававшиеся работы: Mornet D. Les origines intellectuelles de la Révolution française: 1715 - 1787. Р., 1933; Chartier R. Les Origines culturelles de la Révolution française. Р., 1990.

590

Leuwers Н. Op. cit. Р. 22. Говоря об интересе англосаксонских историков к истокам (origines) Французской революции, автор, возможно, имел в виду нашумевшую книгу американского исследователя Д. К. Ван Клея, вышедшую на английском в 1996 г., а шесть лет спустя переведенную во Франции: Van Kley D. К. Les origines religieuses de la Révolution française : 1560 - 1791. Р., 2002. Подробнее о ней см.: Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы. М. 2007. Ч. 2. Гл. 3.

591

Leuwers H. Op. cit. P. 21.

592

См., например: Révolution(s) à l’est de l’Europe / Siècles. 2008. N 7; D’une Révolution à l’autre. Histoire des circulations révolutionnaires (XVIII - XXIe siècles)... Р., 2013.

593

Собуль А. Указ. соч. С. 155.

594

Подробнее см.: Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы... Ч. 1. Гл. 3.

595

Leuwers H. Op. cit. Р. 245.

596

Martin J. - C. Nouvelle histoire de la Révolution... P. 78.

597

Ibid.

598

Ibid. P. 151.

599

Leuwers H. Op. cit. P. 246.

600

Vovelle M. Ruptures et continuités dans l’histoire de la F rance contemporaine (1789 - 1981) // La France contemporaine, identité et mutations de 1789 à nos jours. P., 1982. P. 11.

601

Woronoff D. Histoire de l’industrie en France du XVIe siècle à nous jours. P., 1994. P. 191.

602

Ibid. P. 191, 193 - 194.

603

Ibid. P. 196.

604

Ibid. P. 201 - 202.

605

Bodinier B., Teyssier É. L’événement le plus important de la Révolution: la vente des biens nationaux en France et dans les territoires annexés: 1789 - 1867. P., 2000. P. 440.

606

Crouzet F. La guerre économique franco - anglaise au XVIIIe siècle. P, 2008. P. 374.

607

Ibid. P. 375.

608

Ibid. P. 375, 388.

609

Leuwers H. Op. cit. P. 241.

610

Ibid.

611

Leuwers H. Op. cit. P. 241.

612

Ibid. P. 242 - 243.

613

Ibid. P. 243.

614

Подробнее см.: Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы... Ч. 1. Гл. 3.

615

Leuwers H. Ор. cit. Р. 243 - 244.

616

Подробнее см.: Чудинов А. В. Суровое «счастье Спарты» (Современники Французской революции о феномене Террора) // Человек эпохи Просвещения. М., 1999. С. 173 - 187.

617

Подробнее см.: Чудинов А. В. Террор // Всемирная история. Т. 4: Мир в XVIII веке. М., 2013. С. 664 - 665.

618

Leuwers H. Op. cit. Р. 119, 120 - 121.

619

Martin J. - C. Nouvelle histoire de la Révolution. Р. 398, 410, 418. См. также: Р. 434, 438 и далее.

620

См., например: Martin J. - C. Une Guerre interminable, la Vendée deux cents ans après. Nantes, 1985; Idem. Blancs et Bleus dans la Vendée déchirée. Р., 1986; Idem. Une région nommée Vendée: entre politique et mémoire, XVIIIe siècle - XXe siècle. Mugon. 1996; Mem. La Vendée et la Révolution: accepter la mémoire pour écrire l’histoire. Р., 2007.

621

Martin J. - C. Nouvelle histoire de la Révolution... Р. 416 - 417.

622

Martin J. - C. Nouvelle histoire de la Révolution... Р. 417.

623

Ibid. Р. 416.

624

Quinet E. Critique de «La Révolution» // Quinet Е. La Révolution [1865]. Р., 1987. Р. 55.

625

Gueniffey Р. La politique de la Terreur: essai sur la violence révolutionnaire. 1789 - 1794. Р., 2000.

626

Генифе П. Политика революционного террора 1789 - 1794 / пер. с франц. и под ред. А. В. Чудинова. М., 2003. С. 116.

627

Gueniffey P. Violence et Terreur dans la Révolution française // Gueniffey P. Histoires de la Révolution et de l’Empire. P., 2011. P. 169.

628

Ibid. P. 184 - 187.

629

Ibid. P. 188.

630

Ibid. P. 189.

631

Ibid. Р. 174.

632

Герье В. И. Очерк развития исторической науки. М., 1965. С. 112.

633

Вебер Б. Г. Образование русской либеральной традиции в историографии Великой французской революции // Французский ежегодник. 1960. М., 1961. С. 501.

Content

Чудинов Александр Викторович История Фрацнцузской революции: пути познания

Предисловие Диалоги с живыми и мертвыми

Глава 1 Истоки

«Русская школа»: выбор пути

Глава 2 Второе «открытие» Кошена

Огюстен Кошен и его вклад в историографию Французской революции

Глава 3 Николай Лукин

Историк воюющий

Глава 4 Спор столиц

«Франция» пишем, «Россия» - в уме...

Глава 5 На закате эпохи

Накануне «смены вех»

Публикация

1. Е. Б. Черняк - 3. В. Удальцовой, 18 ноября 1981 г.

2. З. В. Удальцова - В. В. Загладту

3. Докладная Е. Б. Черняка в дирекцию ИВИ АН СССР, 1982 г.

4. Протокол заседания рабочей группы по изданию юбилейного труда по истории Великой французской революции от 22 сентября 1982 г.

5. Ю. И. Рубинский - С. В. Червоненко, 1 ноября 1983 г.

Глава 6 «Круглый стол» 1988 года

Размышляя о Французской революции

Глава 7 Перепутье

Смена вех: 200-летие Революции и российская историография

Глава 8 «Французский ежегодник»

И пятьдесят, и десять лет спустя

Постскриптум

Глава 9 Нулевые годы

На руинах памяти

Глава 10 Оптимистическое рондо

«Новая русская школа» в историографии Французской революции

Глава 11 Гамбургский счет

Новое и еще не забытое старое: о современной французской историографии Революции XVIII в.

Послесловие

Научное издание

Примечания