Виктор Николаевич Усов

Китайский Берия Кан Шэн

Светлой памяти моей матери Морозовой Анастасии Петровны.

Зима 1975 г. в Китае выдалась очень холодной. В Пекине был пасмурный, морозный декабрьский день. Дул резкий пронизывающий ветер. Велосипедисты, несмотря на холод, ездили по улицам города, надев толстые ватные куртки, ватные брюки и ватные шапки, «уши» которых были опущены и туго завязаны под подбородком, руки некоторых были в ватных рукавицах. Смотрелись они в таком наряде довольно смешно и странно. Кончался год Зайца по восточному календарю, оставалось 15 дней до нового, 1976 года. Шел девятый год «культурной революции», лежал тяжело больной раком премьер Чжоу Эньлай, оставалось 9 месяцев до кончины Мао Цзэдуна.

В 8 часов вечера 16 декабря 1975 г. по центральному радио в обзоре новостей было сообщено, что в этот день в 6 часов 5 минут по пекинскому времени после продолжительной болезни в столице на 77-м году жизни скончался член ЦК КПК, советник Группы по делам культурной революции при ЦК КПК, заместитель Председателя ЦК КПК и заместитель Председателя Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей (ВСНП) Кан Шэн.

После этого сообщения, которое с быстротой молнии разлетелось по стране, многие китайцы приглашали к себе домой своих друзей и знакомых, крепко закрывали двери на замки и засовы и предлагали выпить «за упокой души владыки ада», и с удовольствием чокаясь рюмками, под возгласы «ганьбэй» пили до дна без печали и горечи на лице, довольные и счастливые.

Однако официальный чиновничий Пекин и вся страна были в трауре. Прощание с телом покойного проходило во Дворце культуры трудящихся. 21 декабря в знак скорби были приспущены государственные флаги страны, из динамиков громкоговорителей слышалась траурная музыка. Как и полагалось по давно заведенному в КНР церемониалу, в Доме народных собраний (Жэньминь дахуйтан) на центральной площади Тяньаньмэнь был организован траурный митинг, который вел заместитель Председателя ЦК КПК, член Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, бывший цзаофань (бунтарь) из Шанхая, как поговаривали в Пекине, преемник Мао Цзэдуна Ван Хунвэнь. В зале, где проходила панихида, стояла урна с прахом покойного и его портрет в траурной рамке. С портрета смотрел человек средних лет, с продолговатым худощавым лицом, довольно ехидный на вид, с маленькими реденькими усиками, тонкими губами, высокими светлыми бровями, с большими ушами, одетый в суньятсеновский френч, в тонких роговых очках. Стояли венки от Председателя ЦК КПК Мао Цзэдуна, члена Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, старейшего маршала Чжу Дэ, члена Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, премьера Чжоу Эньлая, Ван Хунвэня, заместителя Председателя партии, маршала Е Цзяньина, бывшего Генерального секретаря ЦК КПК, члена Политбюро и Военного совета ЦК КПК, заместителя премьера Дэн Сяопина, вдовы Сунь Ятсена Сун Цинлин, члена Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, бывшего шанхайского деятеля Чжан Чуньцяо, а также венки от ЦК партии, правительственных и военных ведомств и организаций.

В первых рядах скорбящих можно было увидеть активных проводников «культурной революции» — жену Мао Цзян Цин, члена Политбюро ЦК Яо Вэньюаня, бывшего охранника Мао Цзэдуна Ван Дунсина, Ван Хунвэня, мэра Пекина У Дэ, бывшего секретаря Дачжайской партячейки Чэнь Юнгуя, а также тех, кто был недавно реабилитирован или же смог удержаться у власти в волнах «культурной революции» — Е Цзяньина, Дэн Сяопина, Чэнь Юня, Ли Сяньняня, Хуа Гофэна, Тань Жэньлиня, Уланьфу, Гу Му, Ван Жэня, маршала Не Жунчжэня, Сюй Сянцяня. Были на церемонии и родные Кан Шэна — член ЦК КПК, «старый соратник и супруга» покойного Цао Иоу, сын Чжан Цзыши и другие члены клана покойного.

В траурной речи Кан Шэн без зазрения совести был назван «преданным революционным борцом китайского народа, лучшим членом КПК», «партийным и государственным руководителем, пользовавшимся любовью всего китайского народа».

«На протяжении 50 лет он отдавал все свои силы, всю свою энергию делу освобождения китайского народа и великому делу коммунизма, — разносилась через громкоговорители траурная речь на митинге. — …Кан Шэн внес выдающийся вклад в укрепление и развитие марксистской КПК, в защиту марксизма-ленинизма. Идей Мао Цзэдуна, в усиление идейно-теоретического и организационного строительства партии, в организацию отделов безопасности и охраны и секретных отделов партии…»

А через три года на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва было принято решение о проведении расследования дела Кан Шэна.

21 декабря 1978 г. Верховный народный суд КНР принял решение о реабилитации всех лиц, чьи дела определялись как контрреволюционные преступления, потому что они выступали против Кан Шэна.

Комиссия по проверке дисциплины ЦК КПК, созданная по решению данного пленума и возглавляемая Чэнь Юнем, занялась этим довольно непростым делом, и к сентябрю 1980 г. подготовила доклад для ЦК КПК по расследованию дела Кан Шэна, на основании которого его прямо обвинили в осуществлении репрессий в отношении Лю Шаоци, Пэн Чженя, Хэ Луна, Пэн Дэхуая, Ань Цзывэня, Ян Сяньчжэня, Фу Цзои, Уланьфу и др. 16 октября 1980 г. ЦК КПК на основании этого доклада и «неопровержимых доказательств» того, что он совершил тяжелые «контрреволюционные преступления», принял решение: 1. Предать гласности для всей партии и в соответствующее время народу всей страны контрреволюционные преступления, совершенные Кан Шэном, аннулировать «траурную речь», произнесенную при его захоронении; 2. Исключить Кан Шэна из партии[1].

1 марта 1981 г. в газете «Женьминь жибао» появилось сообщение о решении Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей города Пекина лишить вдову Кан Шэна Цао Иоу мандата депутата ВСНП 5-го созыва. В решении Постоянного комитета говорилось: «Цао Иоу принимала активное участие в контрреволюционной заговорщицкой деятельности Линь Бяо, Цзян Цин и Кан Шэна. Это является серьезным делом, вызывающим гнев народа». Постановление Постоянного комитета Собрания народных представителей Пекина о лишении Цао Иоу депутатских полномочий было передано на рассмотрение ПК ВСНП (так как Цао Иоу являлась также членом ЦК КПК 11-го созыва).

Таким образом, у читателя могут возникнуть законные вопросы: кто же этот человек — «преданный революционер», «лучший член КПК» либо «контрреволюционный преступник»? Почему в Китае так быстро поменялись взгляды на деятельность Кан Шэна? Видимо, не все в порядке в «Датском королевстве»?

Думается, данная книга поможет ответить на все эти непростые вопросы.

Ранние годы жизни

Кан Шэн (Чжан Цзункэ) родился зимой 1898 г. в год Собаки (собака по китайским повериям является кровожадной, вероломной, злобной, она часто перевоплощается в мужчину и портит женщин) на Северо-Востоке Китая в уезде Цзяокань провинции Шандун в богатой помещичьей семье. Раньше ей принадлежало около 6 тыс. му (1 му — 6,1 акра) земли, ежегодно семья получала в качестве арендной платы несколько сотен цзиней (1 цзинь — 0,5 кг.) зерна — это был один из самых богатых дворов уезда. Семья Кан Шэна имела большой дом, в котором насчитывалось несколько десятков комнат, где проживала многочисленная родня. Отец Кан Шэна Фасян, имевший нескольких братьев, был родом из сюцаев. В старом Китае начиная с 121 г. н. э. существовала трехступенчатая государственная экзаменационная система для будущих чиновников, которая просуществовала с перерывами вплоть до 1905 г. Успешная сдача экзаменов давала право на получение должности в государственном аппарате. Экзамены на первую степень (сюцай) проводились в уездном городе, на вторую (цзюйжэнь) — в области, на третью и высшую степень (цзиньши) — в столице. Начиная с 973 г. после столичных экзаменов регулярно устраивался еще экзамен при дворе, экзаменатором на котором был сам император.

Получить ученую степень, а следовательно, и возможность назначения на высокую чиновничью должность было всегда заветной мечтой образованного человека. Но для успеха на экзаменах надо было хорошо знать классические книги древности и обладать исключительной памятью, так как основное требование к экзаменующемуся — умение написать сочинение на заданную тему, в качестве которой предлагалась цитата из классической книги. Помимо классических книг экзаменующийся должен был хорошо знать поэзию, обладать изящным слогом и каллиграфическим почерком.

В старом Китае у человека, как правило, было несколько имен. Первое — так называемое маленькое, детское, или «молочное», имя («сяо мин», «жу мин», «най мин») — ребенок получал при рождении. Для детских, ласкательных имен чаще всего подбирались поэтические слова. Когда ребенок поступал в школу или начинал учиться дома, отец или учитель давали ему другое имя: «официальное имя», «книжное имя», «большое имя» или «школьное имя» («гуань мин», «шу мин», «да мин» или «сюэ мин»). Оно закреплялось за китайцем на всю жизнь и употреблялось во всех официальных случаях. Кроме того, друзья, учителя или родители давали юноше, когда он становился совершеннолетним, еще одно — «цзы». Им его не называли родители и родственники, так же как взрослого человека не называли по его «молочному» имени. Обычно образованный человек имел также и прозвище («хао»). Прозвище употреблялось в обращении друг к другу хороших знакомых и друзей. Обращение к сыну или внуку по прозвищу звучало так же, как если бы у нас обращались к сыну или внуку по имени и отчеству.

Ученые-литераторы нередко подбирали себе еще и «литературный псевдоним» («бе хао» или «бе мин»), буквально: «другое прозвище», или «другое имя», либо «би мин», буквально: «имя, записанное кистью», которое иногда упрощенно тоже называли «хао». Для псевдонима выбирались поэтические слова, обозначающие благородство, силу, красоту и т. п. Специфического отличия между женскими и мужскими именами нет: по иероглифам не всегда можно понять, о ком идет речь, о мужчине или о женщине. Исключение составляли женские имена, в состав которых входят иероглифы, обозначающие названия цветов или трав (орхидея, цветы, душистый, ароматный и т. д.). В соответствии с этими традициями дали специальное имя и маленькому Кан Шэну.

Чжан Ван (так назвали маленького мальчика) рос умным, смышленым и шаловливым. Он был гордостью родителей. До восьми лет мальчик рос как «дикая, необузданная лошадь», зная только одни развлечения. К восьми годам отец решил заняться воспитанием и обучением сына. Он нанял ему частного учителя, который занялся с мальчиком изучением канонических книг. Первой из них стало «Троесловие», обязательное для изучения в школе уже на первом году учебы. Такое название книга получила потому, что каждая строфа в ее тексте состоит из трех иероглифов. В книге, написанной в XIII в., кратко излагается сущность конфуцианской морали, прославляются древние мудрецы, описываются важнейшие исторические события. Далее мальчик перешел к штудированию старинного трактата X в. — «Фамилии ста семей» («Байцзяссин»), — который представляет собой зарифмованный по строфам список часто встречающихся около ста китайских фамилий.

Следующей книгой был «Тысячесловник», написанный в VI в. и состоящий из тысячи ни разу не повторяющихся иероглифов. Далее Чжан Ван перешел к заучиванию «Четверокнижия» («Сышу») или «Малого канона», появившегося в XII в. и включавшего произведения, выражающие основы конфуцианства, затем штудированию «Пятикнижия» («У цзин»), куда входят «Книга обрядов», «Книга перемен», «Книга истории», «Книга песен» и летопись «Чуньцю» («Весна и осень»). Понятно, что каждый культурный китаец, а тем более тот, кто в будущем претендовал на получение какой-нибудь должности, должен был хорошо знать «Пятикнижие». Этим китайским премудростям мальчик учился до 13 лет, а затем был направлен отцом в Циндао, где находилась довольно известная в то время школа, основанная немецкими миссионерами в 1890 г. В ней изучались не только традиционные китайские учебники и книги типа «Четверокнижия» и «Пятикнижия», но и некоторые достижения общественной и научной мысли Запада. Когда мальчик попал в эту миссионерскую школу, он и его родители были ознакомлены с учебным уставом школы, состоящим из трех пунктов: 1. Учиться за закрытыми дверями. 2. Не интересоваться политикой. 3. Не участвовать в общественных движениях и кампаниях.

Девятнадцатилетним юношей Кан Шэн закончил в 1917 г. эту миссионерскую среднюю школу, узнав для себя много нового и любопытного о мире, чего он не мог постичь в своей родной деревне с частным учителем. В школе он начал благоговеть и преклоняться перед Германией. В 1917 г. юноша поступил на учительские курсы в Чжучжэне, окончив их через год. У Кан Шэна возникло желание устроиться на службу либо в военное ведомство, либо в органы власти, но места для себя он там не нашел, и в конце концов устраивается работать учителем начальной школы в уезде Чжучэн родной провинции Шаньдун. К этому времени молодой учитель был уже три года как женат. Отец подыскал ему невесту из родных мест. У первой жены от Кан Шэна было двое детей: мальчик, которого звали Юйминь, и дочь Юйин по фамилии Чжан (дочь в дальнейшем работала на папиросной фабрике в Циндао, сын уже после «культурной революции» стал ответственным работником в городе Ханьчжоу). Однако когда он перебрался в Шанхай, он ее бросил.

Здесь же в этой начальной школе училась будущая жена Мао Цзэдуна Цзян Цин. По утверждению дочери Дэн Сяопина, с Цзян Цин Кан Шэна связывало многое: мать Цзян Цин была старой служанкой в семье Кан Шэна. Девочка почти ежедневно посещая школу, проходила мимо дома Кан Шэна, неоднократно видела молодого двадцатилетнего учителя в школе. Возможно, здесь маленькая девочка ближе познакомилась с молодым учителем. Волны движения «4 мая»[2] 1919 г. вскоре докатились и до здешних мест, и молодой Кан Шэн задумался о необходимости перебраться в какой-нибудь крупный город Китая. Весной 1924 г. он заявил своим домашним, что принял решение уехать в Шанхай. В то время в мире Шанхай называли Жемчужиной Востока, Парижем Азии, и наконец, Городом Желтого дьявола. Китайские власти называли его Великим Шанхаем. Огромный город с мощеными асфальтом улицами, с громадными зданиями, пышными многоэтажными отелями, широкими авеню, по которым движется тысячная пестрая людская масса, большим количеством мчащихся сигналящих и ревущих автомобилей, длинными кварталами злачных мест с проститутками, гетерами и опиумом, биржевыми «брокерами» — комиссионерами, играющими на разнице в цене между «золотом и серебром», делающими прибыль на спекуляции, посредниками всякого типа и сорта, мчащимися в экипажах в погоне за прибылью из банка в банк. Этот город привлекал многих молодых людей. Одновременно Шанхай был городом монотонного ритмического «пения» китайских полуголых чернорабочих, кули, переносящих тяжести или разгружающих иностранные корабли, город худых и поджарых рикш, перевозящих тележки с седоками, покрикивающими на них. Шанхай был клоакой мира с неисчислимым множеством баров, распивочных мест, где пропивают, покупают и продают опий, душу и женское тело. Шанхай — город с отборными смуглыми индусами в чалмах в роли верных и «преданных» стражей полицейского порядка, и важными и гордыми англичанами в роли высших «блюстителей» порядка.

Весной 1924 г. Кан Шэн появляется в трехмиллионном Шанхае. Ранее незнакомый город его привораживает, он постепенно знакомится с ним. Город состоял из просторной и благоустроенной территории Международного сеттльмента и Французской концессии и тесного, скученного до предела китайского города. Иностранное население Шанхая начала 20-х годов XX века не превышало 15–20 тыс. человек. Самой большой и влиятельной была английская колония, затем шли французы, американцы, немцы, итальянцы, скандинавы. Замкнутой и тесно сплоченной колонией жили японцы в районе Хонкью.

Вдоль улиц и авеню иностранной части Шанхая, утопавших в зелени высоких деревьев, простирались тщательно подстриженные газоны, яркие цветники, сады. За ними поднимались полудворцы и виллы шанхайской знати. На улицах Международного сеттльмента рослые индусы в красных чалмах, с заплетенными бородами руководили транспортным движением и следили за порядком. Полицейскую службу на улицах Французского города несли вьетнамцы из Индокитая (затем полицейские силы пополнили русские). Полиция сеттльмента состояла не только из индусов, но в нее входили китайцы, англичане и русские.

Приехав в Шанхай и изменив по китайской традиции имя на Чжан Юнь[3], Кан Шэн поступил учиться в Шанхайский университет, созданный на базе ранее существовавшего Юго-Восточного высшего педагогического училища — первое учебное заведение в Китае по подготовке революционных кадров, основанное в 1923 г. и руководимое коммунистами. Деканом факультета общественных наук здесь был Цюй Цюбо. Жизнь несколько раз столкнет этих двух людей — Кан Шэна и Цюй Цюбо. Первый будет клеветать на второго вплоть до своей смерти.

Справка. Цюй Цюбо (Страхов, Доу Лун, 1899–1935). К 1923 г. Цюй Цюбо был уже довольно известным деятелем в кругах прогрессивной интеллигенции, членом КПК и одним из ее руководителей.

До Шанхая Цюй Цюбо учился в Пекине. Летом 1917 г. он успешно сдал вступительные экзамены и поступил в Пекинский институт русского языка — единственное в Пекине учебное заведение, в котором не взималась плата за обучение. Здесь Цюй Цюбо изучает русский и французский языки, совершенствуется в английском. После трех лет занятий в институте Цюй Цюбо уже достаточно хорошо владеет русским языком и начинает заниматься переводами русской художественной литературы. Как и для многих китайских интеллигентов того времени, «Движение 4 мая» 1919 г. явилось важной вехой в жизни Цюй Цюбо. Он сразу же, по его словам, «завертелся в водовороте событий», включился в активную борьбу и вскоре стал одним из признанных вожаков студенчества. Товарищи Цюй Цюбо по институту избирают его своим представителем в Объединенный союз учащихся Пекина. Как непосредственный организатор студенческой манифестации перед резиденцией президента, проходившей под лозунгами борьбы против агрессии японского империализма, Цюй Цюбо с группой других студентов 5 июня 1919 г. был арестован. Но через три дня под давлением общественного мнения его освободили, и он снова стал вести активную работу среди студенчества. Участие в революционном студенческом движении, поиски путей переустройства старого общества привели Цюй Цюбо к марксизму, бурное распространение которого в Китае началось после Октября 1917 г. в России.

По всей стране стали создаваться марксистские кружки и группы. В Пекине в марте 1920 г. кружок по изучению марксизма и одну из первых коммунистических групп организовал Ли Дачжао (1888–1927) — выдающийся пропагандист марксизма-ленинизма, один из основателей КПК.

16 октября 1920 г. Цюй Цюбо выезжает из Пекина в Москву в качестве специального корреспондента «Чэньбао» — левой буржуазной газеты, которая по словам самого Цюй Цюбо не допускала, как правило, на свои страницы злостных сплетен о Советской России. После долгого и трудного пути, 25 января 1921 г. он прибыл в Москву и поселился в гостинице «Княжий двор» — третьем общежитии Наркоминдела. Он был первым представителем китайской прессы в Советской России. Результатом почти двухлетнего пребывания Цюй Цюбо в Москве явились многочисленные статьи и корреспонденции, а также книги «Путевые заметки о новой России» и «Впечатления о Красной столице». Цюй Цюбо в Москве встречался и беседовал с В.И. Лениным, познакомился с поэтом-футуристом В.В. Маяковским, который подарил ему свою поэму «Человек». Цюй Цюбо преподает общественные науки на китайском отделении Коммунистического университета трудящихся Востока в Москве.

Обострение туберкулеза легких вынуждает Цюй Цюбо лечь в больницу. С марта 1921 по март 1922 г. он находится на излечении в московском туберкулезном санатории «Высокие Горы». В феврале 1922 г. партийная организация Коммунистической партии Китая в Москве по рекомендации одного из первых китайских коммунистов — Чжан Тайлэя — земляка и соученика Цюй Цюбо по средней школе — принимает Цюй Цюбо в свои ряды. В январе и феврале 1922 г. Цюй Цюбо в составе китайской делегации участвует в работе Съезда народов Дальнего Востока. В ноябре — декабре того же года он — делегат IV Конгресса Коминтерна в Москве. Примерно в это же время он переводит на китайский язык материалы XI съезда РКП(б), 9-го Всероссийского съезда Советов и доклад В.И. Ленина на IV Конгрессе Коминтерна. За время пребывания в Советской России Цюй Цюбо опубликовал в пекинской газете «Чэньбао», шанхайской «Шиши синьбао» и других китайских периодических изданиях более пятидесяти статей, корреспонденций, репортажей, подборок материалов. В январе 1923 г. Цюй Цюбо возвратился на родину и сразу же с головой ушел в практическую партийную революционную работу. В июле 1923 г. он участвует как делегат в работе III съезда КПК в Гуанчжоу. На съезде Цюй Цюбо избирается членом Центрального Комитета партии и остается в составе ЦК вплоть до своей смерти. После съезда Цюй Цюбо редактирует ряд партийных изданий. Летом 1923 г. Цюй Цюбо назначается деканом факультета общественных наук недавно созданного Шанхайского университета. Здесь он читает цикл лекций на социально-экономические темы, которые впоследствии издает отдельной книгой.

В Шанхайском университете работал и Дэн Чжунся, известный деятель профсоюзного движения в Китае.

Справка. Дэн Чжунся (1897–1933). Родился в провинции Хунань в помещичье-чиновничьей семье. Его родные отправили Дэн Чжунся учиться в Пекинский университет. В формировании взглядов юноши, становлении его как революционера огромную роль сыграл Ли Дачжао. Дэн Чжунся становится не только его ближайшим учеником, но и соратником. «Боевым крещением» стало для Дэн Чжунся участие в «движении 4 мая» 1919 г.

Весной 1920 г. Ли Дачжао и Дэн Чжунся впервые организовали в Пекине празднование 1 Мая. Дэн Чжунся стал одним из основателей возглавляемого Ли Дачжао коммунистического кружка в Пекине, участвовал в подготовке I съезда КПК. С именем Дэн Чжунся неразрывно связаны первые шаги китайских коммунистов в создании революционных рабочих профсоюзов и бурный размах профсоюзного движения в период китайской революции 1925–1927 гг.

Под руководством Дэн Чжунся профсоюзы Пекин-Ханькоуской железной дороги зимой 1922 г. создали Северное бюро помощи гонконгской забастовке моряков. Дэн Чжунся вместе с Чжан Готао и Ли Цихаем основали летом 1921 г. Всекитайский секретариат профсоюзов.

Работа Ли Дачжао и Дэн Чжунся по организации профсоюзов на Пекин-Ханькоуской железной дороге, являвшейся главной железнодорожной магистралью страны, имела большое значение для укрепления связей КПК с рабочими массами. К концу 1922 г. профсоюзы были созданы во всех 16 узловых пунктах дороги, под их влиянием оказались почти 20 тыс. железнодорожников.

В 1923 г. ЦК КПК направил Дэн Чжунся в Шанхай. Вместе с Цюй Цюбо Дэн Чжунся в 1923 г. участвует в создании Шанхайского университета — учебного заведения, ставшего центром подготовки коммунистических кадров. По рекомендации Ли Дачжао Дэн Чжунся назначается начальником его Общего отдела. Он всецело переключается на работу среди пролетариата Шанхая. В феврале 1925 г. в Шанхае развернулась упорная стачечная борьба 40 тыс. рабочих японских текстильных фабрик за улучшение условий труда, прекращение увольнений и признание профсоюзов. Специальный комитет во главе с Дэн Чжунся и Ли Лисаня, созданный по решению ЦК КПК для руководства забастовкой, помог в формировании стачечного комитета и пикетов в городе. Забастовка стала прологом мощного «движения 30 мая» 1925 г., ознаменовавшего начало революции 1925–1927 гг.

ЦК КПК поручил Дэн Чжунся важнейшее для развития революции задание — организовать забастовку солидарности с шанхайскими рабочими в Кантоне и Гонконге. Председателем созданного КПК Гонконг-Кантонского стачечного комитета стал руководитель гонконгских рабочих Су Чжаочжэн, его заместителем — Дэн Чжунся. Гонконг-Кантонская забастовка явилась знаменательным событием не только китайского, но и международного рабочего движения. Она охватила 250 тыс. рабочих и продолжалась 16 месяцев (с 19 июня 1925 по 10 октября 1926 г.).

После контрреволюционного переворота 1927 г. Дэн Чжунся выступает как один из организаторов начавшегося 1 августа 1927 г. Наньчанского восстания[4] — первого боя сил, руководимых КПК, против вставшего на путь контрреволюции Гоминьдана[5]. Осенью 1927 г. ЦК КПК направил Дэн Чжунся на организацию забастовки рабочих районов Пудун — центра шанхайской текстильной промышленности.

В 1928 г. Дэн Чжунся был направлен в Москву как представитель Всекитайской федерации профсоюзов в Профинтерне. V конгресс Профинтерна избрал его членом Исполкома Красного Интернационала Профсоюзов. Находясь в Москве, Дэн Чжунся написал «Краткую историю профсоюзного движения в Китае». В 1929 г. он возвращается на родину. ЦК КПК назначает его на пост политкомиссара 2-го корпуса Красной армии Китая (ККА), которым командовал Хэ Лун. Затем он работает в Шанхае. В 1933 г. гоминьдановцам удалось арестовать Дэн Чжунся. После невероятно жестоких, изощренных средневековых пыток в камеру к нему, полуживому, был подослан провокатор, соблазнявший его всеми земными благами за отступничество от КПК и переход на сторону Гоминьдана. Но Дэн Чжунся отверг все посулы гоминьдановцев, после чего был публично казнен в Нанкине.

В Университете часто выступал Ли Дачжао.

Справка. Ли Дачжао (1888–1927) — один из основателей КПК. К революционному движению примкнул во время Синьхайской революции (1911 г.). В 1914–1915 гг. был главным редактором газеты «Чэньбао» в Пекине, на страницах которой выступал против реакционно-монархических мероприятий Юань Шикая. Работал профессором Пекинского университета и заведующим библиотекой Университета. В 1916–1918 гг. активно сотрудничал в демократическом журнале «Синь циннянь». Являлся одним из первых пропагандистов марксизма-ленинизма в Китае. В своих печатных и устных выступлениях горячо приветствовал победу Октябрьской революции в России. В 1919 г. был в числе организаторов и идейных руководителей «Движения 4 мая». В 1920 г. организовал первые коммунистические кружки в пекинских учебных заведениях. В 1924–1927 гг. принимал активное участие в революционной борьбе. В 1927 г. по приказу милитариста Чжан Цзолиня арестован китайской полицией в Советском посольстве в Пекине и казнен.

Кан Шэн начинает учебу на факультете общественных наук, где иногда читает лекции Цюй Цюбо. В 1925 г. Кан Шэн, будучи студентом, вступает в КПК. В феврале 1925 г. 27-летний Кан Шэн участвует в февральской забастовке в Шанхае, которую возглавляли Дэн Чжунся и Ли Лисань.

Справка. Ли Лисань (Ли Лунчжи) — родом из Лилина провинции Хунань. В 1919 г. вместе с однокашниками отправился из Хунани на работу и учебу во Францию, где вместе с Чжао Шиянем организовал Общество работы и учебы, затем вместе с хунаньцем Цай Хэсэнем участвовал в создании Собрания представителей учащихся, работающих во Франции; за участие в движении «за отвоевание Лионского китайско-французского университета» был выслан французскими властями на родину. В 1921 г. вступил в КПК, руководил крупной забастовкой горняков в Аньюани; принимал участие в антиимпериалистическом, патриотическом «Движении 30 мая»; в 1926 г. на III Всекитайском съезде профсоюзов был избран членом исполнительного комитета Всекитайской федерации профсоюзов (ВФП), долгое время занимался рабочим движением; в 1927 г. на V съезде КПК был избран членом ЦК КПК и Политбюро ЦК. В июле того же года после реорганизации ЦК был назначен одним из пяти членов Постоянного комитета Временного Политбюро ЦК, принимал участие в Наньчанском восстании; в 1928 г. после VI съезда КПК был кандидатом в члены Политбюро ЦК, одним из главных руководителей партии.

Это были первые революционные шаги Кан Шена после вступления в коммунистическую партию. Затем он работал в забастовочном комитете «Движения 30 мая» в Шанхае, которым руководили Ли Лисань, Лю Шаоци и Лю Хуа.

Справка. Лю Шаоци (1898–1969) (Лю Вэйхуан, Ху Фу, Лю Жэнь). Родился в зажиточной крестьянской семье в деревне Хуаминлоу уезда Нинсян провинции Хунань. Был самым младшим в многодетной семье из девяти человек. В 14 лет поступил в первую начальную школу родного уезда, в 1914 г. сдал выпускные экзамены. В 1916 г. поступил в среднюю школу родного уезда сразу же на второй курс. Принимал активное участие в «Движении 4 мая» 1919 г. В это время по всему Китаю ширилось движение за отъезд молодежи на учебу и работу в страны Европы. Цель этого движения — вырвать страну из отсталости изучив и применив опыт передовых европейских стран. Лю Шаоци поступает на подготовительные курсы иностранных языков при Баодинском высшем индустриальном училище (недалеко от Пекина), готовивших молодых людей для поездки во Францию, где он изучал французский язык и механику. Зимой 1919 г. он овладел ковкой и слесарным делом. Однако в связи с чинимыми препятствиями со стороны французских властей выехать во Францию юноше не удалось, и Лю Шаоци вернулся в г. Чанша родной провинции Хунань. Весной 1920 г. до него дошел слух, что какой-то представитель Коминтерна организовал в Шанхае общество по изучению иностранных языков, где готовили революционную молодежь для поездки в Советскую Россию на учебу. Действительно этим лицом был китайский эмигрант Ян Минчжай[6].

В Шанхае было создано китайско-русское агентство, директором которого и стал Ян Минчжай, одновременно он был руководителем школы иностранных языков.

В 1920 г. Лю Шаоци вступает в Союз социалистической молодежи (ССМ) в Шанхае.

В течение восьми месяцев Лю Шаоци учил русский язык и знакомился с марксистской литературой. В начале 1921 г. по рекомендации шанхайского коммунистического кружка, который был создан Чэн Дусю в мае 1920 г., и с помощью Ян Минчжая Лю Шаоци стал готовиться к поездке в Россию. В 1921 г. Он поступил в Москве в КУТВ.

Весной 1922 г. Лю Шаоци в связи с развитием революционной обстановки в Китае вернулся в Шанхай, где вместе с Ли Цзыханем несколько месяцев работал во Всекитайском рабочем секретариате профсоюзов. Однако по просьбе Мао Цзэдуна, который в то время исполнял обязанности Председателя Хунаньского отделения Всекитайского рабочего секретариата профсоюзов и был секретарем комитета КПК Хунаньского района, ЦК КПК направил Лю Шаоци в Чанша, где последний впервые встретился с Мао Цзэдуном. А уже в сентябре 1922 г. Лю Шаоци был направлен на работу в Аньюаньские угольные копи, расположенные недалеко от г. Пинсян на Цзянси-Хунаньской границе.

1 мая 1922 г. Лю Шаоци вместе с Ли Лисанем торжественно открыли рабочий клуб на угольных копях Аньюаня, ставший фактически организацией местных профсоюзов.

На 2-м Всекитайском съезде профсоюзов в мае 1925 г. Лю Шаоци был избран заместителем Председателя Всекитайской федерации профсоюзов (ВФП), основанной на данном съезде по рекомендации I съезда в 1922 г. В годы гоминьдановского террора в 1927 г. по указанию партии перешел на подпольную работу, руководил рабочим и профсоюзным движением в Шанхае, Тяньцзине, Дунбэе и Северном Китае. На V съезде КПК (весна 1927 г.) Лю Шаоци был избран членом Центральной ревизионной комиссии. В июле 1929 г. был направлен в Маньчжурию секретарем Маньчжурского провинциального комитета КПК.

В 1927–1928 гг. — член ЦК КПК, в 1931–1945 гг. — кандидат в члены Политбюро ЦК КПК, в 1943–1956 гг. — секретарь ЦК КПК.

В 1930 г. Лю Шаоци назначается руководителем китайской профсоюзной делегации на V конгресс Профинтерна, состоявшийся в августе 1930 г. в Москве. Он избирается в состав президиума и становится членом Исполнительного бюро Профинтерна. Осенью 1931 г. Лю Шаоци вернулся из Москвы на родину и был назначен заведующим Отделом профдвижения ЦК КПК и секретарем партийной фракции ВФП.

Зимой 1932 г. Лю Шаоци прибыл в Центральный советский район в провинции Цзянси, где возглавил бюро ВФП, работал секретарем Фуцзяньского провинциального комитета КПК, был членом ЦПК Китайской Советской Республики (КСР). Во время Великого Северо-Западного похода в 25 тыс. ли Красной армии Китая в 1934–1939 гг. Лю Шаоци направили представителем ЦК КПК в 8-й и 5-й корпуса, а затем в 3-ю армейскую группировку Красной армии, которой командовал Пэн Дэхуай начальником политотдела. Весной 1936 г. Лю Шаоци был направлен ЦК КПК на подпольную работу в Тяньцзинь секретарем Северо-китайского бюро ЦК КПК.

Кан Шэн был одним из руководителей трех вооруженных восстаний в Шанхае в 1926–1927 гг., работал в шанхайской федерации профсоюзов, которую возглавлял Ли Лисань, секретарем бюро специальной партячейки Шанхайского университета, секретарем Хучжунского, Чжабэйского, Хусиского и Худунского райкомов партии в Шанхае. С февраля 1928 г. был членом Цзянсуского провинциального комитета КПК, заведующим орготделом и начальником секретариата этого комитета[7] под именем Чжао Жун[8]. В 1930 г. на III пленуме ЦК КПК 6-го созыва был избран членом Центральной ревизионной комиссии.

С конца 1929 г. Политбюро ЦК КПК фактически возглавил Ли Лисань, заведовавший Отделом агитации и пропаганды. Под его влиянием ЦК КПК, игнорируя оценки и рекомендации Коминтерна, с начала 1930 г. стал оценивать положение в стране как непосредственную революционную ситуацию. Партийное руководство требовало «организовать политическую борьбу рабочих, восстания на местах и бунты в армиях», увязывать «солдатские бунты с планом восстания в общегосударственном масштабе»[9]. Оно считало полезным для китайской революции провоцирование войны между СССР и империалистическими державами, выступало за создание в советских районах колхозов. Таким образом, в 1930 г. в КПК оформилась авангардистская по форме, националистическая и авантюристическая по содержанию платформа. Попытки ее осуществления нанесли тяжелый ущерб силам партии, ее позициям, особенно в городах, и явились одной из причин дальнейшего ослабления связей КПК с рабочим движением.

Создание Особого отдела ЦК КПК и его деятельность

Когда Кан Шэн появился в Шанхае, там уже работал Особый отдел ЦК КПК. История создания отдела такова.

На VI съезде КПК, проходившем под Москвой в июне-июле 1928 г., было принято решение «об образовании комитета по контрразведке, в состав которого вошли Сян Чжунфа, Чжоу Эньлай[10] и Гу Шуньчжан»[11], по типу советского ОГПУ. Все они были членами Политбюро ЦК КПК. Гу Шуньчжан был хорошо знаком с Чжоу Эньлаем и являлся его протеже, одно время работал личным охранником М. Бородина[12].

Справка. Чжоу Эньлай (Шао Шань, Чжоу Сян, Сян Юй, Эньлай, Гуань Шэн, Гуань, Чжоу Сянюй, Фэй Фэй, Чжоу Шаошань, У Хао, Те Жэнь, Да Мэй, Чжао Лай, Вэй Сы, Су, Москвин, 1898–1976) вступил в революционное движение в период «Движения 4 мая» 1919 г. в Тяньцзине. Был арестован и около года находился в тюрьме. По освобождении из тюрьмы уезжает на учебу во Францию, где становится одним из организаторов и руководителей европейских отделений КПК и Социалистического Союза молодежи Китая. Проучившись два года в Париже, он несколько месяцев провел в Англии, снова вернулся во Францию, а затем год обучался в Германии. В 1924 г. Чжоу Эньлай вернулся в Китай уже как известный революционный организатор и сразу же включился в активную работу в КПК. В 1924–1926 гг. был секретарем Гуандун-гуансийского комитета КПК, преподавателем и начальником политотдела Военной академии Вампу (Хуанпу), политкомиссаром 1-й дивизии Народно-революционной армии, командующим которой был Чан Кайши. В конце 1926 г. был направлен в Шанхай, где работал секретарем Орготдела ЦК КПК, а затем секретарем Цзянсу-Чжэцзянского провинциального военного комитета КПК и секретарем Центрального военного совета КПК. В феврале и марте 1927 г. был одним из организаторов и руководителей восстаний в Шанхае. На V съезде КПК избирается членом ЦК, а затем — членом Политбюро. Был одним из организаторов и руководителей Наньчанского восстания. На VI съезде КПК Чжоу Эньлай выступил с докладом по военным и организационным вопросам. На 1-м пленуме ЦК после VI съезда его кандидатура вместе с кандидатурой Сян Чжунфа выдвигалась на пост Генерального секретаря ЦК КПК. Генеральным секретарем был избран Сян Чжунфа, а Чжоу Эньлай стал заведующим Орготделом и техническим секретарем ЦК КПК. На VI Конгрессе Коминтерна был избран кандидатом в члены Исполкома Коминтерна. Вернувшись в Китай, стал одним из основных руководителей КПК. Во время господства лилисаневской линии Чжоу Эньлай находился в Москве. В 1930 г. ИККИ делегировал его в Китай с поручением добиться осуждения линии Ли Лисаня. Однако вернувшись в Китай в августе 1930 г., Чжоу Эньлай занял примиренческую позицию в отношении линии Ли Лисаня в Политбюро и на 3-м пленуме ЦК КПК (сентябрь 1930 г.) выступил с докладом «О решениях Коминтерна и современных задачах в тактике КПК». На 4-м пленуме ЦК КПК в январе 1931 г. он примкнул к группировке интернационалистов.

После выбора руководящих органов партии Чжоу Эньлай, вошедший в Исполком Политбюро ЦК КПК, 20 июля 1928 г. был утвержден заведующим Секретариатом Исполкома Политбюро и заведующим Орготделом ЦК КПК[13]. Еще до VI съезда Чжоу Эньлай был в составе Оргбюро ЦК, а 10 января 1928 г. был назначен его главой[14].

Официально Особый комитет был сформирован по решению Политбюро ЦК КПК 14 ноября 1928 г.[15] В его функции входили охрана партии и ее руководящих органов и информационная работа. При комитете был создан Особый отдел, отвечающий за безопасность руководства ЦК партии. Ответственным за работу отдела являлся Гу Шуньчжан (Ли Мин). Одновременно Чжоу Эньлаю было поручено руководить создаваемым Особым отделом от ЦК партии.

Еще весной 1928 г. Чжоу Эньлай и Чэнь Гун установили контакты с Ян Дэнином (Бао Цзюньфу), который в свое время учился в Японии, был известным человеком в шанхайском обществе, общался с представителями всех партий и течений, сотрудниками иностранных сеттльментов, уголовниками. Его даже прозвали «заслуженным сановником четырех дворов», потому что он общался и с гоминьдановцами, и с японцами, и с китайцами-компрадорами, и с коммунистами. Когда Чан Кайши начал создавать свою организацию по разведке, Ян Дэнину было предложено сотрудничество в деле ее организации. Однако зная, что последний искренне сочувствует китайской революции, коммунисты решили привлечь его на свою сторону. Чэнь Гэну было поручено установить с ним связь в целях партийной разведки[16].

Особый отдел ЦК КПК состоял из четырех секторов.

Первый сектор (Общий отдел) осуществлял общее руководство и координировал деятельность остальных секторов, его руководителем был Хун Яншэн[17]. Отдел был подчинен Чжоу Эньлаю.

Второй сектор занимался сбором информации и разведывательной деятельностью внутри Гоминьдана, руководил его работой Чэнь Гэн. (Чэнь Гэн окончил Военную академию Вампу в первом выпуске в 1924 г., тогда же вступил в КПК, участвовал в восточных походах 1925 г. и Северном походе 1926–1927 гг. По некоторым данным, прошел специальную подготовку в СССР[18]. После вооруженного восстания в Наньчане 1 августа 1927 г. во время похода на юг он был тяжело ранен, ему перебило кость левой ноги. После выздоровления Чэн Гэн получил от партии задание возглавить Второй сектор Особого отдела[19].) Подбор людей во Второй сектор осуществляли трое: Ли Кэнун, Цянь Чжуанфэй и Ху Ди. Во Втором секторе, кроме этих троих, также работали: Чэнь Шоучан, Чэнь Яньшань, Лю Дин, Кэ Линь, Хэ Чэн. Этот сектор активно внедрял своих людей в гоминьдановские структуры[20]. С января 1932 по февраль 1933 г. Второй сектор был разделен на две части: военная разведка и политическая разведка.

Особые комитеты КПК были созданы и в провинциях.

В конце 1927 г. среди детективов Французского сеттльмента в Шанхае появился некий молодой человек по имени Ван Юнь, имевший хорошие рекомендации от высоких инстанций. Он был вхож в шанхайские учреждения секретной службы и полицейские участки французского сеттльмента, его почтительно именовали «господин Ван». Однажды театр, в котором проходило собрание с участием коммунистов, был окружен гоминьдановскими сыщиками и полицией Французского сеттльмента. Ван Юнь тоже принимал участие в облаве. Он добился, чтобы ему поручили охранять один из выходов, и подал знак своим товарищам. Пользуясь возникшей суматохой, они благополучно выскользнули на улицу и скрылись в толпе. После этого, опасаясь разоблачения, Ван Юнь перестал появляться среди детективов и ушел в глубокое подполье. Вскоре враги узнали, что под именем Ван Юнь скрывался Чэнь Гэн[21].

Третий сектор руководил действиями специального отряда по защите подпольных организаций и их кадров (другое название («красный отряд»[22]), а также занимался наказанием сыщиков, провокаторов и предателей. Во главе его в разное время стояли Гу Шуньчжан, совмещая эту должность с другой работой, Чэнь Гэн, Ся Цайи. Гу из провинции Цзянсу работал сначала слесарем, затем старшим рабочим на табачной фабрике. Будучи прекрасным фокусником, выступал в известном шанхайском Луна-парке «Да Шицзе», снайперски стрелял, владел техникой ушу. В 1927 г. Гу участвовал в трех шанхайских восстаниях, командовал вооруженными рабочими и пользовался их уважением, умело действовал в баррикадных боях. После контрреволюционного переворота 12 апреля 1927 г. Гу переехал в Ухань, где вел борьбу с провокаторами и предателями. В августе 1927 г. вернулся в Шанхай. Гу командовал бойцами «красного отряда», в своей среде его называли «китайским Камо», «легендарным смельчаком»[23]. Его курировали непосредственно Чжоу Эньлай и Чэнь Гэн.

В начале 1931 г. Гу Шуньчжана по заданию партии направили в Ухань с целью осуществить покушение на Чан Кайши. Однако спецслужбы Гоминьдана раскрыли его. 25 апреля (академик С.Л. Тихвинский утверждает, что это произошло 24 апреля[24]) 1931 г. по доносу бывшего рабочего-текстильщика Ван Жуцяо (есть и иная версия, что он был обнаружен по фотографии[25]) Гу был арестован в Ханькоу гоминьдановской полицией. На первом же допросе он начал давать показания. Учитывая, что в его руках были явки и конспиративные квартиры центральных органов КПК в Шанхае и других городах, связь с советскими районами, радиосвязь, он был ценной добычей для гоминьдановской охранки. Гу Шуньчжан раскрыл явки ЦК, имена арестованных, но не опознанных руководителей КПК, в том числе Юнь Даина. Именно из-за предательства Гу Шуньчжана 29 апреля 1931 г. был расстрелян Юнь Даин[26]. Когда Чжоу Эньлай узнал о предательстве Гу, то была предпринята акция по уничтожению его близких родственников. Были убиты более 10 человек, трупы восьми из них были тайно ночью закопаны в саду Французской концессии в Шанхае[27]. Их обнаружили только пять месяцев спустя в развалинах дома на территории Французской концессии, в яме, засыпанной трехметровым слоем земли и обломков бетона. Попавший в руки гоминьдановцев исполнитель приговора подтвердил, что казнь состоялась по прямому указанию Чжоу Эньлая. В живых остался лишь младший сын изменника, да и то потому, что палачу не хватило решимости расправиться с ним. После допроса тайный агент КПК указал еще пять мест, где были погребены трупы партийных работников, убитых по приказу Чжоу «для поддержания дисциплины». Так осуществлялся «красный террор». Только когда из земли извлекли около тридцати трупов людей, уничтоженных коммунистами, местная полиция приняла решение прекратить дальнейшие поиски[28].

Позднее разнузданный «красный террор» был осужден как ИККИ, так и некоторыми руководителями КПК. В справке, составленной в аппарате ИККИ 26 марта 1936 г. по результатам проверки работы Особого отдела КП Китая, указывалось, что работники Отдела «подменяли организованную систематическую борьбу с провокаторами и предателями методами личного террора и анархизма. Каждый раз при больших провалах парторганизаций вместо изучения причин провала, а также преследования провокаторов внутри партии, они считали, что только применением метода террора к открытым шпионам противника можно нанести удар противнику, разрушающему парторганизации. Такая неправильная линия объективно помогала развитию деятельности провокаторов в парторганизациях». Так, Чжан Вэньтянь (Ло Фу) писал, что «в целом ряде районов красный террор превратился в беспорядочные убийства, так как некоторые товарищи считают, что „убивать по ошибке одного или двух — не беда“, или же „чем больше убьем, тем лучше“… Однако ни один человек не решился исправить эти ошибки; даже ответственные организации, видя самоуправство, не вмешивались. Все боялись обвинения в случае вмешательства в правом оппортунизме или в соглашательстве по отношению к помещикам и капиталистам»[29].

Исходя из данных, основанных на публикациях архивов гоминьдановской охранки («отдел расследований»), лишь благодаря тому, что один из членов КПК, нелегально работавший в охранке Гоминьдана на ответственной должности, задержал телеграмму из Уханя с информацией Гу Шуньчжана и успел сообщить об этом в ЦК КПК, не было арестовано руководство КПК в Шанхае[30].

Чтобы предотвратить возникшую в связи с арестом Гу опасность для руководящих органов партии, угрозу провала ее связей, захвата документов и т. д., Чжоу Эньлай провел ряд срочных мер по смене явочных квартир, паролей, обеспечению отъезда из Шанхая лиц, известных Гу Шуньчжану. В результате удалось несколько уменьшить последствия его предательства. (По оценкам французского разведцентра в Шанхае, на протяжении трех месяцев в результате предательства Гу Шуньчжана погибли несколько тысяч членов КПК[31]).

10 июня 1931 г. на заседании Политбюро ЦК КПК Чжоу Эньлай самокритично оценил свою деятельность по руководству разведкой и доложил об экстренных мерах, принятых по перестройке этой службы после предательства Гу Шуньчжана[32].

После ареста и предательства Гу Особый отдел с апреля 1931 г. до января 1932 г. возглавлял Ши Пин[33]. На руководящую работу в Особый отдел был переведен Пань Ханьнянь, где он проработал до 1933 года[34]. Третий сектор возглавил Кан Шэн[35]. С января 1932 по февраль 1933 г. он курировал Особый отдел от ЦК партии[36].

Четвертый сектор занимался связью и передачей информации (в том числе радиосвязью). Руководителем сектора в разное время были Ли Цян, Чэнь Шоучан[37], У Тэчжэн (он же У Дэфэн)[38]. В период разрыва единого фронта У Тэчжэн многое сделал для спасения организаций КПК и их руководства от разгрома, а также по обеспечению безопасности рабочих активистов и прогрессивных общественных деятелей[39].

У Тэчжэн наладил различные формы связи между ЦК КПК и Коминтерном[40]. Члены КПК только с помощью работников Четвертого сектора могли найти явки и установить связь с парторганизациями.

В Особом отделе был также сектор по печати. Его возглавлял Гун Иньбин[41] (осенью 1930 г. Чжан Кучэнь)[42].

Особый отдел был создан на базе Особого сектора при Военной комиссии ЦК в Ухане. Руководителями сектора были Чжоу Эньлай, Ван Ифэй и Не Жунчжэнь. После переворота в Ухане работники сектора прибыли в Шанхай. Там Особый отдел стал расширяться за счет привлечения лучших представителей шанхайских вооруженных дружин, которые входили в состав рабочих-пикетчиков во время всеобщей стачки в Шанхае в мае 1925 г. Они стали костяком революционной рабочей гвардии Шанхая и период трех вооруженных восстаний шанхайского пролетариата в 1927 г. По данным сотрудника Коминтерна китайца Го Шаотана (А.Г. Крымова), эти бойцы обладали большим опытом вооруженной борьбы. Из них формировались «красные отряды»[43].

Когда после совещания 7 августа 1927 г. аппарат ЦК КПК переехал в Шанхай, руководители аппарата, учитывая, что Шанхай находился под властью противника, должны были постоянно менять свое местоположение, фамилии, заниматься конспирацией. К примеру, Чжоу Эньлай менял квартиры каждые полмесяца, в лучшем случае — месяц[44]. Дэн Сяопин, будучи заведующим секретариатом ЦК КПК, должен был держать в своих руках сведения о местонахождении всех ответственных руководителей, всех конспиративных органов ЦК КПК, причем чтобы сократить круг знающих явки, был единственным человеком, который владел этой информацией[45].

Учреждения ЦК КПК в то время размещались на территории одной из иностранных концессий, а главный штаб аппарата ЦК партии находился в центральном районе Шанхая на территории Международного сеттльмента[46].

Летом 1929 г. Чжоу Эньлаю удалось создать надежное конспиративное место для встреч руководства партии, использовав для этой цели больницу в Шанхае[47]. Здесь почти всегда с ноября 1928 г. по апрель 1931 г. (когда в связи с предательством Гу Шуньчжана эту явку вынуждены были срочно оставить) проводились заседания Политбюро ЦК КПК[48]. Больница «Шэнли» находилась на бойком месте в центре города на проспекте Сымалу (сейчас Фучжоулу) за театром «Тяньчань» в доме № 447. Она располагалась на первом этаже здания, а на верхнем этаже квартиру из трех комнат снимали супруги Сюн Цзиньдин и Чжу Дуаньшоу. Сюн выдавал себя за коммерсанта, приехавшего из провинции Хунань для торговли тканями и пряжей местного производства; на двери была табличка: «Процветающая торговая фирма». Приходящие в фирму по делам звали «коммерсанта» «хозяин Сюн».

Доклады, поступавшие с мест и из советских районов, были написаны симпатическими чернилами на писчей бумаге, сделанной из бамбука или из хлопчатобумажной ткани, ее проявляли с помощью раствора квасцов, затем текст переписывался, ставился гриф «совершенно секретно», эти бумаги запрещалось выносить за пределы помещения Политбюро[49].

Все должны были соблюдать строгую конспирацию — маскироваться под состоятельных людей: носить длинные китайские халаты, шляпы, очки.

С середины марта до середины апреля 1928 г. Чжоу Эньлай по решению руководства КПК находился в Гонконге, пытаясь вызволить из тюремного заключения Дэн Чжунся[50].

24 августа 1929 г. во время заседания Военной комиссии ЦК по доносу предателя — секретаря Военной комиссии ЦК Бай Синя[51] в подпольную квартиру в западном районе Шанхая на улице Синьчжалу ворвалась полиция. Были арестованы все пятеро присутствовавших на заседании Военной комиссии: член Политбюро ЦК КПК, секретарь Крестьянского отдела ЦК КПК и заведующий Военным отделом КПК провинции Цзянсу Пэн Бай, кандидат в члены Политбюро и заведующий Военным отделом ЦК КПК Ян Инь, член Военного отдела парткома провинции Цзянсу Ян Чаньи и сотрудник Военного отдела провинциального парткома Син Шичжэнь, а также Чжан Цэичунь[52]. По чистой случайности Чжоу Эньлай в тот день на заседании отсутствовал. Операцией руководил Фан Чжэньбо, член шанхайского горкома Гоминьдана, тесно связанный с одним из главарей контрразведки Гоминьдана Чэнь Лифу, он же был контрольным инспектором отдела безопасности Шанхая. Попытка КПК организовать освобождение арестованных вооруженным путем сорвалась, и они после сугубо формального судебного разбирательства через несколько дней были казнены гоминьдановцами[53].

В том же месяце из-за предательства Дай Бинши полицейское управление Шанхая арестовало еще семерых членов КПК[54].

31 августа Чжоу Эньлай написал текст воззвания КПК по поводу казни Пэн Бая и его товарищей[55].

У Чэнь Гэна был свой человек в гоминьдановской контрразведке — Янь Дэнин. Он уроженец Гуандуна, учился в Японии, был знаком с некоторыми коммунистами, придерживался прогрессивных взглядов. В период сотрудничества Гоминьдана и КПК Янь Дэнин работал в спецотряде Гоминьдана в подразделении, которым командовал Чэнь Гэн. После разрыва сотрудничества Янь Дэнин остался на прежней работе, пользовался доверием главарей контрразведки Гоминьдана Чэнь Лифу, Чжан Даофаня, Сюй Эньцзэна.

Коммунистами была создана подпольная радиостанция для связи с Коминтерном и с провинциальными комитетами КПК[56]. В 1928 г. КПК было решено создать две подпольные радиостанции (одну в Шанхае, другую в Гонконге для связи с местными партийными организациями). Решили, что необходимо подготовить своих радистов. Обе радиостанции начали действовать с января 1930 г.[57]

Для более эффективной борьбы с коммунистами спецслужбы США поставили своего агента Руса на пост начальника политотдела полицейского управления Международного сеттльмента. Однако Особый отдел установил связь с его секретарем Гэ Бахуа и получал через него нужные сведения, оплачивая ежемесячно по 500 юаней за его услуги. Кроме того, у отдела были два своих агента среди детективов Французского сеттльмента, которые оказывали коммунистам неоценимые услуги[58].

Во второй половине 1929 г., после ликвидации Бай Синя, «красный отряд», насчитывавший около 40 человек и непосредственно подчинявшийся Третьему сектору, стал грозной силой для предателей и провокаторов, а также для гоминьдановской контрразведки. «Красный отряд» работал в тесном взаимодействии с Первым и Вторым секторами отдела. К примеру, при созыве совещания или заседания сотрудники Первого сектора подыскивали подходящее помещение, сотрудники Второго обеспечивали его безопасность и следили за действиями охранки, а бойцы из Третьего сектора организовывали охрану: курсировали вокруг дома, переодетые лоточниками или разносчиками газет, следя за обстановкой вокруг. Проведение совещаний, пленумов, конференций в условиях жестокого террора — дело очень сложное и трудное, но куда сложнее было выявить провокаторов и предателей, прятавшихся в рядах КПК. Так, в апреле 1928 г. отдел не сумел предотвратить арест члена Политбюро ЦК КПК, одного из руководителей шанхайского рабочего движения Ло Инуна[59]. 15 апреля 1928 г. в 10 час. утра последний был схвачен полицейскими, когда выходил из квартиры Хэ Цзясина на ул. Гордона в Международном сеттльменте (там находилась явка организации). Свидетелем этого события был будущий Генеральный секретарь ЦК КПК Дэн Сяопин. Он в этот день как раз пошел на встречу с Ло Инуном и, закончив с делами, вышел через черный ход. А в это время к парадным дверям подъехала полиция, чтобы арестовать Ло Инуна. Все это заняло меньше минуты[60].

В то время Янь Дэнин еще не был назначен на ответственный пост в гоминьдановской охранке в Шанхае. Тем не менее Особому отделу удалось узнать через агентов внутри полиции сеттльмента о том, что провокаторами, предавшими Ло Инуна, были Хэ Цзясин и его жена Хэ Чжихуа. Они учились в КУТВ в 1926 г. Хэ Цзясин приехал в Москву из Франции, Хэ Чжихуа — из Германии. После возвращения из Москвы в Шанхай Хэ стал личным секретарем Ло Инуна, знал много явок и адресов ответственных работников ЦК. Он пошел на предательство и вступил в тайную связь с агентами западных секретных служб, вел переговоры с помощником начальника полицейского участка в Международном сеттльменте. За списки руководящих работников ЦК и их адреса он получил 20 тыс. долларов и заграничные паспорта для себя и жены. Первым он выдал Ло Инуна. Особым отделом делались попытки вызволить последнего, однако это им не удалось, так как Ло Инун был без суда и следствия расстрелян досрочно 21 апреля 1928 г. в западном пригороде Шанхая[61].

Перед отделом встала неотложная задача — уничтожить предателя и его жену. После очередной проверки и нового доказательства предательства супругов бойцы «красного отряда» под командованием Чэнь Гэна ранним утром ворвались в номер гостиницы, где жили супруги, и застрелили Хэ Цзясина, а его жену, которая спряталась под кровать, тяжело ранили, у нее был выбит один глаз. Для прикрытия операции около здания гостиницы группа подростков «забавлялась» взрывами мелких хлопушек и петард, чтобы заглушить звуки выстрелов[62].

В декабре 1927 г. было решено внедрить нескольких преданных и смелых коммунистов в органы спецслужбы Гоминьдана и иностранных сеттльментов. У Хао и Чэнь Гэн поручили Цянь Чжуанфэю, Ли Кэнуну и Ху Ди проникнуть в высшие органы гоминьдановской контрразведки. Эту операцию удалось реализовать благодаря личной связи Цянь Чжуанфэя с Сюй Эньцзэном. Последний приходился двоюродным братом (по матери) Чэнь Лифу, был его самым доверенным лицом и занимался делами разведки и контрразведки. В то время Чэнь Лифу уже стал одним из лидеров Гоминьдана и безраздельно контролировал все дела спецслужб.

Летом 1928 г., когда Сюй Эньцзэн создал курсы по подготовке радистов, среди поступавших оказался и Цянь Чжуанфэй[63].

Чэнь Лифу занимал должность начальника сектора расследования орготдела ЦИК Гоминьдана, который был создан в феврале 1928 г. Этот сектор стал центральным органом по сбору информации и ведению подрывной работы, подбору и засылке провокаторов в ряды КПК и руководству их действиями. Отдел также вел следственные дела на арестованных коммунистов.

После того как положение Цянь Чжуанфэя укрепилось, в органы контрразведки Гоминьдана решили заслать еще одного надежного и смелого члена КПК — Ли Кэнуна[64].

В конце декабря 1929 г. Сюй Эньцзэн был повышен в должности, став начальником сектора общих дел Орготдела ЦИК Гоминьдана и одновременно начальником сектора расследований. Он как-то сообщил Цянь Чжуанфэю о плане расширения системы спецслужб для усиления борьбы против коммунистов, который предусматривал подготовку и засылку провокаторов в ряды партии, переподготовку и использование предателей. По этим вопросам он хотел использовать Цянь Чжуанфэя. Тот дал согласие.

По приказу Чэнь Лифу Сюй приступил к созданию целой системы специальных карательных органов в долине Янцзы и по всей территории, входящей в сферу влияния Нанкинского правительства. В Нанкине были созданы оперативный штаб и секретная радиостанция для руководства разведывательной и подрывной работой не только против КПК, но и против всех имеющихся оппозиционных партий и группировок. Сюй Эньцзэн назначил Цянь Чжуанфэя на должность своего секретаря в этом высшем органе секретной службы. Первым делом Цянь приступил к созданию сети легальных информационных агентств для выполнения секретных осведомительных заданий. Так возникло агентство информации «Миньчжи» в Нанкине, начальником которого стал Ху Ди. Агентам КПК удалось достать секретные шифры гоминьдановской разведки и передать их сотрудникам Коминтерна[65].

Порядок передачи нужной информации был таков: Цянь Чжуанфэй из Нанкина передавал сообщения Ли Кэнуну в Шанхай, а последний держал постоянную связь с Чэнь Гэном, который докладывал обо всем Чжоу Эньлаю и ЦК.

Такие действия коммунистов вынудили гоминьдановские власти пойти на более тщательную организацию и усиление своих разведывательных органов. В конце декабря 1931 г. Чан Кайши принял решение создать новую разведывательную организацию во главе с Дай Ли, так называемую «Группу десяти»: Группа расследований и коммуникации при военном комитете Гоминьдана (Group of Investigation and Communication of the KMT Military Committee)[66]. В 1934 г. Чан Кайши официально назначил директором «отдела расследований» (Дяоча Кэ) Дай Ли, который и возглавил военную разведку и контрразведку Гоминьдана[67].

Как писала дочь Дэн Сяопина Маомао, «Сян Чжунфа, бывший прежде простым рабочим, не обладал ни серьезными политическими знаниями, ни организаторскими способностями. Генеральным секретарем КПК он стал исключительно по протекции Коминтерна… Сян Чжунфа никогда не соблюдал дисциплины, более того, даже взял себе в наложницы женщину из публичного дома»[68]. «Когда товарищ Чжоу Эньлай узнал об этом, — рассказывала жена старейшего члена КПК Жэнь Биши, — он попросил мою мать пожить с этой женщиной, чтобы наблюдать за ними. Эньлай тогда решил переправить Сян Чжунфа в советский район, и поэтому поселил его наложницу в гостинице, а самого Сян Чжунфа — у себя дома, предупредив, чтобы тот не выходил на улицу. Но Сян Чжунфа, воспользовавшись отсутствием Эньлая, однажды (21 июня 1931 г. — В.У.) тайком отправился навестить свою подружку и остался у нее. На другой день он вызвал такси, был опознан шофером, который тут же сообщил все полиции, и Сян Чжунфа арестовали»[69]. Это произошло 22 июня 1931 г. Французская полиция выдала его гоминьдановской контрразведке. А уже 24 июня Сян Чжунфа изменил партии. Это стало известно от бывшей подпольщицы Хуан Динхуй (Хуан Мулань) «Я сидела в кафе со знакомым адвокатом, с нами был еще один друг, работавший переводчиком в следственном управлении, — вспоминала она. — Он сказал, что арестован главарь компартии, за которого Гоминьдан посулил награду в сто тысяч юаней. Он из Хубэя, шестидесяти с лишним лет, у него золотые зубы, на руках девять пальцев, с красным носом пьяницы, и вообще неженка: пользуется лифтом, страдает от несварения желудка. Я услышала и обомлела: так это же Сян Чжунфа? Я сразу же через Пань Ханьняня доложила обо всем этом Кан Шэну. В тот же день вечером, в одиннадцать часов, несколько человек — Чжоу Эньлай, Дэн Инчао[70], Цай Чан[71] — переехали во французский отель. В час ночи работники Особого отдела, вооруженные дубинками, были размещены вокруг дома, в котором жил Эньлай. Они видели, как туда прибыла полиция вместе с Сян Чжунфа, у которого был ключ от входной двери. Он сам отпер дверь, но дом был уже пуст! Но это была уже настоящая опасность!»[72]

Сразу же после ареста Сян Чжунфа шанхайская полиция сообщила в штаб-квартиру в Нанкине, что арестован главарь коммунистов. Чан Кайши, в то время находившийся в Лушане, прочитав телеграмму о поимке главаря КПК, приказал его немедленно расстрелять. Однако Сян Чжунфа заговорил, и из Шанхая была отправлена вторая телеграмма с сообщением, что арестованный раскалывается. Неожиданно пришел приказ Чан Кайши о расстреле, который и был немедленно 24 июня 1931 г. исполнен[73].

В английском Сянгане погиб Цай Хэсэнь, в июне 1931 г. были арестованы заведовавший Отделом пропаганды ЦК КПК Ло Циюань, руководящий работник этого же отдела Юань Баоань и еще 20 коммунистов, ведавших распространением партийных документов, захвачена подпольная типография, печати и конфисковано много литературы[74]. В августе был схвачен руководитель боевых дружин Особого отдела ЦК партии Ван Шидэ[75].

В Хубэе националисты схватили жену командира Красной армии Сюй Хайдуна и продали ее какому-то местному богачу в качестве наложницы. Более шестидесяти других его близких и дальних родственников, включая детей и младенцев, были выслежены и зверски убиты[76]. Несколько раньше, в ноябре 1930 г., после неудачной попытки Мао Цзэдуна захватить Чанша, гоминьдановский губернатор приказал обезглавить супругу Мао Цзэдуна Ян Кайхуй. Ее родственникам удалось тайно спрятать трех сыновей Мао и переправить их в Шанхай, где несколькими месяцами позже младший, четырехлетний Аньлун, умер (по слухам) от дизентерии. Националисты не поленились даже перекопать могилы родителей Мао Цзэдуна.

В результате лилисаневщины, по данным журнала «Буэрсайвэйкэ» («Большевик»), к началу 1931 г. общее число коммунистов в Шанхае сократилось до тысячи, в Ухане их было не более 70, в Тяньцзине — менее 20[77].

Китайское отделение МОПР сообщало, что только за три месяца (август-октябрь) 1930 г. были убиты 140 революционеров, в том числе много рабочих[78].

В связи с арестом Сян Чжунфа, а также тем, что часть членов и кандидатов в члены Политбюро ЦК КПК (руководитель Всекитайской федерации профсоюзов Сянь Ин, Чжан Готао, Гуань Сянъин) и работников аппарата ЦК (Ся Си, Шэнь Цзэминь и др.) выехали на работу в советские районы, в конце июня 1931 г. состав руководства ЦК КПК был изменен. Политбюро ЦК КПК возглавил Ван Мин, орготдел ЦК — Чжан Вэньтянь, центральные органы печати партии — Ван Цзясян, женский Отдел — Мэн Циньшу (жена Ван Мина), профотдел — Чжоу Цидунь, Военный отдел по-прежнему возглавлял Чжоу Эньлай[79].

Справка. Ван Мин (1904–1974) (настоящая фамилия Чэнь Шаоюй, известен также как Чэнь Чжаоюй, Чжаоюй, Чэнь Шаньтянь, Му Ши, Иван Андреевич Голубев, Попович), родился в уезде Люань провинции Аньхуй. После окончания средней школы учился в Уханьском университете. В период «Движения 30 мая» 1925 г. принял активное участие в революционной борьбе, вступив в Коммунистический союз молодежи Китая (КСМК), переименованный из ССМ на III съезде в январе 1925 г., был одним из вожаков антиимпериалистических выступлений уханьского студенчества. В 1925 г. уехал в Москву на учебу, где в 1926 г. вступил в КПК. В критические дни революции 1925–1927 гг. вернулся в Китай, был участником V съезда КПК, а затем вел партийную работу в Ханькоу. После поражения революции в 1927 г. Ван Мин вновь уезжает в Москву, где продолжает учебу в аспирантуре Института национальных проблем, ведет партийную работу в организации китайских коммунистов в Москве, принимает участие в подготовке и работе VI съезда КПК (1928 г.), во второй половине 1929 г. возвращается на работу в Китай. Здесь в условиях подполья работает в Отделе агитации и пропаганды ЦК КПК, заведующим отделом пропаганды во Всекитайской федерации труда, затем становится секретарем партийного комитета одного из районов Шанхая, возглавляет партийную организацию провинции Цзянсу. В 1930 г. Ван Мин решительно выступил против платформы Ли Лисаня; лилисаневцы на три месяца «временно» исключили его из партии, в условиях подполья лишили явок и содержания. На 4-м пленуме ЦК КПК (январь 1931 г.) Ван Мин был избран членом ЦК и Политбюро и вошел в состав Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК. Руководитель делегации КПК в ИККИ в 1931–1937 гг. (его заместителем являлся Кан Шэн), член Президиума ИККИ в 1932–1943 гг. Член Политического секретариата ИККИ в 1932–1935 гг. Во время работы в Советском Союзе тесно сотрудничал с органами ОГПУ-НКВД, фабриковал обвинения против китайских коммунистов. Несет ответственность за арест и уничтожение некоторых из них. В январе 1956 г. прибыл на лечение в Советский Союз. Умер в Москве.

Справка. Чжан Вэньтянь (Ло Фу, Измайлов 1901–1976) родился в провинции Цзянсу в семье помещика. С 1921 по 1923 г. учился в США в Калифорнийском университете на литературном факультете; по профессии литератор. В 1925 г. вступил в партию Гоминьдан и по его линии в том же году был отправлен на учебу в Москву в Университет имени Сунь Ятсена. В Москве пробыл до 1931 г.: вел переводческую, редакторскую и преподавательскую работу, был старшим научным сотрудником отдела Востока Международного аграрного института. В Москве в 1925 г. вступил в КПК, входил в состав так называемой группировки Мифа, или в число «28 истинных большевиков». В 1931 г. выехал в Китай. Не будучи членом ЦК КПК, был введен в состав Временного Политбюро ЦК КПК. На 5-м пленуме ЦК КПК 6-го созыва в январе 1934 г. был кооптирован в члены ЦК и был избран членом Политбюро и секретарем ЦК КПК. На II съезде советов был избран Председателем Совета Народных Комиссаров Китайской советской республики.

Справка. Ван Цзясян (он же Цзясян, Цзялу, Цзячжэ, Джон Ли, Чжан Фаго, Ван Цзяцян, Цзяцян, Коммунар, 1906–1974) родился в провинции Аньхуй, в семье торговца. С 1921 по 1925 гг. учился в миссионерской школе, в ноябре 1925 г. по командировке Гоминьдана прибыл на учебу в Москву, учился в Университете трудящихся Китая имени Сунь Ятсена (УТК), затем полтора года был слушателем Института Красной профессуры. В Москве вступил в члены КПК, так же как и Чжан Вэньтянь входил в состав группировки «28 истинных большевиков». В 1930 г. вернулся в Китай. В 1931 г. был направлен в Центральный советский район, где работал в качестве начальника Политуправления китайской Красной армии, заместителем Председателя Реввоенсовета, наркома иностранных дел Центрального советского правительства. На 5-м пленуме ЦК КПК 6-го созыва (январь 1934 г.) был кооптирован в члены ЦК и избран членом Политбюро ЦК КПК. Член Политбюро в 1935–1945 гг., начальник Главного политического управления 8-й НРА. Посол КНР в СССР в 1949–1951 гг. Заместитель министра иностранных дел КНР в 1951–1956 гг.

Поскольку деятельность ЦК партии в Шанхае становилась все более и более затруднительной и опасной, члены ЦК стали пробираться в советские районы. Чжоу Эньлай в декабре 1931 г. покинул Шанхай и перебрался в Центральный советский район Цзянси. В советские районы были переправлены также известные руководители рабочего движения Шанхая Се Цзюэцзай (редактор популярной рабочей газеты «Шанхай бао», ликвидированной при лилисаневщине), и Линь Цзухань[80]. В 1932 г. Шанхай покинул Лю Шаоци.

Поскольку в это время Ван Мин собирался выехать в Москву в качестве представителя ЦК КПК при Исполкоме Коминтерна, а Чжоу Эньлай — в Центральный советский район, по предложению Дальневосточного бюро ИККИ было создано Временное Политбюро ЦК КПК. На пост его руководителя Ван Мин предложил кандидатуру 24-летнего Бо Гу. В состав Временного Политбюро кроме Бо Гу вошли также Чжоу Эньлай, Чжан Готао, Чжан Вэньтянь, Кан Шэн и опытный организатор шанхайских рабочих Чэнь Юнь[81].

Видимо, деятельность Чжоу Эньлая очень мешала гоминьдановским разведывательным органам. Упустив его в Шанхае, они решили отыграться, сфабриковав фальшивку, которая попортила довольно много крови Чжоу Эньлаю уже в ходе «культурной революции». И к этому, разумеется, приложил руку Кан Шэн.

В феврале 1932 г. в 20 шанхайских газетах, в тяньцзиньской «Дагунбао» и даже в газетах, издававшихся в Маньчжоу-Го, почти одновременно (16 и 17 февраля) было опубликовано так называемое «заявление» от имени 234 коммунистов во главе с Чжоу Эньлаем об их выходе из компартии из-за несогласия с политикой создания советских районов и Красной армии Китая, а также с политикой Советского Союза и о переходе на сторону Гоминьдана. Для разоблачения этой фальшивки компартии удалось поместить 22 февраля 1932 г. во влиятельной шанхайской газете «Шэньбао», имевшей самый большой тираж в городе, невинное на первый взгляд коммерческое объявление, что некий У Хао (широко известный псевдоним Чжоу Эньлая) продолжает оставаться на своей прежней работе, о чем извещает своих клиентов[82]. Не успокоившись, гоминьдановская печать несколько раз сообщала и о смерти Чжоу Эньлая.

В 1927 г. Кан Шэн, будучи студентом Шанхайского университета, женился на Цао Иоу. Однако это не было его первым браком. Как утверждают его китайские биографы, впервые он был женат, когда ему было 17 лет. Отец подыскал ему невесту из родных мест. Однако когда он перебрался в Шанхай, то бросил ее. Цао Иоу также раньше была замужем и тоже оставила своего супруга[83].

Справка. Цао Иоу (1903–1989) уроженка города Цзинани провинции Шандун. Окончила среднюю женскую школу в этой провинции. В 1926 г. вступила в КПК. В Яньани была заведующей сектором воспитания кадров в Отделе пропаганды ЦК КПК. Член правительства Шаньдуна в 1950 г., заместитель заведующего орготделом Шаньдунского бюро ЦК КПК. В марте 1959 г. делегат от провинции Цзянсу на 2-й сессии ВСНП, в сентябре 1964 г. делегат от провинции Хэбэй на 3-й сессии ВСНП. Работала начальником канцелярии Кан Шэна. Сыграла активную роль в подготовке первой дацзыбао «культурной революции» в мае 1966 г. Присутствовала на седьмой встрече Мао Цзэдуна с «штурмовиками» хунвэйбинами в ноябре 1966 г. Член ЦК КПК 9-го (1969 г.), 10-го (1973 г.) и 11-го созыва (1977 г.).

В 1929 г. Кан Шэн вновь сменил фамилию на Чжао Жун[84]. С 1932 по 1933 г. он написал несколько статей под псевдонимами Се Кэн и Ло То («верблюд»).

Рост антияпонского движения в Шанхае, имевшего в то время и ярко выраженный антигоминьдановский характер, вызвал ответный «белый террор» со стороны правящих властей. Свирепствовала гоминьдановская охранка. Только в течение апреля 1931 г. в Шанхае были разгромлены 17 подпольных организаций и арестованы 50 коммунистов, захвачено много ротаторов и уже отпечатанных материалов[85]. Провал следовал за провалом. Гибли конспиративные квартиры, явки, типографии, гибли кадры.

В конце 1932 г. сестра жены Чан Кайши вдова Сунь Ятсена Сун Цинлин организует в стране национальную Лигу движения за гражданские права. Ей помогают, сразу откликнувшись на призыв вдовы Сунь Ятсена, общественно-политические деятели, среди которых особым влиянием пользовался Лу Синь, приехавший в Шанхай в октябре 1927 г. Еще в марте 1930 г. на подпольном собрании в Шанхае была создана «Лига левых писателей Китая», которую возглавил Лу Синь.

Сунь Цинлин видела задачу Лиги в борьбе против насилия над человеческой личностью, против жесточайших пыток в гоминьдановских тюрьмах. Ее деятельность встретила злобную реакцию в правящем лагере Гоминьдана. Гангстеры расправились с секретарем Лиги Ян Чэном, стали угрожать и другим представителям Лиги, включая Лу Синя. Лига не выдержала такого массированного давления, ее деятельность сошла на нет.

В 1932 г. произошел конфликт в стане гоминьдановцев. Саму партию все больше поражала коррупция и фракционная борьба. Против консолидировавшихся вокруг Чан Кайши нанкинских гоминьдановцев выступили «реорганизационисты» (гайцзу пай) во главе с Ван Цзинвэем и Чэнь Гунбо, обвиняя их в коррупции и разложении.

Пока Чан Кайши находился в Ханькоу и руководил операциями против советских районов, Ван Цзинвэй обвинил маршала Чжан Сюэляна в попустительстве в отношении японцев и потребовал его отставки. Требование Ван Цзинвэя хотя внешне и выглядело патриотичным и антияпонским, фактически шло в унисон с притязаниями японских экспансионистов, которые именно в это время вели ожесточенную кампанию против Чжан Сюэляна, рассматривая его армию как главное препятствие своему продвижению в Северный Китай. 28 июля 1932 г. японский министр иностранных дел Утида в интервью «Осака майнити» заявил, что маршала Чжан Сюэляна следует изгнать из Бэйпина, так как он связан с добровольцами, которые нарушают мир и порядок в Маньчжурии.

4 августа, за два дня до того как Ван Цзинвэй поставил вопрос об отставке Чжан Сюэляна, военное министерство Японии обрушилось на Чжана, обвиняя его в сопротивлении Японии и в активизации руководимых им волонтерских групп в Маньчжурии.

Выступление Ван Цзинвэя против Чжан Сюэляна не дало желаемого результата, так как положение Чжана в правящих кругах Китая было еще достаточно прочным. В отставку (6 августа) должен был выйти сам Ван Цзинвэй, а исполнять его обязанности стал Сун Цзывэнь.

Чан Кайши, лишенный президентства, приступил к формированию внутри партии более узкой организации по принципу личной преданности ему. В конце 1931 г. Чан Кайши собрал в Ханчжоу группу молодых офицеров, которая стала ядром этой организации. Она была создана в Нанкине в марте — апреле 1932 г. и официально носила несколько названий «Общество китайского возрождения» («Чжунхуа фусин шэ»), «Союз революционных молодых товарищей» («Гэмин циннянь тунчжи хуй»), «Общество идущих до конца» («Лисин шэ») или неофициальное «Общество синерубашечников» (Линьи шэ). Организация имела полусекретный характер, Большинство ее членов были молодые люди в возрасте от 20 до 30 лет, выходцы из провинций, расположенных вдоль Янцзы. Чан Кайши возглавлял Военную академию Вампу (Хуанпу), когда эти молодые люди там учились. Поэтому выпускники академии оказались в центре новой организации. Идейным вдохновителем ее был Лю Чэньсунь. Свои взгляды он изложил в эссе под названием «Несколько идей по реформе Гоминьдана». Объявляя Гоминьдан моральным банкротом, лишенным революционного настроя, Лю признавал, что «выбросить его в утиль» было бы непрактично по причине легитимности власти партии. Кроме того, упразднение Гоминьдана могло бы, по его мнению, спровоцировать «большую свару». Лю предлагал «сохранить старую раковину партии», но создать в ее недрах «корпус хлопчатобумажных одежд» (буи цюань). Его членами должны были стать люди, целиком и полностью посвятившие себя революции, готовые жертвовать всем ради страны и народа, отвергающие материальные блага. В программе «синерубашечников» приоритетной задачей объявлялась защита национальных интересов. По замыслу организаторов общества, государство впредь должно воспитывать не «книжников», мечтающих о чиновничьей карьере, а людей с трудовой закалкой. Для этого учащиеся старших классов получат возможность часть времени работать на фабриках или участвовать в сельскохозяйственных работах[86].

Главная роль в осуществлении поставленных целей отводилась лидеру, повиновение которому провозглашалось безоговорочным, каждый должен был «жить и умереть с ним искренне и без колебаний»[87]. Таким образом, программа нового общества отлично подходила амбициям Чан Кайши и могла создать ему культ, как «великого лидера», которому абсолютно все должны повиноваться.

Организация «синерубашечников» по своей структуре напоминала концентрические круги. В центре — руководящий орган «Общество ответственных действий». Чан Кайши стал главой «Общества» с резиденцией в Нанкине. Рядом с ним действовали «13 старших хранителей», а среди них наиболее влиятельные: Дай Ли, Кан Цзэ, Дэн Вэньи. Второй круг — «Революционная молодежная ассоциация» и «Революционная ассоциация солдат». Третий круг составляли массовые общественные организации, открытые для свободного вступления: «Ассоциация лояльных патриотов», «Молодежная ассоциация зарубежных китайцев», «Общество возрождения Китая»[88].

«Синерубашечники» прославились лишь своими террористическими действиями против передовой интеллигенции, против всех неугодных «вождю», устранением родственников «красных коммунистических» лидеров. Организатором террора был глава Особого отдела «Общества Возрождения Китая» Дай Ли, прозванный позже «китайским Гиммлером».

Численность рядов «синерубашечников» достигала 10 тыс. человек[89]. К концу 1932 г. были учреждены отделения этой организации в каждом крупном городе, в сельских центрах.

В конце августа 1932 г. «синерубашечники» разгромили помещение Антиимпериалистической лиги в Шанхае и обстреляли находящихся в нем членов Лиги. Были арестованы некоторые прогрессивные деятели китайской литературы и искусства. «Синерубашечниками» из дома № 7 по улице Цисань-роуд в Шанхае была похищена прогрессивная писательница Дин Лин. Ходили даже слухи, что ее заживо зарыли в землю. К счастью, они не подтвердились, Дин Лин была только переправлена в Нанкин, где долгое время содержалась под стражей[90].

Общество «синерубашечников» было распущено весной 1938 года[91].

Борьбу с китайскими коммунистами вел и «АБ-Союз». Это название составлено по главным буквам английского слова «Anti-Bolshevik» («Антибольшевик»), по-китайски оно звучало как «Эйби-туань». Этот антибольшевистский союз был основан в Цзиани в 1926–1927 гг. правым гоминьдановцем Дуань Сипыном. Дуань был студентом Пекинского университета, принимал участие в «Движении 4 мая». Позднее Дуань Сипын был заместителем министра просвещения гоминьдановского правительства[92]. «АБ-Союз» использовали специальные органы Чан Кайши в борьбе с коммунистическим движением в Китае, засылая в руководящие партийные, советские и военные органы КПК свою агентуру.

Активная борьба с «АБ-Союзом» в юго-западной Цзянси началась еще весной 1930 г. По данным Лю Шици, весной 1930 г. были раскрыты и ликвидированы организации «АБ-Союза» в советских районах юго-западной Цзянси. Это было использовано для мобилизации масс на борьбу с «эйбистами» и другими контрреволюционными организациями. Организовывались специальные митинги и массовые демонстрации по борьбе с антибольшевистским союзом, была усилена агитация и пропаганда. Обманутым рядовым членам «АБ-Союза» обещали помилование, если они придут с повинной.

В ходе борьбы с «антибольшевистским союзом» были разоблачены «эйбисты» и среди партийных и комсомольских организаций (в частности, «эйбистом» оказался один из помощников Лю Шици — заведующий культурно-массовым сектором Особого комитета партии). В связи с этим ряд партийных организаций юго-западной Цзянси прекратил прием новых членов в КПК, чтобы «эйбисты» не проникли в ее ряды.

Справка. Лю Шици (1900–1930) родился в провинции Хунань. В 1921–1922 гг. учился в Москве в КУТВ. По словам Лю Шици, в мае 1929 г. ЦК КПК направил его на работу к Мао Цзэдуну в 4-й корпус Красной армии, но он не смог сразу же добраться до него в связи с трудностями сообщения и застрял в западной Цзянси, где после разгрома Особого комитета партии был назначен заместителем секретаря Оргбюро, а затем стал секретарем Особого комитета КПК Западной Цзянси, одновременно являясь политкомиссаром 6-го корпуса Красной армии. На Объединенной партийной конференции 7 февраля 1930 г. по настоянию Мао Цзэдуна был избран секретарем Объединенного юго-западного комитета КПК. После снятия с этой должности в августе 1930 г. уехал в Шанхай в ЦК КПК, оттуда был направлен в армию Чжан Готао. По имеющимся материалам, был казнен Чжан Готао во время партийной чистки 1930 г.

Борьба с «антибольшевистским союзом» продолжалась в течение всего 1930 года.

В условиях окружения гоминьдановскими войсками борьба против контрреволюции и усиление бдительности были жизненной необходимостью. В то же время ссылки на подавление контрреволюционеров давали возможность карьеристским и нечистым на руку элементам в КПК прикрывать устранение своих идеологических и политических противников. К примеру, хорошо известно, что деятельность «АБ-Союза» была использована Мао Цзэдуном в конце 1930 г. в качестве предлога для организации новой массовой чистки Красной армии, партийных организаций юго-западной Цзянси, для физической расправы со своими оппонентами и противниками. Уже к октябрю, когда отряд Красной армии захватил Цзиань, более тысячи коммунистов в юго-западных районах провинции Цзянси были приговорены партией к смерти как «тайные агенты „АБ-Союза“» В каждой воинской части были созданы «комитеты по борьбе с контрреволюционными элементами». Вот только один отрывок из воспоминаний командира дивизии, ставшего впоследствии одним из высших военачальников Народно-освободительной армии Китая (НОАК), Сяо Кэ, наглядно показывающий масштабы чисток в армии: «В то время почти все силы я отдавал проблеме агентов Гоминьдана. В нашей дивизии были расстреляны шестьдесят человек. Дивизионный партком принял решение прибавить к ним еще столько же. На следующее утро я отправился на доклад в Военный совет 4-й армии. Там мне заявили: „Вы и так уже хорошо поработали. В отношении тех, чье рабоче-крестьянское происхождение не вызывает сомнений, можно ограничиться лишь признанием…“ Когда я вернулся в расположение дивизии, арестованных уже вели на казнь. Я предложил парткому отложить ее и вновь рассмотреть их дела. В результате более тридцати человек были освобождены, но оставшихся расстреляли. Всего же из семи тысяч личного состава 4-й армии на казнь отправились от тысячи трехсот до тысячи четырехсот человек»[93].

Из страха показаться слабовольными политработники пытались превзойти в своем рвении друг друга. Один из них приговорил к расстрелу четырнадцатилетнего подростка — за обеды, которые тот приносил офицерам, позже разоблаченным как «агенты Гоминьдана». Мальчика спасло только вмешательство политкомиссара армии. После допроса командира одной из рот перестало существовать все его подразделение. Чуть более недели ушло на то, чтобы почти четыре с половиной тысячи бойцов и командиров Первой фронтовой армии призналось в тайных связях с Гоминьданом. Более двух тысяч из них были расстреляны[94].

Не меньшую роль, чем «Общество возрождения Китая», играла в гоминьдановском Китае и клика «Си-Си» («Central Club»), основанная Дай Цзитао как «Центральный клуб» еще в ноябре 1929 г., руководимая братьями Чэнь Лифу и Чэнь Гофу. «Центральный клуб» объединял в своих рядах представителей высшего и среднего эшелона гоминьдановской бюрократии. С его помощью контролировались центральный партийный аппарат Гоминьдана и партийная разведка. «Си-Си» тесно координировал свою деятельность с политической разведкой Гоминьдана, опирался на Нанкин, Шанхай, провинции Цзянсу, Чжэцзян, Аньхуй.

Братья контролировали средства массовой информации, образование. Чэнь Лифу, обладая такими рычагами власти, держал в узде партийные кадры, он приобрел известность также как идеолог, пропагандист национальной доктрины «философия жизни», прослыл архитрадиционалистом, высоко чтившим конфуцианские моральные ценности.

В таких условиях компартия в Шанхае вынуждена была уйти в глубокое подполье.

В 1933 г. в Шанхае произошло 36 крупных провалов комсомольских организаций, погибли многие руководящие работники, в том числе член ЦК комсомола Ху Ланьшэн. В марте 1933 г. в Шанхае был схвачен и казнен возглавлявший Всекитайскую федерацию труда, член ЦК КПК Ло Дэнсянь[95].

Кан Шэн в это время был ответственным за обеспечение безопасности центральных партийных органов в Шанхае, работая под псевдонимом Чжао Жун. Однако возглавляемая им служба безопасности, по данным немецкого коммуниста Отто Брауна (Ли Дэ), скандально провалилась: в Шанхае в 1934 г. произошли массовые аресты руководящих сотрудников партии и была захвачена радиостанция Коминтерна, из-за чего на долгое время прервалась связь ЦК с внешним миром. И об этом знали все в ЦК КПК[96].

В Шанхай от Коминтерна были посланы специальные люди для проверки причин провалов подпольных организаций коммунистов и комсомольцев. Была составлена и отправлена в Центр секретная «Докладная записка» «О провалах и провокациях в центральных организациях КП Китая в Шанхае за последние три года» и о деле «Особого отдела», которая сохранилась в архивах Коминтерна. В ней разбирались провал ЦК китайского комсомола и Федерации труда в октябре 1932 г.; первый провал Бюро ЦК партии в Шанхае в марте 1934 г.; второй провал в июне 1934 г. и третий провал Бюро ЦК партии в Шанхае в октябре 1934 г.[97]

Шанхайский период жизни Кан Шэна — один из самых темных в его биографии. Пользуясь своим положением, он тайно посещал довольно сомнительные заведения вроде притона «Да Шицзе» («Большой мир»), где можно было удовлетворить любую прихоть и где собирались главари преступного и делового мира. Он поддерживал связи с полицией и старыми тайными обществами типа «Синего братства» («Цинбан») и «Красного братства» («Хунбан»), с агентами разведок Англии и Франции, с властями Международного сеттльмента.

Некоторые старые китайские общества, приспосабливаясь к новым условиям, постепенно трансформировались из профессионально-корпоративных объединений в преступные и террористические организации, часто возглавляемые главарями уголовного мира. Это хорошо прослеживается на примере общества «Цинбан». Его появление относят к началу правления Цинской династии, когда в районе известных древних городов Сучжоу и Ханчжоу возникло братство моряков под названием «Цинбан», занятых транспортировкой податного зерна в Пекин. Основная цель этой организации заключалась в охране флотилий. Кроме того, «Цинбан» брал на себя профессиональное обучение своих членов, предоставлял им в своих горных «обителях» убежище в период так называемого мертвого сезона, там же сопровождавшие суда люди могли жить между рейсами. По мнению некоторых китайских историков, «Цинбан» в ранний период своего существования находился под сильным влиянием религиозных сект.

Во второй половине XIX в. в связи с прогрессом и переходом на морские суда, доставлявшие зерно в столицу, большинство речных транспортников лишились занятости и вынуждены были искать иные источники существования, в том числе и противозаконные. В новых условиях «Цинбан» продолжал защищать их интересы, но постепенно стал размываться за счет вступления в него соляных контрабандистов и отдельных категорий люмпенов, генетически связанных с самыми различными слоями и группами населения. Так «Цинбан» постепенно утратил прежнюю профессиональную и социальную однородность. Он объединял людей, причастных к незаконной экономической и финансовой деятельности, начиная от воротил «теневого бизнеса» (владельцев судов, маклеров и т. п.) и кончая бродягами и люмпенами. В орбиту этого бизнеса попадали и отдельные чиновники, главным образом военные, а также служащие. В результате «Цинбан» превратился в ряд мелких и крупных военизированных объединений соляных контрабандистов и других преступных дельцов, некоторые его организации насчитывали до 600 членов[98]. В Шанхае на улице Пол-Даумер, дом 26 находилась пышная вилла шефа «Цинбан» Ду Юэшэна, который контролировал игорный бизнес, торговлю оружием и проституцию. Ду с успехом сотрудничал с руководством французской полиции[99].

В Шанхае Кан Шэн по роду своей деятельности должен был встречаться с представителями Коминтерна. Он неоднократно встречался с его представителем, посланным в помощь китайским коммунистам, немецким коммунистом Отто Брауном, который поселился там осенью 1932 г.

Справка. Отто Браун (Карл Вагнер, Курт, Карл Тесс, Артур Берендт, профессор Алтберт Лист, Ли Дэ, Хуа Фу), (1900–1974). Родился 28 сентября 1900 г. в семье служащего в местечке Исманинг (близ Мюнхена). Революционную деятельность начал еще студентом учительской семинарии. В 1918 г. О. Браун вступил в «Союз Спартака», с 1919 г. в КИТ, в апреле 1919 г. сражался на баррикадах Баварской Советской Республики. Террор германской реакции принудил его продолжать революционную деятельность в подполье. Он неоднократно подвергался арестам и приговаривался к тюремному заключению.

В 20-х годах Отто Браун работал в нелегальном военном аппарате ЦК КПГ, был секретарем подпольного окружного комитета в Тюрингии. Одновременно являлся сотрудником IV (разведывательного) Управления штаба РККА. Один из руководителей разведывательного аппарата ЦК КПГ. В 1926 г. арестован за шпионаж в пользу СССР.

Весной 1928 г. О Браун совершил поразительный по дерзости и хладнокровию побег из печально знаменитой Маобитской тюрьмы (боевиками военного аппарата ЦК КПГ 11 апреля был выкран из зала суда) и по решению ЦК КПГ уехал в Советский Союз. Здесь он изучал военное дело в Военной академии им. М.В. Фрунзе. После ее окончания в 1932 г. он был направлен Исполкомом Коминтерна по просьбе ЦК КПК в Китай в качестве военного советника. Там он пробыл семь лет, с 1932 по 1939 г., все время находясь в гуще революционных событий, сначала в Шанхае, затем в Центральном советском районе на юге Китая. Вместе с китайской Красной Армией он единственный из иностранцев совершил Великий поход с Юга на северо-запад Китая. Руководил Военной академией Красной армии Китая. Иногда историки КНР незаслуженно пытались списать все ошибки того времени на Отто Брауна, утверждая, что он ничего не понимал в китайской действительности, слепо следуя за установками Коминтерна. Однако часто эти утверждения беспочвенны.

«Ли Дэ, — писал известный американский журналист и писатель Эдгар Сноу, которого трудно обвинить в пристрастном отношении к Коминтерну и ВКП(б), — был исключительно талантливым военным тактиком и стратегом. Он отличился в рядах германской армии во время Первой мировой войны, а позднее был командиром Красной Армии в России и учился в первой академии Красной Армии в Москве. Поскольку он был немцем, красные с вниманием прислушивались у его анализу стратегии и тактики, которую немецкие советники рекомендовали генералиссимусу Чан Кайши. Последующие события подтвердили правильность такого отношения. Когда нанкинские генералы нашли некоторые работы Ли Дэ, в которых он объяснял их тактику, они с удивлением признавали, что он в точности предвосхищал каждый этап их наступления»[100].

В 1939 г. Отто Браун был отозван в Москву. Служил в Красной Армии. Затем на переводческой и литературной работе. С 1954 г. проживал в ГДР, работал научным сотрудником Института общественных наук при ЦК СЕПГ в Берлине. За большие заслуги награжден орденами Карла Маркса, Отечественной войны 1-й степени и другими высокими наградами ГДР и СССР.

«Недели через две (после окончания Военной академии им. М.В. Фрунзе весной 1932 г. — В.У.) я с австрийским паспортом в кармане уже сидел в транссибирском экспрессе,

который доставил меня на пограничную станцию Маньчжурия, — вспоминал свой приезд в Китай Отто Браун. — Оттуда направился в Харбин, где провел некоторое время. Чтобы ознакомиться с обстановкой, я совершил ряд поездок, в том числе в Шанхай. Осенью 1932 года я переселился туда окончательно. Эта поездка прошла без происшествий.

Поездом я доехал до Дайрена (ныне Далянь. — В.У.). Наш состав охранялся японскими солдатами, так как с полей, засеянных гаоляном по обе стороны Южно-Маньчжурской железной дороги, на поезда постоянно нападали китайские патриоты. Из Дайрена я пароходом отбыл в Шанхай. Русские белогвардейцы и японские агенты, шпионившие за мной в дороге, оставили меня в покое.

В Шанхае я сначала остановился в „Асторхауз“ — гостинице для иностранцев, выдержанной в старом английском колониальном стиле. Через несколько недель обосновался в американском пансионе. Это обеспечило мне общественное положение, необходимое для свободного, не вызывающего подозрений передвижения, поскольку, в отличие от других иностранцев, я не открыл собственного дела и вообще не имел определенных занятий»[101].

Каким же предстал Шанхай в глазах агента Коминтерна и военной разведки?

«…Шанхай казался спокойным, но это спокойствие было обманчивым. Поддерживаемые международной полицией, ищейки Чан Кайши каждый день устраивали облавы на крупных текстильных предприятиях, а ночью — в китайских кварталах. Они охотились за коммунистами. У тех, кого схватывали, был один выбор: предательство или смерть. В то время в Китае тысячи лучших партийных работников были обезглавлены, расстреляны или задушены. Уничтожались не только они, но и их семьи. Эти акции истребления начались в 1927 году, сразу же после поражения национальной революции и разгрома восстаний в Шанхае, Ухани, Кантоне и других городах, и проводились систематически, с неослабной силой. В них наряду с полицией участвовали и гангстерские банды, давно сотрудничавшие с Гоминьданом и „синерубашечниками“. Члены фашистской организации, незадолго до этого созданной Чан Кайши. Они загнали коммунистов в глубокое подполье.

…Белый террор вынуждал и нас строго соблюдать все правила конспирации, тем более что мы были предупреждены об этом. В 1930 году был арестован сотрудник представительства Коминтерна Ноленс-Ругге, причем было захвачено много документов. Только путем подкупа продажных китайских судей удалось тогда предотвратить вынесение ему смертного приговора и казнь»[102].

По приезде в Шанхай Отто Браун связался с представителем Коминтерна при ЦК КПК в Китае немцем Артуром Эвертом, русским работником ОМСа (Отдела международных связей Коминтерна) и с американцами — представителями КИМа (Коммунистического Интернационала молодежи) и Профинтерна (Интернационал красных профсоюзов). Только А. Эверт и О. Браун раз в неделю выходили на связь с сотрудниками Бюро ЦК КПК, обычно их было около шести человек (Бо Гу, Ло Фу, бывший секретарь Чэн Дусю, заведующий Орготделом, имеющим связи с Особым отделом ЦК КПК и ОМСом Ван Винюн, Кан Шэн и другими). Позднее появились вернувшиеся из СССР в 1933 г. Ли Цзушэнь (псевдоним — Славин, отвечал за связь с партийным комитетом провинции Цзянсу) и Шэн Чжунлян (псевдоним Мицкевич, отвечал за связь с представителем Профинтерна, ОМСа и работниками IV Управления советской военной разведки[103] до их ареста и предательства в 1934 г.[104]), явка которых находилась в новом жилом квартале и была тщательно законспирирована. Там же хранилась и вся партийная документация. На явку разрешалось входить только по условному знаку (например, лампа, стоящая на одном из окон, приподнятая штора в освещенной комнате и т. п.). В крайних случаях (провал явки и т. п.) имелась запасная явка для встреч.

По мнению китайского биографа Кан Шэна, последний, опасаясь ареста и пытаясь замять свою деятельность в Шанхае, решил, что лучшим и безопасным местом для существования будет Советский Союз. К тому же в 1933 г. в китайских газетах появились документы, где были приведены списки около 100 фамилий военных и политических деятелей, которые выступали против Гоминьдана и Чан Кайши, среди них были фамилии Ван Мина и Кан Шэна, которых якобы хотят истребить «синерубашечники». В 1935 г. удалось установить, что этот список был подготовлен без разрешения партии руководителями Первого и Второго секторов Особого отдела в 1933 г., которые скрыли даже сам факт подготовки этой фальшивки[105], и затем он появился в газетах.

Вскоре Кан Шэну удалось реализовать свои замыслы, и вот в один из жарких июльских дней 1933 г. он вместе со своей женой Цао Иоу и младшей свояченицей выехал из Шанхая.

Кан Шэн в Москве

В Москве он был известен под именами Кан Син, Кон Син, Пятницкий[106], Босс. Последним псевдонимом он пользовался, подписывая шифро-телеграммы, направляемые к Китай.

Приехав в Москву, Кан Шэн с 1933 по 1936 г. был заместителем руководителя делегации КПК в Коминтерне (руководителем был Ван Мин). В Москве он жил в гостинице «Люкс» (ныне «Центральная» на Тверской) на одном этаже с Ван Мином, в хорошем номере с коврами, ванной, старинной мебелью, приемной, кухней, в пятнадцати минутах ходьбы от Красной площади и Кремля. Здание гостиницы «Люкс» было пристроено в конце XIX — начале XX в. архитектором Н.А. Эйхенвальдом к громадному по тем временам дому для булочной Д.И. Филиппова, который москвичами так и назывался Филипповской булочной. Раньше гостиница «Люкс» считалась довольно большой, на 550 мест, затем ее заняли под жилые и рабочие помещения сотрудников Коминтерна. При входе в гостиницу стоял вооруженный охранник. Во время передвижения по Москве Кан Шэна сопровождал телохранитель. Весьма характерно в эти годы его отношение (хотя бы внешнее) к Ван Мину. «В Москве Кан Шэн буквально по пятам бегал за Ван Мином, — отмечал в своем дневнике связной Коминтерна в Яньани П.П. Владимиров, — и откровенно заискивал перед ним. Он всячески подчеркивал свое восхищение знаниями и культурой Ван Мина, восхвалял товарищей Димитрова и Мануильского»[107]. По словам самого Ван Мина, Кан Шэн, который официально подчинялся Ван Мину как главе китайской делегации, на всех заседаниях и собраниях первый вскакивал, горячо аплодировал и кричал исступленно: «Ваньсуй!..» (Да здравствует!..)[108]. Кстати сказать, эту привычку Кан Шэн сохранил и в дальнейшем, достаточно вспомнить его славословия в адрес Мао Цзэдуна в 50–60 гг., его поведение в период «культурной революции».

Начиная работу в Коминтерне, Кан Шэн ознакомился с целой серией инструкций Секретно-инструкторского политотдела Отдела международной связи (ОМС), разработанных в 1930 г. и утвержденных органами ИККИ. Это были: «Инструкция уполномоченным по секретному делопроизводству в отделах, лендерсекретариатах ИККИ и родственных организациях», «Инструкция о порядке печатания (размножения) секретных документов», «Инструкция по приему и отправке секретной почты канцелярий Бюро Секретариата ИККИ», «Инструкция о порядке стенографирования секретных документов», «Основные правила конспирации для наших интернациональных вузов», «Правила обращения с конспиративными документами и материалами, посылаемыми ИККИ за границу секциями Коминтерна и фракциями родственных организаций»[109].

Кан Шэн по роду службы часто присутствовал на различных заседаниях аппарата Коминтерна. Так, 21 марта 1933 г., на заседании Политсекретариата ИККИ, рассматривавшем вопрос о поддержке секретариатами и отделами ИККИ деятельности различных партий, а также о контроле со стороны секретариатов и отделов осуществления партиями решений ИККИ, он выступил в поддержку Восточного секретариата ИККИ. «Восточный л[ендер]с[екретариат ИККИ] помогал китайской партии в борьбе Красной армии, в антиимпериалистической борьбе и в работе в Маньчжурии, — заявил Кан Шэн. — Восточный [лендер]секретариат мало посылает длинные резолюции для китайской партии, но всегда посылает краткие директивы, которые помогают в практической работе. Один из недостатков в этой работе то, что китайская партия мало получает материалов по международному вопросу. Тут имелась трудность международного характера, но [Восточный лендер]секретариат недостаточно снабжает»[110].

Бела Кун спросил его, можно ли действовать через Дальбюро ИККИ в Шанхае, которое издает эти вещи?

Последовал ответ Кан Шэна, что это делать можно.

В 1934 г. произошло два крупных провала в центральных организациях ЦК КПК в Шанхае (в марте и июне. Китайским представителям в Коминтерне Ван Мину и Кан Шэну было предложено заняться разбирательством этих дел. Вот что говорилось об этих провалах в специальной «Докладной записке» референта Отдела кадров ИККИ Чжана, подготовленной после провалов в 1936 г. Автором документа был референт О.К. Крымов.

«После переезда в Советский район в Шанхае работало Бюро ЦК, в состав входили:

Славин [Ли Цошин, бывш. студент КУТК (имеется в виду Ли Цзушэнь. — В.У.)] — секретарь.

Мицкевич [Чэн Цунлян, бывш. студент КУТК, затем вел парт. работу в ДВК (Шэн Чжунлян. — В.У.)] — зав. Агитпропом, заведовал партийной прессой.

Ван Винюн [быв. секретарь Чэн Ду-сю, когда последний был работником партии]. Зав. Орготделом. Он имел связи с Особым отделом ЦК и с ОМСом. Славин имел связь с провинциальным комитетом Ценсу (так у тексте, правильно читать Цзянсу. — В.У.), а Мицкевич держал связи с Китайской Федерацией труда. Славин и Мицкевич имели встречи с представителем КП Профинтерна ОМС и работниками IV Управления.

Была такая нелегальная квартира, где эта тройка встречалась. В этом же помещении хранились и партийные документы. У них была еще другая квартира, на которой устраивались встречи между членами ЦК и ответственными работниками Цзя-суского провинциального комитета и ответственными работниками Федерации труда. В результате, в эту квартиру имели право входить 6 человек: Славин, Мицкевич, Ван Винюн, секретарь и зав. Орг. Отдела Цен-суского провинциального комитета, Ли-пон ответ. Работник Федерации труда. Это помещение снимали один мужчина и одна женщина. Таким образом, в этом военно-конспиративном квартале встречалось 8 человек, к тому же они там хранили огромное количество документов…

Приблизительно в марте 1934 г. Ван Винюн, заведующий Орготделом бюро ЦК получил сообщение от Особого отдела, что полиция хотела оцепить этот квартал, где встречались 8 человек, но номер квартиры был передан неправильно.

После этого Ван Винюн лично отправился туда, чтобы предупредить об этом. [С точки зрения конспирации, он сделал большую ошибку, он должен был послать другого человека, а не идти сам.]

Когда он туда явился, он думал, что арест будет позже, т. к. обычно приходят вечером, и он предложил женщинам, которые там находились, оставаться в этом здании и спрятать документы. Но не успел он это сказать, как пришла полиция и арестовала его и женщин. При этом арестован также связист Ю Кан, помощник зав. Орг. Отделом Шанхайского губкома, пришедший в это здание ночью, также был арестован. На следующий день туда пошел секретарь губкома Чао-Лин [учившийся в Москве], и он тоже был арестован.

Таким образом, были арестованы следующие лица:

1. Ван Винюн — [орг. Отдел Бюро ЦК], есть сведения, что он ведет себя хорошо.

2. Ю Кан — связист. Точных сведений о его поведении на допросах нет. Ходят слухи, что 2 м-ца он держался хорошо, после чего он якобы сдался.

3. Чао-Лин, был арестован и вскоре освобожден якобы за неимением доказательства, к работе вновь не привлекался, после опять был арестован, в тюрьме он все рассказал, что знал, его выпустили из тюрьмы и начали следить, кто с ним будет связываться, но с ним никто не устанавливал связь, т. к. знали о его измене. Сейчас работает в полиции.

4. Ли Иой — зав. Орг. Отд. Цяньсуского провинциального комитета. В первое время ареста ничего не выдавал, говоря, что он не может ничего сказать о том, что знает, но все же написал декларацию, в которой отказывается от коммунистических убеждений, и целиком перешел на сторону Гоминьдана.

5. Женщина, которая жила в нелегальном помещении после ареста была освобождена, она была коммунистка. Причина освобождения неизвестна.

Непосредственных причин провала нам не удалось установить. Возможно, что это было в результате нарушения конспирации — широких встреч в конспиративных квартирах, неправильной системы связи, и усиления слежки со стороны полиции, что же касается более глубокого корня, то надо искать в системе провокаций в „Особом отделе“, на чем я буду останавливаться тоже».

Второй провал Бюро ЦК в Шанхае (июнь 1934 г.)

После ареста тов. Ван Винюн и др. видно, что Славину стало невозможно там оставаться, со стороны представителя КПК при ИККИ даны две телеграммы, чтобы Славин немедленно уехал в советский район, либо в Москву. Славин с протестом отказался.

В Бюро ЦК остались только двое, Славин и Мицкевич, тогда они потребовали от ЦК посылки из советских районов человека в качестве зав. Оргбюро ЦК, в Советском районе Орг. отд. заведовал тов. Ло Ша [он же Ван Тин или Ли Вихан (видимо, Ли Вэйхань. — В.У.)], кто он такой и какую ответственность он несет за провал, буду останавливаться отдельно. Тов. Ло Ша посылал некого Ун [он же Ун Тин или Ян Кову] в Шанхай в качестве зав. Орготделом Шанхайского бюро ЦК, впоследствии выяснилось, что он был провокатором. Кто такой Ун, он был студентом промышленного университета в Шанхае, при бывшем зав. Особым отделом Ку [теперешнем работником охранки], он был приглашен на строительство партийной радиостанции, тогда было два инженера по радиоделу, Ун и Чанг [ныне работает по линии СС ИККИ], оба в свое время они были большими приятелями Ку. После ареста Ку этим двум инженерам опасно оставаться в Шанхае, потому одного послали в Москву [Чанг], другого в Советский район, человек использован партией, исключительно как специалист, ни в коем случае не подойдет, как партийный работник, тем более, как оргработник. Ло-ша посылал Уна в Шанхай по следующим соображениям [как зам. (так в тексте. — В.У.) выяснилось]: во-первых, Уна хорошо знает Шанхай, и во-вторых, потому, что он хорошо работал в Советском районе.

Когда Ун был послан в Шанхай на работу зав. Орготделом, Бюро ЦК Славин имели с ним связь. В мае-июне 1934 г. Славин получил извещение от Особого отдела о том, что недавно приехал из советских районов человек, который сейчас ведет ответственную работу в бюро и что этот человек связан с гоминьдановской охранкой; но Славин не подозревал, что речь идет об Уне и оставил его на этом посту. Ун на практической работе оказался неспособным вести оргработу, тогда Бюро ЦК назначил тов. Ли Дэцао — работника Особого отдела [раньше учился в КУТВ под фамилией Модестов] а Ун оставил его заместителем. В это время в ЦК работали следующие пять человек: Славин — секретарь, Ли Тыцзя зав. Орготделом, Мицкевич — зав. Агитпроп. И «дурачок» [Корсаков учился в КУТВ, затем был в издательстве инорабочих], имели они нелегальное помещение, которое снимали две женщины, Чин Май-юн [быв. жена т. Пионерова] по кличке «кантонская няня», другая [ныне учится в КУТВ]. Там жило еще двое мужчин, Мицкевич и его помощник «дурачок», туда же приехал Славин и его жена, а также зав. Орг. Ли Дэцао. На этой квартире помещалась редакция, а также хранились партийные документы, там же был пункт встреч.

Кроме того, Славин был связан с представителем КИ ОМСа и др. иностранцами. Он же руководил Особым отделом. Мицкевич был связан с провинциальным комитетом Цзянсу, на квартиру к Ли Дэцао ходил Ун и представитель Особого отдела.

«Однажды в мае м-це „дурачок“ [Корсаков] встретил в переулке около этого дома провокатора Хуан Пина [Воровский], но по заявлению „дурачка“, что Воровский его не заметил. Несмотря на это, было решено временно прекратить связи с этой квартирой. Все документы оттуда были изъяты, и там остались жить только две женщины, но прошел целый месяц, и ничего не случилось. Они решили, что все в порядке и что можно снова вернуться туда. Они думали, что это самое надежное помещение. Жена Славина Кулан, ныне учится в МЛШ, пошла на эту квартиру. У магазина, напротив, стоял молодой человек. Она подумала, что это приказчик магазина, но когда она вышла из этого дома, он все еще стоял там, это показалось ей подозрительным и потому она не решилась прямо идти домой, где жил Славин, и пошла в другом направлении. Она заметила, что этот человек за ней следит. Затем она его потеряла из виду, но когда вышла на другую улицу, она его снова встретила, тогда она вскочила на ходу в трамвай, куда он вскочить не успел. Она уехала далеко, и выйдя из трамвая, она никого не заметила. Она еще сделала большой круг по улицам и вернулась к Славину. Славин решил, что несмотря на то, что она колесила по улицам, за ней все же следят, следовательно, из этого помещения надо уходить, они ушли через несколько дней из своей квартиры в помещение, где жили Мицкевич и др., по заявлению жены Славина — Кулан. Они думали, что только в опасности квартира Славина, но не думали, что менее опасно это помещение.

Ночью [приблизительно 15.VI] жена Славина снова пошла домой, собрала одежду и ушла, но когда она вернулась в это помещение, она в переулке увидела собравшихся людей, услышала шумные разговоры, увидела картину, обычную после какого-нибудь провала. У них там был условный знак, что если будет засада, снять с подоконника веник, который в остальное время лежал на подоконнике. Она увидела, что веника нет и увидела также, что задний ход помещения открыт. Она знала еще одно место, где встречались Славин, Мицкевич с представителями КИ, ОМС и др. иностранными товарищами, где жила Ян Цзэли [жена тов. Чжан Готао]. Когда она туда пришла, то узнала, что Славин, Мицкевич и представитель КИ и ОМС только что закончили совещание и ушли. Жена Славина осталась еще поговорить с Ян Цзэли и тоже ушла.

Она хотела еще что-нибудь предпринять, но не могла, она и Ян Цзэли утешалась тем, что Славин и Мицкевич заметят, вероятно, условный знак, отсутствие веника на подоконнике, они решили, что Славин очень осторожный человек, но Мицкевич менее осторожен, может попасться. А вышло наоборот, Славин пошел в помещение и был немедленно арестован. Мицкевич ушел с заседания раньше Славина, когда он пришел на ту квартиру, он еще издали увидел, что оттуда ведут двух арестованных женщин. Он сразу повернул в другую сторону и, сделав несколько кругов, вернулся в то помещение, где только что заседали.

Заведующий Орготделом Ли Дэцао [Модестов] был связан с Особым отделом. Он получил сообщение о возможности провала в помещении, где живет Мицкевич. Он нанял автомобиль, хотел предупредить людей, явился туда в момент провала, и его тоже поймали.

„Дурачка“ [Корсакова], к счастью, в этот момент не было дома, он был на каком-то собрании. Мицкевич знал, что он пошел на собрание. Он организовал людей, чтобы его задержали на дороге, около 9 часов, его задержали, таким образом он не избежал ареста… Были арестовано всего 4 человека из работников Бюро ЦК:

1. Славин — секретарь бюро ЦК, есть слухи о том, что он стал предателем, однако точного подтверждения нет. До ареста товарищи его оценивали, как честного, но мягкого человека, осторожного, но трусливого.

2. Модестов [Ли Дэцао, зав. Орг. Отделом Бюро ЦК. Вел себя прекрасно, был казнен полицией.

3. Чин Маюн [женщина, жившая в нелегальной квартире] — отреклась, освободили.

4. „Кантонская няня“ — освобождена, т. к. она считалась как прислуга, ныне учится в КУТВ.

5. При аресте полиция забрала документы и некоторое количество партийных денег. Также провалилась личная квартира тов. Модестова, были арестованы жена и мать. Провалилась и Федерация труда. Было арестовано около 14–15 человек.

6. Причины провалов — можно найти прямые: результат провокаций, в первую очередь провокация Уна. Также можно установить ряд других менее важных причин. Однако общие и коренные причины надо искать глубже, они связаны с дальнейшей серией провалов»[111].

После получения информации о крупных провалах китайских коммунистов в Москве собрали Политкомиссию Политсекретариата ИККИ, которая на своем заседании 11 июля 1934 г. обсудила этот вопрос. Была подготовлена и утверждена следующая телеграмма для китайских коммунистов:

«Мицкевичу от Ван Мина и Кан Шэна. После восстановления наших руководящих органов в Шанхае рекомендуем:

Первое. Провинциальные комитеты партии и молодежной организации (имеется в виду КСМК. — В.У.) [провинции] Цзянсу временно перевести из Шанхая в другой подходящий город этой провинции.

Второе. В Шанхае создать городской комитет [КПК] в составе от 3 до 5 членов без всяких отделов, который должен быть связан с [Шанхайским] бюро ЦК [КПК] не прямо, а через провинциальный комитет.

Третье. Основную тяжесть работы в Шанхае переложить на районные комитеты, которые должны проявлять больше инициативы и самостоятельности и которые по возможности разукрупнить и не связывать непосредственно друг с другом, а только через городской комитет.

Четвертое. Тщательнее проверять и подбирать кадры, особенно для аппарата [Шанхайского] бюро ЦК [КПК] и для техники. Это наши первые выводы из провалов, направленные к такой организационной перестройке, при которой нам удастся отделить аппараты [Шанхайского] бюро ЦК [КПК] от провинциального комитета и от районных комитетов, децентрализовать работу и избежать больших провалов из-за провала какого-либо звена. Эти наши предложения перешлите для рассмотрения и санкции в ЦК [КПК]. Надеемся, что ЦК КПК утвердит эти предложения и чтобы не терять времени до получения ответа, считаем, что вы должны уже сейчас приступить к предлагаемой перестройке, так как важно именно в данный момент, хотя бы временно, провести в жизнь эти меры»[112].

Текст телеграммы решили послать от имени Ван Мина и Кан Шэна. Телеграмма была зашифрована и под грифом «секретно» и на французском языке немедленно отослана в Шанхай.

В 1934 г. началась подготовка к VII Конгрессу Коминтерна, в которой приняли активное участие представители КПК в ИККИ, в том числе и Кан Шэн.

Сроки созыва VII Конгресса Коминтерна пришлось несколько сдвинуть с октября 1934 г. на более позднее время. В письме Кан Шэна и Ван Мина в Политбюро ЦК КПК от 16 сентября 1934 г. разъяснялась причина отсрочки созыва Конгресса (первоначально планировалось созвать его в октябре 1934 г., а проходил он в Москве с 25 июля по 21 августа 1935 г.). «Вопрос подготовки к VII Конгрессу Коминтерна. Главная причина отсрочки созыва VII Конгресса Коминтерна заключается в том, чтобы дать возможность компартиям всех стран лучше подготовиться к нему, то есть, следуя опыту созыва II Конгресса Коминтерна (проходил в Москве с 19 июля по 7 августа 1920 г. — В.У.), мобилизовать членов партий всех стран для участия в подготовке Конгресса, — говорилось в письме. — Сейчас уже принято решение, что в середине декабря будут опубликованы политическая программа Конгресса и тезисы доклада на нем. Не только руководящие органы партий должны подробно изучить эти программу и тезисы, но и товарищи в партячейках смогут принять активное участие в изучении программы. В нашей партии уже сейчас надо начать политическую работу по подготовке Конгресса. От ЦК [КПК] до ячеек надо начать изучение опыта революционного движения на международной арене и в Китае за последние шесть лет, особенно новых моментов нынешней международной обстановки и китайской революции. До опубликования программы партия должна использовать имеющиеся материалы по международным проблемам и организовать их изучение, особенно необходимо мобилизовать всю партию для изучения проблем китайской революции. Наша делегация и Восточный отдел (имеется в виду Секретариат. — В.У.) Коминтерна решили помочь вам материалами, для чего решено написать следующие материалы (статьи, брошюры и т. д.)»[113].

В документе акцентировалось внимание на тщательном подборе делегатов на Конгресс и информировалось об их количестве. «Делегаты на Конгресс должны быть тщательно отобраны, — говорилось в первом пункте письма Кан Шэна и Ван Мина. — В советских районах они должны избираться, в белых районах — назначаться с большими предосторожностями. Состав делегатов должен быть нацелен на гарантию действительного обобщения опыта работы всей партии, с одной стороны, и вобрать в себя настоящих, авторитетных вожаков масс, имеющих тесные связи с ними, — с другой. Делегатами должны становиться не только кабинетные функционеры партийных органов на местах. Что касается количества делегатов, то нашей партии выделено 30 делегатов с решающим голосом; количество делегатов с совещательным голосом определяется ЦК партии с согласия Коминтерна. Будет лучше, если не все делегаты приедут в Москву накануне конгресса. Во-первых, к тому времени еще больше усилится внимание со стороны врага. Во-вторых, наших людей будет много, и очень трудно гарантировать своевременное прибытие всех на Конгресс. Поэтому всем, кто может, надо постараться приехать заранее»[114].

В связи с информацией из Китая о крупных провалах в руководстве ЦК КПК в этом письме вновь акцентировался вопрос об усилении конспирации. «В интересах конспирации, — говорилось в пункте 7 письма, — мы предлагаем ЦК [КПК] полностью изменить систему работы с документами в партии, главное [в этих изменениях]: 1) По возможности меньше писать документов, сократив их количество до минимума. Руководить местными парторганизациями методом живого общения. 2) Прочитанные документы уничтожать под личную ответственность. Некоторые необходимые важные сведения (например, статистические данные об организациях и т. п.) записывать шифрами. 3) В местах проживания руководящих товарищей и в учреждениях партии не должно быть никаких документов. 4) В документах и докладах категорически недопустимо писать фамилии товарищей и партийные адреса. 5) Наши письма по прочтении немедленно отправить в соврайон (тезисно). Ненужные или особо секретные части уничтожить… Надеемся, что ЦК [КПК] не только сам обратит на это внимание, но будет также контролировать местные парторганизации в этом [вопросе]»[115].

Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило «ориентировочную» смету расходов на проведение VII Конгресса Коминтерна в сумме 280 тыс. рублей, «предложив Наркомфину СССР отпустить указанную сумму из резерва СНК СССР»[116].

Кан Шэн был избран делегатом VII Конгресса Коминтерна, а на Конгрессе кандидатом в члены ИККИ, членом Президиума ИККИ[117], а Ван Мин на конгрессе Коминтерна был избран в руководящие органы Коминтерна, членом Президиума ИККИ и в состав Исполкома, состоящего из 46 членов и 33 кандидатов, — кандидатом в члены Секретариата Исполкома и членом Интернациональной контрольной комиссии Коминтерна, состоящей из 20 человек[118].

За решение вопросов по Китаю после VII Конгресса Коминтерна отвечал Секретариат Г. Димитрова, с которым был тесно связан Кан Шэн. В Секретариат Димитрова входили один представитель от КПК, пять политических помощников, два референта и другие сотрудники — всего 13 человек.

1 декабря 1934 г. в Смольном в 15 час. 37 мин. двумя выстрелами в упор был убит С.М. Киров. В официальной «версии» убийства Кирова говорилось, что его убийца Л. Николаев является участником «антисоветской подпольной троцкистско-зиновьевской группы», по поручению которой он якобы и совершил убийство. Л. Николаев и его «группа», состоящая из 13 человек, Военной коллегией Верховного суда СССР 28 и 29 декабря были признаны виновными и расстреляны в ночь с 29 на 30 декабря 1934 г. в Ленинграде. Как вспоминал Н.С. Хрущев, «Киров был убит, а затем началась массовая резня. Если поднять сейчас фамилии тех, кто был тогда арестован, то прежде всего это коснулось старых большевиков, людей ленинской школы, которые занимали ведущее положение в партии и были расставлены на решающих участках… Если кто-нибудь „под настроение“ что-то ляпнул, то и этого было достаточно, чтобы попасть в соответствующие списки и потом быть высланным или уничтоженным»[119]. Массовые репрессии велись под лозунгом «борьбы с подавлением троцкистской оппозиции».

Выступая 20 февраля 1935 г. на общем закрытом собрании партийной организации ИККИ, посвященной урокам, вытекающим из убийства С. Кирова, Г. Димитров отметил, что «необходимы особые мероприятия, особые методы, чтобы аппарат Коминтерна был защищен от проникновения в него агентов врага и от опасности двурушничества. Если в других местах нужно проверять людей, то постоянная проверка людей в аппарате еще более необходима. Кто не сигнализирует о подобной опасности, тот является пособником врага».

1 декабря 1934 г. в СССР подписывается закон, предусматривающий рассмотрение политических дел ускоренным порядком и немедленное приведение в исполнение «приговоров о высшей мере наказания». Тот час же после убийства к смертной казни приговариваются 37 «белогвардейцев» в Ленинграде, потом 33 — в Москве, затем 28 — в Киеве. В Ленинградском НКВД расстреливали целыми ночами: по утрам в подвале скапливалось до 200 трупов. ЦК рассылает закрытое письмо всем партийным организациям страны: «Уроки событий, связанных со злодейским убийством тов. Кирова». Начинается активная «борьба» с троцкистами. Ищут — и находят по всей стране троцкистов. Только в Ленинграде арестовывают около 40 тыс. человек.

Именно в этот период Кан Шэн зашел в канцелярию Ван Мина и заявил, что состав китайских кадровых работников и членов партии, находящихся на учебе в СССР, весьма неоднороден: кто-то приехал из белых районов, кто-то из революционных баз, кто-то из крупных городов, а кто-то из деревень, — что среди них встречаются и честные люди, и негодяи, любых хватает. Далее он предложил провести «кампанию по подавлению троцкистов» в их среде, несколько «почистить ряды» с помощью «ветра с Востока». Вскоре была создана «канцелярия по чисткам», власть в которой прибрал к рукам Кан Шэн.

Откуда же в СССР появились китайские студенты и слушатели, с которыми собрался бороться Кан Шэн?

Напомним, что в СССР концепция осуществления мировой революции посредством свержения правящих режимов силой революционных народов при прямой поддержке извне (то есть из Советской России) предусматривала подготовку руководящих кадров для этих народов на территории Советской России.

В первую очередь попытались организовать китайцев и корейцев, находящихся на территории Советской России. С финансовой помощью Наркоминдела была создана китайская рабочая организация, ей выделили три помещения в Петрограде и часть особняка в Москве по Богословскому переулку, дом 6. Для китайцев были созданы агитационные курсы, им помогли созвать Всероссийский съезд китайских рабочих (на последнее мероприятие было выделено 10 тыс. рублей), данной организации ежемесячно выделялось до 20 тыс. рублей[120]. После определенной подготовки китайские и корейские агитаторы стали посылаться на Дальний Восток с целью «установления связи с пролетарскими демократическими организациями» того региона. Стоимость каждого агитатора с премией при возвращении обратно определялась, судя по письму Л. Карахана В. Ленину о пропаганде на Востоке от 20 февраля 1919 г., в Северный Китай и Корею 10 тыс. рублей, а в Южный Китай — 20 тыс.[121]

Учебные заведения, которые стали создаваться для трудящихся Востока, также могли рассматриваться как школа подготовки определенного числа будущих потенциальных разведчиков (после дальнейшего обучения в спецшколах) из китайцев, корейцев, японцев и т. д.

Предложение о создании учебного заведения для выходцев с Дальнего Востока прозвучало 26 июня 1920 г. на одном из заседаний II Конгресса Коммунистического Интернационала. Оно было сделано ответственным работником ИККИ, голландцем Г. Марингом (1883–1942), который, выступая перед делегатами Конгресса, заявил: «III Интернационал должен дать возможность выходцам из Дальнего Востока [следовательно, и из Китая] прожить здесь в [Советской России] по полгода и прослушать курсы коммунизма, чтобы они правильно понимали, что здесь происходит, и могли бы провести в жизнь идеи тезисов [III Конгресса Коминтерна по национальному и колониальному вопросам], чтобы они могли провести в жизнь советскую организацию и повести коммунистическую работу в колониях… Москва и Петроград являются новой Меккой для Востока… Мы здесь в России должны дать возможность восточным революционерам получить теоретическое образование, чтобы Дальний Восток стал живым членом Коммунистического Интернационала»[122].

Для этих целей было решено создать специальные учебные заведения для народов Востока под контролем Коминтерна. По постановлению ЦК РКП(б) от 10 февраля 1921 г. в том же году в Москве был создан Коммунистический университет трудящихся Востока (КУТВ), в 1923 г. получивший имя И.В. Сталина, просуществовавший до 1938 г. Уже в 1921 г. в нем учились 36 китайских революционеров, через год — 42, а в 1924 г. уже около 90 человек[123]. В 1925 г. в связи с большим наплывом китайских студентов в атмосфере роста национально-освободительного движения и начала национальной антиимпериалистической революции в Китае созрела идея создания в Советской России специального высшего учебного заведения для трудящихся Китая. С этой целью в Москве был открыт Университет трудящихся Китая имени Сунь Ятсена, просуществовавший до 1930 г. После поражения КПК в антиимпериалистической революции и установления в Китае жесточайшего «белого террора» УТК был преобразован 17 сентября 1928 г. в Коммунистический университет трудящихся Китая (КУТК). В конце 1925 г. при участии М. Бородина Гоминьдан и компартия отобрали 310 человек для учебы в УТК. Первая группа из 118 человек прибыла в Москву в ноябре. По данным Дэн Сяопина, как минимум 103 из них были членами партии и комсомола[124]. Уже в феврале 1926 г. число китайских студентов в нем было около 340 человек (причем члены КПК и комсомола вначале составляли две трети, а затем, в период единого фронта и Северного похода, — более трех четвертых от всего состава), а к концу года их насчитывалось уже более 500. По некоторым оценкам (точных данных в нашем распоряжении нет), в конце 1927 — начале 1928 г. в Коммунистическом университете трудящихся Китая обучались уже около 800 человек[125]. Весной 1927 г. вместе с ответственным работником ИККИ М.Н. Роем, и членом Политбюро ЦК КПК, членом ЦИК и Политсовета ЦИК Гоминьдана Тань Пиншанем (1886–1956) в Китай выехала первая группа численностью около 40 человек из числа лучших слушателей — членов КПК и комсомола[126]. К концу 1927 г. двухгодичный курс подготовки закончили несколько первых групп общей численностью около 300 человек. Часть выпускников была оставлена для работы в УТК в качестве переводчиков, инструкторов, для исследовательской работы по Китаю, значительная часть была направлена в различные военные школы, училища и военно-политические академии СССР. А с 1925 по 1930 г. прослушали различные курсы в УТК-КУТК около 1200 китайских студентов[127].

Помимо этих учебных заведений существовали и другие: летом 1922 г. было открыто отделение КУТВ в Иркутске, где также учились китайцы. Во Владивостоке с середины 20-х годов функционировала Китайская ленинская школа, а также совпартшкола для молодых китайских рабочих. Помимо китайцев в этих учебных заведениях учились и представители «национальных меньшинств» Китая, хотя их количество было значительно меньше, всего несколько десятков человек. Среди них был довольно большой процент уйгуров[128]. Только на территории Среднеазиатских республик в 20-х годах проживали около 500 тыс. уйгуров, причем около половины из их числа формально являлись китайскими подданными[129].

По просьбе руководства КПК (в частности, Чжоу Эньлая) Советский Союз организовал военную подготовку китайских революционеров, приехавших в Москву по коминтерновской и другим линиям, на специальных военных курсах. Организация военно-учебного процесса была возложена на Генштаб. В связи с этим во второй половине 1927 г. было внесено специальное предложение обсудить на правительственной межведомственной китайской комиссии в Москве следующие вопросы:

«I. 1) О китайских учениках в ВУЗах.

2) Что делать с политически неблагонадежными.

3) Как быть с фыновцами (представители 1-й национальной армии Фэн Юйсяна. — В.У.), оканчивающими в этом году.

II. О целевой установке для китайских групп в ВУЗах (УТК, Университет имени Сунь Ятсена) — необходимо ли преподавание тактики партизанской борьбы, техники подполья, усиление идейного и политического воспитания»[130].

Для китайских групп был открыт прием в Военную академию им. М.В. Фрунзе, Военно-политическую академию им. В.И. Ленина, высшую артиллерийскую школу, военные учебные заведения в Киеве и др. Обучение китайских командиров осуществлялось также на курсах «Выстрел». Только в 1927 г. китайские группы проходили обучение: в военных школах и академиях (142 человека, из них 29 коммунистов, 51 комсомолец, 29 членов Гоминьдана, 33 фыновца), в школах ВВС (33 человека: 13 коммунистов, 7 комсомольцев, 9 беспартийных, 4 фыновца). Конкретно в Военной академии им. М.В. Фрунзе обучались 6 человек, в Военно-политической академии им. Н.Г. Толмачева — 14 (там в 1928 г. учился и сын Чан Кайши — Цзян Цинго[131]), на курсах «Выстрел» — 31, в Московской артиллерийской школе — 63, в Тверской кавалерийской школе — 5, в Московской пехотной школе — 13, в Военно-инженерной школе — 15, в Летной военно-теоретической школе — 6, в Летной школе — 3, в Школе воздушного боя — 7, в Военно-технической школе и в Военной школе спецслужб — по 9 человек[132]. На заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 27 октября 1927 г. было принято решение принять в военные вузы еще 30 командиров-коммунистов из бывших армий Хэ Луна и Е Тина, в связи с чем «увеличить смету Военведа на 45 000 руб. по параграфу сметы об отпуске средств на обучение иностранцев в вузах»[133].

Студенты УТК и КУТВ проходили военную подготовку также в летних лагерях. Об этом говорит Постановление закрытого заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16 июня 1927 г., где в пункте «д» предлагается «КУТВ принять 79 студентов, окончивших Университет Сунь Ятсена, в лагерь на летний период для прохождения военного обучения наравне со студентами КУТВ»[134].

В связи с событиями 1927 г. в Китае, связанными с «переворотом Чан Кайши» и налетом на Генеральное консульство СССР в Гуанчжоу, где пять его сотрудников были зверски расстреляны, было решено «неблагонадежных студентов» и «правых гоминьдановцев» высылать через Владивосток-Шанхай на родину. Так, в пункте «г» Постановления закрытого заседания Политбюро ЦК ВКП(б) говорилось о необходимости «отправить в Китай вместе с 36 правыми гоминьдановцами выпускного курса 32 правых гоминьдановца первого курса Университета Сунь Ятсена»[135]. Решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 15 сентября 1927 г в Китай также отправлялись пять слушателей Академии — правых гоминьдановцев[136]. Решением Политбюро от 29 декабря 1927 г. была поддержана позиция руководства Университета имени Сунь Ятсена по очистке его от «правых гоминьдановцев»[137].

Вследствие еще большего обострения ситуации в Китае и ухудшения отношений с Гоминьданом в следующем году на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) от 22 марта 1928 г. было предложено «ввиду наличия большого количества чуждых нам элементов среди киткурсантов в военных школах, поручить Киткомиссии провести немедленно чистку с целью удаления всех гоминьдановцев, беспартийных фэновцев и сомнительных либо нежелательных комсомольцев»[138]. Всех удаляемых из военных заведений направлять в Китай. «Из числа оканчивающих в этом (1928 г. — В.У.) году военно-учебные заведения оставить в СССР тех киткомандиров, которые при соответствующей политической обработке могут быть использованы в дальнейшем Киткомпартией для военной работы в Китае»[139], — говорилось в документе.

Администрация и партийное руководство УТК после этого приняли решение исключить из университета детей Фэн Юйсяна: сына и дочь Хунго и Фунэн (жену Цзян Цинго, псевдоним Нежданова) (как детей маршала Фэн Юйсяна, совершившего антикоммунистический переворот в Китае) и ряд других студентов. Однако руководитель УТК Миф предлагал их не высылать в Китай, а рассматривать в «качестве заложников». Но «наверху» были против этого, и вынужденные смириться с поступившими указаниями, 25 мая 1928 г. дети Фэн Юйсяна, включая еще одну дочь Фуфа (которая также училась в УТК, псевдоним Собинова) выехали в Китай[140].

В связи с событиями в Южном Китае, арестом и убийством советских сотрудников в Гуанчжоу Политбюро ЦК ВКП(б) 23 декабря 1927 г. приняло решение «китайских контрреволюционеров (студентов и других), выступающих в пользу гоминьдановских генералов, арестовать и держать в заключении впредь до освобождения всех сов[етских] граждан на территории Юж[ного] Китая, после чего выслать их». Этот факт ареста группы детей гоминьдановских высших чиновников и военных, а затем их высылки из СССР подтверждается данными личного переводчика Мао Цзэдуна Ши Чжэ[141], который в то время учился в Советском Союзе[142]. Здесь же давалось указание НКИД «арест китайских контрреволюционеров сопроводить соответствующим заявлением». Специальным пунктом в документе предлагалось Московскому комитету ВКП(б) «организовать протест студенчества КУТВ и Университета имени Сунь Ятсена против зверств в Южном Китае»[143]. В тот же день от имени ИККИ была разослана телеграмма Центральным Комитетам всех компартий, в которой предлагалось «провести самую энергичную кампанию против контрреволюции, белого террора в Китае, убийства представителей СССР в Гуандуне». Компартиям предлагали организовать митинги и демонстрации перед английскими, японскими и американскими консульствами под лозунгами «Защиты китайской революции и СССР»[144].

Большинство слушателей в военные учебные заведения принималось из КУТКа и Университета имени Сунь Ятсена (127 человек в 1928 г.)[145].

По неоднократной и настойчивой просьбе китайской стороны снять с университета название «имени Сунь Ятсена» «в связи с той борьбой, которую компартия ведет против Гоминьдана и против суньятсеновской идеологии», по ходатайству ректора университета П. Мифа и в связи с изменившейся ситуацией в Китае, 17 сентября 1928 г. было принято следующее постановление Оргбюро ЦК ВКП(б): «Ввиду слияния китсектора КУТВ с Университетом имени Сунь Ятсена принять предложение объединенного университета о присвоении названия „Коммунистический университет трудящихся Китая“»[146].

Решающее слово при комплектовании китайских групп в военных училищах и академиях принадлежало китайской делегации при ИККИ. Стал делаться упор на прием в военные учебные заведения только китайских коммунистов. В протоколе № 16 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 22 марта 1928 г. подчеркивалась необходимость в текущем учебном году «произвести прием в военшколы не менее 200 киткоммунистов, обратив особое внимание на увеличение контингента курсантов специальных военно-учебных заведений (авиационных, артиллерийских, инженерных и т. д.)». Здесь же отмечалось, что «в связи с изменяющимся составом курсантов поставить вопрос об уточнении целевой установки китгрупп в военшколах в сторону специализации по особым предметам (тактика вооруженного восстания, партизанская борьба, диверсионная работа и пр.)»[147].

Так, 17 сентября 1928 г. Генштаб сообщил руководству Военной академии им. М.В. Фрунзе: «Согласно решению инстанций, в Военную академию в предстоящем году посланы 10 китайцев. Отбор кандидатов произведен китайской делегацией, которой в этом отношении принадлежит решающее слово»[148]. Кто же конкретно решал, кого и куда распределить? Судя по имеющемуся протоколу совещания по распределению курсантов Высшей пехотной школы от 7 августа 1928 г., в данном случае решали Миф[149] и Чжоу Эньлай. Тогда по их решению 110 китайцев «передавались в Военное ведомство для распределения по различным школам» и «41 человек передавался в Университет трудящихся Китая»[150].

Перед советскими военными академиями была поставлена задача подготовить китайских кадровых работников высшей военной квалификации. В июле 1928 г. Генштаб направил руководству академий следующий документ: «Академии должны подготовить из китайцев военных и военно-политических руководителей крупными войсковыми частями в Китае (от полка и выше)»[151]. В соответствии с этой директивой академии РККА разработали трехлетний план академической подготовки особой (китайской) группы. В него включался как самостоятельный курс «тактика вооруженного восстания», который следовало читать по 60 учебных часов в год в течение трех лет, на втором и третьем годах должны были проводиться «военно-политические игры на восстание». В цикл тактики вооруженного восстания входили вопросы подготовки восстания в городах, деревнях, техника подполья, комплектование партизанских отрядов, их подготовка и вооружение.

Изучение опыта партизанской борьбы, помимо изучения общей тактики и получения инструкторских навыков по военным дисциплинам, по решению Оргбюро ВКП(б) ставилось в программы Высших партийных курсов при КУТВ[152]. Для занятий с китайскими группами приглашали опытных советских командиров, в том числе и бывших военных советников в Китае: В. Блюхера, Н. Лапина, И. Мамаева[153].

Перед военными учебными заведениями ставилась задача подготовки китайских специалистов «для нелегальной военной работы в китайских условиях».

В письме начальника IV управления штаба РККА Я.К. Берзина и Ф. Судакова начальнику Военно-политической академии РККА А.Л. Шифресу (1898–1938) предлагалось больший упор сделать «на воспитание руководящих работников подполья, военных отделов парткомов и т. д. Все большее место в учебной программе должны занимать такие предметы, как теория и тактика вооруженного восстания, крестьянской партизанской войны и техника подполья»[154]. В документе сообщалось, что «в Москве уже проведены односторонние игры на вооруженное восстание».

К началу 1928 г. в СССР прибыла новая большая группа — около 500 работников КПК и КСМК, участников вооруженных выступлений в различных районах Китая.

Китайские коммунисты, приезжавшие в Советский Союз на VI съезд КПК, конгрессы Коминтерна и по другому поводу, также обучались на специальных краткосрочных военных курсах. Как следует из имеющейся в архивах справки, составленной соответствующим отделом Генштаба, 50 делегатов VI съезда КПК были обучены владению оружием, подрывному делу, тактике уличного боя. 10 членов ЦК КПК обучались тактике партизанского движения, технике подполья, владению оружием[155]. Подобные курсы продолжали функционировать и в последующие годы.

Хотя справедливости ради следует сказать, что не всегда программы обучения соответствовали желаниям китайцев, находящихся в СССР. Так, 16 декабря 1927 г. у здания ИККИ прошла демонстрация, на которую вышли около 100 курсантов военно-политических курсов при УТК с требованиями улучшения учебного процесса и военной подготовки. (За ней последовало предложение ректора университета Б.З. Шумяцкого об исключении 14 курсантов из университета.)[156] Китайские студенты направили специальное письмо представителям КПК в ИККИ с аналогичными жалобами, выдвигались предложения улучшить учебную программу, материалы на китайском языке, число и качество переводчиков, разбивку на группы, условия жизни. 28 января 1928 г. по этому вопросу в Политсекретариат ИККИ поступило письмо от Сян Чжунфа, представлявшего КПК в Коминтерне. Он писал, что «причины недовольства и волнения китайских курсантов в КУТВ нельзя искать в „анархизме“ и „ликвидаторском настроении“, которые, по мнению некоторых русских товарищей, якобы существуют у китайских товарищей в КУТВ». Автор заявлял, что «нельзя в данном случае этими обвинениями („анархизм“, „ликвидаторство“) прикрывать недостатки работы в китайской части КУТВ». Сян Чжунфа предлагал «улучшить» «общее и партийное руководство университета», «радикальным образом пойти на реорганизацию военно-политических курсов, потому что от тех курсов, которые существуют сейчас, которые подобраны при огромной затрате средств, которые при отправке в Москву подвергались большому риску, от этих курсов сроком в несколько месяцев или один год пользы совсем мало», как показывает опыт, они себя не оправдали. «Для того чтобы эти курсы себя оправдали, чтобы мы во время вооруженного восстания при помощи этих курсантов могли использовать те или иные отобранные у врагов технические вооружения (пулеметы, оружие, аэропланы, инженерные имущества и т. д.), — писал Сян Чжунфа, — а не только стрелять из винтовки, для этого необходимо выделить часть более развитых и имеющих небольшой военный опыт курсантов из нынешнего состава и направить их в строевые школы на различную военно-техническую подготовку, а остальных политически более развитых — на общие политические курсы»[157].

После этого 20 января 1928 г. была сформирована комиссия по урегулированию конфликта в КУТВ во главе с заместителем заведующего агитационно-пропагандистского отдела ЦК ВПК(б) Я.Э. Стэном (1924–1937)[158], которая после определенной работы вынесла 27 февраля 1928 г. свои предложения на заседание Оргбюро ЦК ВКП(б). Было признано, «что конфликт на китсекторе КУТВ и ВПК возник не только по причинам, связанным с составом слушателей, но и вследствие существенных недостатков, допущенных руководящими работниками КУТВ по линии партийной и учебной работы среди китайских товарищей». Констатировались следующие недостатки: в университете «неудовлетворительный подбор партактива в отношении его квалификации», чрезмерная текучесть состава сотрудников КУТВ, «недостаточная связь администрации со студентами на почве их хозяйственно-бытовых нужд, излишняя административная опека над студентами вне учебного времени», неудовлетворительное состояние общежитий[159].

Было признано «согласиться со снятием с работы в парткомиссии спецгруппы секретаря парткомиссии т. Вельтнера, одновременно подтвердив необходимость снятия из университета тт. Андреева, Преснева, Обухова и Игнатьева» (псевдонимы, читай: — У Хуцзин, Хуан Шицзя, Чжу Тинчжан и Цзун Сицзюнь. — В.У.). Приняли также решение откомандировать из университета «активных участников дезорганизаторских выступлений на китсекторе КУТВ и ВПК — Люлина, Ломоносова, Грибоедова, Петухова, Осина (читай: Лу И, Ли Сягуна, Чжу Дайцзе, Ма Юаньшэна и Хэ Шэнъяна. — В.У.) и Ван Го и трех аспирантов КУТВ: Меликсетова, Ким Сан Тачи и Удорятина»[160].

Однако проблемы с университетом продолжали существовать. В марте 1929 г. в ИККИ поступило письмо делегации КПК, в котором вновь подвергли критике плохую работу в КУТК. В нем указывалось, что за последние годы университет израсходовал на свои нужды 5 млн. рублей. «А полученные достижения выражаются лишь в том, что среди 250 приехавших студентов только очень незначительное число можно использовать для работы, — говорилось в письме. — Их учеба так не соответствует действительности и их теоретический уровень так беден»[161]. В документе сообщалось, что около 30 приехавших в Китай студентов выдали себя Нанкинскому правительству. «Они опубликовали в печати список студентов, учащихся в Москве. Некоторые из них даже использованы и организованы Нанкинским правительством для шпионства среди студентов, вернувшихся из Москвы в Китай, в Шанхае, Дайрене (Дальнем. — В.У.) и других портах», — утверждалось в письме[162]. Считая, что «КУТК есть партийная школа КПК», китайская делегация требовала отчета о работе от ответственных товарищей университета, она требовала «усиления военной учебы, введения в курс учебы особого предмета „вооруженное восстание“, улучшения работы библиотеки, максимального сокращения штата университета, состоящего из 396 работников». В заключение было заявлено, что «нынешнее состояние КУТК не удовлетворяет» китайскую сторону и что при определении курса университета «нужно исходить из спроса Китая»[163].

6 ноября 1929 г. по решению Секретариата ЦК ВКП(б) вновь была создана комиссия по обследованию КУТКа во главе с заместителем директора МЛШ К.И. Кирсановой. Комиссия указала, что «директива ЦК о необходимости мероприятий, ликвидирующих неудовлетворительность социального состава студенчества КУТК, не выполнена, производственная и партийная практика для студентов не организована, КУТК не обеспечен кадрами научных работников, преподавателей, руководителей кафедр. Среди политических, практических и бытовых извращений в жизни ячейки КУТК были названы следующие: гоминьдановщина, ликвидаторство, упадничество, правоуклонистские взгляды в вопросах положения в Китае и задачах КПК, борьба против линии партии, призывы к борьбе против политики партии, примиренчество, троцкизм, национализм, нарушение партийной и учебной дисциплины, мелкобуржуазные требования абсолютной демократизации и справедливости, разрыв между массой и руководством, отсутствие минимального доверия к руководящим парторганам и, наконец, беспринципная групповая борьба, личные склоки и драки»[164]. После обсуждения комиссия разделилась поровну: одна часть за ликвидацию КУТК (Кирсанова, Петерс, Пшеницын), вторая — против, за коренную реорганизацию (Булат, Гопнер и Таль). В конце концов победила первая группа (Кирсанова, Петерс, Пшеницын), и КУТК был закрыт.

Таким образом, несмотря на сложную и противоречивую обстановку второй половины 20-х годов, советская сторона, не жалея сил и финансовых средств, организовала довольно эффективную подготовку военачальников для Китая и КПК. Долгое время учился и работал в СССР (всего около 15 лет) член КПК и будущий переводчик Мао Цзэдуна Ши Чжэ[165].

Первые группы подготовленных военных специалистов отправились в Китай в период развертывания строительства Красной армии и расширения масштабов партизанской войны уже весной — летом 1929 г., а основная часть группами и поодиночке в конце 1929 — начале 1930 г.

Многие из слушателей советских военных учебных заведений внесли заметный вклад в дело победы китайской революции. Хорошо известно, что такие китайские военачальники, ветераны китайской революции, как Чжу Дэ, Линь Бяо, Хэ Лун, Е Тин, Не Жунчжэнь, Сюй Сяньцянь, Е Цзяньин, Дэн Сяопин и многие другие прошли обучение в советских военных учебных заведениях либо изучили советский военный опыт, взаимодействуя с военными советниками СССР в Китае.

Судя по приводившимся документам, требовалось все большее и большее количество китайцев, прошедших обучение в СССР. Так, в пункте № 7 Протоколов № 63 и 64 (особый № 47) заседаний Политбюро ЦК ВКП(б) от 20 и 21 октября 1926 г. говорилось: «Направить в распоряжение ЦК Гоминьдана и Политуправления кантонских армий известное количество китайских товарищей из КУТВ и Университета имени Сунь Ятсена в Москве»[166]. В Протоколе № 103 (особый № 81) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 19 мая 1927 г. пункт «д» предлагалось «послать 10 коммунистов-китайцев из оканчивающих КУТВ и Университет имени Сунь Ятсена для работы в частях Председателя правительства провинции Юй Южэня, а в пункте „е“ поручалось заведующему Восточным отделом ИККИ Ф. Раскольникову снестись с Ханькоу по вопросу о включении известного количества кандидатов, предложенных Юй Южэнем в общую разверстку китмолодежи, направляемой в советские вузы»[167]. А через неделю 26 мая в пункте «д» Протокола № 105 (особый № 83) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) говорилось: «Отправить окончивших Университет им. Сунь Ятсена 64 чел. в распоряжение Нацпра (Национального правительства. — В.У.); в первую очередь — коммунистов и комсомольцев, во вторую — гоминьдановцев».

Студенты, обучающиеся в СССР, использовались также как пропагандисты и агитаторы точки зрения Москвы на обстановку в Китае и в КПК. Об этом говорит пункт 1-й Предложений Ф. Раскольникова об организационных мерах в отношении компартии Китая: «Направить в Китай, в частности в Ханькоу и Шанхай, из КУТВа и Суньятсеновского университета группу студентов, способных объяснить нашу точку зрения и бороться с оппортунизмом руководителей Киткомпартии»[168].

Обучение китайцев в военных учебных заведениях СССР продолжалось и в 30-е годы. Об этом наглядно говорит «Письмо представителей ЦК компартии Китая при ИККИ Ван Мина и Кан Шэна И.А. Пятницкому о зачислении китайских коммунистов в военные школы, академии, школы ОГПУ» от 31 июля 1933 г.

«По поручению ЦК нашей партии, — говорилось в нем, — обращаемся к вам с просьбой, чтобы вы поставили перед ЦК ВКП(б) вопрос о том, чтобы ЦК ВКП(б) разрешил ЦК КПК откомандировать 100 китайских товарищей в разные военные школы и академии в СССР. Из них примерно: 20 в авиационную школу, 20 в артиллерийскую, 15 в военно-химическую, 15 [в] военную, 10 в пехотную, 10 в кавалерийскую и 10 [в] специальную для работы по линии штаба. Кроме того, просим командировать 20 кит[айских] товарищей на учебу по линии работу ГПУ. Все эти военные специалисты очень нужны нашей партии и РККА Китая»[169]. Интересно, что над текстом письма слева была помета рукой неизвестного: «Поговорить спешно с т. Берзиным»[170].

В середине 30-х годов в КУТВ было вновь организовано китайское отделение. Заведовал этим отделением бывший студент КУТВ, китайский эмигрант, член Восточного секретариата Исполкома Коминтерна Го Шаотан.

Справка. Го Шаотан (А.Г. Крымов (1905–1989), публиковался под псевдонимом Евгений Куо), родился в селе Чжоухань провинции Чжэцзян на Юге Китая в бедной крестьянской семье. В 11 лет начал зарабатывать на жизнь. В 1922 г. стал литографским рабочим в одной из шанхайских школ, которую одновременно посещал в качестве вольнослушателя. В 1924 г. вступил в ряды КСМ Китая. Комсомол рекомендовал его на работу в издательство Шанхайского университета, которым в ту пору фактически руководили коммунисты.

В 1925 г. Го Шаотан — член КПК, активно работает в партийной печати, становится одним из руководителей грандиозных выступлений шанхайских пролетариев и студентов, известных в истории китайской революции 1925–1927 гг. как «движение 30 мая 1925 г.» Преследуемый за активное участие в революционной деятельности, он по решению ЦК КПК направляется в конце 1925 г. в Москву на учебу в Коммунистический университет трудящихся Востока, где учится до 1927 г., а затем возвращается в Китай. В 1928 г. после поражения революции партия вновь направляет его на учебу в Москву. В ноябре 1928 г. Го Шаотан вступает в ряды ВКП(б) и направляется Секретариатом ИККИ и ЦК ВКП(б) на учебу в Институт красной профессуры. В 1934 г. А.Г. Крымов заканчивает историко-партийное отделение ИКП с присвоением ему звания кандидата исторических наук.

Одновременно с учебой А.Г. Крымов ведет и напряженную партийную работу: с 1929 г. он является сотрудником представительства ЦК КПК при ИККИ, преподает в международной ленинской школе, в КУТВе, входит в Большую редакцию журнала «Коммунистический интернационал», редактирует китайское издание журнала, является членом редколлегии по изданию произведений В.И. Ленина на китайском языке. В 1932 г. — инструктор ЦК ВКП(б) по Дальнему Востоку, а также член бюро Отдела по работе в деревне.

В 1934 г. решением ЦК ВКП(б) А.Г. Крымов передан в распоряжение ИККИ и назначен помощником заведующего сектором Восточного секретариата Коминтерна. В 1935 г. принимает участие в работе VII Конгресса Коминтерна в качестве делегата от компартии Китая вместе с Кан Шэном. С тех пор его судьба была связана с Георгием Димитровым, у которого он стал референтом по китайскому вопросу. С мая 1937 по март 1938 г. Крымов работал заместителем заведующего научным отделом НИИ национально-колониальных проблем и участвовал в подготовке коммунистов стран Востока. В 1938 г. был арестован в СССР и брошен в тюрьму, а затем отправлен на Крайний Север. Только 6 октября 1954 г. после смерти И. Сталина А.Г. Крымов был полностью реабилитирован Военной коллегией Верховного суда СССР и восстановлен в партии.

23 июля 1955 г. А.Г. Крымов стал научным сотрудником ИВ АН СССР, а затем в 1967 г. — заведующим сектором государственного строительства Китая вновь образованного Института китаеведения АН СССР. В 1962 г. защитил докторскую диссертацию по теме «Общественная мысль и идеологическая борьба в Китае. 1917–1929 гг.» С 1970 по 1988 г. Крымов работал консультантом Отдела Китая ИВ АН СССР, с 1974 г. — персональный пенсионер союзного значения. Написал «Историко-мемуарные записки китайского революционера», вышедшие посмертно в 1990 г.

Некоторые зарубежные источники высказывали предположение, что в эти годы Кан Шэн активно сотрудничал с органами ОГПУ-НКВД, а другие прямо заявляли, что он просто являлся агентом НКВД. Следует сказать, что его действия и поступки в Москве в 1934–1936 гг. дают на это достаточно веские основания, однако определенно это можно будет утверждать лишь только тогда, когда архивные материалы КГБ подтвердят или опровергнут эту имеющую широкое хождение версию.

Кан Шэн, видимо имея связи с органами НКВД, с их помощью начал производить аресты китайцев, находящихся в СССР, приклеивая им различные ярлыки «предателей, спецагентов, шпионов и троцкистов», «изменников Родины»[171]. В общежития, номера гостиниц, где жили китайские студенты, под покровом ночи врывались сотрудники НКВД и выводили неизвестно куда китайцев, которые часто бесследно исчезали.

Так случилось с Сяо Шоухуаном, уроженцем Гуандуна, который в 1932–1934 гг. работал в органах ЦК. Я встречался в КНР с его дочкой Женей, бывшей воспитанницей Ивановского интердома, и поинтересовался биографией ее отца. Вот запись, сделанная с ее слов.

Сяо Шоухуан (Цю Вэнь), 1911 г. рождения, выходец из семьи сельского торговца. В 1925 г. окончил начальную школу, а в 1928 г. — деревенскую среднюю школу. Затем уехал в Шанхай и поступил учиться в университет «Цзинань дасюэ», где после трех лет учебы за активное участие в студенческом движении был из него исключен. В университете в 1930 г. он вступил в КПК. Осенью 1932 г. стал работать в ЦК КПК, сначала два месяца по связи с представителями провинциальных комитетов КПК, а затем был переведен в Особый отдел ЦК КПК, где работал с 1932 по июль 1934 г. во Втором секторе, занимавшемся сбором информации и разведывательной деятельностью внутри Гоминьдана, с июля 1934 г. был переведен в Третий сектор Особого отдела по борьбе с предателями партии, где и проработал до октября 1934 г. В октябре был командирован в один из особых провинциальных комитетов КПК, но вскоре из-за провала там вернулся на прежнее место работы. Весной 1935 г. его вместе с тремя другими сотрудниками Особого отдела ЦК КПК направили на учебу в Москву.

Вслед за Сяо Шоухуаном в Москву из Шанхая выехала его жена с дочкой, которой было всего несколько месяцев.

В Москве супруги стали учиться в Международной ленинской школе, находившейся в поселке Удельном. Дочь поместили в детский дом «Малютка», затем в подмосковный интердом, а в апреле 1939 г. Женя была переведена из Монинского интердома в Ивановский, где она и закончила образование.

Сяо Шоухуан по роду работы хорошо знал о деятельности Кан Шэна того времени, когда последний под именем Чжао Жуна погубил немало людей, приклеив им ярлык «предатель Родины». Видимо, Сяо был «бельмом на глазах» Кан Шэна, который решил, что настало время с ним расправиться.

В феврале 1938 г. было заведено дело против Сяо Шоухуана как японского шпиона. Он был исключен из партии. 16 и 17 марта 1938 г. сотрудниками НКВД был произведен обыск на его квартире, а сам Сяо Шоухуан арестован и посажен в Бутырскую тюрьму.

1 апреля 1938 г. после продолжительных допросов и пыток в тюрьме его вынудили «признаться в том, что он японский шпион». Из документов, переданных дочери по ее просьбе в 1998 г. из архивов ФСБ, явствует, что арестованный определенное время оказывал решительное сопротивление. Вот акт об этом от 2 апреля 1938 г.: «Я, оперуполномоченный III отдела ГУГБ НКВД младший лейтенант Госбезопасности Тихонов и надзиратели Бутырской тюрьмы Толмачев и Конголец составили настоящий акт в том, что арестованный Чу-вэн (Цю Вэнь. — В.У.), он же Сяо Шоухуан, при допросе 2 апреля сего года пытался напасть сзади на надзирателя Толмачева, что было предотвращено последним и подоспевшим к нему на помощь надзирателем Конголец»[172]. Далее имеются подписи Тихонова и двух надзирателей.

26 апреля 1938 г. на заседании Военной коллегии Верховного суда СССР было «в закрытом порядке», без вызова свидетелей и участия обвинения и защиты заслушано дело Сяо Шоухуана. Обвиняемый заявил, что «виновным себя не признает, от своих показаний на предварительном следствии отказывается, считая их ложными, так как дал их под воздействием следствия», «никогда шпионажем он не занимался»[173]. На следующий день, 27 апреля 1938 г. Военная коллегия зачитала приговор — расстрел. Приговор немедленно был приведен в исполнение. Дочь расстрелянного ставит под сомнение дату смерти отца, так как в некоторых предоставленных ей документах видны следы исправления года, она делает предположение, что он мог быть расстрелян и в 1937 г.

Наличие новых документов из архивов ФСБ опровергает версию китайского автора, что после ареста Сяо Шоухуана Кан Шэн сам продолжительное время его допрашивал, вынуждая к признаниям, в результате чего допрашиваемый скончался[174].

5 июня 1996 г. Отделом реабилитаций РСФСР по запросу родственников было сделано заключение о реабилитации Сяо Шоухуана: «В суде Чу (Цю. — В.У.) виновным себя не признавал и заявил, что агентом японских разведслужб он не состоял, шпионской деятельностью на территории СССР не занимался и в террористической организации не был, а на следствии дал признательные показания в результате применения к нему физического воздействия со стороны следователей. Судом это заявление Чу не опровергнуто. По данным архивных органов, Чу не состоял на службе иностранных разведок. Каких-либо доказательств, подтверждающих то, что Чу был агентом японских разведслужб и занимался шпионажем против Компартии Китая и СССР, в деле не имеется… Осужден Чу по политическим мотивам»[175].

Аналогичный случай произошел и с У Хуцзином, уроженцем Дунбэя. С 1929 г. он работал в Орготделе ЦК и являлся земляком и сослуживцем Кан Шэна (обычно последний ценил своих земляков и старался продвигать их наверх по служебной лестнице). Затем У Хуцзин был направлен на работу в Дунбэй на должность секретаря парткома Северной Маньчжурии, в 1932 г. был вновь переведен в Шанхай, в Военный комитет ЦК КПК, а летом 1933 г. стал ответственным сотрудником одного из учреждений ЦК партии. Когда У приехал в Москву на учебу, он был занесен Кан Шэном в «черный список» и объявлен «спецагентом и предателем», а затем передан органам НКВД, посажен в тюрьму и приговорен к смертной казни[176]. Такая же участь постигла и Ван Моу, который в 1932 г. работал вместе с Кан Шэном в Шанхае, а затем стал секретарем парткома Маньчжурии. В 1934 г. он приехал в Москву, работал в газете «Цзюго шибао» («Спасение Родины»). Глубокой ночью в один из весенних дней 1937 г. он был арестован в своей квартире. «Какие законы я нарушил?» — спросил Ван Моу при аресте. «Этот вопрос ты лучше адресуй своему руководству, — последовал ответ. — А мы только выполняем приказ». После этого Ван Моу был препровожден в тюрьму[177].

Приложил руку Кан Шэн и к аресту в Москве Ли Лисаня. Перед своим возвращением на родину Кан Шэн сообщил в органы НКВД: «Ли Лисань — троцкист, это опасный человек»[178]. Ли Лисаня по ложному обвинению как «троцкиста» и «японского шпиона» арестовали и посадили в тюрьму, где он просидел, по данным его жены Е.П. Кишкиной, 22 месяца[179]. После ареста мужа его молодую жену Лизу сразу же выселили из общежития Коминтерна. Лиза не могла поверить, что ее муж «враг народа», она каждый месяц выделяла часть средств из своей скромной стипендии и передавала их в тюрьму для мужа[180]. Он был освобожден в ноябре 1939 г. только после того, как приехавший в Москву на лечение Чжоу Эньлай, услышав новость об аресте Ли Лисаня, провел переговоры с заинтересованными ведомствами. Кстати, Чжоу Эньлаю в этих ведомствах прямо заявили, что Ли Лисань «арестован на основе предложения китайской делегации, находящейся в Советском Союзе»[181]. Выйдя из тюрьмы, Ли Лисань немедленно написал письмо в Коминтерн, в котором опровергал ложные обвинения в свой адрес и в адрес других китайских коммунистов[182].

В российских архивах хранится справка, составленная в Интернациональной Контрольной Комиссии Коминтерна, под названием «Общее количество членов партии, привлеченных в ИКК по годам». Хронологически справка охватывает время с 1924 по первый квартал 1936 г. Было рассмотрено 1114 дел, причем большинство из них (более 100 ежегодно) рассматривалось в 1931–1936 гг. Из 10 зарубежных коммунистических партий по привлечению коммунистов к партийной ответственности первое место занимала КП Германии (132 человека), затем КП Польши (97), КП Китая и КП Югославии делили третье и четвертое место (по 43 человека).

В 1936 г. Коминтерн поручает трем своим представителям отправиться в Нанкин на переговоры с Гоминьданом. Ими являются Ван Мин, Кан Шэн и Пань Ханьнянь[183]. Пань Ханьнянь в 1936 г. практически был связным Коминтерна, доставляя документы из Москвы в Шанхай, Сянган, Сиань, Баоань и обратно, он встречался с Сун Цинлин, с послом Гоминьдана в Москве, с людьми Чэнь Лифу, с Чжан Сюэляном. Участвовал в «сианьском инциденте»[184], являясь помощником Чжоу Эньлая и одним из важных исполнителей мирного разрешения «сианьского конфликта». Он участвовал вместе с Чжоу Эньлаем в переговорах с Чан Кайши[185].

«Дело» Юй Сюсуна и других

Юй Сюсун (1899–1938), он же Шоу Сун (псевдоним Нариманов), уроженец провинции Чжэцзян, возглавил студенческое движение в Ханчжоу после событий «4 мая» 1919 г. В 1920 г. приехал в Пекин, вскоре вернулся в Шанхай, где работал на заводе. Был одним из основателей КПК в Шанхае. В марте 1921 г. был участником II Конгресса Коммунистического Интернационала молодежи в Москве. В мае 1922 г Юй Сюсун был одним из 25 делегатов 1-го съезда Социалистического союза молодежи Китая, проходившего в Гуанчжоу. На съезде был избран Центральный комитет, секретарем ЦК избрали Чжан Тайлэя, а Юй Сюсун вошел в состав ЦК. В 1925 г. направлен партией на учебу в СССР, где учился и преподавал в Университете имени Сунь Ятсена, в Международной ленинской школе и в Академии имени В.И. Ленина до 1935 г. Уже в эти годы подвергался наскокам со стороны Ван Мина и Кан Шэна.

Во время проведения широких дискуссий по китайским проблемам Юй Сюсун как и некоторые другие китайцы часто высказывал свою точку зрения по тому или иному вопросу, которая не всегда совпадала с мнением руководства. На этой почве возникали конфликты. Наверх поступали письма и записки с обвинениями их в «троцкизме», или примиренчестве с ним. Дело доходило до того, что этими вопросами занималась даже Политкомиссия Политсекретариата ИККИ. Так, в Коминтерновском архиве сохранился секретный протокол № 240 (Б) Постановления Политкомиссии ИККИ по поводу споров в Китайском секторе Международной ленинской школы от 9 мая 1932 г. В нем говорилось:

«1) Что тт. Чугунов, Нариманов, Орлинский (читай: Чжоу Давэнь, Юй Сюсун и Дун Исян. — В.У.) и некоторые другие товарищи в дискуссиях в МЛТТТ по китайским вопросам должным образом не поддерживали правильную линию ЦК ККП (Китайской коммунистической партии. — В.У.);

2) что отдельные ошибки и неправильные формулировки, допущенные т. Чугуновым в школьном журнале в прежних статьях, не дают основания для обвинения т. Чугунова в троцкистской или троцкистско-чэньдусюистской контрабанде или примиренчестве к ней;

3) что обвинения Пролетариева, Крымова (читай: Бу Шуци и Го Шаотана. — В.У.), Ли Лисаня и Ван Цина (Ли Вэйханя) в правом уклоне и троцкистской контрабанде не обоснованны;

4) что в отдельных политических вопросах, которых касались в дискуссии, не было и нет, по существу, таких принципиальных разногласий, которые оправдывали бы обострение споров, которое фактически получилось.

Поэтому Политкомиссия, считая совершенно недопустимым продолжение этих споров, постановляет:

А) поручить правлению МЛШ принять все необходимые меры для обеспечения полного прекращения беспринципных споров в Китайском секторе.

Б) Обязать всех китайских товарищей как слушателей, так и преподавателей в МЛШ и других институтах, где работают китайские товарищи, дружно и безоговорочно поддержать КИтКП и ее ЦК в борьбе его за независимость Китая и за советскую революцию.

(Настоящее Постановление следует огласить перед всем коллективом МЛШ)»[186]. Документ был подписан Секретарем ИККИ Пятницким.

В 1935 г. Юй Сюсун был направлен на работу в Синьцзян под псевдонимом Ван Шоучэн.

Синьцзян в то время был полуколониальной окраиной Китая, где проживали уйгуры, казахи, киргизы, дунгане и другие народности, которые подвергались угнетению со стороны китайской администрации.

Учитывая внутриполитическую обстановку в Китае в целом, плохое состояние советско-китайских отношений после разрыва в 1929 г. в связи с инцидентом на КВЖД дипломатических отношений между двумя странами, Правительство СССР, руководствуясь соображениями безопасности своих границ, а также интересами освободительного движения китайского народа, вынуждено было обратить особое внимание на положение в Синьцзяне и установить с администрацией провинции дружеские отношения. Кстати, синьцзянское руководство также хотело быть более независимым от Центра (когда после разрыва отношений Китая с СССР центральное правительство Китая в Нанкине направило в Синьцзян телеграмму с указанием отозвать все пять китайских консульств с советской территории Средней Азии и Казахстана, то синьцзянские власти проигнорировали данную инструкцию, несмотря на официальный разрыв между Москвой и Нанкином).

В Советском Союзе среди ведомств, занимающихся внешней политикой, и отдельными руководителями Коминтерна имелись две противоположные точки зрения на события в Синьцзяне. Первая — надо поддержать в Синьцзяне официальные китайские власти, другая — поддерживать национальные восстания. Победила первая точка зрения, исходившая из прагматических соображений. Это видно из секретной справки, подготовленной для правительства начальником IV (разведывательного) управления РККА Я.К. Берзина. «Дальнейшее развитие повстанческого движения может привести к уничтожению китайской власти в Синьцзяне, — говорилось в справке, — и попыткам создания мусульманского государства. Необходимо иметь при этом в виду, что эти попытки неизбежно приведут к длительной национальной борьбе за автономии (казахские, монгольские, киргизские, дунганские, уйгурские), причем не исключена борьба за автономию и среди самих уйгур — между Хотаном и Кашганом. Подобная обстановка будет широко использована англичанами для расширения своего влияния в Синьцзяне и создания угрозы нашим интересам»[187].

Неспособность представителя китайского правительства Цзинь Шужэня в Синьцзяне справиться с националистическими движениями в его провинции была использована одним из его подчиненных, генералом Шэн Шицаем, занимавшим должность начальника штаба Синьцзянского военного округа. Хитрый, коварный политик, Шэн Шицай стремился к тому, чтобы стать довольно независимым правителем Синьцзяна, как были те, кого он сменил. Человек способный и энергичный, он, однако, не имел сколько-нибудь твердых политических убеждений, хотя и утверждал позже, что уже в 20-х годах «верил в марксизм». Шэн Шицай понимал, что добиться победы над повстанцами только с помощью оружия ему не удастся. Поэтому уже 12 апреля 1933 г. он огласил свою программу социально-экономического развития Синьцзяна (подготовленную с участием советских советников). СССР стал активно помогать Шэн Шицаю советниками, специалистами, вооружением. Именно по его просьбе из СССР в Синьцзян выехали 25 кадровых работников-китайцев для оказания помощи и среди них Юй Сюсун. Он стал одним из руководителей Синьцзянского общества борьбы с империализмом, главным редактором издания «Антиимпериалистический фронт» и ректором Синьцзянского института. В первой декаде ноября 1937 г. И.В. Сталин и Димитров в Кремле приняли китайских представителей в Коминтерне: Ван Мина, Кан Шэна, а также Ван Цзясяна и Дэн Фа в связи с их ближайшей поездкой в Китай. Ван Мин и Кан Шэн в беседе со Сталиным заявили, что Юй Сусун «плохой человек», что его критиковали в ленинской школе. В середине ноября 1937 г. Кан Шэн и Ван Мин, оказавшись в Урумчи в Синьцзяне по пути из Москвы в Китай, при встрече с Шэн Шицаем заявили о «необходимости борьбы с троцкистами» в его вотчине. Последний не знал, кто из китайцев является «троцкистом». Он предоставил фотографии 25 китайцев Кан Шэну, который и выявил «троцкистов». В результате из 25 китайцев, кроме одного, все оказались в этих списках, в том числе и Юй Сюсун[188]. Вскоре его как «троцкиста» арестовали и в следующем, 1938 г. передали советским карательным органам. В Советском Союзе Юй Сюсун подвергся репрессиям и умер в тюремных застенках в период массовых репрессий.

В ноябре 1937 г. Кан Шэн вернулся в Китай, в Яньань. Однако в 1938 г. он, видимо, вновь появился в Москве, о чем, однако, умалчивают его официальные биографии, изданные в КНР и за рубежом. В воспоминаниях секретаря парткома уезда Мишань Чу Чжиюаня, который в 1936 г. был направлен на учебу в Москву в Коммунистический университет трудящихся Востока, утверждается, что в феврале 1938 г. в Университете неожиданно появился Кан Шэн, где, собрав более ста учащихся-китайцев, заявил, что Чу Чжиюань во время подпольной работы в Дунбэе передавал информацию представителям советских пограничных войск, а приехав в Москву, посетил посольство Гоминьдана в СССР и не доложил об этом в организацию (это красноречиво говорит о том, как хорошо была поставлена служба слежки у Кан Шэна в СССР). И только в результате широкой поддержки тех, кто хорошо знал Чу, а также Ян Шанкуня, который присутствовал на собрании, удалось отстоять обвиняемого. В заключение Кан Шэн все же заявил: «Хорошо, мы продолжим более детальное расследование»[189].

Жизнь Кан Шэна в Яньани

По возвращении на родину Кан Шэн начал преподавать в Антияпонской военной академии. Сейчас трудно сказать, имел ли он отношение к раскрытию «заговора» сторонников Чжан Готао в военной академии в Яньани в 1937 г., якобы «готовивших антиправительственный военный переворот», в результате чего многие участники этого «заговора» были приговорены военным трибуналом к тюремному заключению. Но совершенно очевидно, и это подтвердили и. о. начальника ГПУ г. Яньани Пэн Цзэн и Отто Браун, воспользовавшись этим, Кан Шэн занял одно из вакантных мест в академии.

Справка. Чжан Готао (он же Амосов, Попов, Спиридонов, Котельников. 1897–1979). Один из основателей КПК в 1921 г. Член ЦИК (ЦК) КПК в 1921–1923 гг. и 1925–1938 гг. Кандидат в члены ЦИК в 1924–1926 гг. Член Политбюро в 1928–1930 гг. Секретарь Цзянсийского и Хубэйского провинциальных комитетов партии в 1926–1927 гг. Член делегации КПК в ИККИ в 1928–1930 гг. Заместитель Председателя Китайского советского правительства в 1931–1936 гг. Исключен из партии из-за конфликта с ЦК КПК в 1938 г. Эмигрировал в Канаду в 1949 г.

Следующая должность Кан Шэна — ректор партийной школы при ЦК КПК — пост, который ему весьма импонировал благодаря в первую очередь возможности воспитывать высшие партийные кадры. В приватных беседах Кан Шэн часто сравнивал себя с Чан Кайши, который тоже, будучи начальником Военной академии Вампу, подготовил надежные кадры, с помощью которых совершил затем переворот.

1 января 1938 г. Кан Шэн в № 29–30 журнала «Цзефан», издававшегося в Яньани, опубликовал свою статью «Искоренить троцкистских бандитов, которые являются общими врагами нации и шпионами японских захватчиков». Эта статья явилась началом массовой кампании «упорядочения стиля» (пресловутый «чжэнфэн», как ее называли в Китае) кадровых работников партии и административного аппарата Яньани, которая затем распространилась и на всех патриотических деятелей районов, занимаемых Гоминьданом.

Причем с так называемыми троцкистами боролись тогда в Китае, часто не имея никаких конкретных фактов и доказательств, что такой-то человек является троцкистом. В этом отношении интересна беседа Чжоу Эньлая, когда 10 июля 1929 г. в Яньани он (из-за Цзян Цин), упав с лошади и сломав себе руку, осенью приехал для лечения в Москву, с братом Мао Цзэдуна Мао Цзэминем. Чжоу Эньлай тогда сказал, что китайские троцкисты сейчас не представляют опасности, ибо у них нет группировки и они работают в Гоминьдане. Поэтому вести борьбу с ними нет особого смысла. На вопрос Мао Цзэминя, почему не расстреляли троцкиста Чжан Мутао, когда для этого имелись все данные, Чжоу Эньлай ответил, что «не было никаких данных, за которые можно было бы его расстрелять». А что касается публиковавшихся материалов о Чжан Мутао в органе ЦК КПК журнале «Цзефан», Чжоу Эньлай подчеркнул, что «все это напечатано для агитации, а вообще в действиях Чжан Мутао не было ничего такого, что нарушало бы гоминьдановские законы».

Как в действительности проходила борьба в Яньани с Чжан Мутао, описал в 1939 г. очевидец событий заведующий отделением ТАСС в Китае В.Н. Рогов в письме из Яньани «О преступной деятельности китайских троцкистов». В нем говорилось следующее: «В мае-июне прошлого года троцкист Чжан Мутао откомандировал Сунь Юйхая, Го Вэньцяня, Хуан Фохая и еще пять человек для расширения подрывной шпионской деятельности. К счастью, они были арестованы и посажены в тюрьму… Их секретные планы сводились к следующему: а) подрыв морального духа 8-й армии и срыв войны против японцев… б) попытки расколоть единый антияпонский национальный фронт. Они использовали всяческие способы, чтобы сорвать сотрудничество между КПК и Гоминьданом… Хуан Фохай в своих высказываниях отмечал: „Компартия — зло. Гоминьдан — гниль“. Сотрудничество между КПК и Гоминьданом совершенно невозможно. КПК не ищет действительного сотрудничества. Когда она захватит в свои руки власть, Гоминьдану придется плохо… Прежняя политика центрального правительства — „подавление коммунистов“ не может измениться. Сейчас она приняла только менее решительные формы. Гоминьдан под руководством Чан Кайши капитулирует перед Японией, так как он не хочет в действительности драться с японцами… Сообщение об аресте Чжан Мутао 4 февраля 1939 г. в г. Линьфын было встречено в Пограничном районе с большим воодушевлением… Радость по случаю ареста Чжан Мутао не уступала радости по случаю первой победы 8-й армии над японцами в период Пинсингуаньских боев. 20 февраля население Яньани собралось на митинге по случаю ареста Чжан Мутао. Накануне на улице, лицом к воротам, было выставлено чучело Чжан Мутао, одетое в черную тужурку и желтые штаны. На его спине была прикреплена доска с надписью: „Чжан Мутао — глава троцкистов будет расстрелян…“ Под гневный ропот толпы чучело Чжана потащили за северные городские ворота, где совершили над ним казнь… К своему большому разочарованию зрители обнаружили, что все это было методом пропаганды, организованной специальной агитгруппой, и что Чжан Мутао не присутствовал при этом. На следующий день состоялся массовый митинг, на котором с докладом о деятельности троцкистов в Китае выступил член ЦК Кан Шэн. Он утверждал, что „убийство антияпонского генерала Ци Хунчана в Северном Китае — дело рук Чжан Мутао“. Кан Шэн призывал „помочь Янь Сишаню искоренить троцкистов в Шаньси“, „помочь Чан Кайши в искоренении троцкистов по всей стране“»[190].

Учитывая, что к этому времени возникли острые разногласия между Мао Цзэдуном и Чжан Готао, Кан Шэн решил сделать ставку на первого и выступил против второго, назвав последнего «японским шпионом» и приклеив ему дело 1932–1933 гг., во время пребывания в Шанхае.

В 1937 г. осенью не без помощи Кан Шэна в Яньани неожиданно появляется некая молодая двадцатитрехлетняя миловидная киноактриса из Шанхая, тонкая и гибкая, как китайский лотос, с нежной кожей лица и припухшими губами, с большим чувственным ртом, обворожительной улыбкой, известная зрителям под псевдонимом Лань Пин («Голубое яблочко»), сама же называющая себя Цзян Цин («Лазурная река»).

Справка. Цзян Цин (Ли Юньхао, Ли Юньгу, Ли Цинюнь, Ли Цинпин, Ли Хао, Лань Пин, 1914–1991) уроженка того же небольшого городка Чжучэна в Шаньдуне, находящегося в девяноста километрах от курортного Циндао, где родился и жил Кан Шэн. При рождении в семье Ли девочке дали имя Юньхао («Подоблачная Журавушка»). Отец ее был плотником, мать одно время подрабатывала служанкой в доме родителей Кан Шэна — зажиточных помещиков. Основной доход приносила ее ночная проституция. По словам самой Цзян Цин, она росла в ужасающей нищете. Спасаясь от побоев часто пьяного мужа, мать вместе с крошечной дочерью была вынуждена уйти из дома. Цзян Цин получила, по ее словам, совершенно бессистемное образование. Школу она не посещала. Едва научившись грамоте, стала сама читать китайские и зарубежные книги. Больше всего в юности она мечтала о славе кинозвезды. Если у нее появлялись какие-то деньги, то она с упоением тратила их на посещение кинотеатров.

Уже в шестнадцатилетнем возрасте Цзян Цин бросила мать и присоединилась к труппе бродячих актеров, тогда же она взяла псевдоним Лань Пин. Какое-то время она работала в библиотеке Циндаоского университета. Весной 1933 г. жизнь привела ее в Шанхай. Здесь девушка стала сниматься в кино, с течением времени ей стали поручать значительные роли в таких фильмах «левого толка», как «Кровь на склонах Волчьих гор», и европеизированных драмах типа «Кукольного дома» Генрика Ибсена. Карьеру кинозвезды прервал ее арест в октябре 1934 г. в Шанхае. Решив, что Цзян Цин является тайной коммунисткой (в те годы она уже поддерживала тесные контакты с Кан Шэном, в феврале 1933 г., по справочникам КНР, вступила в КПК, однако уже через пять месяцев утратила связь с партией[191]), гоминьдановцы два месяца[192] продержали ее в тюрьме, после чего неожиданно и без всяких объяснений выпустили. По различным курсирующим слухам, освобождением Цзян Цин была обязана якобы таинственному вмешательству неизвестного, но влиятельного иностранца. По другим слухам, ей помог выбраться из тюрьмы Кан Шэн, бывший в тот период ее любовником. Многих в китайском руководстве интересовал вопрос, почему ее выпустили из тюрьмы. После выхода из тюрьмы в ее партийной организации распространилось мнение, будто Цзян Цин предала в тюрьме своих подруг и только поэтому была так быстро освобождена. (В решении 3-го Пленума ЦК КПК 9-го созыва, принятого в июле 1977 г., утверждалось, что «изменница» Цзян Цин «в 1935 г. в Шанхае была арестована шпионской организацией Гоминьдана, завербована и освобождена. С тех пор Цзян Цин служила Гоминьдану. В 1937 г., скрыв свое помещичье происхождение и контрреволюционную биографию предательницы, она пробралась в партию».) Сама Цзян Цин раньше вообще почти ничего не рассказывала о периоде 30-х годов в своей биографии.

Газета «Жэньминь жибао» уже после ареста Цзян Цин как члена «банды четырех» в октябре 1976 г. сообщала о том, что в период «культурной революции» (1966–1976) она всеми средствами стремилась ликвидировать все следы своей прошлой деятельности. Так, в 1968 г. Цзян Цин поручила своим агентам из секретной организации под видом «хунвейбинов» («красных охранников») совершить обыски в домах, где могли находиться фотографии, документы, относящиеся к 30-м годам, и уничтожить все, что могло ее компрометировать.

В 1964 г. Цзян Цин якобы встретила человека, которому было известно ее прошлое. Она немедленно установила связь с агентом министра обороны Линь Бяо и заявила: «Вам следует воспользоваться этими смутными временами и схватить моего врага. Если у вас какие-либо враги, скажите мне, я сама разделаюсь с ними». Газета сообщала, что Цзян Цин обнаружила женщину, которая в 30-х годах была ее служанкой, и велела арестовать ее, после чего эта женщина долго сидела в тюрьме.

Газеты сообщали также, что когда в 1934 г. Цзян Цин была арестована агентами Гоминьдана, ее допрашивал некий Чжао Яошань. Она созналась там во всем и «предала дело революции». Цзян Цин всегда скрывала эти факты и долго разыскивала Чжао Яошаня. И успокоилась только тогда, когда узнала, что он уже умер. В 1964 г. Цзян Цин выясняла у руководителя службы общественной безопасности, нет ли в архивах каких-либо документов, касающихся ее ареста в 1934 г.

В 1966 г. она с тем же вопросом обратилась к начальнику охраны Мао Ван Дунсину. Опасаясь, что документы могут быть обнаружены, она попросила Чжан Чуньцяо арестовать двух вышеупомянутых людей — служанку и следователя, допрашивавшего ее.

Для многих казался косвенной уликой ее предательства такой странный на первый взгляд факт, что именно после кратковременного заключения в тюрьме она получила приглашение от прогоминьдановской Лиги культуры, которая предоставила ей несколько ролей. Именно после этого началась ее довольно успешная карьера в театре, а затем в кино.

В кино Цзян Цин работала в 1936–1937 гг. Ей было тогда только 22–23 года, казалось, исполнялась, хотя и с некоторым опозданием, ее сокровенная мечта к 21 году стать кинозвездой. Работая актрисой, она одновременно подвизалась в шанхайском отделении христианской Ассоциации молодых женщин. Фильмы, в которых она снялась, были обычно либо пустыми развлекательными, либо политическими прогоминьдановского содержания. (В Китае долгое время ходили слухи, что Мао Цзэдун приказал уничтожить все фильмы, где снималась Цзян Цин.)

В 30-е годы Цзян Цин без конца вступала в любовные интрижки, которые с удовольствием смаковали шанхайские газеты. По меньшей мере она дважды вступала в брак, причем второй ее немолодой муж, руководитель небольшого общества искусств, актер и критик Тан На, от отчаяния несколько раз пытался наложить на себя руки. Участники кружка искусств подняли шум вокруг этой истории, а затем она была раздута прессой в сенсацию. При этом все единодушно указывали на Цзян Цин как на виновницу личной трагедии Тан На. Брак с ветреным и впечатлительным Тан На был скорее со стороны Цзян Цин вынужденным, он должен был помочь ей войти в театральную элиту шанхайского общества. Она стала мишенью для издевательств и поношений и вынуждена была пожертвовать актерской карьерой.

Опасность войны с Японией превращала Шанхай в весьма ненадежное пристанище, и Цзян Цин решает (видимо, не без подсказок со стороны Кан Шэна, с которым она активно общалась) пробираться в Яньань. Недоброжелатели приписывали ей в ту пору нечаянно оброненную фразу, впоследствии реализованную: «Я выйду замуж за самого знаменитого человека в Китае».

Еще в Шанхае до Цзян Цин стали доходить слухи о странствующем вожде красных Мао Цзэдуне и его грозном соратнике Чжу Дэ. Однако тогда, по ее же словам, у нее не было никаких сведений о внешности Мао. Но судя по этим словам, он уже тогда заинтересовал ее.

Чтобы понять процесс сближения Цзян Цин с Мао Цзэдуном, следует коротко рассказать о жизни в Яньани в те годы. Супруга Эдгара Сноу Ним Уэйлс писала о «настоящем кризисе во взаимоотношениях яньаньских мужчин и женщин». Как отмечал биограф Мао Цзэдуна Ф. Шорт, «прошедшие весь Великий поход китайские женщины ощущали угрозу своему авторитету и положению со стороны идей свободной морали и вседозволенности, которые в изобилии привозила из космополитических городов побережья молодежь. Последовательный выразитель феминистских взглядов, известная писательница Дин Лин (была известна и в СССР, Дин Лин лауреат Сталинской премии за роман „Солнце над рекой Сангань“. — В.У.), как и американка Агнес Смедли, была в числе тех, кто испытывал особую неприязнь коммунисток из-за своего „анархического“ подхода к вопросам брака и защиты свободы любви, резко контрастировавшего с пуританскими нравами, насаждавшимися партией в Яньани»[193].

До встречи с Цзян Цин Мао Цзэдун был официально женат на своей третьей жене Хэ Цзычжэнь (1909–1984). Впервые будущего Председателя ЦК КПК Мао Цзэдуна, уроженца провинции Хунань, в 14 лет в 1908 г. женили на девушке, которая была старше него на четыре года. Как утверждается в книге «Род Мао Цзэдуна», изданной в КНР, Лоши — невеста Мао, перешла в дом своего мужа и исправно исполняла обязанности невестки, помогая свекрови по дому, занимаясь шитьем и рукоделием, 11 февраля 1910 г., когда Мао Цзэдуну было 17 лет, она скончалась после тяжелой болезни.

Во многих провинциях Китая в прошлом был распространен такой обычай, как браки между юношами и девушками, не равными по возрасту, обычно жених был намного моложе своей невесты. «Молодого господина» бывало женили еще ребенком.

По возвращении из Чанша Мао увлекся некой Тао И, девушкой из «Научного общества», и их отношения тянулись до конца лета 1920 г., когда Мао, по-видимому, внезапно вновь вспомнил свою первую любовь. В это время в качестве образца для подражания он предлагал взять участника I съезда КПК Цай Хэсэня и его подруги Сян Цзинъюй, которые в письме из Парижа, где они находились, сообщали, что они решили не вступать в законный брак, а заключить «союз двух любящих сердец». «Мы должны взять Цая и Сян за образец, — писал Мао за три месяца до своей свадьбы, — и основать „Лигу отказа от брака“. Те, кто уже подписал брачные контракты, обязаны порвать их, у кого их нет — пусть о них и не думают. Люди, живущие в условиях законного брака, представляются мне бригадой насильников. Я давно заявил, что никогда в нее не войду»[194].

Однако уже через два месяца он вошел в эту «бригаду насильников», так как семья Ян Кайхуй настояла на том, чтобы все было сделано в соответствии с законом и китайскими традициями. Для дочери профессора университета достаточно уже того, что ее муж — простой крестьянский сын. А к факту вульгарного свободного сожительства в Чанша отнесутся куда с меньшей снисходительностью, чем во Франции.

Зимой 1921 г. Мао женился на дочери своего бывшего профессора Ян Кайхуй. Любовь к Ян зародилась у него еще в 1918 г., когда он был еще помощником библиотекаря. «Человеческая потребность в любви сильнее другой потребности, — писал Мао Цзэдун в те годы. — Люди либо встречают любовь, либо вступают в бесконечную череду постельных ссор, которые отправляют их искать удовольствий на берегах реки Пу». Здесь, говоря о реке Пу, имеется намек на любовные утехи. Мао почти дословно цитирует «Книгу ритуалов» («Лицзи»), где падение царства Вэй увязывается с распутством, творившимся у реки Пу.

Первый сын Аньин появился на свет уже через год, 24 октября 1922 г. Мальчик родился именно в тот день, когда успешно закончилась забастовка Аньюаньских горняков, которой руководили Лю Шаоци, Мао Цзэдун и Ли Лисань. В те дни Мао очень поздно возвращался домой, весь поглощенный классовой борьбой в Аньюане. И когда 24 октября глубокой ночью он появился у себя дома, то узнал, что у него родился сын. Радостный и возбужденный этим событием, он назвал его Аньин (герой Аньюаня). Через год, в ноябре 1923 г., родился второй сын — Аньцин. В 1927 г. на свет появился младший из сыновей — Аньлун. Семью можно было назвать на редкость традиционной. Кайхуй сидела дома с детишками, Мао занимался делом, которому посвятили себя оба супруга.

С годами Мао весь отдался революционному делу. Семья оказалась на заднем плане.

В 1930 г. Ян Кайхуй была арестована гоминьдановцами. В тюрьме у нее допытывались, где скрывается ее супруг. Когда в Москве узнали об этом, то, по словам одного из бывших работников Коминтерна, был составлен и опубликован 20 марта 1930 г. в международном пресс-бюллетене Коминтерна («Инпрекор»), издававшемся за границей, некролог о смерти Мао Цзэдуна. В сообщении говорилось, что из Китая получены сведения, что на фуцзяньском фронте в результате старой болезни легких умер товарищ Мао Цзэдун, один из организаторов Коммунистической партии Китая, партизанских отрядов и Красной армии[195]. Предполагалось, что после сообщения о смерти Мао, о которой узнают в Гоминьдане, они освободят его жену. Однако эта публикация не помогла.

Итак, после гибели от руки гоминьдановцев его второй жены Ян Кайхуй в 1930 г. Мао женился в третий раз на Хэ Цзычжэнь, своей соратнице по революционной работе.

От брака с Хэ Цзычжэнь у Мао родились пятеро детей, все они были отданы на воспитание в крестьянские семьи в одном из районов Китая перед «Великим походом».

В дикой глуши провинции Цзянси во время тяжелых испытаний «Великого похода» Хэ и Мао привязывала друг к другу естественная для человека потребность выжить — выжить в физическом и политическом смысле. Отсутствие у Хэ Цзычжэнь образования — в шестнадцать лет она была вынуждена бросить школу — в то время вряд ли смущало Мао. Недостаток знаний у жены с лихвой компенсировался врожденной интеллигентностью и сообразительностью Хэ. Она любила своего супруга. Казалось, что и он тоже ощущал свою привязанность к ней.

Жизнь в пещерах Яньани в провинции Шэньси текла своим чередом. Мао Цзэдун любил работать по ночам, штудировал философские и исторические труды, знакомился с работами классиков марксизма-ленинизма, переведенными на китайский язык (иностранных он не знал), а дни отдавал попыткам усовершенствовать марксистскую теорию, устраивал глубокомысленные беседы с единомышленниками, полемизировал со своими оппонентами, общался со студентами, приезжавшими в Яньань, читал лекции. Хэ Цзычжэнь оставалась в стороне, иногда выполняя, как и предыдущая жена Мао, функции его секретарши, привыкнув к ночной жизни супруга. Как вспоминала Цзян Цин со слов Мао, Хэ была очень упрямой женщиной.

А вот что вспоминала о ней Цзян Цин, давая интервью американскому синологу Роксане Уитке уже в период «культурной революции» и объясняя причину охлаждения отношений между супругами: «Когда я приехала в Яньань, Мао не жил со своей женой Хэ Цзычжэнь уже больше года. Они были разведены, и она лечилась в Советском Союзе». Цзян Цин сообщала (со слов Мао Цзэдуна), что его жена была очень упрямой женщиной. Она так и не поняла «политический мир Мао». Причина, оказывается, была в том, что Хэ якобы происходила из семьи помещиков и торговцев и привыкла к довольству и удобствам. Правда, она заявила во время «Великого похода», что она хочет принять в нем участие, но, привыкнув к праздной жизни, «отказалась резать бумагу и делать другую посильную работу…» Мао был недоволен ею, поскольку она будто бы вымещала свое раздражение и свою болезнь на детях, постоянно избивала их. В результате опеку над детьми взяли какие-то люди, а Хэ поместили в психиатрическую лечебницу. И впоследствии она много раз лечилась методом шокотерапии[196].

Однако имеющиеся у нас данные несколько разрушают версию Цзян Цин.

До Цзян Цин, по словам последней, Мао был увлечен актрисой Лили У. Это соответствует фактам, что можно найти подтверждение этому в «Китайских записках» очевидца событий Отто Брауна: «Летом или осенью 1937 года в Яньань приехали Агнес Смэдли и жена Эдгара Сноу. Агнес Смэдли собирала материал для своей книги о Чжу Дэ.

…Поскольку Смэдли с трудом объяснялась по-китайски, ей порекомендовали в качестве переводчицы некую Лили У, хорошо владевшую английским. Мао Цзэдун часто посещал обеих американок и там познакомился с Лили У. При посредничестве Агнес Смэдли они встречались в пещере с Ма Хайдэ (Ма Хайжэ, по данным сына советского связного в Яньани Ю. Власова, „по декларативным заявлениям, интернационалист, по образованию — врач, по национальности — еврей с Ближнего Востока, скорее всего, из Палестины (Отто Браун утверждает, что он сириец), по статусу действительному, невымышленному — резидент американской разведки Джордж Хэйтэм“[197]. Имел красавицу жену — китаянку, намного моложе его. — В.У.). Я об этом даже не подозревал, так как встречи происходили в такое время, когда ни меня, ни, по-видимому, Ма Хайдэ не бывало дома. Жена Мао — Хэ Цзычжэнь … узнала об этих свиданиях и закатила ему грандиозный скандал (по воспоминаниям современников, она прилюдно дала ему пощечину. — В.У.). …Дело зашло настолько далеко, что Чэнь Юнь организовал по просьбе Мао комиссию ЦК, которая разрешила ему развод. Лили У при этом уже никакой роли не играла. Дело в том, что Мао обратил благосклонное внимание на Цзян Цин, которая первое время после прибытия выступала в Яньаньском театре. Мао зачастил в театр. Завязалось близкое знакомство. Они встречались за городом, в Академии искусств имени Лу Синя. После развода Мао решил проблему на свой лад. Хэ Цзычжэнь отправилась на „лечение“ в Советский Союз, а Лили У вернулась в родную провинцию Сычуань. Цзян Цин осенью 1938 года переехала к Мао сначала под видом секретарши, а позднее стала его женой»[198].

А вот как более подробно описывается очевидцами одно из событий, произошедшее в яньаньской пещере в конце мая 1937 г., которое резко обострило назревавший конфликт между Мао Цзэдуном и Хэ Цзычжэнь, чем и воспользовалась Цзян Цин.

Однажды Агнес Смэдли и ее переводчица, молодая актриса, весьма привлекательная, с длинными волнистыми волосами, Лили У, которая единственная из яньаньских женщин пользовалась губной помадой, готовили ужин, когда к ним неожиданно зашел Мао Цзэдун. Компания, к которой он присоединился, сидела до часу ночи за игрой в карты, Мао считался довольно сильным игроком. «В тот вечер у него было превосходное настроение…, — позже в своем дневнике записала Ним Уэйлс. — Агнес не сводила с него своих огромных голубых глаз, в которых временами сверкала искра фанатичного обожания. Лили У тоже смотрела на Мао как на героя древних сказаний. Через несколько минут я поразилась, увидев, что Лили, подсев ближе, нежно положила ладонь ему на колено. Видимо, сказалось выпитое за ужином вино. Мао тоже удивился, но он был бы настоящим хамом, если бы позволил себе резко отбросить ее руку. Нет, нежность Лили доставила ему явное удовольствие. Остаток вечера ее пальцы покоились в его ладони»[199].

Справка. Агнеса Смэдли (1890–1950) — американская писательница и журналистка. Работала в Китае с 1929 г. в качестве корреспондентки немецкой газеты «Франкфуртер Цайтунг», а позднее писала для английской газеты «Манчестер Гардиан». Она длительное время находилась в Яньани, была в близких отношениях с Мао Цзэдуном. Последний продолжал поддерживать с ней связь и после того, как было получено указание Коминтерна о том, что следует держаться подальше от А. Смэдли в связи с ее троцкистскими взглядами и подозрительным поведением. Написала книгу «Великий путь: жизнь и времена Чжу Дэ», изданную в США. В США вернулась незадолго до событий в Перл-Харборе. Умерла в 1950 г. в Лондоне на пути в Китайскую Народную Республику.

Эта трогательная сцена не привлекала к себе особого внимания; Ним Уэйлс вполне удовлетворилась объяснениями Лили, сказавшей, что она действительно выпила слишком много вина. Хэ Цзычжэнь, до которой эта история каким-то образом докатилась, расценила эти действия совершенно иначе. Она ревновала своего супруга к Лили. Здесь вполне закономерен вопрос: не было ли у Мао с Лили романа? Сохранились некоторые свидетельства, подтверждающие, что, скорее всего, он был. В дневнике Ним Уэйлс вспоминала, как она сама «непринужденно опиралась на колено Мао». Агнес Смэдли как-то проговорилась, что Лили якобы давала Мао «уроки северного диалекта» (в котором Мао не был силен). Открыто Хэ Цзычжэнь никогда не обвиняла мужа в неверности, тем не менее считала, что Лили У «настраивает Мао против нее».

По словам Цзян Цин, Мао был увлечен актрисой Лили У. И именно она расшатала почву под супружеством Мао и Хэ и стимулировала его желание обрести новую подругу.

Вскоре после злополучного вечера Хэ обнаружила, что вновь беременна. Видимо, это стало последней каплей. Хэ было всего двадцать семь лет, она хотела жить полнокровной жизнью, а не только рожать детей от отдалявшегося от нее мужчины. Летом 1937 г. (а не 1935, как утверждала Цзян Цин. — В.У.) Хэ Цзычжэнь объявила супругу о своем решении покинуть его.

Как писала в своих мемуарах Хэ, опубликованных уже после ее смерти, Мао умолял ее остаться, вспоминая пережитые в прошлом трудности и старую любовь. В доказательство искренности своих слов и намерений он настоял на отъезде Лили У и Агнес Смэдли из Яньани, однако это не смогло поколебать решимости Хэ Цзычжэнь. В начале августа она отправилась в Сиань. Мао послал к ней своего телохранителя, который отвез в качестве подарка вырезанную из дерева шкатулку для косметики и другие столь любимые его супругой мелочи. В письме он еще раз просил ее передумать, но Хэ осталась непреклонной. Она пересекла почти всю страну и добралась до столицы Синьцзяна Урумчи, так как ее первоначальные планы перебраться в Шанхай были неосуществимы в связи с захватом его японцами. Весной 1938 г., не обращая внимания на просьбы Мао и приказы партии немедленно вернуться в Яньань, она перебралась в Советский Союз, где получила возможность избавиться, наконец, от сидевших в теле осколков от снарядов. В Москве вскоре после приезда Хэ родила сына от Мао Цзэдуна, но он десятимесячным умер от воспаления легких. Еще не успев оплакать потерю маленького сына, Хэ узнала о женитьбе Мао на Цзян Цин[200].

Воспоминания советского связного П.П. Владимирова в Яньани, изданные в 1973 г., подтверждают существование созданного там альянса Мао-Цзян Цин-Кан Шэн.

Справка. П.П. Владимиров (П.П. Власов, в Китае был известен как Сунь Пин, 1905–1953) — видный советский журналист и дипломат. С мая 1942 по ноябрь 1945 г. он находился в Яньани в качестве начальника группы из трех человек из СССР: него, хирурга (генерал-майора медицинской службы А.Я. Орлова, сталинского связника, подписывающегося псевдонимом «Теребин») и радиста Риммара. В Яньани П. Владимиров находился в качестве связного Коминтерна при руководстве ЦК КПК, был связан с органами военной разведки, одновременно исполнял обязанности военного корреспондента ТАСС.

Справка. Андрей Яковлевич Орлов (псевдоним по шифровкам из Яньани «Теребин»), генерал-майор медицинской службы Красной Армии, хирург, сталинский связной. Был направлен без семьи в январе 1942 г. в Яньань в штаб-квартиру Политбюро ЦК КПК. В его задачу входило лечить Мао Цзэдуна и его семью и обеспечивать шифр-связь между Мао Цзэдуном и Сталиным через специально предоставленную Москвой радиостанцию. Переводчиком на связи с китайской стороны был Ши Чжэ (Карский).

Возвратился в СССР в середине 1949 г. после настойчивых просьб об этом. Он сообщал в Москву, что длительное пребывание в тяжелых климатических условиях, в одиночестве, без семьи очень серьезно подорвало его здоровье, что нервы его находятся на пределе. На него из Яньани был донос, то ли от людей Мао Цзэдуна, то ли от других «информаторов». В доносе бросалась тень на его поведение в Яньани.

Есть предположение, что автором доноса был Кан Шэн. Видимо, он был недоволен тем, что отстранен от переписки между Сталиным и Мао Цзэдуном, которая шла через радиосвязь. Переписка была сверхсекретной. Со стороны советского высшего руководства о ведущейся переписке знали лишь очень немногие из числа ближайших соратников Сталина. Ни в МИДе СССР, ни в советском посольстве в Китае о ней ничего не знали. Радиосвязь поддерживалась по каналам Главного разведывательного управления (ГРУ) министерства обороны СССР. С китайской стороны, по словам Мао Цзэдуна, сказанным А. Микояну, материалы переписки между Москвой и им известны только членам ЦК: Чжоу Эньлаю, Лю Шаоци, Чжу Дэ и Жэньбиши, переводчику Ши Чжэ и тов. Теребину. Указанные лица, подчеркивал Мао Цзэдун, «совершенно надежны»[201].

Кан Шэн — личность не особо приметная в партии — решил с помощью Цзян Цин укрепить свое влияние на Мао, и ради справедливости следует сказать, что ставка на Цзян Цин оправдалась. После того как Цзян Цин выходит замуж за Мао Цзэдуна, происходит духовное сближение Кан Шэна с руководителем ЦК КПК и налаживается действенный контакт между ними. В результате такой комбинации Кан Шэн становится одной из самых заметных и зловещих фигур в окружении Мао.

Как и всем вновь прибывшим, Цзян Цин предстояло пройти проверку на благонадежность. У многих в Яньани к ней были некоторые вопросы: не удавалось документально подтвердить, что она вступила в КПК в 1933 г.; туманный вопрос относительно ее чудесного спасения из гоминьдановских застенков. Однако с помощью ее бывшего любовника (и по некоторым данным супруга) молодого коммуниста-подпольщика Юй Цивэя, прибывшего в Яньань в октябре, а также Кан Шэна доказывается искренность Цзян Цин и ее преданность делу революции. И вскоре ее уже видят в стенах партийной школы, старательно изучающую азы марксизма-ленинизма. В апреле 1938 г. она уже на административной работе в Академии литературы и искусств имени Лу Синя.

«Мао Цзэдун обычно работает ночами, — писал в своих дневниках очевидец событий П.П. Владимиров. — Встает поздно, к полудню. По натуре честолюбив, поэтому, наверное, напускает на себя этакую многозначительность. А сам любит поесть, выпить, потанцевать, поразвлекаться с девицами, а для всех прочих проповедует жесточайший революционный аскетизм. Он вообще не прочь прикинуться пуританином. Он старательно создает о себе представление как о мудром правителе в традиционно китайском духе. Он умеет пустить пыль в глаза и, когда надобно, показать всем, как стойко „Председатель Мао“ разделяет тяготы с народом, ему подают чумизу, и он стоически поедает ее, запивая водой»[202]. Еще один очевидец, Ним Уэйлс, писала в дневнике: «Мао был из породы тех мужчин… кто не пропустит мимо ни одной женщины. Ему нравились свободомыслящие дамы»[203].

И наконец характеристика самой Цзян Цин, высказанная личному лечащему врачу Мао Цзэдуна Ли Чжисую: «Доктор, вы совершенно не знаете Председателя. Он очень любвеобилен и не пропустит ни одной юбки. Его мудрый разум никогда не восстанет против плотских утех, а женщин, желающих доказать ему свою преданность, более чем достаточно».

Поэтому естественно в поле зрения Мао попала и Цзян Цин, на которую впервые он обратил внимание летом. Видимо, в ней его привлекала молодость и определенная сексуальность. Вот как описывал Цзян Цин бывший телохранитель Мао Ли Иньцяо: «У нее были иссиня-черные волосы, перехваченные на затылке лентой и падавшие хвостом до середины спины, тонкие брови, ярко блестевшие глаза, аккуратный носик и крупный, щедрый рот. В Яньани все смотрели на нее как на кинозвезду. Цзян мастерски писала иероглифы кистью, каллиграфия ее считалась отменной. Сама кроила и шила себе одежду и выглядела в ней великолепно. Тогда Цзян Цин была очень общительной и не чуралась простых людей. …Зимой все кутались в вороха теплой одежды, Цзян же обязательно ее перешивала, чтобы подчеркнуть свою тоненькую фигурку»[204].

Уже в августе, ровно через год после ее прибытия в Яньань, Цзян Цин перевели на работу в Военную комиссию — личным помощником Мао. Осенью они поселились вместе, а в ноябре Мао дал несколько обедов для коллег из Политбюро, на которых Цзян Цин вела себя как полноправная хозяйка дома. Так, можно сказать, была отпразднована их «свадьба»: никаких официальных церемоний. Однако эту «свадьбу» Мао многие члены Политбюро ЦК встретили очень настороженно. Имеются сведения, что некоторые выступили против развода Мао с третьей женой Хэ Цзычжэнь и особенно против женитьбы на актрисе с сомнительной репутацией. Этот вопрос обсуждался даже на заседании Политбюро, однако Мао Цзэдун настоял на своем, заявив, что свою личную жизнь он будет устраивать так, как хочет, несмотря ни на что. Именно Кан Шэн сыграл главную роль в урегулировании этого семейного конфликта. Он дал на Политбюро поручительство за Цзян Цин, заявив, что проведено детальное расследование и не обнаружено в ее биографии ничего порочащего и подозрительного, и с той поры стал ее доверенным лицом. Политбюро в конце концов согласилось на брак Мао лишь при следующих условиях: Цзян Цин не должна вмешиваться в дела партии и мозолить глаза широкой публике, не должна занимать никаких ответственных постов, посвятит себя исключительно личной заботе о Мао.

Еще одна услуга (поиск сыновей Мао Цзэдуна, которую оказал Кан Шэн), должна была способствовать их сближению. Сыновья родились в очень неспокойное и тревожное время, они вынуждены были вместе с родителями кочевать по Китаю. В 1924 г. их увозят в Шанхай, в следующем году возвращают в родные места — в Шаошань. В 1926 г. вместе с родителями они едут в Гуанчжоу, вскоре вновь возвращаются в Чанша, а затем оказываются в Ухани.

После того, как в 1927 г. революционное движение в Китае пошло на спад и потерпело поражение, 7 августа 1927 г. в Ханькоу было созвано чрезвычайное совещание ЦК КПК (известное также как Августовское совещание), которое оценило текущий момент как временное, но «крупное и тяжелое поражение китайской революции», оно осудило некоторых руководителей Наньчанского восстания, включая и Мао Цзэдуна.

Мао со своей семьей в те тяжелые дни вынужден был скрываться, а детей и жену отправил к своему тестю. Сам он принял участие в восстании «Осеннего урожая», руководя им в восточной Хунани.

7 сентября 1927 г. повстанческие отряды Мао Цзэдуна выступили из Чанша. Уже через неделю после начала похода стало ясно, что восстание обречено на поражение. Не имея базы и не пользуясь поддержкой в районах крестьянского движения, Мао был вынужден увести остатки своих войск из Хунани в труднодоступный район Цзинганшань на границе Хунани и Цзянси. С этого времени целых три года дети росли и учились без отца под опекой матери.

Ранним утром 24 октября 1930 г. старший восьмилетний Аньин сквозь сон услышал стук приклада винтовки в дверь дома и какие-то громкие крики. Когда мальчик открыл глаза, то увидел, что здоровый детина в военной форме выталкивает мать из маленькой комнаты, требуя, чтобы она вышла на улицу. Аньин подскочил с постели как ужаленный и встал перед матерью, крича во все горло: «Не пущу, не пущу! Моя мама — хорошая, никуда не пущу!». Тащивший мать солдат злобно процедил сквозь зубы: «Хорошо, тогда и тебя — маленького коммунистического чертенка — также захватим с собой». Служанка пыталась встать на защиту своей хозяйки, за что немедленно была арестована. Все трое были доставлены и посажены в местную тюрьму. Мать Аньина в тюрьме многократно и жестоко избивали так, что на ней и живого места не осталось, вся ее одежда и обувь после побоев были в крови. Сынишка плакал навзрыд и своими маленькими ручонками гладил ее раны, спрашивая: «Мама, где болит, скажи мне. Подожди, я вырасту и отплачу за тебя сполна, я их всех поймаю и каждому надаю по сто тумаков». От этих слов сына у матери становилось тепло на сердце и казалось, что боль немного отступает. Когда у нее немного подживали раны, она рассказывала сынишке сказки и учила его писать.

Через 20 дней после того, как они были посажены в тюрьму, Ян Кайхуй умерла, и маленький Аньин горько и безутешно рыдал, потеряв любимое существо — свою мать. Его выпустили из тюрьмы. Однако находиться в доме тестя Мао становилось все опаснее, велась постоянная слежка за домом и в любой момент вновь могли последовать аресты. В такой обстановке местная подпольная организация решила перевести троих детей Мао Цзэдуна в Шанхай. Тайно Аньин и два его младших брата на поезде были доставлены в Ухань, а оттуда на пароходе их отправили в Шанхай. В те дни младший брат Мао Цзэдуна с женой были в Шанхае на подпольной работе и лично позаботились о том, чтобы мальчиков определить в детский сад, который был основан китайским экономическим обществом взаимодействия и находился под контролем городской партийной организации. В апреле 1931 г. в связи с тем, что подпольные организации Шанхая были разгромлены гоминьдановцами, детский сад «Датун» с детьми Мао Цзэдуна был закрыт, воспитатели арестованы, а дети вышвырнуты на улицу. Трех мальчиков в Шанхае приютила семья Дун Цхяньу. Вскоре семья Дуна перебралась на работу в Ухань, и след мальчиков затерялся. Младший брат Аньлун по слухам во время переездов заболел и умер. Аньин с братом Аньцином, который был на год его моложе, устроились подмастерьями у хозяина одной лавки, который занимался выпечкой лепешек. В связи с плохим обращением, частыми избиениями и беспричинной руганью со стороны хозяев лавки, мальчики, не выдержав такого обращения, убежали и стали на улицах продавать газеты, помогать перевозить людей и тяжести на рикше, собирать утильсырье, подбирать окурки, тем самым зарабатывая себе на пропитание.

Брат Мао Цзэдуна не терял надежды разыскать мальчиков, через своих людей он вышел на сотрудника Особого отдела ЦК КПК Пань Ханьняня с просьбой найти детей. Пань поехал в Шанхай, установил связи с местной партийной организацией и просил ее найти мальчиков и передать их ему. К лету 1936 г. подпольная организация Шанхая напала на след братьев. Беспризорные, оборванные, голодные мальчики через пять лет бродячей жизни были найдены. ЦК КПК решил их направить жить и учиться в Советский Союз. Стали обдумывать способ, как переправить детей в СССР. Подполье связалось с Единым фронтом в «белых районах» и через одного знакомого высокопоставленного военного Гоминьдана, воспользовавшись случаем, что командующий Дунбэйской добровольной армией генерал Ли Ду ехал в Европу, договорились, чтобы последний взял мальчиков с собой. Были подготовлены фальшивые паспорта для мальчиков и в конце июня 1936 г. Ли Ду тронулся в путь из Шанхая. На пароходе они добрались до Гонконга, затем двинулись на Сайгон, далее через Суэц, Средиземное море. Только через месяц они прибыли в Марсель, оттуда на поезде до Парижа. Во Франции они пробыли почти полгода, пока не выполнили все необходимые формальности и не получили разрешения на въезд в СССР. В назначенный день на железнодорожном вокзале в Париже их встретил Кан Шэн, в сопровождении которого они и отправились в Москву. В Москве, куда они прибыли в начале 1937 г., детей поселили вместе с делегацией КПК в здании, где жили сотрудники Коминтерна. Почти год братья учили русский язык. В конце 1938 г. они были определены во второй интернациональный детский дом в Монино под Москвой, а затем переведены в недавно отстроенный первый интернациональный детский дом в Иваново, где дети начали учиться.

В августе 1940 г. к великой радости Мао Цзэдуна, у Цзян Цин родилась дочь Ли На. Она стала его девятым по счету ребенком. Выжили из них всего четверо. Материнские заботы, однако, пришлись Цзян Цин не по вкусу, и она категорически заявила, что не согласится ходить, подобно Хэ Цзычжэнь, «вечно брюхатой». В 1941 г., когда наступила новая беременность, Цзян Цин настояла на аборте. Операция прошла не совсем гладко: у нее началась горячка, и вскоре врачи поставили более точный диагноз: туберкулез. После этого Цзян Цин согласилась на стерилизацию[205].

Со времени созыва VI съезда КПК прошло уже почти 10 лет и многие члены КПК поставили вопрос о необходимости созыва в конце 1938 г. VII съезда КПК. Руководством партии принимается решение о проведении подготовительной работы к съезду, для чего был создан специальный комитет, членом секретариата которого становится Кан Шэн. Съезд в то время, однако, проведен не был, а вместо него состоялся 6-й пленум ЦК КПК, сформировавший секретариат, в состав которого вошел Кан Шэн, назначавший руководителей отделов, комитетов, бюро.

Кан Шэну удается сосредоточить в своих руках несколько довольно важных постов: по решению ЦК он становится заведующим Социальным отделом (созданным в октябре 1939 г.)[206] и начальником Отдела информационной службы, который затем преобразуется в Управление информационной службы. Его заместителем по Социальному отделу становится Пань Ханьнянь, который в эти годы часто уезжал в Сянган, Шанхай и другие районы, занятые противником, для сбора информации, выявления японских шпионов и т. д.[207] Видимо, Пань Ханьнянь хорошо знал «деяния» своего непосредственного начальника Кан Шэна и это последний ему не простил. Известно, что в период организованного Мао Цзэдуном «дела Гао Гана» (Жао Шуши), имя Пань Ханьняня связали с их делом, его объявили «японским шпионом», «гоминьдановским спецагентом», тайно проникшим в КПК, и надолго посадили в тюрьму. Фамилия Пань Ханьняня была вычеркнута из истории партии; он был реабилитирован по рекомендации больного Чэнь Юня только в марте 1981 г.[208]

«Кан Шэн занимает пост шефа Цинбаоцзюй — начальника Управления информационной службы Освобожденных районов Китая, которое объединяет функции разведки, контрразведки, суда, прокуратуры, информации, — писал в своем дневнике П. Владимиров. — К 1941 году Кан Шэн превратил свое управление в мощную службу, присовокупив к ней и многие функции Генерального штаба»[209]. Одновременно он продолжает оставаться ректором партийной школы.

Должности заведующего Социальным отделом и Отделом информационной службы были очень важны для Кан Шэна: он отлично понимал, что судьбы многих кадровых работников в партии, их жизнь и смерть находятся в его руках, что именно он определяет, кто из них является «чистым», у кого «все благополучно», а кто «спецагент», «иностранный шпион», «троцкист» и «изменник Родины». Одновременно Кан Шэн установил связи с различными тайными обществами, которые имели сеть хорошо законспирированных организаций не только внутри страны, но и за рубежом, среди китайских эмигрантов. «Кан Шэн пользуется этими организациями в террористических, диверсионных и шпионских целях, — пишет П. Владимиров. — В тайных обществах жестокая дисциплина, и отступников чаще всего умертвляют»[210].

В 1939 г. по Яньани распространилась новость, которая потрясла всех жителей. «Цянь… — гоминьдановский спецагент!» Люди, хорошо знавшие Цяня, не могли в это поверить. Цянь был начальником Управления шоссейных дорог района Шэньси-Ганьсу-Нинся, всего себя отдавал порученному делу. Кан Шэн твердил, что засланные спецагенты секретных служб Гоминьдана проникли в ряды коммунистов. Допрашивая жену Цяня, Кан Шэн требовал от нее чистосердечного признания и полной информации о деятельности ее мужа. Он предлагал ей следить за мужем, в противном случае угрожая скорой расправой. Затем он устроил показательный суд над обвиняемым, согнав около 100 кадровых работников из своих отделов и заинтересованных ведомств в зал, где лично допрашивал обвиняемого. Сфабриковав дело, он посадил Цяня в темную пещеру на срок до семи лет, и только после капитуляции Японии в 1945 г. его дело было пересмотрено. После этого Кан Шэн сфабриковал еще 12 аналогичных дел на невиновных людей, некоторые из этих дел подробно описываются его китайскими биографами[211].

Когда в Китае началась война с Японией, в которой участвовали и коммунисты, И. Сталин предложил Чан Кайши сотрудничество в области разведки. Проект сотрудничества предлагался между ГРУ (военная разведка) и гоминьдановской разведывательной организацией BIS, возглавляемой Дай Ли. С 1937 по 1939 г. в Китай было послано несколько тысяч советских военных советников, возглавляемых опытными генералами. В дополнение к этому Гоминьдану были переданы сотни лучших советских самолетов для помощи гоминьдановской армии в борьбе с японцами.

В конце 1939 г. советские НКВД и ГРУ начали создавать разведывательную сеть на территории Яньани. Здесь был организован под контролем советских представителей отбор и обучение китайцев разведывательной и контрразведывательной деятельности. Открылась секретная разведывательная школа под названием «Институт Восточного Мюнхена». Эта совершенно секретная разведшкола находилась на окраине города Яньани, в финиковом саду, где слушатели и преподаватели жили в двух десятках пещер. Рядом со школой находился Разведывательный отдел КПК и Отдел внутренней безопасности, а также Отдел общественной безопасности Кан Шэна[212].

В разведшколе должны были учиться около года. Каждый курс состоял примерно из трехсот слушателей, которые строго отбирались КПК в Китае и руководством Коминтерна в Москве. К примеру, курс 1942–1943 гг. состоял из двух групп, около 170 слушателей были отобраны из КПК, остальные (около ста человек) из китайских эмигрантов (хуацяо), представителей Индии, Индонезии, Кореи, Вьетнама, Японии, а также Африки и кавказских народов[213]. Были строго засекречены поступившие в школу слушатели, организационная структура, предметы обучения. После окончания разведшколы слушателям предоставлялась секретная работа в тылу противника. За пять лет своей работы (1939–1943 гг.) разведшкола подготовила довольно большое число выпускников как для работы в Китае, так и в других странах Азии. Все обучение проходило под непосредственным контролем советских представителей в Яньани.

В августе 1938 г. Мао Цзэдун потребовал от Кан Шэна, чтобы тот укрепил всю разведывательную работу коммунистов в Китае[214]. Кан Шэн возглавил сразу два отдела: социальный (шэхуй бу), отвечавший за политическую разведку и внутреннюю разведку, и отдел военной разведки (цзюньвэй цинбаоцзюй), который подчинялся Военному совету ЦК КПК[215].

Чжэнфэн, или «упорядочение стиля»

Приближался 1941 год, год новой «охоты на ведьм» в партии все под тем же флагом «упорядочения стиля» — чжэнфэна.

В конце лета — начале осени 1941 г. Мао Цзэдун, воспользовавшись международной обстановкой, возникшей в результате Второй мировой войны и нападением немецких захватчиков на СССР, а также относительным перевесом сил внутри КПК, которое ему удалось создать к этому времени, развернул кампанию по «упорядочению стиля».

Он пытался с помощью данной кампании устранить своих оппонентов и всех тех, кто испытывал хотя бы внутреннее сопротивление его идеям. Кампания, по Мао, «должна была лечить, чтобы спасти больного», но лечение не должно быть безболезненным. «Начинать же нужно с того, чтобы дать больному встряску, — пояснял Мао. — Нужно громко крикнуть такому больному: „Ведь ты болен!“ — так, чтобы он пришел в ужас, чтобы его прошиб холодный пот, и тогда уже по-хорошему уговорить его лечиться».

Кампания проводилась основательно в течение четырех лет — до лета 1945 г. В ней можно на основании рассказов очевидцев условно выделить пять периодов:

1) подготовка кампании (сентябрь 1941 — февраль 1942 г.);

2) проведение чжэнфэна (февраль 1942 — июль 1943 г.);

3) «период экстренного спасения» (июль 1943 — лето 1944 г.);

4) «период самоопровержений и реабилитации» (лето 1944 — весна 1945 г.);

5) «период подведения итогов» (весна-лето 1945 г.).

Причем абсолютное большинство кадровых работников Яньани было против этой кампании (Мао Цзэдун сам откровенно признал это во время беседы с Ван Мином в апреле 1944 г.)

Для руководства кампанией чжэнфэна была сформирована лично Мао Цзэдуном руководящая группа, называвшаяся «Центральной комиссией по проведению кампании по упорядочению стиля». В нее вошли Лю Шаоци, Кан Шэн, Чэнь Юнь, Гао Ган и Ли Фучунь. До января 1943 г. председателем комиссии был Кан Шэн; в январе в Яньань из Центрального Китая вернулся Лю Шаоци и возглавил эту комиссию. Как замечал П. Владимиров, члены комиссии были целиком во власти и под влиянием Кан Шэна. А работа комиссии, слившись с «чжэнфэном», приняла уродливые формы[216].

Кампания проводилась в трех крупных подразделениях Яньани:

1) В Центральной партийной школе, где подвергались «упорядочению стиля» кадровые работники всех советских районов Китая, слушатели партшколы — кадровые работники партийных комитетов — от уездных до территориальных бюро ЦК, вызванные на учебу, работники административных органов (от уезда и выше) районов, занятых 8-й армией и новой 4-й армией; руководящие работники массовых организаций.

2) Среди работников партийных и административных органов, а также массовых организаций всех ступеней Пограничного района Шэньси-Ганьсу-Нинся.

3) Среди работников органов ЦК КПК.

Ван Мин вспоминал: «С началом „кампании по упорядочению стиля“ вся Яньань практически превратилась в большой концлагерь. Каждое учреждение, школа или организация были превращены в своего рода дом предварительного заключения. Без согласия руководителей „кампании по упорядочению стиля“ никто не имел права общаться друг с другом — ни переписываться, ни созваниваться, ни совершать другие самостоятельные действия»[217].

Начало кампании было положено публикацией ряда документов и выступлений, относящихся к 1941 г.: предисловие и послесловие Мао Цзэдуна к сборнику материалов об обследовании деревни, его же доклад «Перестроим нашу учебу», резолюция Политбюро ЦК КПК от 1 июля 1941 г. «Об усилении партийности», резолюция ЦК КПК от 1 августа 1941 г. «Об обследовании и изучении действительности». В этих документах и материалах критиковался «субъективизм и формализм», «догматизм», «заморские шаблоны». 2 сентября 1941 г. «Цзефан жибао» поместила редакционную статью «Против догматизма в учебе», в которой отмечалось, что еще в 1928 г. на 6-м пленуме ЦК КПК «вождь нашей партии товарищ Мао Цзэдун обратился с призывом изучать марксистско-ленинскую теорию, историю и конкретные условия Китая, покончить с „заморскими шаблонами и догматизмом“, „китаизировать“ марксизм». «И хотя уже минуло три года после этих указаний Мао Цзэдуна, — подчеркивалось в статье, — для их реализации не было сделано ничего или сделано крайне мало». Как утверждалось в передовице, «„догматизм“ по-прежнему сохраняется в системе учебы кадровых работников и партийных ячейках»[218]. Такие утверждения явились идеологической базой кампании «упорядочения стиля». Осенью 1941 г. была образована Центральная комиссия по проверке кадров (партийных и беспартийных) при ЦК КПК во главе с Кан Шэном. 26 сентября 1941 г. ЦК КПК постановил создать учебные группы для кадровых работников высшего звена, а 4 октября был разослан циркуляр ЦК о содержании обучения в них. Руководителем такой группы в ЦК КПК стал Мао Цзэдун. В июне 1942 г. уже был сформирован Главный комитет по учебе при ЦК КПК, Председателем которого стал Мао Цзэдун, его заместителем Кан Шэн, а также были сформированы комитеты по учебе в учреждениях, непосредственно подчиненных ЦК КПК, которые возглавили Кан Шэн и Ли Фучунь[219].

1 февраля 1942 г. Мао Цзэдун выступил в Центральной партшколе с речью «Упорядочим стиль партии», по существу провозгласив тем самым начало «кампании за упорядочение партийного, учебного и литературного стилей». Это же было подтверждено в его речи «Против шаблонных схем в партии» от 8 февраля 1942 г. на собрании руководящих работников Яньани. В выступлениях содержались утверждения о том, что «многие товарищи оказываются отравленными ядом субъективизма», звучали требования «дать больному встряску», предлагалось «взыскивать за прошлое в назидание на будущее»[220].

Широкомасштабную кампанию начали с молодого литератора Ван Шивэя.

Справка. Ван Шивэй — ранее известен под фамилией Ван Шухань (1906–1947) — уроженец провинции Хэнань. В 1926 г. вступил в КПК, но затем порвал связи с партией. Литературовед, переводчик. Начал писать и переводить с 1930 г. В 1937 г. вновь вступил с КПК. В период антияпонской воины перебрался в Яньань. В Яньани начал работу в Институте марксизма-ленинизма, участвовал в переводе таких работ К. Маркса, как «Заработная плата, цена и прибыль», Ф. Энгельса «Революция и контрреволюция в Германии», 18-го тома работ В. Ленина. После переименования этого института в Научно-исследовательский институт ЦК работал научным сотрудником в кабинете исследования литературы данного ведомства. «Дело Ван Шивэя» возникло в период «чжэнфэна» в Яньани в 1942 г. В это время он написал такие заметки, как «Политик и искусствовед», «Дикие лилии», «Стойкость и хондропатия». В них он, придерживаясь демократических взглядов, решительно выступал против идеи уравнительности.

Очевидно, некоторым из руководства партии, включая Мао Цзэдуна, очень не понравилось сатирическое эссе Вана «Дикая лилия», напечатанное в «Цзефан жибао» в марте (после того, как «Дикие лилии» были перепечатаны в Гонконге, гоминьдановцы широко использовали этот материал для словесных атак на КПК и Особый район).

Мао Цзэдуну очень не понравилось сатирическое эссе Вана «Дикая лилия», напечатанное в «Цзефан жибао» в марте. Ван Шивэй осмелился рассказать о скрытой от посторонних глаз стороне жизни в Яньани: о «трех классах одежды и пяти сортах пищевых продуктов», полагавшихся высшим чинам партии, в то время как «больные и раненые оставались без чашки лапши, а молодежь довольствовалась двумя чашками рисового отвара в день». Упомянул он и о плотских утехах высоких начальников, об их абсолютном равнодушии к нуждам простых членов партии.

Такие заметки и эссе не могли не вызвать резкой критики в его адрес, что было естественно в тех условиях. Кан Шэн сразу же приложил к этому руку. Социальный отдел начал расследовать это «дело», и обнаружилось, что в 30-е годы в Шанхае Ван общался с троцкистами. И вскоре «идеологическая» проблема Ван Шивэя с подачи Кан Шэна стала «политической», Вану был приклеен ярлык «троцкистского элемента».

В ходе разной критики его назвали «грязной и продажной душонкой» и уличили в том, что голова его «полна контрреволюционного дерьма».

Над Ван Шивэем устроили показательное идеологическое судилище. Две недели беспрестанно осуждали его «ошибки» товарищи по партии. Тон здесь задавал политический секретарь Мао Цзэдуна Чэнь Бода. Он сравнил Ван Шивэя с присосавшейся к телу пиявкой, а обращался к нему не иначе, как к «зловонной куче дерьма», повод чему нашел в многозначности иероглифов, составляющих фамилию и имя писателя. Осудить критикуемого вынуждены были даже такие писатели и поэты, как Дин Лин и Ай Цин.

А в октябре Ван Шивэя уже официально обвинили в «шпионаже в пользу Гоминьдана», назвав «шпионом» и «спецагентом». Кан Шэн безапелляционно заявлял, что в лице Вана сосредоточены «три преступления в одном»: «троцкист», «гоминьдановский шпион», «сторонник реставрации»[221].

23 октября 1942 г. на партийном собрании Научно-исследовательского института Ван был исключен из партии. Ему вменялось в вину «участие в троцкистской деятельности начиная с 1929 г.», он был объявлен «контрреволюционным элементом, тайно проникшим в партию»[222].

В апреле 1943 г. Кан Шэн приказал сотрудникам своего ведомства взять Ван Шивэя под арест и вместе с двумя сотнями других политически неблагонадежных отправить в Цзаоюань, где находились жилища руководителей КПК, госпиталь, резидентура ИККИ (с целью конспирации она входила с состав госпиталя ЦК КПК[223]) и находящийся в подножии горы и состоящий из двух комнат Первый сектор (занимался сбором разведывательной информации в тылу Гоминьдана) социального отдела, возглавляемого Кан Шэном. Дом самого Кан Шэна находился в двухстах метрах выше по склону горы.

Совершенно очевидно, что Кан Шэн не мог действовать и все решать в одиночку, он ориентировался на Мао Цзэдуна, его взгляды и высказывания.

Сценарий репрессий Мао озвучил в мае лично, на специально созванном совещании работников литературы и искусства. Сатира и критика, заявил он, совершенно необходимы, но и писатели, и художники должны для себя решить, на чьей они стороне. Те, кто (подобно Ван Шивэю) тратит свою энергию на обличение так называемых темных сторон диктатуры пролетариата, являются «мелкобуржуазными индивидуалистами» и «трутнями в рядах настоящих революционеров». Цель искусства — служить интересам пролетарской культуры, а основная задача людей творческих профессий — стать трибунами масс, целиком отдав свою жизнь и талант священному делу революционной борьбы. Мао Цзэдун призвал работников литературы и искусства «пройти долгий, даже мучительный процесс перековки».

Он поделился своим личным «опытом перековки», в результате чего якобы изменилась его собственная психология. «В свое время я учился в школе, — рассказывал Мао Цзэдун. — Там у меня выработалась интеллигентская привычка: мне казалось унизительным выполнять даже самую незначительную физическую работу на глазах у других учащихся-белоручек, хотя бы, например, нести свои собственные вещи. В то время я считал, что чистоплотнее всех на свете интеллигенты, а рабочие и крестьяне — люди погрязнее. Я мог надеть чужое платье, если оно принадлежит интеллигенту: с моей точки зрения, оно было чистым; но я не согласился бы надеть платье рабочего или крестьянина, считая его грязным. Став революционером, я оказался в одних рядах с рабочими, крестьянами и бойцами революционной армии. Постепенно я хорошо узнал их, а они узнали меня. Тогда и только тогда я окончательно избавился от буржуазной и мелкобуржуазной психологии, привитой мне буржуазной школой. И именно тогда, сравнивая неперевоспитавшихся интеллигентов с рабочими и крестьянами, я понял, что эти интеллигенты нечистоплотны, что рабочие и крестьяне чище всех. Пусть руки у них черны, а ноги в коровьем навозе — все равно они чище буржуазных и мелкобуржуазных интеллигентов»[224].

Мао Цзэдун за давностью лет не забыл Ван Шивэя и его эссе и вновь вспомнил об этом «деле» на расширенном совещании ЦК КПК 30 января 1962 г. Говоря об арестах и казнях в истории КПК, он заявил: «Еще один человек, которого звали Ван Шивэй, был тайным гоминьдановским агентом. В яньаньский период он написал статью под названием „Дикие лилии“, в которой нападал на революцию, клеветал на коммунистическую партию. Позднее его схватили и убили. Его арестовали и казнили без решения Центрального Комитета, это сделали органы охраны общественной безопасности во время своей передислокации. По этому поводу мы выступали с критикой, считая, что его казнить не следовало. Он был агентом, писал статьи, в которых ругал нас, и ни за что не хотел переделываться. Нужно было оставить его в живых, пусть бы поработал на физической работе; плохо, что его казнили»[225].

Затем, как и следовало ожидать, Ван Шивэй был исключен из Ассоциации китайских литераторов, что фактически лишало его возможности писать и публиковаться.

Несмотря на оказанное давление, Ван Шивэй так и не отказался от своих убеждений, настаивая на том, что все написанное им идет исключительно на благо партии. По информации Кан Шэна, Вану симпатизировали 90 % яньаньской интеллигенции.

Критика Ван Шивэя стала «классическим» образцом в длительном процессе подавления политического инакомыслия. По подобной модели были построены акции устрашения творческой интеллигенции на протяжении всей последующей 34-летней истории правления Мао и даже после его смерти. К примеру, генеральный секретарь ЦК КПК Ху Яобан в своем выступлении в апреле 1986 года, затрагивая вопрос борьбы с интеллигенцией внутри партии, говорил: «Оглядываясь на историю нашей партии, можно вынести из нее много полезных опыта и уроков: с критики Ван Шивэя в период Яньани, затем критики Ху Фэна и вплоть до критики „Села трех“ в период „культурной революции“. Эти опыт и уроки говорят нам: проводить (политические) кампании, размахивать дубинкой, идеологические вопросы превращать в политические, затем с помощью организационных процедур выносить решение и карать — если делать такие заключения — то мы потеряем почву под ногами. Независимо от того, какие имеются идеологические проблемы нельзя их решать с помощью организационных методов»[226].

«Чжэнфэн» продолжался, его организаторы и руководители прилагали отчаянные усилия для того, чтобы окончательно очернить и дискредитировать личность опального писателя.

Даже Мао Цзэдун, давший добро на арест Вана, попытался позже снять с себя всякую ответственность, объяснив происшествие «досадной ошибкой».

После ареста Вана Мао Цзэдун отдал приказ не убивать его, но и не выпускать на свободу. Писатель остался в заключении. В марте 1947 г., когда коммунисты покидали Яньань, будущий маршал КНР Хэ Лун приказал отрубить Ван Шивэю голову, что и было немедленно исполнено ранним весенним утром в деревеньке на берегу Хуанхэ. Когда Мао доложили об этом, он только поджал губы и не проронил ни слова. (Ван Шивэй был официально полностью реабилитирован Министерством общественной безопасности КНР только через 50 с лишним лет 7 февраля 1991 г.)[227]

Ван Шивэя также обвинили в создании «антипартийной группировки пяти», которая «прокралась в ряды КПК с целью подрыва единства».

Кан Шэн лично вел дело этой «группировки».

«Антипартийная группировка пяти» была чистой воды фальсификацией, а в подобных делах Кан Шэн уже имел богатый опыт и знал толк. Ван и четверо других участников «банды» — две молодые супружеские пары — были едва знакомы, их связывала лишь общность либеральных взглядов. Один из них — работник политического кабинета ЦК Чэн Цюань (Чэнь Чуаньган) писал, что «крупные кадровые работники с помпой ездят по городу», а «мелкие члены партии докладывают, стоя у ворот»; «те, кто усердно трудится, не стоят и гроша ломаного», а «люди умственного труда сидят наверху». Он утверждал, что «крупные кадровые работники и мелкие кадровые работники, те, кто усердно трудится физически, и люди умственного труда, находятся в оппозиции друг к другу», что уже высказано немало критических мнений в отношении некоторых руководителей и т. д.[228] Практически эти взгляды были идентичны взглядам Ван Шивэя, высказанным в эссе «Дикая лилия».

Кан Шэн, начав расследование деятельности Ван Шивэя, обнаружил, что его жена Ван Ли (Ван Жуци, работавшая в женском комитете ЦК), являлась сестрой члена правительства Гоминьдана, отсюда он делал вывод, что она заслана в Яньань в качестве спецагента Гоминьдана. Далее она училась в Фуданьском университете в Шанхае с женой второй подозреваемой пары, они вместе питались, таким образом делался вывод, что они все пятеро связаны, являются троцкистами и агентами[229].

Связав дело двух супружеских пар с Ван Шивэем, сотрудники ведомства Кан Шэна семьдесят два дня критиковали эту пятерку. В марте обе семейные пары были арестованы его службой (эта четверка была реабилитирована Орготделом ЦК КПК только через 39 лет — в 1982 г.)[230].

«Дело» Чжан Кэциня

Чжан Кэцинь (Фань Давэй) — в октябре 1936 г. был составе передовых отрядов по освобождению китайской нации в Сиани, после того как началась война сопротивления Японии его из отделения 8-й армии, находившегося в Сиани, послали в Ланьчжоу на подпольную работу. К этому времени он уже вступил в КПК. В июне 1939 г. в связи с тем, что гоминьдановские власти стали его подозревать, Чжан Кэцинь с согласия представителя КПК Линь Боцюя уехал в Яньань. В связи с тем, что его отец и жена (оба) члены КПК, после ареста гоминьдановцами предали партию, а также вместе с ним приехавший в Яньань человек после проверки оказался агентом, Кан Шэн решил проверить и Чжан Кэциня. В то время ему было всего 19 лет. Люди Кан Шэна шесть дней и ночей подряд допрашивали его «методом крутящегося колеса» (он заключался в том, что несколько человек поочередно непрерывно, днем и ночью, допрашивают одного. Таким образом доводили допрашиваемого до потери сознания, приводили в чувство и продолжали допрос либо заставляли при помутненном сознании допрашиваемого «признаться» в совершенных преступлениях), обещая, что чистосердечное признание в том, что он являлся агентом, сохранит его членство в партии. Кан Шэн лично, угрожая расстрелом, требовал признаний. В такой невыносимой обстановке Чжан Кэцинь вынужден был признать, что он поддерживал с отцом тайные отношения, длительный период являлся скрытым «агентом» Гоминьдана.

«Дело» Ли Жуя и отряда «Легких верблюжат»

Ли Жуй (будущий секретарь Мао Цзэдуна и автор биографии о нем) приехал в Яньань в конце 1939 г. двадцатидвухлетним молодым человеком. Вскоре он поступил в «Школу комсомольских кадровых работников Мао Цзэдуна», окончив которую, стал работать в Центральном комитете комсомола в отделе пропаганды. В отделе Ли Жуй проработал год и девять месяцев. Работая в сфере пропаганды, он с некоторыми другими сотрудниками отдела предложил создать в Яньани стенную газету. Подготовкой и написанием материалов занялся специально сформированный из молодых людей отряд, называвшийся «Легкие верблюжата». Многие яньаньцы, как руководители КНР, так и простые смертные, помнили сенсационные материалы, публиковавшиеся в то время отрядом «Легких верблюжат». Интерес к публикациям в стенной печати был большой в связи с тем, что там обнародовались не только «светлые», но и «темные» стороны яньаньской жизни. Молодые авторы этих публикаций, приехавшие из гоминьдановских районов, считали, что Яньань является «меккой революции», что здесь должны править бал «равноправие, свобода и демократия». Они считали: если появляются здесь какие-то темные стороны, пережитки старого, то следует их активно критиковать и изживать. У некоторых руководителей Центрального комитета комсомола возникли опасения в связи с появлением такой стенной газеты, они считали, что не следует так резко критиковать негативные вещи, имеющие место в Яньани. Было принято решение до вывешивания первых номеров газеты на всеобщее обозрение сначала вывешивать их в одной из пещер, где руководители отдела пропаганды будут их «просматривать», а потом уже вывешивать для всех. Первые номера были довольно умеренными и после просмотра получили «добро».

Ли Жуй был одним из активистов, кто писал заметки в эту газету. В одной из своих заметок он критиковал имеющий место в Яньани руководящий стиль лести к высшему начальству и «зазнайства» к низшему. В стенной газете появлялись заметки с критикой низкого уровня знаний преподавателей «Школы комсомольских кадровых работников Мао Цзэдуна» по сравнению с уровнем знаний слушателей. Критиковалось отношение некоторых молодых девушек к яньаньским юношам (напомним, что при населении более 50 тыс. человек соотношение в Яньани между юношами и девушками было 16:1, что, конечно, создавало определенные проблемы). Девушки заглядывались в поисках жениха на больших чиновников и «крупных интеллигентов» и презирали и ни во что не ставили простых рабоче-крестьянских кадровых работников и «мелких интеллигентов».

Критиковались и такие явления, когда при общей нехватке молока в Яньани, оно давалось в детских садах только детям высших кадровых работников, а дети простых смертных его не получали.

Известно, что зданиями в Яньани были пещеры, вырубленные в твердо утрамбованной лессовой почве, которая служила своеобразной изоляцией, делавшей их исключительно теплыми зимой, прохладными летом и трудно пробиваемыми при бомбежке. В этих пещерах имелись сводчатые входы, деревянные решетчатые окна, обтянутые бумагой, и прямоугольные внутренние помещения. Для партийного руководства в каждом ряду пещер была соблюдена одна и та же архитектурная форма: две комнаты — одна для того, чтобы спать и мыться, а другая — чтобы работать и есть; в одной пещере была и третья комната — для приема гостей и заседаний ЦК. Лучшие пещеры, построенные для руководства, были оборудованы прочными дверьми, покрытыми черным лаком, и в целом выглядели более культурно, чем большинство обычных китайских жилищ. Окна в этих пещерах закрывала более белая и тонкая бумага, чем в пещерах простых кадровых работников. Это обстоятельство и стало объектом критики на страницах стенной печати. Такая критика молодых людей была близка по духу опубликованному в «Цзефан жибао» 13 марта 1942 г. эссе Ван Шивэя «Дикая лилия», где говорилось, что в Яньани носят одежду «трех оттенков» и едят пищу «пяти сортов». Кстати, он также публиковал некоторые свои критические материалы в стенной газете.

Однако не только критические статьи публиковались в стенных газетах. Так, будущий автор «истории КПК» и личный секретарь Мао Цзэдуна Ху Цяому в ней опубликовал статью «Памяти Бэтьюна», а будущий идеолог Сюй Лицюнь — статью «Против шаблонного стиля в партии», которой позднее восхищался Мао Цзэдун.

Стенная газета выходила один раз в две недели, каждый номер на 7–8 страницах[231]. Она просуществовала около года, затем в ходе «чжэнфэна» прекратила свое существование. В апреле 1943 г. Ли Жуй, как и многие другие, был арестован службой Кан Шэна и посажен в тюрьму, где просидел один год и три месяца. Не только многие его товарищи, писавшие в стенную газету, но и 95 % сотрудников издательства «Цзефан жибао» были объявлены «спецагентами» и «шпионами». Сохранился свидетельский документ Ли Жуя о том, как проводилось дознание и выколачивание признаний в тюрьмах службой Кан Шэна. В то время от большого количества подследственных и нехватки места многих арестованных сажали в одну пещеру, и они могли обмениваться информацией.

В тюрьме не давали спать по пять суток и более, не разрешая ни на минуту закрыть глаза, постоянно проводя допросы и требуя признания своей вины. Допрашиваемых избивали, надевали на них на длительное время наручники, привязывали на крестообразную раму и избивали, запугивали расстрелом, ломали руки и ноги и т. д. Пытались выбить необходимые признания с помощью голодного пайка. Особо «твердолобым» элементам давали в день по половине пиалы еды и так в голодном состоянии держали по месяцу и больше. Были очень плохие условия содержания, спали в сырых пещерах на циновках на полу, после чего многие болели ревматизмом. Только после признания, что они капитулировали перед Японией, по данным Ли Жуя, человек 200–300, а возможно, и еще больше, выпустили из тюрем летом 1944 г. Ли Жуй тогда писал в своем дневнике, что «Кан Шэн в тот год (1942. — В.У.) взял под стражу несколько сотен „спецагентов“, свыше 80 % интеллигенции он превратил в „спецагентов“, однако в действительности тогда не было ни одного спецагента, тайно проникшего в партию»[232].

Как вспоминал Ван Мин, «для достижения своих целей не брезговали никакими средствами — арестовывали, жестоко пытали, избивали, чтобы добиться „признания“. Людей шантажировали, подкупали, шельмовали на „массовых митингах“ и „обрабатывали“ на небольших собраниях, моральным и физическим террором доводили до невменяемости»[233].

Особенно жестоким преследованиям и пыткам подвергались кадровые работники провинциальных и уездных парткомов, прибывавшие из районов, находившихся под господством Гоминьдана. Он них требовали «признания» в совершении инкриминированных им «преступлений».

«Дело» о «партии Красного Знамени»

После «дела» Чжан Кэциня, когда у того выбивали необходимые признания, Кан Шэн доложил руководителям в ЦК КПК, что Чжан на допросах признал: «Партийная организация, находящаяся в подполье в Ганьсу, размахивая красным знаменем, выступала против него, что явилось порождением политики красного знамени Гоминьдана, по существу дела, созданием организации агентов Гоминьдана». (В 1979 г. Чжан Кэцинь в письме в Дисциплинарную комиссию ЦК КПК писал, что в то время он вовсе не знал никакой «партии Красного Знамени» и «политики Красного Знамени Гоминьдана», что его вынудили это признать люди Кан Шэна. После этого Кан Шэн многие партийные организации, работавшие в таких провинциях, как Ганьсу, Хэнань, Хубэй, Сычуань и других, превратил в «партии Красного Знамени», начал расследование дел коммунистов этих районов[234], погубил бесчисленное количество революционеров и разрушил эти партийные организации.

В одной из обобщающих работ историков КНР, посвященных революционному движению в Китае, говорится, что «к концу 1942 г. упорядочение стиля и учеба в Яньани в основном были завершены, но в процессе углубления движения были выявлены троцкистская группа Ван Шивэя и другие контрреволюционные элементы. Поэтому весной 1943 г. движение перешло в этап проверки кадров. В Пограничном районе Шэньси-Ганьсу-Нинся и на территориях антияпонских баз Северного и Центрального Китая „упорядочение стиля и учебы“ было в основном завершено летом и осенью 1943 г. Позже в большинстве этих районов „упорядочения стиля и учебы“ были продолжены вместе с проверкой кадров»[235].

В марте 1943 г. в Яньани началось «движение по выявлению шпионов», проводившееся «ударными методами».

За дело взялся аппарат Кан Шэна в соответствии с высказыванием Мао Цзэдуна, что «шпионов у нас не меньше, чем волосков на бараньей шкуре»[236], и с использованием уже наработанных методов выявления агентов.

Иллюстрацией к использованию подобных «методов» может послужить один из городских партийных активов с участием 2 тыс. кадровых работников партии, состоявшийся в Яньцзялине в середине июля, где побывал П. Владимиров, записавший ход совещания. Открывший совещание Пэн Чжэнь информировал собравшихся о серьезности положения: разоблачено большое число «гоминьдановских шпионов». «Особые органы, — сказал, распаляясь, Пэн Чжэнь, — не в состоянии выловить всех имеющихся в Яньани агентов…»

После чего он вывел на сцену раскаявшихся «шпионов». «Они рассказывали о своих действиях, в большинстве своем до глупости нелепых и надуманных, — писал в своем дневнике очевидец. — Просили помиловать и клялись честно служить в рядах 8-й НРА под руководством Мао Цзэдуна… Взял слово Кан Шэн… Оскаля зубы, он размахивал руками и выкрикивал: „…Вы прекрасно осведомлены, что немало из ваших друзей уже под стражей! Не успеете разойтись по местам, как не застанете еще и других. И не удивляйтесь, если завтра многие из сегодняшних здесь тоже попадут под замок!.. Вы все шпионите на Гоминьдан! — кричал шеф цинбаоцзюя. — …Раскаивайтесь — простим, но помните: не всякое раскаяние искренно. Процесс воспитания будет длительным!..“»

Среди участников совещания находились специальные люди, следившие за реакцией присутствующих. Многих по тем или иным субъективным признакам брали на заметку как подозрительных. Речь Кан Шэна оказала терроризирующее воздействие на окружающих. Это впечатление не сняло и выступление Чжу Дэ, для которого такая направленность собрания оказалась неожиданной (хотя он входил в состав Политбюро ЦК КПК). Чжу Дэ высказался против незаслуженного оскорбления коммунистов: «Неужели после этого собрания я должен потерять веру в своих товарищей и соратников? — спокойно сказал Чжу Дэ. — Неужели я должен отныне смотреть и жить с опаской, ожидая ареста своего или товарищей? Как вы смеете подобным образом относиться к партийному активу, лучшим людям партии, ее опоре?» Кстати сказать, Чжу Дэ не терпел Кан Шэна, и последний, очевидно, об этом знал, не случайно он причислил Чжу Дэ к группе Ван Мина и практически отстранил его от дел[237].

Как выбивались нужные Кан Шэну показания и признания, описывали очевидцы событий — советские люди: «В следственной части каншэновского ведомства кандидату в „японского или чанкайшистского наймита“ предъявляют обвинение в измене. Поначалу, естественно, никто не сознается, обвинение повторяется снова и снова.

Ночь сменяет день, день опять ночь — чередуются следователи, а несчастному ни минуты покоя: окрики, угрозы, требования сознаться, побои. В конце концов, обессиленный человек признается во всех смертных грехах — лишь бы поспать или избавиться от пыток. Каншэновские сотрудники настолько жестоки и беспощадны, что даже не останавливаются перед арестом беременных женщин»[238].

Ван Мин, участник «чжэнфэна», также подтверждает эти данные: «…Не брезговали никакими средствами — арестовывали, жестоко пытали, избивали, чтобы добиться признания». Людей шантажировали, подкупали, шельмовали на «массовых митингах» и «обрабатывали» на небольших собраниях, моральным и физическим террором доводили до невменяемости. «Признания» добивались при помощи допросов методом «крутящегося колеса» (метод, когда несколько человек поочередно, непрерывно, днем и ночью, допрашивают одного человека. Таким образом доводили человека до потери сознания, приводили в чувство и продолжали допрос либо заставляли при помутненном сознании «признаваться» в совершенных «преступлениях»). Особенно жестоким пыткам подвергались кадровые работники провинциальных и уездных парткомов, прибывшие из районов, находившихся под господством Гоминьдана. Их специально вызывали для прохождения «упорядочения стиля»… Тех же, кто отвергал свою причастность к «преступлениям», избивали и истязали. …Временами прибегали просто к диким приемам. Например, приводили на «массовый митинг» преследуемого человека, клали перед ним на стол штык, чашу с ядом и веревку. Затем требовали от присутствующих громко скандировать: «Или сейчас же признавай себя контрреволюционером, или немедленно покончи с собой!» «Вот три способа самоубийства, можешь выбирать любой!»[239] Один из современных китайских биографов Кан Шэна приводит случай, когда 19-летней девушке, которую арестовали и обвинили в шпионаже и которая отказывалась признать обвинения, в пещеру, где она находилась, Кан Шэн приказал подбросить для устрашения и получения необходимым материалов двух больших ядовитых змей[240].

Китайские корреспонденты, которые посетили Яньань в 1942–1944 гг., замечали, что «развернутое в Яньани движение за упорядочение стиля в партийной работе, в партийной учебе и в партийной пропаганде Мао Цзэдун намеревается использовать для перестройки всей КПК, для изгнания инакомыслящих людей и установления гегемонии», что «Мао Цзэдун для осуществления своей мечты о личной диктатуре прибег к „тактике“ упорядочения стиля работы, уничтожает инакомыслящих и самым ожесточенным образом нападает на Чэнь Шаоюя (Ван Мина) и Ци Юансяня (Бо Гу), обучавшихся в России и принадлежавших к коминтерновской группировке», что, «развертывая „чжэнфэн“, Мао прибег к тому, чтобы нанести удар по деятелям, которые обычно у него вызывают зависть»[241].

Одновременно они отмечали, что «первое, что производит на вас самое глубокое впечатление сразу же по прибытии в Яньань, — это тот страх, который народные массы Пограничного района испытывают перед Мао Цзэдуном. Это объясняется не его свирепым обликом или злым языком, а его хитроумной тактикой, которая внушает к нему почтение»[242]. Правой рукой Мао Цзэдуна, насаждавшей этот страх, был не кто иной, как Кан Шэн.

1 апреля 1943 г. в Яньани ждали для переговоров делегацию крупных гоминьдановцев, рассчитывали, что, возможно, во главе ее прибудет сам Чан Кайши. Узнав об этой новости, Кан Шэн практически перевел Яньань на военное положение, так как, по его логике, делегация гоминьдановцев ехала для встреч и контактов с предателями и спецагентами, укрывшимися в КПК в этой местности. Ночью по приказу шефа цинбаоцзюя были арестованы более 200 человек[243].

«Со дня на день ждут Чан Кайши или группу крупных гоминьдановцев во главе с Ху Цзунанем, — пишет в своем дневнике П. Владимиров. — Трудно понять, какая в этом необходимость, но Яньань переведена на военное положение. Это в свою очередь вызвало целую волну арестов.

1 июля 1943 г. Кан Шэн от имени Центральной комиссии по проведению „чжэнфэна“ опубликовал в „Цзефан жибао“ статью под названием „К экстренному спасению оступившихся“. Целью кампании, писал автор, является „спасение тех, кто, оступившись, стал национальным предателем, вражеским шпионом, контрреволюционером“[244]. После этого повсеместно были организованы митинги, на которых обосновывалась необходимость „экстренного спасения“ и провозглашалось вступление кампании „чжэнфэн“ в новый период.

Стал спрашивать об арестах Кан Шэна. Разговор пришелся ему явно не по вкусу. Однако он все же сказал, что распоряжение об изоляции гоминьдановских и японских прислужников отдано руководством КПК»[245]. Таким образом, как пишет китайский биограф Кан Шэна, Гоминьдан оказал дополнительную услугу и дал повод шефу цинбаоцзюя к новым массовым чисткам.

На одном из экстренных митингов в своем выступлении перед молодежью в июле 1943 г. Кан Шэн, призывая молодых людей «чистосердечно признаваться» в шпионаже в пользу Гоминьдана, заявил, что уже за три месяца, начиная с 10 апреля сего года 450 человек признались в своих «преступлениях» перед партией[246]. В другом выступлении на собрании перед членами партии он заявил, что «70–80 % коммунистов ненадежны в политическом отношении, это — различные агенты, предатели и плохие элементы»[247].

«Шпионов уже перестали арестовывать — нет мест в каталажках», — записывает П. Владимиров в своем дневнике 29 июля 1943 г.

15 августа 1943 г. ЦК КПК принял решение о развертывании «движения по проверке кадров», фактически ставшего продолжением начатых в марте того же года кампаний «по выявлению шпионов» и «экстренного спасения».

Как утверждает личный переводчик Мао Ши Чжэ, Кан Шэн в 1943 г. постоянно твердил о необходимости повернуть кампанию «чжэнфэн» в плоскость «проверки кадров», а кампанию «проверки кадров» повернуть в плоскость «искоренения контрреволюционеров»[248].

Однажды вечером он вызвал к себе Ши Чжэ, который в тот период был начальником первого отдела ведомства общественной безопасности Пограничного района Шэньси-Ганьсу-Нинся, держа какой-то список в руках. Разговаривая с Ши Чжэ он одновременно в этом списке ставил кружочки и точки, приговаривая: это «представитель Си-Си», это «возражденец», это «спецагент», это «шпион», это «предатель», а это «японский шпион». Затем он подозвал Ши Чжэ и приказал схватить по списку тех, у кого рядом с фамилией были кружочки, и доставить их в административный институт Погранрайона. На вопрос Ши Чжэ, есть ли на них материалы? Если нет достоверных материалов, то как мы можем их арестовывать и допрашивать? — Кан Шэн ответил, что если бы были материалы, то зачем тогда бы вам их допрашивать? После этого только за одну ночь были схвачены более 260 человек[249].

Ли Иминь, бывший в то время проректором Северо-Западного института и непосредственным участником кампании, в 1981 г. приводил такой факт: один из студентов Института искусств имени Лу Синя показал, что его товарищ Чжан Кэцин, студент Северо-Западного института, прибывший на учебу из парторганизации Ганьсу, — шпион. На допросе Чжан сообщил, что прибыл в Яньань для сбора шпионских сведений. На вопрос, откуда у него документ о членстве в КПК, Чжан Кэцин ответил: «Подпольные парторганизации Ганьсу используют прием в партию для того, чтобы с помощью красного знамени бороться против красного знамени… на деле они являются шпионскими организациями Гоминьдана»[250].

К тому времени, по некоторым данным, Кан Шэн со своим репрессивным аппаратом уничтожил несколько сот тысяч человек. Самоубийством после выколачивания различных признаний покончили более 20 тыс. человек. Только в Пограничном районе Шэньси-Ганьсу-Нинся обвинения в шпионаже в пользу Гоминьдана и предательстве были предъявлены нескольким тысячам человек, в том числе большинству работников аппарата ЦК. В аппарате самого Кан Шэна также велись чистки и были «разоблачены» до 80 % сотрудников, в Центральном госпитале — 90, в некоторых учреждениях — до 100 %[251]. В школе связи Третьего управления Военного совета из 200 с лишним учащихся были схвачены как «спецагенты» 170 человек, в педагогическом институте Суйдэ были обнаружены 230 «спецагентов», что составляло 73 % от общего числа студентов. Из 88 человек педагогической школы Гуаньчжун, участвовавших в кампании «чжэнфэна», были выявлены 62 «спецагента». В Яньаньском полку охраны неожиданно были обнаружены от 80 до 90 % людей, являющихся «агентами» Гоминьдана. Только в одном уезде Лундун за две недели была обнаружена целая «организация агентов» из 200 с лишним человек. Даже в Секретариате ЦК КПК были обнаружены более десяти «спецагентов». Кан Шэн призывал работников своей службы «сомневаться во всем», «бить всех», «вынуждать к признаниям», «безжалостно наносить удары», вести «бескомпромиссную борьбу». В материалах, одобренных Кан Шэном 8 октября 1943 г., о массовом митинге осуждения преступлений «агентов» Гоминьдана уезда Суйдэ, который проходил десять дней с участием 2600 человек, говорилось, что выступили с «признанием своих преступлений» 250 человек и около 190 участников были разоблачены как шпионы. «Цзефан жибао» 22 сентября, информируя об обстановке на данном митинге, сообщала, что среди всех учащихся половина — «спецагенты». Характерно, что впоследствии, в ходе реабилитации уцелевших, было признано, что свыше 90 % «разоблаченных» службой Кан Шэна являлись невиновными[252].

Наиболее важных арестованных, судя по воспоминаниям Ши Чжэ, доставляли в два места: одно — Комитет общественной безопасности, другое — Социальный отдел. Менее серьезных арестованных доставляли в Центральную партшколу либо Административный институт Погранрайона. Третью по значимости группу, к которой были «не очень серьезные вопросы», либо какие-то сомнения, оставляли в их же ведомствах, где они должны были раскаиваться и писать «покаянные письма».

Репрессиям и шельмованию подвергались как рядовые коммунисты, так и многие лидеры КПК. Бесспорно, главными объектами чистки, критики и давления в ходе «чжэнфэна» были известные деятели КПК — Чэнь Шаоюй (Ван Мин), которого Кан Шэн пытался даже отравить[253], Цинь Бансян (Бо Гу), Чжан Вэньтянь (Ло Фу), Ван Цзясян, Чжоу Эньлай, Ян Шанкунь, Чжу Жуй[254], Гао Ган, который был арестован и подвергся пыткам[255]. Большинство из них обвинялись в «левом оппортунизме и догматизме». Под видом критики этих течений некоторые деятели в руководстве КПК пытались перечеркнуть определенные заслуги многих видных руководителей партии, расчистить почву для культа личности Мао Цзэдуна как якобы единственного непогрешимого руководителя и теоретика партии.

Итак, в ходе «чжэнфэна» стал активно насаждаться культ личности Мао Цзэдуна. Как отмечали приехавшие в Яньань китайские корреспонденты, в «Яньани процветает культ личности Мао Цзэдуна», о нем слагаются стихи и песни. Так, в одной из песен говорилось: «Когда из-за холмов поднимается солнце, восточный горизонт становится красным; в Китае родился Мао Цзэдун, народ назвал его вождем; он призывает народ стать хозяевами земли». Тогда же в первый раз прозвучала песня «Алеет Восток», так любимая Мао Цзэдуном, которая в ходе «культурной революции» заменила гимн КНР, ее мелодию транслировал первый искусственный спутник Земли, запущенный китайцами в 1970 г. весом 173 кг.

Восток заалел, солнце взошло,

Потому что в Китае появился Мао Цзэдун.

Он — борец за счастье народа,

Он — великий спаситель страны.

Со стен общественных зданий в городах и деревнях всей «красной зоны» на прохожих смотрел с портретов Мао, его именем назывались школы, к примеру, «Школа молодых партийных работников имени Мао Цзэдуна» в Яньани, «Школа имени Мао» на родине Кан Шэна в Шаньдуне. Детей с пеленок стали учить распевать: «Мы — послушные ученики Председателя Мао». А ведь до пресловутой «культурной революции» еще было более двадцати лет, когда все эти вещи расцвели вновь махровым цветом и так поражали иностранцев.

В июле 1937 г. печатный орган КПК газета «Цзефан жибао» впервые опубликовала портрет Мао Цзэдуна. Это был отпечаток с вырезанной на дереве гравюры, где лицо Мао озаряли лучи восходящего солнца. Известно, что в Поднебесной такой мотив традиционно ассоциировался с богоподобным императором — Сыном Неба.

Весной 1944 г. Мао, как императора, пригласили бросить в землю первые зернышки проса, и он проложил, как в прошлом в императорском Китае Сын Неба, на поле символическую борозду.

На стене одной из комнат штаба артиллерийского соединения 359-й бригады 18-й армейской группы висел лозунг: «Бороться за авторитет Председателя Мао».

Двое американских журналистов, Теодор Уайт и Аннели Якоби, посетившие тогда Яньань, сообщали своим редакциям, что Мао «вознесен на вершину всеобщего поклонения» и стал объектом «слащавых до отвращения панегириков».

Зарождению и распространению культа личности Мао Цзэдуна способствовало мартовское (1943 г.) совещание Политбюро ЦК КПК, на котором было принято «Решение относительно упорядочения и сокращения аппарата ЦК». В нем говорилось, что между съездами Политбюро ЦК берет на себя ответственность по руководству всей работой партии и решает важнейшие вопросы. Политбюро утверждает товарища Мао Цзэдуна Председателем. Секретариат, организационно подчиненный Политбюро, является органом, который ведет повседневную работу и решает все вопросы повседневного характера на основе курса, утвержденного Политбюро ЦК. «Секретариат, — говорилось в документе, — вновь решено создать из трех человек: Мао Цзэдуна, Лю Шаоци и Дун Биу, сделав тов. Мао Цзэдуна Председателем. При обсуждении вопросов на заседаниях Председатель имеет право на последнее решение». В дальнейшем, во время войны в связи с нерегулярностью созыва совещаний Политбюро (было положено собираться два раза в месяц) роль Секретариата значительно возросла, а следовательно, и повышалось значение Мао Цзэдуна как человека, имеющего последнее слово в решении любого вопроса (таким образом, все это делалось при попустительстве Лю Шаоци, Дун Биу и многих других, а особая роль Мао Цзэдуна, закрепленная этим решением, закреплялась и в дальнейшем, и это бесспорно стимулировало возрастание культа личности. — В.У.). Бывший личный секретарь Мао Ху Цяому считал, что в «Решении по некоторым вопросам истории партии» 1945 г. уже было заложено начало культа личности Мао Цзэдуна.

В середине 40-х годов впервые в употребление был введен термин «идеи Мао Цзэдуна» («Маоцзэдун сысян»), начали печатать сборники его «Избранных трудов». Мао Цзэдун в это время даже предлагал ввести термин «маоцзэдунизм». Вот как об этом вспоминал Ван Мин: «1 апреля 1944 г., в 4 часа дня, Мао Цзэдун, сидя у моей постели, добродушно говорил: Товарищ Ван Мин! Вы заболели еще до того, как официально началось упорядочение стиля. Поэтому я не успел поговорить с вами о некоторых вопросах, касавшихся кампании по упорядочению стиля. Сегодня я пришел, чтобы высказать то, что таится в глубине души.

Прежде всего, почему понадобилось упорядочить стиль? Первейшая цель кампании по упорядочению стиля состоит в том, чтобы сделать возможным написание истории Компартии Китая как моей личной истории. Каким же образом можно добиться этого? Необходимо создать маоцзэдунизм. Если не будет маоцзэдунизма, то как же удастся написать историю Компартии Китая как личную историю Мао Цзэдуна?»[256] Изучая историю и материалы «чжэнфэна», японский синолог Н. Токуда пришел к выводу, что «раздутый миф о Мао Цзэдуне был создан из политической необходимости», а «идеи Мао Цзэдуна, которые появились в качестве партийной идеологии на VII съезде КПК, в действительности не были „собственно идеями Мао“, а коллективно суммированным и сформулированным итогом опыта китайской революции» (кстати, намного позже, уже после «культурной революции» и смерти Мао, такая же точка зрения стала преобладающей в КНР. — В.У.). «Однако когда „идеи Мао Цзэдуна“, — пишет Н. Токуда, — превратились в миф, а Мао как концентрированное воплощение „идей“ стал символом революционного движения, все значение этого движения было монополизировано одним Мао»[257].

И особая роль во всех карательных функциях отводилась Кан Шэну и его службе.

Часть неприглядных фактов, по сообщениям советских людей из Яньани, становилась известна руководству Коминтерна. И видимо, Кан Шэн по своим каналам был неплохо информирован об этом. «Все мы под наблюдением. Осведомители Кан Шэна — переводчики и завхоз. Слежка в доме и вне дома», — очередная запись в дневнике П. Владимирова от 4 ноября 1942 г.[258]

Такие методы работы Кан Шэна не нравились определенной части партийного руководства. Так, Чжоу Эньлай летом 1943 г., вернувшись из Чунцина в Яньань, высказал свое недоверие Кан Шэну, утверждавшему, что подпольные организации КПК в гоминьдановских районах наводнены шпионами.

Еще недавно Чжоу Эньлай, участвуя в работе совещания членов партии Юго-Западного Китая, которое проводилось Юго-Западным Бюро ЦК КПК с декабря 1941 по январь 1942 г. в Чунцине, как раз отмечал «боевитость» отряда коммунистов, насчитывающих более 5 тыс. человек и работающих в подполье, их тесную связь с массами, использование легальных и нелегальных методов работы[259]. Расследовать ситуацию поручили Жэнь Биши.

Последний, по воспоминаниям Ши Чжэ, которого Жэнь Биши пригласил к себе для разъяснений, обнаружил очень много фиктивных и ошибочных дел. Он опасался, что такой размах репрессий может вызвать широкое недовольство масс. Жэнь Биши доложил Мао Цзэдуну, что он обнаружил, предложив немедленно прекратить фабриковать явно ошибочные дела[260]. Представленный им Мао Цзэдуну доклад никогда не публиковался, однако не вызывает сомнения тот факт, что он содержал резкую критику методов Кан Шэна, поскольку уже в августе 1943 г. Мао отдал следователям Общественного отдела КПК приказ поумерить свой пыл[261].

Итак, ропот и недовольство, вызванные «чжэнфэном» даже среди его ближайшего окружения, вынудили Мао Цзэдуна несколько скорректировать свою политику, он понял, что несколько «перегнул палку». Следуя своему излюбленному методу сваливать свою вину на других и всегда находить «козла отпущения», Мао обвинил Кан Шэна в том, что тот якобы не выполнил его девять указаний и не придерживался «политики великодушия», вынуждал к признаниям и верил в искренность признаний, добытых путем грубого принуждения. В результате началась кампания «самоопровержений и реабилитации». Всем тем, кто оклеветал себя в принадлежности к вражеской агентуре, к контрреволюции и т. п., предоставлялось право написать опровержение с указанием, что показания были даны в результате принуждения. Центральная комиссия по «чжэнфэну» рассматривала эти «опровержения» и принимала решения о реабилитации. Эта кампания продолжалась до VII съезда КПК. Но она не касалась тех, кто обвинялся в «догматизме и эмпиризме».

В мае 1943 г. Кан Шэн с большой радостью (кстати, как и Мао Цзэдун) встретил известие о роспуске Коминтерна. Однако, несмотря на его роспуск, положение, сложившееся в КПК, вынудило Генерального секретаря ИККИ Георгия Димитрова направить личное письмо Мао Цзэдуну, содержание которого, видимо, сразу же стало известно Кан Шэну. «Не могу не сказать Вам о той тревоге, которую вызывает у меня положение в Китайской компартии, — писал Г. Димитров. — Я считаю политически неправильной проводимую кампанию против Чжоу Эньлая и Ван Мина, которым инкриминируется политика национального фронта, в итоге которой они якобы вели партию к расколу. Таких людей, как Чжоу Эньлай и Ван Мин, надо не отсекать от партии, а сохранять и всемерно использовать для дела партии. Меня тревожит и то обстоятельство, что среди части партийных кадров имеются нездоровые настроения в отношении Советского Союза. Сомнительной мне представляется также и роль Кан Шэна. Проведение такого правильного партийного мероприятия, как чистка партии от вражеских элементов и ее сплочение, осуществляется Кан Шэном и его аппаратом в таких уродливых формах, которые способны лишь посеять взаимную подозрительность, вызвать глубокое возмущение рядовой массы членов партии и помочь врагу в его усилиях по разложению партии. Еще в августе с. г. мы получили из Чунцина совершенно достоверную информацию о том, что гоминьдановцы решили послать своих провокаторов в Яньань с целью поссорить Вас с Ван Мином и другими партийными деятелями, а также создать враждебное настроение против всех тех, кто жил и учился в Москве. Об этом коварном намерении гоминьдановцев я Вас своевременно предупреждал. Сокровенное желание гоминьдановцев — это разложить компартию изнутри, чтобы таким образом легче ее разгромить. Для меня не подлежит сомнению, что Кан Шэн своей деятельностью льет воду на мельницу этих провокаторов»[262].

Таким образом, даже руководители Коминтерна и ВКП(б) были недовольны как размахом чисток, осуществляемых Кан Шэном (а уж размах чисток в СССР им был хорошо знаком), так и тем, что в первую очередь критикуют и шельмуют тех из руководителей, кто в свое время учился, преподавал, работал в СССР, представлял КПК в Коминтерне. Видимо, эти китайцы также информировали советские руководящие органы о борьбе, которая ведется против них в Яньани.

После получения послания от Димитрова Мао Цзэдун неожиданно 7 января 1944 г. пришел к П. Владимирову и, попросив несколько листов бумаги, набросал текст телеграммы для Димитрова. Затем он передал ее связному Коминтерна с просьбой срочно направить в Москву. «Мао выглядел обеспокоенным, в движениях его сквозила напряженность и нервозность, — записал в дневнике 8 января П. Владимиров. — …Вид у него был довольно утомленный. Похоже, что в эту ночь он так и не спал»[263].

В телеграмме Мао просил Димитрова не волноваться и благодарил последнего за помощь, за предупреждение о недопустимости раскола единого антияпонского фронта. Он сообщил также, что в Яньани проводятся энергичные меры по укреплению единства партии, а к Ван Мину относятся исходя из главных положений внутрипартийной политики — объединение и сплочение.

«Послать телеграмму по нашей радиостанции — недурной ход Мао, — констатировал П. Владимиров. — Кроме прочего, это будет свидетельствовать о том, что Председатель ЦК КПК и советская группа „живут душа в душу“, что нет и не было нападок на Советский Союз, „догматиков“, выучившихся в Советском Союзе, и всех, симпатизирующих моей Родине.

Телеграмма Председателя ЦК КПК преследовала и другую цель — любой ценой сохранить в руководстве КПК Кан Шэна, окончательно разоблачившего себя как врага партии и народа. Мао Цзэдун решил пойти на сделку: он сохранит в руководстве Кан Шэна — это, так сказать, для себя, но одновременно оставит в покое Ван Мина — это в качестве доказательства преданного отношения к СССР и ВКП(б)»[264].

Как показали дальнейшие события, действительно Мао не хотел отдавать Кан Шэна, он предполагал его еще неоднократно «использовать» в своей борьбе с оппозицией в партии, учитывая «большой опыт» подковерной борьбы Кан Шэна.

С мая 1944 г. по 20 апреля 1945 г. работал в течение 11 месяцев 7-й пленум ЦК КПК 6-го созыва.

В ходе обсуждения доклада Кан Шэна об итогах работы Центральной комиссии по проверке кадров проявилось широкое недовольство перегибами в движении «за упорядочение стиля», деятельностью Кан Шэна и его окружения. Кан Шэн пользуется дружной неприязнью на пленуме, но он не сдает своих позиций, зная, что за ним стоит Мао Цзэдун, он «четок и деловит, за очками все те же надменные брови».

Мао Цзэдун планировал поставить доклад Кан Шэна об итогах работы его комиссии на VII съезде КПК, хотя первоначально он на съезде не предполагался, но «чжэнфэн» так больно задел всю партию и серьезно ее руководство, что «умолчать о нем невозможно»[265].

«Доклад Кан Шэна позволит по-маоцзэдуновски изложить суть внутрипартийной борьбы в 1942–1944 гг. В истории партии появится раз и навсегда отработанная версия. (Запись в дневнике П. Владимирова.) — Этот же доклад выведет из-под удара и самого Мао Цзэдуна — возможно, какую-то часть вины примет на себя Кан Шэн. И для Мао это отличный выход: мол всего лишь перегиб усердного исполнителя, не более.

Доклад Кан Шэна суммирует итоги чжэнфэна, оправдает их ради подавления любого „догматизма“, возведет их в норму партийной жизни.

В то же время устами Кана Мао Цзэдун намерен заявить, что чжэнфэн — явление необходимое, и не должен и не может быть осужден»[266].

Однако большинство будущих участников съезда возражали против того, чтобы Кан Шэн выступал с докладом на съезде, и давали понять, что подвергнут его резкой критике. «Мао Цзэдун не может допустить осуждения Кан Шэна. Косвенно это означало бы признание ошибочности своего курса, — пишет П. Владимиров, анализируя ситуацию, сложившуюся в партии. — Поэтому доклад Кан Шэна изъят из программы съезда. Мао не без колебания решился на этот шаг; хотя такой доклад был бы кстати. Он подвел бы итоги чжэнфэна»[267]. Однако несмотря на отсутствие в программе доклада Кан Шэна, волна критических выступлений против него неуклонно возрастала, что уже непосредственно угрожало положению самого Мао Цзэдуна. Это вынуждает его принять ряд шагов, чтобы несколько разрядить ситуацию. 24 апреля 1945 г. он вкратце упомянул о негативных сторонах кампании: о «перегибах» в ходе проверки кадров, о преследовании интеллигенции, работников нелегальных парторганизаций[268]. Более того, Мао встает на путь выдачи Кан Шэна в качестве виновника «репрессий и перегибов». В выступлениях же Чжоу Эньлая и ряда других делегатов съезда Кан Шэн прямо называется «палачом» партии.

Хотя, как утверждает Ши Чжэ, Кан Шэн никогда не признавал своих ошибок и никогда не выступал с самокритикой и не делал «самоанализов» как другие руководители страны, несмотря на то, что он был главным ответственным лицом за репрессии и уничтожение кадров в период «чжэнфэна»[269]. Как вспоминали очевидцы событий, Кан Шэн в Яньани опасался только двух людей: Жэнь Биши и Мао Цзэдуна[270].

Тем не менее, с помощью различных тактических уверток и уловок Мао Цзэдуну удается включить Кан Шэна в список Секретариата ЦК КПК, принятый 19 июля 1945 г. на 1-м пленуме ЦК КПК 7-го созыва, и в список членов Политбюро ЦК КПК.

Но удержать этого палача партии в своем окружении долго Мао Цзэдуну не удалось, в 1948 г. он был по настоянию многих руководителей партии выведен из состава Политбюро ЦК за «левацкие перегибы в работе», отстранен от должности начальника Особого отдела и направлен на работу в его родную провинцию Шаньдун[271].

«Болезнь» Кан Шэна в первые годы после основания КНР

Военная победа народной революции во главе с КПК и развал гоминьдановского режима создали условия для провозглашения в Китае новой государственности.

Китайская Народная Республика возникла в результате свержения власти блока крупной буржуазии и помещиков, победы народной революции, руководимой компартией. Историческая победа КПК в 1949 г. — результат благоприятного стечения внутренних (единый и нарастающий поток революционных перемен при определенной роли национального фактора, социальная самоизоляция Гоминьдана и его постепенное разложение) и внешних (победа антифашисткой коалиции во Второй мировой войне, существенно изменившая условия развития китайской революции и решительным образом способствующая успеху борьбы КПК за власть, помощь СССР, общее изменение соотношения сил на мировой арене) обстоятельств.

Победа народной революции ярко продемонстрировала огромное морально — политическое превосходство КПК над всеми политическими противниками. Компартия сумела объединить вокруг себя в ходе национально-освободительной борьбы все наиболее честные и передовые элементы общества и тем самым стать подлинным руководителем народа, обладавшим исключительно высоким политическим и моральным авторитетом.

Образование КНР имело историческое значение для ее народа и для всего мира. Был нанесен удар по мировому империализму, резко ускорился распад его колониальной системы, получило огромный стимул национально-освободительное движение народов колоний и полуколоний.

Эта победа стала историческим рубежом в жизни Китая, открыв новую эпоху в многовековой истории китайского народа, создав предпосылки для укрепления политической независимости страны, для завершения процесса преодоления феодальных (традиционных) отношений, всестороннего социально-экономического и культурного прогресса китайского общества.

Начался и новый этап в истории КПК — фактически монопольной политической силой, ни с кем не делившей власть в стране, которая превратилась в правящую партию. От нее зависело дальнейшее развитие Китая — идти по пути некапиталистического развития, выполнять программу-максимум — построение социалистического общества. А решение этой задачи требовало изживание таких пороков, имевших место в прошлом, как утопизм, левачество, китаецентризм, перехода к научному мировоззрению.

Победа революции отнюдь не означала завершения борьбы за национальное возрождение и социальное обновление страны, преодоление нищеты и отсталости, а решало главным образом вопрос о направлении движения китайского общества.

В экономическом отношении в наследство новому Китаю досталось чрезвычайно отсталое хозяйство хаоса и разрухи, дезорганизованное гоминьдановским режимом, истощенное многолетними войнами и стихийными бедствиями, бандитизмом. Производство было серьезно парализовано, транспортное сообщение нарушено. Народ испытывал лишения и нужду, безработица приняла массовый характер. Выпуск в обращение на протяжении длительного периода огромного количества бумажных денег стало основной причиной стремительного роста цен, галопирующей инфляции, разгула спекуляции и коррупции. В 1949 г. народное хозяйство по всем показателям было отброшено далеко назад по сравнению с наивысшим уровнем, достигнутым в старом Китае. Так, по сравнению с 1936 г. производство стали снизилось на 83 %, угля — на 48, зерна — на 25, хлопка — на 48 %. В 1949 г. национальный доход страны на душу населения достигал 27 американских долларов, что соответствовало менее двух третей среднедушевого дохода в 44 доллара для всех стран Азии, и менее половины национального среднедушевого дохода Индии, составлявшего 57 американских долларов.

21-30 сентября 1949 г. в Пекине состоялась 1-я сессия Народно-политического консультативного совета Китая (НПКСК) (высшего органа Единого народно-демократического фронта, объединяющего рабочий класс, трудовое крестьянство, городскую мелкую и национальную буржуазию и другие патриотические силы, взявшего на себя роль учредительного собрания. Сессия приняла ряд законодательных актов, решение об образовании КНР, было сформировано Центральное народное правительство (ЦНП) во главе с Мао Цзэдуном, все ключевые позиции в котором заняли руководители КПК. На сессии была принята «Общая программа» (НПКСК), которая до 1954 г. служила временной Конституцией страны. В ней говорилось, что новое государство будет государством народно-демократической диктатуры во главе с рабочим классом и основанным на союзе рабочего класса и крестьянства.

1 октября 1949 г. на торжественном митинге в Пекине на площади Тяньаньмэнь под ласковыми лучами осеннего солнца Мао Цзэдун провозгласил создание Китайской Народной Республики.

Руководство ЦК КПК и Генеральный штаб Народно-освободительной армии Китая из Сибайпо переехал в Пекин еще 25 марта 1949 г. Мао Цзэдун и Чжу Дэ устроили смотр войскам НОА. С этого дня Пекин стал политической столицей Красного Китая.

Руководство в Пекине готовилось к 1 октября несколько месяцев. С площади были убраны ряды древних шелковиц, ямы и выбоины залиты бетоном, уложен бордюрный камень. В центре поднялись стальные мачты с прожекторами. Огромный, в два этажа высотой, портрет главного врага Мао Цзэдуна Чан Кайши, выполненный на сваренных металлических листах из разрезанных бочек из-под бензина, был заменен таким же по размерам портретом Мао Цзэдуна.

С площади Тяньаньмэнь было провозглашено, что КНР «ведет борьбу против империализма, феодализма, бюрократического капитала, за независимость, демократию, мир, единство и создание процветающего и сильного Китая».

Высшим органом власти КНР объявлялся Центральный народный правительственный совет (ЦНПС) (возглавил Мао Цзэдун). ЦНПС в свою очередь сформировал ряд высших государственных органов: Народно-революционный совет (возглавил Мао Цзэдун), Государственный административный совет (высший исполнительный орган, его премьером стал Чжоу Эньлай), Верховный народный суд, Верховная народная прокуратура. Они вместе и во главе с ЦНПС составляли Центральное народное правительство (Председателем которого стал Мао Цзэдун). Таким образом, высокая степень концентрации власти в ее высшем эшелоне оказалась в руках одного человека — Мао Цзэдуна (следует учитывать, что он также был Председателем ЦК КПК), что в дальнейшем не могло не сказаться на развитии страны.

Первоочередной задачей нового правительства было завершение разгрома гоминьдановских войск, установление новой власти на всей территории страны, борьба с контрреволюцией и создание нового государственного аппарата.

1 октября 1949 г., в день провозглашения КНР, главнокомандующий Народно-освободительной армии Чжу Дэ отдал приказ о развертывании наступления на юг с целью завершения освобождения страны. Развернулось наступление против группировки Бай Чунси, разгром которой позволил НОА уже через две недели (14 октября) вступить в Гуанчжоу. Далее были уничтожены войска Ху Цзуннаня и Чун Силяня, освобождены Чунцин и Чэнду. В апреле 1950 г. была успешно осуществлена операция по десантированию и освобождению одного из самых крупных китайских островов Хайнань и архипелага Чжоушань. К лету мирным путем были освобождены обширные районы провинции Юньнань, Сычуань и Сикан, регулярные военные действия практически были завершены. Были уничтожены за восемь месяцев боев в общей сложности более миллиона гоминьдановских солдат и офицеров, а общие потери войск противника за весь период освободительной войны достигли восьми миллионов 70 тысяч человек. За исключением Тибета, Тайваня и небольшого числа островов было завершено освобождение всей территории Китая. Сложнее дело обстояло с Тибетом, власти которого не торопились признать новое правительство. Осенью 1950 г. части НОА начали поход в Тибет, быстро разгромив тибетскую немногочисленную и плохо вооруженную армию. В мае между двумя сторонами было подписано соглашение о мерах по мирному освобождению Тибета, в октябре войска НОА вошли официально в столицу Тибета Лхасу. В освобожденных районах на континенте НОА продолжала вести борьбу с вооруженными бандами и остатками войск противника, к июню 1950 г. ею было уничтожено около одного миллиона человек.

Сломав гоминьдановскую государственную машину, КПК приступила к формированию новой политической системы. Новый государственный аппарат строился на принципах военизации и сверхцентрализма. Сотрудниками правительственных учреждений становились в основном кадровые военнослужащие НОА. Во всех освобожденных районах на уровне крупных административных районов создавались военно-административные, а в крупных и средних городах военно-контрольные комитеты (ВКК). В их задачу входило не только утверждение на местах новой администрации, но и налаживание хозяйственной деятельности, снабжения населения продовольствием, они же занимались экспроприацией бюрократического капитала, однако пытаясь не разрушать, а переподчинить его предприятия ВКК, сохраняя «прежние должности, оклады и структуры». Реформы и осуществление демократических преобразований оставляли на последующее время. В результате этого удалось не только быстро решить все административные проблемы, но и предупредить возникновение беспорядков, в целом избежать случаев, связанных с остановкой производства или порчей оборудования. В начале 1950 г. под контроль государства перешло в общей сложности более 2800 предприятий перерабатывающей и добывающей промышленности, а также свыше 2400 банковских структур, принадлежащих ранее бюрократической буржуазии.

Кроме того, новое правительство аннулировало все особые экономические права империалистических государств, вернуло под свой контроль китайские таможенные органы, взяло в свои руки рычаги управления внешней торговлей и валютного регулирования. В начале 1950 г. были стабилизированы цены.

Империалистический мир пытался политически изолировать и организовать экономическую блокаду КНР. «Империалистические государства, возглавляемые США, в то время проводили в отношении нашей страны политику блокады и эмбарго, — вспоминал позднее министр иностранных дел КНР У Сюйюань, — и только Советский Союз, а также несколько государств Восточной Европы выражали готовность оказывать нам поддержку и помощь». Уже 2 октября 1949 г. Советское правительство первым заявило о признании Центрального народного правительства КНР и установлении дипломатических отношений между двумя странами. В результате советско-китайских переговоров 14 февраля 1950 г. в Москве был подписан Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи между СССР и КНР и ряд других соглашений, в том числе о предоставлении Советским Союзом КНР на льготных условиях (1 % годовых) досрочного кредита на сумму 1200 млн. рублей по курсу того времени для оплаты поставок оборудования и материалов, необходимых для восстановления и развития китайской экономики. Вскоре КНР была признана всеми странами народной демократии в Европе и Азии. В результате переговоров решение о разрыве дипломатических отношений с гоминьдановским правительством и признании нового Китая приняли также Индия, Индонезия, Бирма, Швеция, Дания и Швейцария.

Уже после образования КНР власти пришлось столкнуться с достаточно сильным сопротивлением, сломить которое удалось только после напряженной борьбы. В целях противодействия безудержной спекуляции, связанной с хождением в то время серебряного юаня, военно-контрольные органы во всех крупных городах издали указы, запрещавшие свободное рыночное обращение золотых слитков, серебряных юаней и иностранной валюты и обязавшие Народный Банк Китая закупать их по фиксированным ценам. В качестве единственного законного средства платежа признавались только юани КНР. Однако спекулятивные круги проигнорировали указы. В Шанхае, к примеру, открыто заявляли: хотя сюда и вошла НОА, однако народный юань сюда никогда не допустят. В связи с этим 10 июня 1949 г. был закрыт местный центр финансовых спекуляций — фондовая биржа, свыше 200 валютных спекулянтов были арестованы. 10 октября 1950 г. ЦК КПК принял решение «О развертывании борьбы с внутренней контрреволюцией». По китайским данным, в освобожденных районах только в 1950 г. от рук контрреволюционеров погибли около 40 тыс. активистов и кадровых работников партии, а только в одной Гуанси более 7200 человек. Были получены материалы о попытках покушений на китайских руководителей: Пэн Дэхуая, Хэ Луна, Чэнь И, Пань Ханьняня, Мао Цзэдуна и Чжу Дэ. Борьба с контрреволюцией вылилась в массовое движение с формированием специальных «рабочих групп» и продолжалась до осени 1953 г. По официальным данным, к концу 1951 г. в ходе борьбы с «контрреволюцией» были уничтожены свыше двух миллионов человек. Репрессии приняли массовый характер и, по признанию руководства КНР, были «не всегда обоснованными».

Одновременно с ликвидацией феодально-помещичьего землевладения в стране были предприняты и другие меры по устранению пережитков феодализма и проведению прогрессивных социальных преобразований. Так, стала вестись борьба с преступностью, с азартными играми, с употреблением наркотиков и проституцией, оставшимися от старого общества. Уже 21 ноября 1949 г. пекинские власти приняли решение о закрытии всех публичных домов в столице. Более 200 их владельцев были арестованы милицией, а свыше тысячи женщин легкого поведения отправлены в исправительные лагеря. Вслед за Пекином аналогичные мероприятия были проведены в Шанхае, Тяньцзине и других крупных городах по всей стране.

Кан Шэн ушел в тень. В то время, как Лю Шаоци, Дэн Сяопин, Чжоу Эньлай, Чэнь Юнь и другие руководители были заняты подготовкой образования КНР, по предложению Линь Боцюя и Жэнь Биши Кан Шэну, учитывая опыт его прежней работы, было поручено заняться сбором и хранением материалов и документов, которые поступали в Центр после освобождения от гоминьдановских войск различных районов страны. Во время поспешного отступления Чан Кайши было обнаружено множество архивных материалов и документов, встречались и списки гоминьдановских агентов и провокаторов, отчеты о положении в так называемых бывших «белых районах», списки работников партии, нелегально работавших в них. Таким образом, неожиданно в руках Кан Шэна сосредоточилось обширное собрание документов, которые пригодились ему в дальнейшем.

«Все самые худшие преступления уже совершаются к 55 годам», — сказал Л. Троцкий в 1934 г. Кан Шэн опроверг это афористическое утверждение одного из лидеров русской революции — ему уже шел шестой десяток, а «самые худшие преступления» его были еще впереди.

Во время «чжэнфэна» в Яньани он подвергался критике со стороны многих членов ЦК КПК за «ведение жестокой борьбы против большого числа коммунистов», «безжалостного нанесения ударов», фабрикации массы «дел». Были к нему претензии и со стороны советской разведки. «Анализ провалов дал неопровержимые доказательства причастности к этому определенной части руководства КПК, в частности Кан Шэна. Он (П.П. Владимиров. — В.У.) неоднократно перепроверял данные — сомнения быть не могло. Больше того, валюта, которой обеспечивалась деятельность сети, при провалах заблаговременно присваивалась лично Кан Шэном», — вспоминал Ю. Власов[272]. (Сын Владимирова Власов Юрий Петрович, писатель, кандидат юридических наук, экс-чемпион мира по тяжелой атлетике.)

В Яньани Кан Шэна критиковали и Чжоу Эньлай, и Лю Шаоци, и Чжу Дэ, некоторые предлагали провести расследование в отношении его деятельности, он был понижен в должности. Многие в центральном руководстве хорошо помнили эти факты, поэтому после образования КНР Кан Шэна направили на партийную работу в его родную провинцию Шаньдун, не желая, а может быть, и опасаясь, оставлять в Центре. Там он стал вторым секретарем регионального Бюро ЦК КПК Восточного Китая, секретарем Шаньдунского подбюро ЦК и секретарем Шаньдунского комитета КПК, а также Председателем Народного правительства провинции Шаньдун. Как подчеркивается во многих китайских материалах о Кан Шэне, в то время он заболел «политической болезнью». Местом своего пребывания и «лечения» он выбрал знакомый ему по прошлым годам Циндао. Здесь на берегу моря Кан Шэн наслаждался чистым воздухом, стройными соснами, необычной для Китая архитектурой города. Чтобы скоротать время, он целыми днями занимался живописью, каллиграфией, много читал, коллекционировал старинные вещи. К примеру, у него была собрана великолепная коллекция тушечниц — специального прибора для растирания туши, которую китайцы разводили водой, — из нефрита, агата, малахита, имелись и древнекитайские керамические тушечницы. И это не случайно. Кисть, тушь, бумага, тушечница — эти четыре предмета материальной культуры традиционного Китая известны в Поднебесной как «четыре драгоценности ученого». Этим названием они были обязаны тому, что являлись неотъемлемой частью жизни всякого образованного человека в старом Китае. Занятия каллиграфией и живописью во многом основываются именно на владении кистью, тушью, бумагой и тушечницей, поскольку только посредством этих принадлежностей можно добиться особой выразительности, присущей традиционному китайскому искусству. Поэтому и придавалось столь большое значение «четырем драгоценностям ученого», одной из которых и были тушечницы. Их делали по большей части из камня, который должен быть мелкозернистой породы, достаточно твердой для растирания туши, но неспособной повредить кисть. Тушечница — весьма долгоживущий предмет. В древности ученые люди нередко выгравировывали на тушечницах свое имя, и те передавались из поколения в поколение как фамильные реликвии и произведения искусства. Твердая тушь, которая растиралась в тушечницах, приготовлялась на основе клея и сажи. Чаще всего использовалась сажа, получаемая путем сжигания дерева сосны, масла или лака. Цвет хорошей туши — ярко-черный, без примесей.

Собирал Кан Шэн и бронзовые древнекитайские сосуды, которыми он дорожил больше всего. Известно, что в древнекитайском обществе, в жизни которого очень важное место занимали всякого рода ритуалы, бронза употреблялась главным образом для отливки церемониальных храмовых сосудов, использовавшихся во время жертвоприношений духам неба и земли, божествам рек и гор.

Бронза — это сплав меди, олова и свинца — примерно появилась в Китае в XVII в. до нашей эры и широко использовалась на протяжении приблизительно двух тысячелетий до династии Хань (206 г. до н. э. — 220 г. н. э.). Редкая и дорогостоящая бронза использовалась для изготовления большого количества ритуальных сосудов, музыкальных инструментов и оружия.

Бронзовые сосуды находили также применение во время пиров и похоронных ритуалов, они жаловались китайской знати в качестве почетных государственных даров. Предметы из бронзы весьма износоустойчивы, их не так-то легко сломать или повредить. Бронзовые сосуды, изготовлявшиеся в императорских мастерских, очень часто отливались с мемориальными записями, в которых возносилась хвала предкам, имевшим особые заслуги перед государством и явившим последующим поколениям достойные образцы для подражания. Сосуды делались также в ознаменование пожертвований императоров приближенным аристократам, различных должностных назначений и приказов Сына Неба своим подданным. Именно такие древние, имеющие высокую материальную и историческую ценность сосуды коллекционировал Кан Шэн. Его жена Цао Иоу коллекционировала древние каллиграфические надписи.

Кстати, в каллиграфии, рисовании и резьбе по камню Кан Шэн изрядно преуспел и считался знатоком. Поэтому все те, кто хотел ему угодить, при встрече никогда не начинали сразу говорить о политике, а заводили светский разговор о каллиграфии, живописи, искусстве, и лишь потом постепенно и плавно переходили к делу. За Кан Шэном имелась еще одна слабость: он был большим гурманом и любил хорошо поесть. Еще в Яньани он нашел себе повара, который раньше готовил при императорском дворе.

В начале лета 1950 г. Кан Шэн решил поехать «лечиться» в Ханчжоу — этот райский уголок, одно из красивейших мест в Китае. «На небе — рай, а на земле — Сучжоу и Ханчжоу» (так китайцы с древнейших времен восхваляли красоту природы и климат Ханчжоу и его окрестностей. В городе проживали около 600 тыс. жителей. Ханчжоу более 2100 лет назад был основан как уездный центр, в эпоху «Пяти династий» он был главным городом княжества У-юэ (893–978), затем был столицей династии Южной Сун (1127–1279). На западной окраине города лежит красивейшее озеро Сиху. Вначале здесь был морской залив, который все более и более засорялся наносами реки Цяньтан и постепенно превратился в озеро. Озеро Сиху образуется из множества естественных источников, стекающих с ближайших гор. Слава о живописности озера Сиху широко разнеслась в народе еще со времен династии Тан (618–907).

Хорош Сиху, когда над ним

Трав нежный аромат,

И лодка легкая скользит,

Послушная веслу.

Змеится голубой поток,

Меж дамбами зажат,

И песнею издалека

Свирель ласкает слух[273].

Так писал поэт Оуян Сю в стихотворении «Строфы об озере Сиху».

Озеро Сиху окружено с трех сторон цепью красивых гор, а с четвертой замыкается городом.

Поэт Су Дунпо (XI в.), в свое время руководя работами по очистке Сиху, распорядился соорудить в самом глубоком месте озера три бутылевидных каменных башенки в качестве предостерегающих знаков, и в обозначенной ими зоне не разрешалось разводить водяной орех и другие водоросли. К началу эпохи Мин эти башенки разрушились, и даже их местонахождение оказалось забытым. Впоследствии, в период династии Мин (1368–1644) вблизи того места, где прежде стояли башенки, была сооружена кольцевая дамба, внутри которой образовался заповедный водоем и таким образом получилось нечто вроде «озера на озере». Трем же небольшим башенкам, вновь воздвигнутым за дамбой, было дано прежнее название, и они сохранились до наших дней.

За водоемом водоем…

Над озером

Весенний гром.

Как живописны эти воды,

Как все тут яшмою звенит,

И к кисти и вину манит

И в дождь,

И в ясную погоду

Злаченый озера котел!

Здесь Су Дунпо,

Былой изгнанник, под ивами приют нашел[274]

— писал поэт Сюй Цзайсы в эпоху Юань (XIII–XIV вв.).

В горном районе рядом с озером Сиху выращивается один из самых знаменитых и известных как в Китае, так и в мире «лунцзинский чай». Этот чай берет свое название от названия места. «Лунцзин» прежде называлось «Лунхунцзянь» («Ручей драконовой пучины»). Согласно древнему преданию, в старину, когда случалась засуха, люди приходили сюда молить о дожде, и их молитва всегда была услышана повелителем дождей — драконом, а потому считали это место обиталищем дракона. Отсюда название «Лунцзин» («Драконов колодец»). Тут поблизости лежит каменная глыба, достигающая трех метров высоты, ее причудливая форма напоминает плавающего дракона. Каждый, кто посещает Ханчжоу, считает за большое удовольствие попробовать чай «лунцзин», заваренный особенной водой «Хупао». «Хупао» — одно из достопримечательных мест на озере Сиху, известное своим источником. Иероглиф «Ху» означает тигр, а «пао» — рыть, копать. По древнему преданию, когда-то два тигра, пришедшие на это место, вырыли яму, откуда хлынула родниковая вода. Отсюда и название этого источника. Источник «Хупао» известен как «Третий источник во Вселенной», очень богат минеральными веществами, прозрачен, и вода его удивительно приятна на вкус, она обладает большим сцеплением и поэтому, когда нальешь полный до краев стакан воды и затем бросишь в него какие-то мелкие предметы (монеты, иголки, булавки), поверхность воды в стакане вздуется горочкой, но не выльется через край.

Ничего странного в том, что Кан Шэн появился в Ханчжоу, не было. Казалось, он решил несколько поправить свое здоровье в известном курортном месте, так называемом районе Сишань (Западных гор), где у подножия горы располагались санатории Всекитайского профсоюза моряков, санаторий Чжэцзянского провинциального объединения профсоюзов и многие другие. Однако скорее всего здесь скрывался и определенный умысел. Хотя Ханчжоу и находится от Пекина на расстоянии 1651 км, но (и Кан Шэн хорошо об этом был информирован) здесь было любимое место отдыха Мао Цзэдуна и некоторых других членов Политбюро ЦК КПК, здесь находились их дачи и резиденции. Видимо, Кан Шэн надеялся на встречу с Председателем КПК и изменение к лучшему своей дальнейшей судьбы. В сопровождении охранника, личного секретаря и домашних он почти ежедневно прогуливался по берегу озера Сиху, плавал на лодке на острова, наслаждался живописной природой, любовался горами, памятниками старины, пил лунцзиньский чай. Он доходил до горной долины южнее Лунцзин, известной как «Девять ручьев и восемнадцать потоков», которая являлась одним из красивейших мест в окрестностях Ханчжоу. Здесь течет горный поток, его прозрачная вода, журча и переливаясь, несется к реке Цяньтан. В этот поток стекаются девять ручьев и восемнадцать потоков. А кругом лесистые горы, по их склонам, широко раскинулись чайные плантации, в воздухе непрестанно слышится мелодичное журчание ручьев — все это доставляет человеку поистине эстетическое наслаждение.

Ивы купают зеленые ветви

В озерной влаге прозрачной

Цапли и чайки взмыли в испуге —

Челн расписной проплывает…

приходили на ум слова из стихотворения Гао Ци «Гуляю вдоль озера Сиху», написанные еще в XIV в.

Либо такие строки:

Дождь над Сиху перестал.

Озерная даль светла.

За осень на полшеста

Прибавилось здесь воды.

Свесившись за борт, гляжусь

В холодные зеркала,

В них старое вижу лицо

И пряди волос седых.

С хмельной моей головы

Ветер повязку рвет,

Гонит волну за волной —

И в них ныряет луна.

Я правлю в обратный путь

Один, не зная забот…

Пускай же мой утлый челн

Укачивает волна![275]

— известного поэта Су Ши, жившего в эпоху Сун (X–XIII вв.)

Однако долгожданная встреча не состоялась, и Кан Шэн решил уехать. 23 июля 1950 г. он выехал из Ханчжоу на «лечение» в столичную больницу.

Кан Шэн понимал, что в Пекине, находясь рядом с власть предержащими, он будет в курсе многих дел и событий, которые иногда и не доходят до Шаньдуна и Ханчжоу. Здесь его могут скорее заметить и вернуть в центральное руководство страны. Однако такого случая ему пришлось ждать почти пять лет…

Недовольство Кан Шэна своим положением еще более усугубилось, когда после реорганизации в октябре 1949 г. регионального Бюро ЦК КПК Восточного Китая он стал всего лишь вторым заместителем секретаря бюро, в то время как Жао Шуши, Чэнь И и Тань Чжэньлинь были назначены секретарями.

Особое раздражение Кан Шэна вызывало назначение Ло Жуйцина министром общественной безопасности КНР. Ло был на восемь лет моложе его, а в составе ЦК КПК 7-го созыва был лишь кандидатом в члены, в то время как Кан Шэн был членом Политбюро ЦК КПК, имел большой опыт конспиративной работы, во время подготовки VII съезда отвечал за размещение пунктов связи и координацию работы по охране прибывших на открытие съезда делегатов. И если некоторые члены ЦК КПК и делегаты, прибывшие в Яньань, и были преданы и схвачены врагами по пути на съезд, то надо было еще доказать, что здесь есть доля его вины.

Болезненно он воспринимал и назначение Жао Шуши в конце 1952 г. заведующим таким важным Организационным отделом ЦК КПК. Отдел практически решал судьбу высшего и среднего партийного руководства страны, определяя, кого куда назначить, кого где снять. Кан Шэн считал, что с его опытом работы, наличием у него материалов и документов он мог бы успешнее проводить кадровую политику как в аппарате ЦК КПК, так и в провинциальных и региональных структурах партии.

Как явствует из одного выступления Ху Яобана, в это время Кан Шэн затеял переписку с Лаврентием Берия. Их роднило многое. Как и Берия в Москве, Кан Шэн за время пребывания в Шаньдуне, по китайским данным, совершил несколько изнасилований, и эту «практику» продолжал и впоследствии. Вообще следует сказать, что Кан Шэн всегда был неравнодушен к женскому полу. На эту тему за рубежом написано и издано довольно много материалов. Здесь в качестве примера можно отослать читателя, интересующегося этим вопросом, к роману известного французского журналиста и писателя, одного из крупнейших во Франции знатоков Китая Люсьена Бодара «Тень Мао». Роман, кстати переведенный на русский язык и изданный в 1996 г., основываясь на историческом материале, рассказывает о жизненном пути жены Мао Цзэдуна Цзян Цин в ее молодые годы. В нем подробно рассказывается о ее любовных связях с Кан Шэном в 30-е годы XX в.

Кан Шэн «болел», а в стране происходили положительные сдвиги. К концу 1952 г. большинство отраслей народного хозяйства превысили наивысший уровень производства, достигнутый до 1949 г., была преодолена инфляция, стабилизированы цены, стала улучшаться жизнь народа (средняя заработная плата рабочих достигла 446 юаней в год, что было на 70 % выше уровня 1949 г., реальные доходы крестьян за то же время выросли на 30 %). Постепенно решалась проблема безработицы. Число рабочих в стране увеличилось до 15,8 млн. человек.

Таким образом, власти потребовалось всего три года, чтобы в основных чертах восстановить народное хозяйство, укрепить новый строй, нанести удар по феодальным отношениям, подавить контрреволюцию, создать эффективный административный аппарат. Заметно укрепилось влияние государственного сектора в экономике.

В связи с тем, что среди государственных чиновников в те годы часто имели место факты коррупции, расточительства и бюрократизма, КПК развернула движение против этих «трех зол», руководить которым было поручено министру финансов Бо Ибо. Особый упор делался на борьбу с коррупцией. В ходе широкой кампании, в которой участвовали по всей стране более 3 млн. 850 тыс. гражданских кадровых работников выше уездного уровня, исключая военных, было выявлено, что около 80 % работников госаппарата в разной степени замешаны в таких делах. Общая сумма хищений оценивалась в 6 млрд. юаней. Несколько процентов работников аппарата были репрессированы специальными народными трибуналами (вплоть до вынесения смертных приговоров). К примеру, секретари парткомов Тяньцзиньского округа Лю Циншань и Чжан Цзышань были расстреляны. В Шэньяне, «вотчине» Кан Шэна, в коррупции были замешаны 3629 кадровых работника.

В народе крупных расхитителей называли «старыми тиграми», тех, кто незаконным путем собрал более 100 млн. юаней, звали «крупными» (таких выявили около 100 тыс. человек), менее 100 млн. юаней («мелкими тиграми»). В результате кампании, по официальным данным, (нам они представляются несколько заниженными. — В.У.), были заключены в тюрьмы на определенный срок 9942 крупных расхитителя, осуждены на пожизненное заключение 67 человек, расстреляны 42 человека и девяти преступникам смертная казнь была отсрочена. Однако Мао Цзэдун был недоволен количеством репрессированных и требовал увеличить число осужденных.

С января 1952 г. ЦК КПК обнародовал новое указание с требованием развернуть, «опираясь на рабочий класс в союзе с лояльной буржуазией», широкую кампанию борьбы против «пяти злоупотреблений»: взяточничества, уклонения от уплаты налогов, недобросовестного отношения к государственным заказам, присвоения государственного имущества, хищения у государства экономической информации. В ходе расследований было установлено, что три четверти предпринимателей уклонялись от уплаты налогов. По разнарядке определили, что около 5 % капиталистов от их общего числа должны подвергнуться наказанию. По воспоминаниям Бо Ибо, когда он 25 февраля 1952 г. приехал в Шанхай, там кампания шла вовсю. Были арестованы более 200 человек, атмосфера в стране накалялась, это подогревала центральная и местная пресса. Были зафиксированы 48 капиталистов, покончивших жизнь самоубийством, 34 человека умерли. Шанхайский горком партии собрал изобличительные материалы на 240 тыс. человек. Как говорилось в одном докладе, направленном в ЦК КПК 25 октября 1952 г. по случаю «завершения» кампании, в шести крупных районах Китая (Северном, Северо-Восточном, Северо-Западном, Центрально-Южном и Юго-Западном) в движении были задействованы 999707 семей промышленников, из них арестованы 1509 человек, 19 человек приговорены к смертной казни.

С занимавшихся якобы «незаконной» деятельностью частных компаний было взыскано штрафов примерно на два миллиарда американских долларов — сумму по тем временам астрономическую.

Через шесть месяцев после начала новая кампания была завершена. Она явилась прямым наступлением на частный капитал. Как позднее признавалось историками КНР, в ходе этих кампаний были допущены «определенные перегибы».

С осени 1951 по осень 1952 г. в Китае была развернута еще одна кампания по «идейному перевоспитанию интеллигенции». Сигнал был дан Мао Цзэдуном. Выступая на открытии 3-й сессии Народно-политического консультативного совета Китая 1-го созыва в октябре 1951 г., он заявил, что «одним из важнейших условий осуществления глубоких демократических преобразований во всех отраслях и постепенного проведения индустриализации» является идейное перевоспитание интеллигенции.

Хорошо известно, что в начальный период образования КНР среди широких слоев интеллигенции, особенно старшего поколения, были весьма сильны патриотические настроения. Одним из доказательств этого было то, что значительное число ее представителей, добившихся успеха на научном поприще, не хотели покидать Родину вслед за Гоминьданом, а остались на материке, приветствуя освобождение страны. Некоторые известные деятели интеллигенции, в число которых входили Ли Сыгуан, Лао Шэ, возвращались в Китай, чтобы принять участие в созидательном труде на Родине. Они стремились понять новое создаваемое общество, адаптироваться в нем, понять КПК, разобраться в марксизме-ленинизме и идеях Мао Цзэдуна, так как раньше были довольно далеки (за некоторым исключением) от всего этого. Некоторые действительно считали себя недостаточно подготовленными идеологически для полнокровного участия в созидательном труде на благо нового общества.

Широкие мероприятия в связи с празднованием в 1951 г. 30-й годовщины КПК и выход в свет первых томов «Избранных произведений» Мао Цзэдуна подогревали их интерес.

1 июня 1951 г. руководителем старейшего Пекинского университета стал экономист Ма Иньчу (1882–1982). Он, поддержанный другими руководителями вуза, решил организовать и провести во время летних каникул курсы политической учебы в университете для преподавателей и сотрудников продолжительностью около 40 дней. Участники курсов добровольно должны были заниматься идеологическим перевоспитанием, чтобы, как говорил Мао Цзэдун, еще «лучше служить народу».

3 сентября Ма Иньчу доложил Чжоу Эньлаю обстановку по политической учебе в университете. Ма Иньчу предложил сделать университет «экспериментальным полем» и если здесь учеба пройдет успешно, ее опыт распространить на всю страну. А чтобы поднять уровень курсов и привлечь к ним большее внимание, предложили пригласить в качестве преподавателей для выступлений все высшее руководство страны: Мао Цзэдуна, Лю Шаоци, Чжоу Эньлая, Чжу Дэ, Дун Биу, Чэнь Юня, Пэн Чжэня, Лу Дини и Ху Цяому.

Об этом предложении было доложено Мао Цзэдуну, который в ответном письме от 11 сентября 1951 г. сообщал, что «такой вид учебы очень хорош, можно попросить нескольких товарищей выступить, но сам он приехать не может»[276]. Очевидно, Мао считал, что уровень курсов для него слишком низок, поэтому не стоит унижаться до выступления на них. Методы учебы рекомендовались следующие: заслушивание докладов, чтение документов, связывание этих материалов с личными взглядами и обстановкой в учебном заведении, развертывание широкой критики и самокритики.

В ходе учебы, заслушивая сообщения и изучая документы, каждый слушатель должен был определить свою идеологическую позицию. В результате была развернута кампания критики и самокритики. Проанализировав опыт занятий, организованных для преподавателей вузов Пекина и Тяньцзиня, партия приступила к распространению его в высших и средних учебных заведениях по всей стране. Постепенно этот опыт начал внедряться среди представителей различных слоев интеллигенции, что привело к перерастанию этой деятельности в движение по идеологическому перевоспитанию интеллигенции в масштабах всей страны.

7 января 1952 г. руководством страны с целью расширения рамок и объектов кампании было издано уведомление о «Решении относительно разворачивания движения по идеологическому перевоспитанию представителей различных кругов населения», где требовалось от местных властей взять на себя ответственность за организацию и руководство по мобилизации интеллигенции на изучение марксизма-ленинизма, идей Мао Цзэдуна, политики партии, разворачивание должным образом критики и самокритики[277].

Начиная с 23 октября 1951 г., такие центральные газеты как «Жэньминь жибао», «Гуанмин жибао» и местные «Тяньцзинь жибао», «Цзиньбу жибао» открыли специальную колонку, где печатали статьи с самокритикой известных ученых и интеллигенции. Эти статьи в то время сыграли как бы мобилизующую роль по быстрому развертыванию критики и самокритики среди интеллигенции по всей стране, но позднее, в 60-е годы, были использованы Кан Шэном и его сторонниками для нанесения по этим ученым и интеллигенции ударов и их дискредитации.

Движение в основном было завершено к осени 1952 г. Всего по стране учебой было охвачено 91 % профессорско-преподавательского и 80 % студенческого состава высших, а также 75 % преподавателей средних учебных заведений Китая.

Однако как сегодня признают китайские историки, в ходе этого движения, хотя и были достигнуты «положительные результаты», выявились и некоторые недочеты и упущения. Они в основном сводились в тому, что «в процессе идейной критики по отдельным проблемам неправильно разграничивалось истинное и ложное» (читай: было много клеветнических «ложных» материалов в адрес критикуемых, не соответствовавших действительности. — В.У.). Например, в некоторых учреждениях при изучении советского опыта настаивали на том, чтобы признать «пролетарскими» ряд теорий в области биологии, распространенных в СССР, и критиковали некоторые биологические теории западных ученых, называя их «буржуазными». Признавалось, что в некоторых учреждениях использовались довольно «грубые приемы и методы борьбы, наносившие определенным лицам душевные травмы» (только ли душевные? — В.У.).

Помимо трех общекитайских кампаний почти в это же время проходила и еще одна, но уже внутрипартийная — «движение по исправлению стиля». 1 мая 1950 г. ЦК КПК принял решение «об упорядочении стиля», развернув в стране первую крупномасштабную кампанию, скопированную, по сути, с яньаньского «чжэнфэна» и направленную на чистки партии, но без основного исполнителя — Кан Шэна. Кампания по замыслу руководителей должна была изменить образ мыслей части членов партии, особенно из рядов городской интеллигенции, в первую очередь тех, кто обучался на Западе, и проникся, по их понятиям, буржуазными идеями, очиститься от тех, кто не желал изменять свои взгляды. По данным на июль 1953 г., в результате трехлетнего «чжэнфэна» из КПК были вычищены более 238 тыс. членов партии, более 90 тыс. человек «добровольно» вышли из партии, за тот же период в КПК были приняты около 1 млн. 70 тыс. новых членов КПК.

25 июня 1950 г. по инициативе корейского лидера Ким Ир Сена, одобренной Сталиным, армия Корейской Народно-Демократической Республики начала наступление на юг, вторглась на территорию Корейской республики с целью объединения Кореи в единое государство под властью коммунистов.

Два дня спустя Совет Безопасности ООН единогласно объявил КНДР агрессором и санкционировал придание вооруженным силам США и еще 15 государств в Корее статуса войск ООН. СССР заседание Совета Безопасности бойкотировал, отозвав своего представителя в ООН Я. Малика. Н.С. Хрущев позднее следующим образом характеризовал это решение: «Мы глупо сделали, когда мы из-за Чан Кайши ушли из Совета Безопасности, и тогда как раз Совет Безопасности принял решение о войне с тем, чтобы высадить войска в Корее. Это была идея Сталина. Он не сознался, но он жалел, что это был необдуманный шаг».

Итак, ООН осудила агрессию Пхеньяна. США и войска ООН вмешались в военные действия на Корейском полуострове, высадились в тылу наступавшей армии КНДР. Разгромив армию Ким Ир Сена, войска сил ООН развивая военный успех, пересекли 38-ю параллель, заняли Пхеньян и приблизились к границам Китая. Руководство КНР, учитывая неоднократные просьбы Ким Ир Сена о помощи и опасаясь, что военные действия, ведущиеся в непосредственной близости от его северо-восточных границ, в любую минуту могут перенестись на территорию Китая, 19 октября 1950 г. после нескольких дней и ночей бурных дискуссий на Политбюро ЦК КПК о целесообразности вступления в войну, вступило в войну в Корее. Войска КНР под командованием Пэн Дэхуая, как народные добровольцы, 25 октября 1950 г. приняли первый бой с силами противника. После длительных и жестоких боев «китайские добровольцы» к лету 1951 г. оттеснили войска противника к 38-й параллели. Добровольцы КНР около трех лет участвовали в корейской войне, и только у лету 1953 г. было достигнуто соглашение о перемирии, подписанное 27 июля. В войне погибли около девяти миллионов корейцев и 500 тыс. китайских добровольцев, в том числе старший сын Мао Цзэдуна Мао Аньин, который был офицером в штабе Пэн Дэхуая. Позже, когда Пэн Дэхуай прибыл в Пекин и покаялся перед Мао Цзэдуном, что не смог сберечь его сына, «Мао сгорбился, руки у него тряслись так, что не могли зажечь спичку. Несколько минут он сидел молча. „Ведя революционную войну, — наконец подняв голову, проговорил Мао, — всегда платишь какую-то цену. Аньин стал одним из многих тысяч… Не стоит относиться к нему как-то иначе лишь потому, что он был моим сыном“»[278]. В корейской войне погибли 54 тыс. американцев. Война отвлекла колоссальные ресурсы от нормального экономического развития страны и создала дополнительные трудности народу КНР. По сообщению Чжоу Эньлая, в беседе со Сталиным в 1952 г., расходы на оборону несколько превышали официально опубликованные данные. Так, в 1950 г. они составляли 44 % всего бюджета (41,5 % — по официальным данным), в 1951 г. — 52 % (42,5 %), в 1952 г. — 27,9 % (26 %)[279]. В то же время война усилила международную изоляцию Китая.

К концу восстановительного периода перед КПК в полный рост встала задача определения дальнейшего пути развития Китая. В общих чертах социально-экономическая стратегия КПК после завоевания власти была представлена в докладе Мао Цзэдуна на II пленуме ЦК КПК (март 1949 г.) и в его статье «О демократической диктатуре народа» (июнь 1949 г.). В этих документах ставилась задача «превратить Китай из аграрной страны в индустриальную и построить великое социалистическое государство» по советскому образцу. При этом неоднократно подчеркивалась неизбежность длительного переходного к социализму периода и существования многоукладной экономики при господстве государственного сектора, необходимость постепенности в социалистическом преобразовании сельского хозяйства, кустарной промышленности и частнокапиталистического уклада. Эта точка зрения была подтверждена и в решения 3-го пленума ЦК КПК 7-го созыва (июнь 1950 г.).

Уже в 1951 г. в руководстве страны разгорелись споры относительно темпов строительства новой экономики. Министр финансов Бо Ибо выступил против ускорения хода коллективизации. Его поддержал Лю Шаоци и некоторые другие руководители страны.

Однако уже в 1952 г. Мао Цзэдун при поддержке члена Политбюро Гао Гана, возглавлявшего партийную организацию Маньчжурии, и других начал борьбу за ускорение перехода к социализму и радикализацию методов социалистических преобразований, за скорейшее завершение коллективизации страны. Скорейшее завершение коллективизации, говорил Гао Ган, является настоятельной необходимостью, поскольку «стихийное сползание крестьянства в капитализм» приведет к тому, что Китай через два-три года окажется от социализма дальше, чем в самом начале пути. Несомненно, что этой точки зрения придерживался и Мао Цзэдун. Напомним, что он ее вновь выдвинул уже в начале 60-х годов, считая, что в результате политики «урегулирования», проводимой Лю Шаоци и Дэн Сяопином, Китай теряет свой «красный» цвет. Очевидное столкновение взглядов этих двух направлений произошло на почве налоговой политики.

В декабре 1952 г. по инициативе министра финансов Бо Ибо была выдвинута новая налоговая система, которая, ставя в равные условия все формы собственности, провозглашала «равенство государственных и частных предприятий». Госсовет под руководством Чжоу Эньлая и при участии Дэн Сяопина одобрил эти предложения Бо Ибо, правда, без согласования с аппаратом ЦК КПК и Мао Цзэдуном. Естественно это вызвало резкое раздражение Мао Цзэдуна. В мае 1953 г. он подверг острой критике Лю Шаоци и Ян Шанкуня за самовольную рассылку документов от имени ЦК КПК, которые не были просмотрены им. «В дальнейшем все документы и телеграммы, идущие от имени ЦК, рассылать только после моего просмотра, иначе они недействительны», — сделал серьезное внушение Мао Цзэдун своим соратникам. А на совещании по финансово-экономическим вопросам он резко критикует Бо Ибо и всех тех, кто его поддерживал в отходе от генеральной линии, проявлении буржуазной идеологии и правоуклонистских взглядов. Идеологическая тональность совещания была задана его выступлением на заседании Политбюро ЦК КПК 15 июня 1953 г., где он обрушился на тех деятелей КПК, которые «после победы демократической революции топчутся на месте. Они не понимают, что характер революции изменился». Мао Цзэдун критиковал выдвинутый для успокоения крестьян-середняков (а это было сделать необходимо, так как только в течение 1950 г. в сельских районах страны были убиты более трех тысяч чиновников, собиравших с крестьян продовольственный налог[280]) лозунг «прочно охранять частную собственность», назвав его «правым уклоном». На совещании после критики ошибочной «налоговой системы», которая якобы «уменьшала бремя частных промышленных и торговых предприятий и увеличивала налоговое бремя государственных и кооперативных», принося выгоду капиталистам и ущемляя интересы последних, подверглись критике и ее разработчики и инициаторы. С «самокритикой» выступили Лю Шаоци и Дэн Сяопин, однако самой резкой критике подвергся Бо Ибо, как человек, «поддавшийся влиянию буржуазной идеологии», в которого попал, как заявил Мао, «духовный буржуазный снаряд в засахаренной оболочке». Выступивший с заключительным словом Чжоу Эньлай также осудил новую налоговую систему, вступившую в действие с января 1953 г.

В сентябре 1952 г. Мао Цзэдун заявил, что «следует построить социализм в течение 10–15 лет, а не начинать переход к нему спустя 15 лет», как думают некоторые. На ряде экономических и политических совещаний высшего партийного руководства Мао Цзэдун прямо отмежевался от концепции «новой демократии» и подверг критике более умеренных сторонников социализма (Лю Шаоци, Дэн Сяопин, Чэнь Юнь, Бо Ибо, Дэн Цзыхуй и др.), которые якобы «толкутся на одном месте» и препятствуют рывку к социализму. В такой обстановке острой полемики и сложного маневрирования и компромиссов в партийном руководстве в конце 1953 г. была выработана и в начале 1954 г. утверждена генеральная линия и генеральная задача КПК в переходный период: «В течение длительного отрезка времени постепенно в основном осуществить индустриализацию страны и постепенно в основном завершить социалистические преобразования сельского хозяйства, кустарной промышленности, а также капиталистической промышленности и торговли». Эта формулировка была затем включена в текст первой Конституции КНР.

«Путь, пройденный Советским Союзом, и есть тот пример, которому мы должны сегодня следовать, — говорилось в документе. — Наша страна не только может использовать передовой опыт Советского Союза, но и непосредственно получает советское оборудование и техническую помощь советских специалистов».

Важным этапом осуществления генеральной линии должна была стать реализация 1-го пятилетнего плана развития народного хозяйства (1953–1957 гг.). Разработка плана была начата еще в 1951 г. под руководством Чжоу Эньлая и Чэнь Юня, а в окончательном виде он был сверстан с участием советских экспертов и утвержден только летом 1955 г. на 2-й сессии Всекитайского собрания народных представителей 1-го созыва.

Было принято решение определить темпы среднегодового прироста промышленного производства в объеме 14,7 %, при этом 70 % такого прироста надлежало обеспечить за счет мобилизации потенциальных возможностей уже существовавших предприятий, а среднегодовые темпы роста в сельском хозяйстве установить в объеме 4,3 %.

План предусматривал увеличение в 1957 г. валовой продукции промышленности (не считая кустарной) на 98,3 %, продукции сельского хозяйства — на 23,3 % по сравнению с уровнем 1952 г. При этом государственную промышленность, и особенно тяжелую, намечалось развивать более высокими темпами. Основные усилия концентрировались на создании или развитии важнейших отраслей тяжелой промышленности (металлургии, автомобилестроения, производстве современных вооружений). Предусматривалось строительство 694 крупных промышленных объектов, главными из которых были 156 предприятий, строившихся с помощью СССР. Заложенные в план темпы социалистических преобразований соответствовали установкам генеральной линии, рассчитанной на 15 лет.

Осуществление индустриализации и социалистических преобразований намечалось на три пятилетки, не считая восстановительного периода, то есть на 1953–1967 гг. По плану должна была на одну треть возрасти заработная плата рабочих и служащих. В ходе разработки и осуществления этого плана очень большая помощь КНР была оказана со стороны Советского Союза. Именно в 1953–1955 гг. произошло наибольшее идейно-политическое сближение руководителей КПСС и КПК, именно тогда Советский Союз оказывал КНР наиболее значительную политическую, экономическую и научно-техническую помощь.

В августе 1952 г. Председатель Госплана КНР Ли Фучунь представил на рассмотрение в Госплан СССР один из вариантов первого пятилетнего плана КНР, получившего название «Экономическое положение в Китае и задачи пятилетнего строительства». В соответствии с положениями данной записки, одной из основных задач первого пятилетнего плана было ускоренное создание тяжелой, главным образом современной оборонной промышленности.

А еще летом 1952 г. группа советских специалистов приступила к выбору в Китае места и проектированию 15 оборонных заводов и восемь установок. В понятие установок входили отдельные цеха на предприятиях. Указанные 15 оборонных заводов и восемь установок вошли в число 91 предприятия, помощь в строительстве и восстановлении которых оказывал СССР по соглашению от 15 мая 1953 г.[281] В памятной записке от 31 января 1954 г. была высказана просьба китайского правительства о пересмотре списка предприятий, предусмотренных соглашением от 15 мая 1953 г., в сторону сокращения строительства гражданских предприятий и увеличения до 35 предприятий оборонной промышленности[282].

В 1953–1954 гг. были заключены советско-китайские соглашения о содействии в строительстве и реконструкции 156 индустриальных объектов (в том числе Аньшаньского, Уханьского и Баотоуского металлургических комбинатов, Чанчуньского автомобильного и Лоянского тракторных заводов, Тайюаньского и Шэньянского заводов тяжелого машиностроения), а также соглашения о льготных кредитах для закупки оборудования для этих строек. В 1954 г. Советское правительство приняло решение о безвозмездной передаче китайской стороне свыше 1400 объектов промышленных предприятий и свыше 24 комплексов различной научно-технической документации. КНР направила на учебу в СССР свыше семи тысяч студентов и стажеров, около пяти тысяч практикантов. Китайское правительство пригласило более трех тысяч высококвалифицированных советских специалистов, ставших советниками во всех отраслях народного хозяйства страны. Такого объема экономической и научно-технической помощи и поддержки история еще не знала. Значительный вклад в индустриализацию и модернизацию КНР внесли и европейские страны народной демократии (помощь в строительстве свыше 100 предприятий).

Всего на апрель 1956 г. Советский Союз оказывал помощь в восстановлении и строительстве 213 предприятий, из которых 81, то есть более одной трети, были чисто оборонного характера[283].

В 1954 г. Советский Союз по своей инициативе вывел советские военные части с совместно используемой военно-морской базы Порт-Артур и безвозмездно передал эту базу вместе со всеми построенными там за 10 лет сооружениями военно-стратегического назначения КНР. СССР также передал в полную собственность КНР все свои права и долю в смешанных советско-китайских акционерных обществах, которые к тому времени уже представляли собой современные комбинаты, оснащенные передовой по тем временам технологией и имевшие современную систему управления.

Существенная помощь была оказана КНР в создании новых отраслей современной промышленности, в том числе оборонной, строительство ее 100 базовых предприятий осуществлялось или намечалось осуществить при всестороннем материальном и техническом содействии СССР.

Завершение гражданской войны и аграрной реформы и окончание войны в Корее означало вступление страны в полосу мирного строительства. Это позволило отменить военный контроль и перейти к созданию постоянных органов власти на выборных началах.

В 1953–1954 гг. в КНР прошли (многоступенчатые) выборы в собрания народных представителей, и в сентябре 1954 г. 1-я сессия ВСНП приняла первую в истории КНР Конституцию. Она определяла, что КНР является государством народной демократии, руководимой рабочим классом и основанном на союзе рабочих и крестьян. В соответствии с конституцией были произведены изменения в структуре высших государственных органов. На введенный пост Председателя КНР был избран Мао Цзэдун, его заместителем — Чжу Дэ, Председателем Постоянного Комитета ВСНП, между сессиями, выполнявшими функции высшего органа государственной власти, избран Лю Шаоци. Правительство — Государственный совет — по предложению Мао Цзэдуна возглавил Чжоу Эньлай, став его премьером (с 1949 г. он возглавлял Государственный административный совет).

После образования КНР Мао Цзэдун начал серию идеологических кампаний чисток интеллигенции.

Величайшее произведение классической прозы Китая — роман «Сон в красном тереме» автора Цао Сюэцина (1716–1763) вновь стал одним из главных объектов такой кампании в КНР в 1954 г., связанной с именем Кан Шэна.

В марте 1954 г. известный литературовед старой школы Юй Пинбо в журнале «Синь цзяньшэ» («Новое строительство») (1954, № 3) опубликовал статью «Коротко о „Сне в красном тереме“». Юй Пинбо и Ху Ши уже давно занимались исследованием романа. Еще в 1923 г. Юй издал книгу «Исследование „Сна в красном тереме“». Книга уже в новой редакции вышла в 1952 г. в КНР, но без особых концептуальных изменений. Роман не был закончен Цао Сюэцинем. Как доказал в своей работе Юй Пинбо, последние 40 глав найденного текста принадлежали Гао Э.

Юй Пинбо пытался доказать в своем исследовании справедливость утверждений Цао Сюэциня о том, что роман носит в основном автобиографический характер и не содержит критики правящей маньчжурской династии. (Данное утверждение не совсем верно, известно, что именно за критику правящего класса роман Цао Сюэциня по цензурным соображениям был включен властями в число «запрещенных книг» и запрет сохранял силу до конца правления последней династии Китая. Издавались только отдельные фрагменты книги. Это усиливало привлекательность романа, любознательные читатели стремились иметь первоначальный, не подвергшийся цензуре текст романа. Книга переписывалась от руки, поэтому возникло несколько неадекватных копий романа. — В.У.)

Неожиданно два молодых автора Ли Сифань и Лань Лин в шаньдунском провинциальном научном журнале (орган Шаньдунского университета) не без помощи Кан Шэна опубликовали статью с критикой посвященных роману работ известного Юй Пинбо. (Раньше Кан Шэн был горячим поклонником этого классического романа, в прошлом он неоднократно рассказывал Цзян Цин, как он наслаждался великолепными портретами, представленными в романе.) Молодые авторы объявили эти работы методологически порочными, написанными с позицией буржуазного идеализма; утверждалось, что исследователь не увидел антифеодальной направленности и реалистической глубины романа, рассматривал его лишь как выражение субъективных взглядов писателя, чрезмерно увлекался фактологическими изысканиями. Авторы упростили и модернизировали идейный смысл и социальное звучание романа «Сон в красном тереме».

Цзян Цин немедленно проявила интерес к этим провинциальным публикациям (очевидно не без помощи Кан Шэна).

Она познакомилась с редким изданием романа, хранившимися в Пекинской библиотеке, и попросила сделать ей фотокопии самого полного из них, состоящего из 80 глав. Это издание было уникальным, так как на его полях сохранились многочисленные пометки автора. В романе насчитывалось до 400 действующих лиц, из которых главное внимание автора сосредоточено на 20. «Эти 20 — господа, — утверждала Цзян Цин, — а остальные — рабы, питающиеся кухонными отбросами из дворцов, где живут господа».

Интересно сравнить терминологически это высказывание со следующим замечанием Мао Цзэдуна: «В романе „Сон в красном тереме“ отображена ожесточенная классовая борьба. В ходе этой борьбы многие люди погибают. Лишь 20 или 30 персонажей принадлежат к правящему классу, остальные же (около 300) — рабы».

Цзян Цин пришла в бешенство от той «ядовитой травы», которую якобы распространяет Юй Пинбо. Она считала, что роман следует проанализировать, пользуясь методом диалектического материализма. Вся проблематика романа сводится к одному коренному вопросу: каким образом относиться к культурному наследию? Юй Пинбо и другие рассматривают «Сон в красном тереме» как роман-описание биографий действительно существовавших людей. Но не будет ли правильнее считать, что этот роман лишь по форме биографический? Разве в нем не содержится широкая обобщающая картина китайского общества? Разве это произведение — не образец критического реализма, дополненного романтизмом? Она полагала, что этот исторический роман следует рассматривать с позиций классовой борьбы.

Цзян Цин выяснила через своих людей, что молодые авторы предлагали свою статью литературной газете Шанхая «Вэньхуй бао» (редакторами которой были Ху Фэн и писательница Дин Лин), но та отказалась печать статью.

Она показала статью молодых авторов супругу. Мао Цзэдун рекомендовал жене напечатать ее в «Жэньминь жибао» без ссылок на его указание. Ряд руководителей идеологического ведомства КПК высказался против этого, ссылаясь на дискуссионный характер статьи и ее резкий тон. Когда Цзян Цин передала статью в Отдел пропаганды ЦК КПК Чжолу Яну и Ху Цяому, те, познакомившись с материалом, с презрительной усмешкой заявили: «Это написано такими маленькими людьми. Как столь маленькие люди осмеливаются критиковать другого маленького человека, Юй Пинбо?» Под давлением Цзян Цин статья все же была перепечатана в «Вэньи бао», органе Всекитайской ассоциации работников литературы и искусства (ВАРЛИ), но с редакционным примечанием, в котором говорилось о молодости авторов и недвусмысленно предупреждалось о необходимости осторожно относиться к оценкам и выводам. А главная партийная газета страны «Жэньминь жибао» молчала.

16 октября 1954 г. недовольный Мао Цзэдун направил письмо по поводу исследования романа «Сон в красном тереме» членам Политбюро ЦК КПК (оно было открыто опубликовано через 13 лет, в 1967 г.) и созвал совещание для всестороннего рассмотрения проблемы.

«Прилагаю к письму две статьи, критикующие Юй Пинбо. Прошу с ними ознакомиться. За последние 30 с лишним лет впервые серьезно открывается огонь по ошибочным воззрениям так называемого авторитета в области исследования романа „Сон в красном тереме“. Авторы — два члена Союза молодежи. Сначала запросили журнал „Вэньи бао“, можно ли критиковать Юй Пинбо. Запрос был оставлен без внимания. Им ничего не оставалось, как написать письмо своему преподавателю в родной вуз — Шаньдунский университет. Там их поддержали, а печатный орган университета — „Вэньшичжэ“ — опубликовал статью с критикой „Заметок о романе „Сон в красном тереме““, — писал Мао Цзэдун. — Некоторые предложили перепечатать эту статью в газете „Жэньминь жибао“, чтобы вызвать критику и развернуть дискуссию. Но их предложение под разными предлогами (главный из которых — это-де „статья маленьких людей“, „партийный орган — не место для свободной полемики“) было отвергнуто некими людьми и не могло осуществиться. Дело кончилось тем, что пошли на компромисс и разрешили перепечатать эту статью в журнале „Вэньи бао“. После этого газета „Гуанмин жибао“ в рубрике „Литературное наследие“ опубликовала еще одну статью этих двух юношей, критикующую написанные Юй Пинбо „Исследования романа „Сон в красном тереме““. …Дело было поднято двумя „маленькими людьми“, но „большие люди“, как правило, не удостаивали их своим вниманием и зачастую создавали всякие помехи. Они установили с буржуазными писаками единый фронт в области идеализма и добровольно сдались в плен буржуазии», — делал вывод Мао Цзэдун.

Наконец через неделю, 23 октября 1954 г. «Жэньминь жибао» опубликовала статью «Больше внимания критике ошибочных взглядов в изучении романа „Сон в красном тереме“». В ней уже указывалось, что критика Ли Сифанем и Лань Лином формалистических, антинаучных воззрений Юй Пинбо явилась первым за тридцать с лишним лет ударом по «маститым ученым» реакционной, буржуазно-идеалистической школы Ху Ши, которые, занимая господствующее положение в области изучения китайской классики, фальсифицировали историю китайской литературы, проповедовали порочные, идеалистические концепции в литературе и искусстве.

В конце октября — после публикации в «Жэньминь жибао» написанной в духе письма Мао Цзэдуна статьи с открытой критикой руководителей фронта культуры — ВАРЛИ и Союзу китайских писателей пришлось вплотную заняться «делом» Юй Пинбо. Этому разбирательству было посвящено восемь совместных заседаний президиумов упомянутых творческих организаций. В критическую кампанию, развязанную Мао Цзэдуном при активном содействии Кан Шэна и Цзян Цин, вынуждена была активно включиться печать. Заведующий отделом пропаганды Чжоу Ян и его приближенные, на которых намекал Мао в своем письме, как на «больших людей», произнеся подобающие самокритичные слова, сумели представить основным виновником всего случившегося редакцию «Вэньи бао». Было принято решение о ее реорганизации, с поста главного редактора сняли старого коммуниста, соратника Лу Синя Фэн Сюэфэна. Началась «охота на ведьм» в лице писательской интеллигенции. Довольный Кан Шэн потирал руки. В 1955 г. он вместе с женой и двумя сыновьями перебрался в Пекин в огромные апартаменты, построенные в Цинский период, недалеко от Советского посольства.

В результате сильного идеологического давления, угроз и резкой критики Юй Пинбо вынужден был изменить свои прежние суждения о романе, это наглядно видно из его вступительной статьи к новому изданию романа в 1958 г.

Видя, что в Пекине делятся важные руководящие посты и он, Кан Шэн может остаться не у дел, весной 1955 г. Кан Шэн стал всем внушать, что он «выздоровел» и вновь может активно включиться в руководящую работу.

В это время Мао Цзэдун на одном из совещаний ЦК КПК предложил на западный манер создать научно-исследовательский кабинет, или институт политических исследований, который бы занялся политическими изысканиями. Причем Мао Цзэдун намеревался собрать секретарей ряда парткомов и провести с ними лично учебу. Руководителем кабинета после некоторых раздумий был назначен бывший личный секретарь Мао Цзэдуна Чэнь Бода.

Справка.Чэнь Бода родился в 1904 г. в провинции Фуцзянь, учился в Цзимэйской средней школе, в Шанхайском рабочем университете и университете им. Сунь Ятсена в Москве. После окончания рабочего Университета служил в армии чиновником в войсках под командованием Чжан Чжэня, в 1927 г. тайно вступил в КПК. Был личным секретарем Чжан Чжэня, который считал его ценным сотрудником, и позднее, когда Чэнь Бода был арестован, активно, хотя и безуспешно, заступался за него перед властями. Несколько лет Чэнь Бода просидел в тюрьме в Нанкине, в 1927 г. после освобождения из заключения поехал в Москву и поступил в Университет имени Сунь Ятсена, вступил в так называемую «фракцию» КПК в университете, во время партийной чистки в КПК получил взыскание за «фракционизм». В 1931 г. после возвращения в Китай начал изучать теорию коммунизма. Вел подпольную работу в Тяньцзине. В 1937 г. с началом китайско-японской войны переехал в Яньань. Вскоре среди яньаньских «теоретиков» стал одним из самых известных. Из-за нехватки высококвалифицированных преподавателей и учитывая опыт преподавания Чэнь Бода в Пекине на литературном факультете, его пригласили преподавать в Яньани, вскоре он уже преподаватель Центральной партийной школы, директором который был Кан Шэн. 5 мая 1938 г. в Яньани создается Институт марксизма-ленинизма, директором которого назначается Чжан Вэньтянь. Чэнь Бода преподает в институте историю, марксистско-ленинские знания и философию.

Чэнь Бода работал в ЦК КПК в качестве лектора Партшколы и руководителя китайского исследовательского бюро, кроме того, с 1939 г. по рекомендации Чжан Вэньтяня стал политическим секретарем Мао Цзэдуна. В апреле 1945 г. на VII съезде КПК был избран кандидатом в члены ЦК КПК. В 1945 г. в течение некоторого времени после победы над Японией выполнял задания КПК в Гонконге, в 1946 г. стал членом ЦК КПК 7-го созыва. С октября 1949 по июль 1955 г. был заместителем заведующего Отделом пропаганды ЦК КПК, в 1949 г. — заместителем директора Института марксизма-ленинизма в Пекине. С октября 1949 по октябрь 1954 г. был заместителем Председателя комитета по вопросам культуры и образования Государственного административного совета. С декабря 1949 по февраль 1950 г. сопровождал Мао Цзэдуна в Москву на переговоры о китайско-советском договоре о дружбе. В июне 1955 г. стал членом отделения философских и общественных наук Академии Наук Китая.

После основания КНР, когда Пекин стал столицей Китая, встал вопрос, где должны размещаться руководители КНР. Чжоу Эньлай избрал для них местом работы и проживания Чжуннаньхай.

Чжуннаньхай, расположенный к востоку от императорского дворца Гугун, в прежние времена был частью Императорского запретного города.

К зданию, где жили Мао и Цзян Цин, примыкал дворик, в котором размещались комнаты двух дочерей Мао — Ли Минь и Ли На. Вместе с ними жила старшая сестра Цзян Цин — Ли Юньлу, которая после смерти матери занималась воспитанием Цзян. Позже Ли Юньлу жила некоторое время с одним бизнесменом. После переезда руководства КПК в Чжуннаньхай Цзян Цин пригласила Ли Юньлу с сыном к себе, чтобы она заботилась о подраставших Ли На и Ли Минь. «Мао и его супруга, — пишет его личный врач, — не особенно интересовались жизнью детей и виделись с ними очень редко. Дети четы Мао учились и воспитывались в интернате и приезжали домой только в каникулы. Иногда они обедали вместе с родителями, но это случалось лишь несколько раз в году»[284].

Спальня Мао с высоким потолком была размерами с танцевальный зал. Мебель там стояла явно не китайского производства, современная и удобная. На четырех окнах висели массивные плюшевые шторы, которые почти никогда не раздвигались. Известно, что Мао Цзэдун работал по ночам, вставал поздно. Находясь в его спальне, невозможно было определить, день за окнами или ночь. Мао спал на огромной деревянной кровати, изготовленной по специальному заказу каким-то плотником в Чжуннаньхае. В последние годы две трети кровати всегда были завалены книгами, даже на имеющихся опубликованных фотографиях спальни всегда видна эта кровать, заваленная книгами. Китайская пропаганда после ареста «банды четырех», включая Цзян Цин, этим самым доказывала, что Мао Цзэдун последние десятилетия не спал с Цзян Цин. С той стороны кровати, где лежал Мао, край кровати был немного выше. Это было сделано специально, чтобы предохранять Председателя от падения с кровати во сне (как считал личный врач Мао, этот уклон был связан не с безопасностью вождя, а с сексуальными наклонностями Председателя)[285].

Рядом с кроватью стоял широкий квадратный стол, служивший Мао одновременно и письменным, и обеденным. Мао обычно принимал пищу в одиночестве, прямо в спальне. Как вспоминают сослуживцы, обедал вместе с Цзян Цин он крайне редко.

Место, где ранее были апартаменты Мао Цзэдуна, находящееся во внутреннем дворе в густой тени кипарисов, сейчас превращено в его музей.

Библиотека Мао Цзэдуна не уступала лучшим библиотекам китайских императоров. Причем Мао Цзэдун, поселившись в Чжуннаньхае, жил недалеко от «Кабинета благоухающих хризантем», где раньше размещалась императорская библиотека.

В формировании библиотеки Мао принял активное участие Кан Шэн. Собирать ее начали еще в яньаньский период, с конца 1930 г. Кан Шэн обеспечивал Мао как классической, так эротической литературой и, в частности, богато иллюстрированными книгами по сексуальной практике, искусству «внутренних покоев», включая и рукописные издания. Пожалуй, нигде в мире не было собрано более полной библиотеки эротической литературы, как в Китае. Драгоценной жемчужиной этой коллекции по праву считается роман «Цзинь, Пин, Мэй» («Цветы сливы в золотой вазе»). В нем дана широкая панорама жизни китайского высшего общества XIII в. Стремясь отразить жизнь в ее конкретности, автор романа, рисует неприглядные картины китайской жизни. Перед читателем проходит целая галерея пестрых по социальному составу образов. В обыденной обстановке действуют персонажи, в большинстве своем отталкивающие: не брезгающие никакими средствами дельцы вроде главного героя Симынь Цина, льстецы и прихлебатели, готовые на любую подлость, жадные до денег сводни, прорицатели, знахари, монахи и монахини, превратившие монастыри в притоны.

С поучительной целью — внушить отвращение к пороку (пьянство, алчность, разврат), в романе даются натуралистические его описания. Натуралистичность для той эпохи не представляется недостатком. Она помогает автору порвать со средневековой нормативностью и создать изображение живого человека, своего современника, выбрать героя, типичного для своей эпохи, с его слабостями, негативными характеристиками, даже извращениями, и поставить его в центр всех коллизий.

Сексуальные пассажи в «Цзинь, Пин, Мэй» настолько детализированы, что пуританские европейские ученые, делавшие перевод, вынуждены были страницу за страницей писать по-латыни, дабы оградить их от любопытствующих невежд. У нас в стране роман по цензурным соображениям несколько раз был опубликован в значительно усеченном виде (впервые в 1977 г.) и все такого рода сюжеты были вымараны.

Помимо прочего, Кан Шэн занимался поисками по стране раритетов для коллекции Мао. Заодно он не забывал и себя и собрал богатейшую личную коллекцию — к началу «культурной революции» она насчитывала свыше 10 тыс. предметов искусства и более 40 тыс. книг, многие из которых были уникальными, древние рукописи, довольно редкие книги. Его супруга старалась не отставать от мужа. После смерти Мао Цзэдуна и ареста «четверки» ей было предъявлено обвинение в краже экспонатов из государственных музеев и книг из библиотек для пополнения своей частной коллекции.

Чэнь Бода, бывший тогда заместителем директора партийной школы, жил и работал на территории Центральной партийной школы (бывшего Института марксизма-ленинизма), которая располагалась недалеко от летней загородной резиденции последних маньчжурских императоров парке Ихэюань в западном районе Пекина. Но вскоре Мао Цзэдун вновь сделал его своим политическим секретарем, часто вызывая в Чжуннаньхай. Однако расстояние от Чжуннаньхая до Центральной партийной школы было довольно большим, Чэнь Бода на дорогу тратил обычно от получаса до часа, чтобы на машине добраться до канцелярии Мао. Последнему это не очень нравилось, особенно когда были срочные дела, а секретаря не было, и Мао Цзэдун предложил ему переехать на жительство в Чжуннаньхай. Чэнь Бода поселился в здании дворца «Иньчуньтан», Там в направлении с юга на север имелось три подходящих для жилья помещения, соединенных вместе. Чэнь Бода поселился в центральном из них. Рядом жили заведующий Отделом пропаганды ЦК КПК Чжоу Ян и сычуанец, заведующий секретариатом Отдела пропаганды ЦК КПК Сюн Фу.

Чжуннаньхай был разделен на две зоны: «А» и «Б». В зоне «А» жил Мао Цзэдун, Чэнь Бода был поселен в зону «Б». Нужно было иметь специальный пропуск, чтобы из зоны «Б» пройти в зону «А». Чэнь Бода, как личный секретарь Мао, имел такой специальный пропуск, у него дома также был установлен прямой телефон («вертушка») с резиденцией Мао, теперь он мог уже быть у Мао Цзэдуна через десять с небольшим минут.

В составе нового Кабинета политических исследований, возглавляемого Чэнь Бода, оказался и Кан Шэн, однако пока официальной должности ему не было предложено. Тем не менее, он решил, что представился хороший случай быть поближе к Мао Цзэдуну, тем более что Канцелярия ЦК КПК, находившаяся по соседству с кабинетом, выделила Мао Цзэдуну еще одно служебное помещение для его занятий со слушателями. Всеми правдами и неправдами Кан Шэн сделал так, чтобы его рабочее место соседствовало с кабинетом Мао Цзэдуна.

В феврале 1956 г. в Москве готовились открыть XX съезд КПСС. Заранее были разосланы приглашения коммунистическим и рабочим партиям мира, получила приглашение и КПК.

Кан Шэн по китайской прессе и закрытой информации внимательно следил за событиями в Восточной Европе и СССР, подумывая, как их можно использовать в своих целях. Он отслеживал шифровки и отчеты китайской делегации о ее поездке по Восточной Европе в конце 1955 г. и ее позиции на XX съезде КПСС, надеясь, что этот материал в дальнейшем ему пригодится.

За неделю до съезда — 6 февраля 1956 г. Н.С. Хрущев встретился с главой китайской делегации Чжу Дэ и имел с ним беседу. Чжу Дэ с Хрущевым затронули вопросы ошибок Сталина, нанесших серьезный урон союзу рабочего класса и крестьянства, признали неправильность политики в отношении крестьянства[286]. Учитывая особо доверительные отношения между двумя партиями, китайской делегации за день до съезда от имени Н.С. Хрущева был сделан намек, что на съезде возможна критика культа личности И.В. Сталина. Как утверждает в своей книге «Период зигзагообразного развития (1956–1966)» китайский военный историк Цун Цзинь, делегация КПК, узнав о возможности критики на съезде КПСС И. Сталина, срочно сообщила об этом в Пекин, поставив вопрос: следует ли ей после этого оставаться на съезде и участвовать в заседаниях, когда будет подвергаться критике И. Сталин? В ответной шифровке из Пекина, подписанной ЦК КПК, говорилось следующее: «На заседаниях, где будет подвергнут критике Сталин, присутствовать как обычно, но не выступать, избрав тактику уклонения»[287]. Анализ имеющихся в нашем распоряжении материалов показывает, что Мао Цзэдун поначалу был заинтересован в критике Сталина, в том числе его позиции по Китаю. Это наглядно видно из беседы бывшего посла в Китае Юдина с Мао Цзэдуном в марте 1956 г. Мао тогда отметил, что Сталин, безусловно, является великим марксистом, хорошим и честным революционером. Однако в своей большой работе в течение длительного времени он допустил ряд крупных и серьезных ошибок, главные из которых перечислены в докладе Хрущева. Он их свел к семи пунктам: 1) незаконные репрессии; 2) ошибки, допущенные в ходе войны, причем главным образом в начальный, а не заключительных период войны; 3) ошибки, которые нанесли серьезный урон союзу рабочего класса и крестьянства; 4) ошибки в национально вопросе, связанные с незаконными переселениями отдельных народностей и др.; 5) отказ от принципов коллективного руководства, зазнайство и окружение себя подхалимами; 6) диктаторские приемы и стиль в руководстве; 7) серьезные ошибки во внешней политике (Югославия и т. д.). Мао Цзэдун подчеркивал советскому послу, что материалы съезда произвели на него сильное впечатление.

18 февраля 1956 г. глава китайской делегации Чжу Дэ выступил на XX съезде КПСС с приветственной речью.

Известно, что свой секретный доклад с критикой Сталина Хрущев сделал уже после того, как состоялись выборы в ЦК КПСС и сам Хрущев был избран первым секретарем ЦК партии. Это было сделано не случайно. Хрущев считал неосмотрительным выступление с докладом до выборов[288].

Когда Хрущев делал свой «секретный доклад», то, по утверждению члена китайской делегации Ши Чжэ, делегацию КПК просили не присутствовать. Советские руководители заблаговременно разъяснили китайской делегации, что у них нет никаких тайн, которые следовало бы скрывать от китайской делегации, однако отношение к другим делегациям иное, поэтому другие делегации не будут присутствовать на нем. После того, как Хрущев сделал свой «секретный доклад», стенограмм последнего немедленно была передана делегации КПК. После внимательного ознакомления с содержанием переданного доклада члены китайской делегации обсудили его и обменялись мнениями. Чжу Дэ, в частности, подчеркнул, что «то, что говорилось на этом совещании, это их собственное дело, а мы приехали сюда в качестве гостей», то есть, явно желая дистанцироваться от этого доклада. Дэн Сяопин решительно заявил, что Сталин — это международный деятель и так относиться к нему — нелепость, нельзя так относиться к Сталину — революционному лидеру. Тань Чжэньлинь считал, что делегация КПК не должна соглашаться с мнением Н.С. Хрущева и что следует официально высказать свою позицию. Однако — это внутреннее дело КПСС, и делегация КПК не обязательно должна влиять на позицию советского руководства[289].

В воспоминаниях посла КНР в СССР Лю Сяо, опубликованных в 1987 г., читаем: «В день закрытия съезда Хрущев выступил перед всеми делегатами с секретным докладом по вопросу о культе личности Сталина. Экземпляр этого секретного доклада был передан делегации КПК Щербаковым, работавшим в те годы заведующим сектором Китая в Отделе международных связей ЦК КПСС. Мне, как послу КНР в СССР, специально направили отдельный экземпляр доклада. На конверте была напечатана моя фамилия и имя Лю Сяо с пометкой „совершенно секретно“»[290].

Однажды, для прояснения некоторых деталей автор обратился с несколькими вопросами к бывшему референту сектора Китая Отдела международных связей ЦК КПСС, известному китаисту В.Я. Сидихменову, который в 1956 г. работал с делегацией КПК в Москве и сопровождал ее в поездке по СССР. По его словам, он задал вопрос главе делегации КПК в Москве Чжу Дэ относительного «секретного доклада» Хрущева и, в частности, критики культа личности Сталина. Развернутого ответа на свой вопрос В.Я. Сидихменов не получил. На взгляд последнего, Чжу Дэ уклонился от развернутого ответа потому, что еще не знал мнения Мао Цзэдуна. В беседе с Сидихменовым он только сказал: «Сталин считается вождем международного коммунистического движения. Значит, он принадлежит не только КПСС, но и другим партиям. Вы же раскритиковали его, не посоветовавшись с другими партиями, в том числе и с КПК».

Позиция Мао Цзэдуна по отношению к критике культа личности Сталина на XX съезде четко проявилась уже во время 2-го пленума ЦК КПК 8-го созыва 15 ноября 1956 г. Тогда, говоря о «двух мечах», он заявил буквально следующее: «Я думаю, что имеется два „меча“: один — Ленин, другой — Сталин. Теперь Сталина как меч русские отбросили…

Не отбросили ли теперь в известной мере некоторые советские руководители и Ленина как меч? Я думаю, что они и его отбросили в довольно значительной мере. Остается ли в силе Октябрьская революция? Может ли она еще служить примером для всех стран? В докладе Хрущева на XX съезде КПСС говорится, что можно захватить власть парламентским путем. Это значит, что другим странам мира больше не надо учиться у Октябрьской революции. С открытием этой двери ленинизм уже в основном отброшен»[291].

Не мог пройти мимо этого вопроса Мао Цзэдун и в своей апрельской 1956 г. работе «О десяти важнейших взаимоотношениях».

«В Советском Союзе те, кто превозносил Сталина до небес, — писал он, — теперь вдруг стараются отправить его в преисподнюю. У нас в стране тоже нашлись люди, которые пошли по их стопам. ЦК нашей партии считает, что ошибки у Сталина составляют 30 %, а заслуги — 70, что в целом он остается великим марксистом. В духе этой оценки и была написана статья „Об историческом опыте диктатуры пролетариата“. Оценка с соотношением 3:7 является более или менее подходящей. В отношении Китая Сталиным был допущен ряд ошибок… Несмотря на это, мы все же считаем, что ошибки у него составляют 30 %, а заслуги — 70. Это справедливо»[292].

29 декабря 1956 г. «Жэньминь жибао» опубликовала редакционную статью «Еще раз об историческом опыте диктатуры пролетариата», написанную после обсуждения вопроса о Сталине на очередном расширенном заседании Политбюро ЦК КПК. Сравнивая ее с предыдущей, апрельской, можно заметить смещение некоторых акцентов по ряду вопросов, в том числе по поводу ошибок Сталина и культа личности. Обе статьи, утверждается в «Кратком словаре истории КПК», отражали взгляды Мао Цзэдуна[293]. Историк Чжоу Чжэнь в статье «Несколько вопросов относительно VIII съезда КПК» добавляет, что они «собственноручно редактировались Мао Цзэдуном».

В марте 1957 г. Кан Шэн, сравнивая эти две редакционные статьи, отмечал, что «в основном они тождественны, однако имеются и некоторые различия», и заявил, что если в первой статье рассматривался вопрос о культе личности, то во второй «уже отсутствует даже сам термин»[294]. Далее Кан Шэн откровенно заявил, что «лозунг так называемой борьбы против культа личности не соответствует реальной действительности, он является антинаучным, более того — ошибочным». Комментируя данное высказывание Кан Шэна, современные китайские историки пишут, что он «свалил в одну кучу вопросы выступления против культа личности и выступления против руководства партии, проблему борьбы с культом личности и проблему полного отрицания заслуг Сталина»[295].

В хунвэйбиновской прессе мая 1967 г. приводилось выступление Дэн Сяопина от 12 января 1957 г. в Пекинском университете Цинхуа. Там давалась оценка редакционной статьи «Жэньминь жибао» от 29 декабря 1956 г. «Некоторые люди могут сказать, что в Китае все в порядке, — говорил он, — что мы не совершили подобных ошибок (речь идет о культе личности. — В.У.), фактически же и мы совершили немало ошибок… и нам не следует особенно хвастаться».

После выступления Кан Шэна практически прекратилось, за редким исключением, обсуждение проблем культа личности на страницах центральной и местной печати, все реже о них говорили и китайские руководители.

Уже в первые годы пятилетки выявилось острое противоречие между потребностями принятой программы индустриализации и крайне скромными возможностями сельского хозяйства как источника накоплений, поставщика товарного зерна и сырья для легкой промышленности. Складывалось все более напряженное положение в сфере снабжения населения городов продовольствием и легкой промышленности сырьем. Естественно, все это создавало серьезные трудности для реализации программы индустриализации. В этих условиях делались шаги к ликвидации возникших противоречий методами резкого ускорения темпов социалистических преобразований, в первую очередь кооперирования деревни на отсталой материальной базе.

В 1953 г. КПК приняла одно за другим два постановления по проблемам кооперирования сельского хозяйства. Первое — весной («Постановление ЦК КПК о развитии сельскохозяйственных производственных кооперативов» — его проект был готов еще в декабре 1951 г., однако из-за разногласий о формах организации и перспектив трудовой взаимопомощи дорабатывался до 1953 г.), в котором акцент делался на объединение единоличных крестьянских хозяйств в группы трудовой взаимопомощи и производственные кооперативы. Однако уже второе постановление, принятое в декабре, нацеливало на ускорение процессов кооперирования. В ЦК КПК был специально создан отдел по работе в деревне, возглавляемый заместителем премьера Госсовета Дэн Цзыхуем, который должен был следить за движением в деревне и контролировать его. Аналогичные отделы были созданы в региональных бюро ЦК КПК и провинциальных парткомах. Число бригад взаимопомощи и кооперативов низшей ступени росло как грибы после дождя. В связи с тем, что только за один год число кооперативов увеличилось на 350 тыс. и в их работе возникло много проблем, в ряде мест встал вопрос об их дееспособности, вновь стала звучать критика о «забегании вперед». Встала сложная задача укрепления этих кооперативов. Все кооперативы были разделены на три категории. В зависимости от того, как у них шли дела, — хорошо, посредственно или неважно, они назывались, соответственно, кооперативами первой, второй или третьей категории. Ставилась задача усилить уже имеющиеся кооперативы первых двух категорий, создав тем самым основу для их дальнейшего распространения.

Дэн Цзыхуй, в отличие от некоторых «горячих голов» в руководстве КПК, пытался вести преобразования по плану, не создавать кооперативы без подготовки, без определенной материальной базы, дабы не опорочить саму идею кооперировании крестьянства. В этом начинании его поддерживали Лю Шаоци, Чэнь Юнь, Дэн Сяопин. Было решено пойти на «упорядочение» кооперативного движения и сосредоточить все силы на укреплении имеющихся кооперативов и сокращении их количества там, где это необходимо. Эта политика получила в Китае название «приостановления, сокращения и развития». В результате «упорядочения» было распущено более 26 тыс. кооперативов (15607 в Чжэцзяне, более 4 тыс. — в Шаньдуне и около 7 тыс. — в Хэбэе. В ходе «культурной революции» в китайской прессе, контролировавшейся Кан Шэном и «четверкой», говорилось, что «за два месяца с небольшим во всей стране было распущено 200 тыс. кооперативов»[296]), однако по признанию Бо Ибо, эта цифра была фальсифицирована почти в 10 раз. По событиям в Чжэцзяне, где было распущено больше всего кооперативов, Дэн Цзыхуй поручил своему недавно назначенному заместителю Чэнь Бода поехать к Мао Цзэдуну и доложить обстановку. Политика роспуска кооперативов вызывала резкое недовольство Мао Цзэдуна и всех тех, кто выступал за их быстрое наращивание («чем больше обобществления, — считал Мао, — тем больше социализма»). Они начали резко критиковать своих оппонентов, и прежде всего Дэн Цзыхуя, Ли Фучуня и Бо Ибо, называя их «традиционалистами» и «правыми оппортунистами», требуя резко ускорить темпы кооперирования. Под давлением этой критики Отдел ЦК КПК по работе в деревне выдвинул план увеличения их числа к весне 1956 г. до одного миллиона, утвержденный на заседании Политбюро ЦК КПК. Во время его обсуждения Лю Шаоци подчеркнул, что «по достижении цифры в один миллион слегка прикроем двери, подождем, когда середняки сами постучаться в двери» кооператива. Однако Мао Цзэдуну этот план явно не понравился, он потребовал увеличить цифру в два раза, доведя число кооперативов до 1,3 млн., назвав сотрудников Отдела ЦК КПК по работе в деревне «правыми консерваторами и оппортунистами». На совещании секретарей парткомов провинциального уровня, созванном 31 июля 1955 г., Мао Цзэдун обрушился с критикой на Дэн Цзыхуя, Бо Ибо, Ли Фучуня и их сторонников, назвав их «правыми уклонистами». На 6-м расширенном Пленуме ЦК КПК в октябре 1955 г. все подвергшиеся резкой критике во главе с Дэн Цзыхуем как «правые оппортунисты», «правые консерваторы», вынуждены были выступить с «самокритикой». С основным докладом на пленуме выступил по поручению Мао Цзэдуна Чэнь Бода. В нем он изложил подход Мао Цзэдуна к вопросу о темпах преобразований, из которого следовало, что в 1957 г. в кооперативах должно насчитываться свыше 50 % хозяйств крестьян всей страны (напомним, что по пятилетнему плану рассчитывали охватить кооперативным движением только одну треть). В результате политического нажима, ставшего следствием острой критики «правого оппортунизма», наметки плана кооперирования были пересмотрены в сторону их ускорения. Если по первоначальным расчетам на кооперирование отводилось 18 лет, то по новым установкам оно должно быть завершено всего за семь лет. В действительности темпы кооперирования оказались еще выше. К концу 1956 г. число крестьянских дворов, вступивших в кооперативы, по всей стране достигло 96,3 %. При этом подавляющее большинство — 87,8 % крестьянских дворов от этой цифры состояли в кооперативах высшего типа (так называемых «социалистических»). Китайские историки делают вывод, что летом 1955 г. «взгляды Мао Цзэдуна на темпы кооперирования резко поменялись, что привело к „забеганию вперед“, к дискредитации кооперативного движения в глазах значительных слоев крестьянства».

Стремительный процесс кооперирования в сельском хозяйстве оказал влияние на ускорение темпов кооперации кустарной промышленности. В конце 1955 г. было выдвинуто требование о завершении ее в целом в течение двух лет. Уже к концу 1956 г. членами кооперативов кустарной промышленности состояли 91,7 % общего количества ремесленников и кустарей.

Под воздействием стремительного роста количества сельскохозяйственных кооперативов страну захлестнула очередная кампания повсеместного создания государственно-частных отраслевых предприятий в капиталистическом промышленно-торговом секторе. В ноябре 1955 г. Политбюро ЦК КПК приняло решение об ускорении этого процесса и сплошном преобразовании частнокапиталистической промышленности и торговли в течение двух лет. Оно предусматривало переход частных предприятий в масштабах всей страны под непосредственное управление государственных компаний, выплату капиталистам за принадлежащие им средства производства 5 % годовых отчислений от их капитала в течение семи лет (фактически выплата была приостановлена только в 1966 г.) и предоставление им высокооплачиваемой работы. К концу 1956 г. 99 % частных фабрик и 82,2 % частных магазинов стали смешанными государственно-частными предприятиями. Таким образом, существенное ускорение преобразований со второй половины 1955 г. вплоть до 1956 г. («малый скачок»), как отмечают китайские историки, «явилось результатом перегибов в практической работе».

Последствия радикальных экономических преобразований привели к нестабильности и росту социальной напряженности в китайском обществе. Возникшие сложности с зерном вынудили руководство страны в октябре 1953 г. принять постановление об осуществлении плановых централизованных закупок и поставок и снабжения зерном. Осуществление централизованных закупок и сбыта зерна было нацелено на ограничение частной торговли, на запрещение всех без исключения свободных хозяйственных операций с зерном, разрешалось лишь ведение комиссионной торговли от имени государства. Такие меры, как введение обязательных поставок в деревнях и карточное распределение в городах, осуществление строжайшего контроля за частной торговлей, должны было разрешить проблему нехватки зерна. В 1954 г. были введены также централизованные закупки хлопка и продажа хлопчатобумажных тканей. Тогда же в результате чрезмерного увеличения объема государственных закупок зерновых возникла напряженная ситуация, вызвавшая резкое недовольство крестьян, в связи с чем в 1955 г. объем закупок был несколько сокращен. Во второй половине 1956 г. во многих городах была отмечена нехватка продовольствия, мяса и товаров повседневного спроса. Учащиеся, рабочие и демобилизованные военнослужащие сталкивались с большими трудностями при поступлении в учебные заведения или на работу. В Шанхае социалистические преобразования частной промышленности привели к снижению заработков рабочих, потере некоторых льгот. Согласно неполным статистическим данным, с сентября 1956 по март 1957 г. в стране прокатилась волна забастовок, в которых участвовали более 10 тыс. рабочих. Только в Шанхае крупные «беспорядки» охватили 587 предприятий, на которых были заняты около 30 тыс. рабочих. Свыше 10 тыс. студентов прекратили занятия, требуя удовлетворения выдвигаемых ими требований. После завершения летней страды во многих сельских районах начались волнения крестьян, требовавших права выхода из кооперативов и недовольных нехваткой продовольствия Интеллигенция открыто критиковала недостатки и ошибки в деятельности КПК и правительства, а также стиль работы руководящих кадров в ходе провозглашенной политической кампании «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ». В такой обстановке руководство КПК принимает решение о начале кампании за «упорядочение стиля» и «борьбы против правых». К концу завершения этих кампаний 410 тыс. членов партии (6,3 % от всех членов КПК) были исключены из ее рядов, количество репрессированных «правых» и тех, в чей адрес был брошен клич «об углублении поиска», достигло 550 тыс. человек. Как отмечают сегодня китайские историки, среди тех, кто был причислен к «правым элементам», лишь незначительное меньшинство выступало против партии и социализма. Многие просто высказывали свои правильные критические замечания по поводу деятельности КПК и руководящих кадров.

В начале 1956 г. ЦК КПК обнародовал проект «Основных положений развития сельского хозяйства КНР на 1956–1967 годы» и выдвинул курс на ускоренное строительство социализма, разработанный Мао Цзэдуном и основанный на принципе «Больше, быстрее, лучше и экономнее». Чжоу Эньлай, который первоначально поддерживал данную стратегию ускоренного развития, в условиях все более обостряющейся напряженной ситуации в области финансовых и материальных ресурсов, вызванных постоянным и неоправданным увеличением показателей, был против выдвинутого лозунга «о досрочном осуществлении индустриализации», призывая исходить из реальных возможностей страны. На совещании ЦК, проходившем в мае 1956 г. под Председательством Лю Шаоци, был выработан курс «одновременной борьбы с консерватизмом и необоснованным забеганием вперед». Он содержался в докладе Си Сяньняня на 3-й сессии ВСНП 1-го созыва и был принят в июне 1956 г.

Начиная подготовительную работу к созыву VIII съезда КПК, Лю Шаоци, который должен был выступать на форуме с основным докладом, решил заслушать представителей большинства экономических ведомств страны. Об этом он доложил на заседании Политбюро ЦК КПК 5 декабря 1955 г. И уже с 7 декабря 1955 г. по 8 марта 1956 г. такие встречи с представителями 34 министерств и ведомств состоялись. Часто на таких заслушиваниях были Чжоу Эньлай (чаще всех), Чэнь Юнь, Дэн Сяопин, Бо Ибо и другие. Когда приехавший в столицу Мао Цзэдун узнал об этом от Бо Ибо, он также захотел присоединиться и заслушивал подобные сообщения отдельно от всех в течение более двух месяцев. На основании этих материалов Мао Цзэдун подготовил доклад «О десяти важнейших взаимоотношениях», с которым он выступил на расширенном заседании Политбюро ЦК в апреле. Затем этот доклад был зачитан 2 мая 1956 г. на Верховном государственном совещании. Десять вопросов (или десять важнейших взаимоотношений), о которых шла речь в докладе, с одной стороны, явились результатом обобщения опыта КНР и изучения тех проблем, которые возникли перед страной в ходе строительства, а с другой стороны, попыткой извлечь уроки из практики Советского Союза. Мао Цзэдун подчеркивал, что в вопросах теории марксизма-ленинизма «мы должны изучать все, что относится к всеобщей истине, при сем изучать в сочетании с конкретными условиями Китая. Было бы нелепо механически следовать каждой фразе, в том числе и марксовой». Касаясь зарубежного опыта, он призывал не отбрасывать его огульно, без анализа, но и не копировать механически. «Особого внимания заслуживают и выявившиеся недавно в Советском Союзе недостатки и ошибки в строительстве социализма, — заявил он. — Ведь никому из нас не хочется делать тот крюк, который был совершен Советским Союзом, не правда ли?» Таким образом, с помощью данного документа Мао Цзэдун пытался выработать и определить собственный, китайский путь индустриализации и построения социализма, отличный от советского и исключающий те ошибки и зигзаги, которые имели место у СССР. Что из этого «благого» намерения получилось, красноречиво говорит вся история КНР с периода «большого скачка» до окончания «культурной революции» и смерти Мао Цзэдуна.

Приближалось лето 1956 года. Шла активная подготовка к открытию VIII съезда партии, Кан Шэн также готовился к нему, но по-своему. Он считал, что как член Политбюро 7-го созыва должен весомо выступить на съезде, привлечь к себе внимание делегатов и участников съезда, чтобы попытаться сохранить за собой место в новом составе Политбюро ЦК КПК. Однако последние шесть лет он был не у дел, оторвался от «большой политики», а на старом капитале, на «яньаньском опыте» в новых условиях войти в Политбюро ЦК было бы трудно, тем более, что многие из делегатов были в Яньани и о его «деятельности» там хорошо знали.

После длительных раздумий Кан Шэн сел в машину и направился в западную часть Пекина. Недалеко от Ихэюаня — летней императорской резиденции маньчжурских правителей — машина остановилась. Кан Шэн вышел и через несколько минут оказался в Центральной партийной школе. Вскоре в сопровождении директора школы он прошел в зал заседаний. Сказав несколько слов участникам заседания, гость подчеркнул, что «длительный период времени болел, оторвался от реальных дел и сегодня пришел к ним учиться».

В партшколе Кан Шэн провел два дня, затем пригласил к себе домой члена парткома школы и одновременно заместителя заведующего кафедрой философии Сунь Динго. Дома хозяин заявил, что уже давно хотел пригласить Суня к себе поговорить, так как оба они земляки-шаньдунцы. Они поговорили о древней литературе и искусстве, затем хозяин пригласил гостя к столу. Стол ломился от яств, было и спиртное: крепкий почти 70-градусный маотай в белой фаянсовой бутылке, на которой было каллиграфически выведено несколько иероглифов, говоривших о названии напитка и месте его изготовления, было выставлено также красное виноградное вино. После обильного ужина Кан Шэн попросил гостя подготовить ему тезисы выступления на VIII съезде, подчеркнув, что это должно оставаться в тайне. Гость согласился оказать эту любезность для своего земляка. Сунь серьезно отнесся к просьбе Кан Шэна и несколько суток усердно готовил тезисы. Ему и в голову не могло прийти, что со стороны Кан Шэна может быть сделана такая подлость, когда через одиннадцать лет, в самый разгар «культурной революции» весной 1967 г., тот, выступая перед хунвэйбинами Пекинского авиационного института, неожиданно заявит буквально следующее: «Некоторые из Центральной высшей партийной школы умышленно клевещут на меня, говоря, что тезисы, с которыми я выступил на VIII съезде, написаны мне большим тухлым яйцом (китайское ругательство. — В.У.), крупным бандитом и большим обманщиком Сунь Динго. Это чистой воды ложные слухи и грязная клевета… Разве я неграмотный и не знаю иероглифов, что и тезисов не могу написать, буду кого-то просить брать ручку? Этих вредных людей, злостно компрометирующих нас, необходимо до конца подвергнуть проверке, и рука при этом не должна дрогнуть»[297]. Это был смертный приговор для Сунь Динго.

Над подготовкой документов VIII съезда КПК начали работать загодя. Проект Основного доклада и нового Устава партии стали готовить еще в 1955 г. Проект Устава партии, составленный и отредактированный личным секретарем Мао Цзэдуна Ху Цяому, вчерне был готов, как утверждают сегодня историки КНР, к 20 октября 1955 г. Учитывая изменяющуюся обстановку в мировом коммунистическом движении, в нем уже отсутствовали фразы из Устава VII съезда КПК, где говорилось об «идеях Мао Цзэдуна» как теоретической основе партии. После этого проект редактировался и справлялся еще пять раз, перед тем как он был представлен участникам VIII съезда КПК.

Китайские историки в последнее время, полемизируя с неназванными зарубежными оппонентами (имеются в виду советские китаеведы, которые в своих работах утверждали, что «идеи Мао Цзэдуна» как теоретическая основа партии были вычеркнуты из Устава КПК после XX съезда КПСС и «секретного доклада» Хрущева с резкой критикой культа личности Сталина), пишут, что вычеркивание из проекта Устава «идей Мао Цзэдуна» не имело никакого отношения к XX съезду КПСС, выступившему с критикой культа личности, потому что китайский проект начал готовиться за пять месяцев до созыва XX съезда КПСС[298].

Однако как пишет в своих мемуарах личный биограф и секретарь Мао Цзэдуна Ли Жуй, один сотрудник китайского МИДа рассказывал, что в «первоначальный проект документов VIII съезда были вписаны „идеи Мао Цзэдуна“, однако после уроков XX съезда КПСС по критике культа личности Сталина „идеи Мао Цзэдуна“ были выброшены из документов VIII съезда и Мао Цзэдун это близко принял к сердцу»[299].

В протоколах допроса арестованного в годы «культурной революции» министра обороны КНР и члена Политбюро ЦК КПК, маршала Пэн Дэхуая (28 декабря 1966 г. — 5 января 1967 г.) приводится следующее его высказывание, которое опровергает точку зрения вышеприведенных китайских историков: «В 1956 г. во время работы VIII съезда КПК я предложил исключить [из Устава партии термин] „идеи Мао Цзэдуна“ и сразу же получил согласие Лю Шаоци, который сказал: „Лучше все же исключить! Я против культа личности“». В авторитетном китайском журнале «Данши яньцзю» были помещены отрывки из выступления Кан Шэна от 7 декабря 1959 г., относящиеся к позиции Пэн Дэхуая и Дэн Сяопина: «Разве не оказала влияния на некоторых наших членов партии критика культа личности, прозвучавшая на XX съезде КПСС? По-моему, утверждать, что критика культа личности не оказала никакого влияния на нас, значит идти против фактов… Товарищ Пэн Дэхуай сразу же выразил свои мысли во время обсуждения пересмотра Устава партии на VIII съезде КПК. Надо полагать, что некоторое число лиц выступило против культа личности Мао Цзэдуна!»[300] Итак, у нас явно противоречивые данные по этому вопросу, но поверим историкам на слово, хотя партийные архивы этого периода в КНР не раскрыты до сегодняшнего дня.

В работе над подготовкой проекта устава участвовали также Лю Шаоци и Дэн Сяопин, а на последнем этапе подключился Мао Цзэдун, который, внеся всю основную правку, утвердил проект документа уже в окончательном виде.

Чэнь Бода было поручено подготовить проект «Резолюции VIII съезда КПК по политическому отчету», Ху Цяому — проект «основного политического отчета» съезду, с которым должен был выступить Лю Шаоци. Мао Цзэдун поручил также Чэнь Бода написать проект своей «Вступительной речи» при открытии съезда. Тот готовил ее два месяца, затем вновь переписывал и редактировал, однако сам остался не очень доволен текстом и был не уверен, понравится ли он Мао Цзэдуну. Через три дня после того как текст передали Мао Цзэдуну, его вернули с большой правкой. Чэнь Бода с головой ушел в работу по редактированию и доработке речи. После этого он сам отнес новый вариант Мао. Просмотрев новый вариант текста, Мао Цзэдун вновь был очень недоволен. Из-за невозможности, как считал Мао, использовать этот подготовленный Чэнь Бода вариант, он поручил написать новый текст своему второму секретарю — Тянь Цзяину. А Чэнь Бода подключили к подготовке «Основного политического отчета» съезду. Вместе с Чэнь Бода, ответственным за «Основной политический отчет», был и Ху Цяому. Последний также помогал редактировать Чжоу Эньлаю проект доклада «О предложениях по второму пятилетнему плану развития народного хозяйства»[301].

15 сентября 1956 г. VIII съезд КПК начал свою работу. На съезд прибыли 1026 делегатов со всего Китая, более 50 иностранных делегаций, включая советскую во главе с А.И. Микояном.

Открывая съезд, Мао Цзэдун сказал: «За 11 лет, прошедших после VII съезда, мы полностью завершили буржуазно-демократическую революцию, а также добились решающей победы социалистической революции в большой стране с обширной территорией, с огромным населением и сложными условиями… Задача нашего съезда состоит в том, чтобы обобщить опыт, накопленный за время после VII съезда, сплотить все силы внутри партии и вне страны, которые только можно сплотить, для борьбы за построение великого социалистического Китая».

Микоян поблагодарил КПК за «полное понимание и поддержку» мероприятий ЦК КПСС по разоблачению культа личности.

Вопрос о «культе личности» не мог не занять определенного места в материалах VIII съезда и в первую очередь в докладе Дэн Сяопина «Об изменениях в Уставе партии», сделанном 16 сентября 1956 г. «XX съезд КПСС дал убедительные разъяснения важнейшего значения неуклонного соблюдения принципа коллективного руководства и борьбы против культа личности, — говорил Дэн Сяопин. — Эти разъяснения оказали огромное влияние не только на КПСС, но и на другие коммунистические партии всех стран мира. Совершенно очевидно, что единоличное решение важных вопросов противоречит принципам партийного строительства в партиях, борющихся за коммунизм, и неизбежно приводит к ошибкам. Только связанное с массами коллективное руководство отвечает принципам демократического централизма в партии и способствует максимальному сокращению возможности допущения ошибок». В докладе было отмечено, что КПК «стоит за укрепление коллективного руководства, но это никоим образом не принижает роли личности». «Признавая народные массы творцом истории, марксизм никогда не отрицал роли выдающейся личности в истории; марксизм указывал лишь на то, что роль личности, в конечном счете, определяется известными общественными условиями, — заявил Дэн Сяопин. — Марксизм никогда также не отрицал роли вождей для политической партии. Их авторитет и опыт являются ценным достоянием партии, класса и народа. Мы, китайские коммунисты, особенно глубоко осознали это на своем собственном опыте. Конечно, такие вожди рождаются самим ходом народной борьбы и не могут быть самозванцами». Дэн Сяопин подчеркнул, что одна из важнейших заслуг XX съезда КПСС «заключается в том, что он раскрыл перед нами, к каким серьезным отрицательным последствиям может привести обожествление личности».

Чжоу Эньлай в своем докладе «О предложениях по второму пятилетнему плану» подчеркнул необходимость определения региональных темпов развития народного хозяйства с учетом потребностей и возможностей и разработки планов такого развития на более энергичной и одновременно устойчивой и надежной основе с тем, чтобы обеспечить относительную равномерность в росте национальной экономики. В принятых партийным съездом предложениях по второму пятилетнему плану развития народного хозяйства КНР намечалось увеличить промышленное производство вдвое по сравнению с заданиями 1-й пятилетки, а продукции сельского хозяйства на 35 %. Предполагалось по-прежнему концентрировать основные усилия на преимущественном развитии тяжелой промышленности; намечалось некоторое повышение удельного веса капиталовложений в легкую промышленность, что, несомненно, должно было способствовать сокращению существующего разрыва между этими областями, образовавшегося в годы 1-й пятилетки.

В резолюции съезда, принятой до докладу Лю Шаоци, указывалось, что если при наличии благоприятных условий недоучесть возможность развивать производительные силы Китая высокими темпами, это будет консервативной ошибкой; если же не учитывать различные объективные ограничения и установить слишком высокие темпы такого развития, это будет авантюристической ошибкой.

Кан Шэн выступил на заседании одной из секций, но широкого отклика его выступление в отличие от выступлений Лю Шаоци, Чжоу Эньлая, Чэнь Юня, Дун Биу, Дэн Сяопина, Чжу Дэ и Бо Ибо не получило. Его выступления нет в официозном трехтомном издании «Материалов VIII съезда Коммунистической партии Китая», сразу же после форума изданном на русском языке в Пекине.

27 сентября 1956 г., в последний день работы съезда, были проведены выборы в ЦК КПК. В состав Центрального Комитета вошли 97 членов ЦК. В том числе и Кан Шэн. Но он в этом и не сомневался, его более волновало то, пройдет ли он в состав нового Политбюро ЦК КПК, избранного на 1-м пленуме ЦК КПК. Его опасения оказались не напрасными, он был избран только кандидатом в члены Политбюро, то есть опустился на несколько ступеней ниже своей прежней партийной должности. Причем по списку он оказался даже после Чэнь Бода, которого недолюбливал, считая недалеким политиком. В яньаньский период, когда Кан Шэн был директором Института марксизма-ленинизма, Чэнь Бода был только одним из его слушателей. Справедливости ради следует сказать, что и Чэнь Бода недолюбливал Кан Шэна. Как-то он с презрением сказал: «Такой человек, как Кан Шэн, недостоин даже взгляда». Итак, яньаньского палача партии, несмотря на то, что прошло уже более десяти лет, еще многие в партии не забыли и явно не желали видеть его в руководстве КПК. И выборы нового Политбюро ЦК КПК это наглядно продемонстрировали.

Руководство КНР пошло на ослабление рыночного регулировании со стороны государства, предоставление предприятиям определенной степени свободы в отношении закупок и сбыта, разрешения продажи на свободном рынке части сельскохозяйственной продукции после выполнения государственных заказов и обеспечения поставок. Произошло оживление свободного рынка. С учетом бытовавших еще в то время в обществе взглядов, будто увеличение количества единоличников наносит вред кооперации, «Жэньминь жибао» 21 декабря 1956 г. подчеркивала, что развитие частного кустарного промысла, с одной стороны, удовлетворяет потребности населения, увеличивает рыночную товарную массу, а с другой, способствует увеличению занятости городского населения. «Стране от этого только польза, — делала вывод газета, — а не вред». КНР, испытывая острый недостаток в финансовых средствах, пыталась активно привлекать капиталы китайских эмигрантов (хуацяо), обещая, что их капиталовложения не будут подлежать конфискации в течение 100 лет.

Лю Шаоци заявил, что в КНР, где уже более чем на 90 % преобладает социализм, допускается наличие нескольких процентов капитализма, и это вовсе не страшно. Чжоу Эньлай на совещании Госсовета КНР утверждал, что в ходе социалистического строительства не мешает в незначительных размерах сохранить частный сектор, который способствуя некоторому оживлению экономики, принесет свою пользу.

Новые идеи оживления экономики, которые некоторые окрестили «новой экономической политикой», явились результатом разработки утвержденного VIII съездом партии курса на использование государственной и коллективной форм хозяйственной деятельности в качестве основных, а единоличных хозяйств в определенных пределах в качестве дополнения к ним (особенно рельефно эти идеи прозвучали в выступлении на съезде Чэнь Юня).

Было принято решение об увеличении земельного надела, находившегося в личном пользовании члена кооператива. В отдаленных и глухих горных районах разрешалось закреплять производственные задания за производственными звеньями кооперативов или крестьянскими дворами. Бригада могла давать производственным звеньям подряд на выполнение некоторых заданий или сезонных работ, а крестьянским дворам — подряд на выполнение текущих полевых работ. Таким образом, крупные объемы работ должны были выполняться всем коллективом, а их мелкие виды — отдельными членами кооператива. Данные директивы были разработаны под руководством Дэн Цзыхуя и являлись творческими начинаниями на пути к осуществлению системы производственной ответственности, широко распространенной в начале 60-х, а затем уже 80-х годов XX в.

Три проекта принятых решений, разработанных под руководством Чэнь Юня, касающихся совершенствования системы управления в промышленности, торговле и финансах.

«Большой скачок» и Кан Шэн

Однако такая экономическая политика не устраивала Мао Цзэдуна, и он решил ее менять. В своем выступлении на 3-м пленуме ЦК КПК 8-го созыва осенью 1957 г. он не только подверг ревизии выводы VIII съезда КПК об основных противоречиях в китайском обществе, но и внес изменения в принятый курс на борьбу против консерватизма и «слепого забегания вперед». Он упрекал собравшихся в том, что в 1956 г. уже отказались от лозунга «больше, быстрее, лучше и экономнее». В результате этого Мао Цзэдуну удалось добиться в принципе одобрения идеи необходимости ускорения темпов экономических и общественных преобразований. Его конкретные предложения включали в себя требование резкого повышения урожайности и эффективности сельскохозяйственного производства, привлечение огромных масс населения к ирригационному строительству, что должно было бы обеспечить радикальное изменение положения в сельском хозяйстве. Он предлагал наряду с развитием крупного производства создавать средние и мелкие предприятия, что позволило бы активнее использовать избытки рабочей силы. В частности, им было выдвинуто предложение развернуть создание небольших сталеплавильных заводов с целью резкого увеличения производства чугуна и стали. То есть в его выступлениях уже проступали основные очертания грядущего «большого скачка».

13 ноября 1957 г. «Жэньминь жибао» опубликовала передовую статью, где говорилось: «Некоторые люди, заразившись консерватизмом правых, в своей медлительности уподобляются улитке. Они не понимают, что после кооперирования сельского хозяйства у нас есть условия и необходимость совершить большой скачок на фронте производства». В статье впервые было упомянуто о «большом скачке», который вскоре стал осуществляться в КНР.

Очевидно, Мао Цзэдун уже принял решение об организации «большого скачка» в экономике. Цель «скачка» — в кратчайшие сроки на основе утверждения таких форм общественной организации, которые позволили бы добиться небывалой экономической эффективности производства, перейти к коммунизму. Быстрое осуществление главных принципов коммунистической утопии, по его мнению, способствовали бы укреплению главенствующего положения Мао Цзэдуна в КПК, а КПК и КНР — в международном коммунистическом движении в мире, причем выдвижение лозунга «большого скачка» подавалось как стремление к созданию новых условий поиска собственного пути построения социализма, отличного от советской модели.

Мао Цзэдун выступая, призвал организовать «большой скачок» в экономике с помощью резкого расширения мелкого производства за счет местных ресурсов, к созданию «целостной системы промышленности» в масштабах уезда, района, провинции. Он взял под защиту «скачок» 1956 г., заявляя, что без него «невозможно было бы выполнить пятилетку». Необоснованные попытки взвинтить темпы экономического строительства были названы «марксистским методом строительства социализма».

Мао Цзэдун предложил ввести «двойную бухгалтерию» при составлении государственных планов. «Один план — это тот, который должен быть выполнен, во что бы то ни стало. Этот план опубликовывается. Второй, завышенный по сравнению с первым, — тот, который желательно выполнить. Этот план не подлежит публикации. На местах тоже должно быть два плана. Первый местный план — как раз и есть второй план Центра. Он подлежит безусловному выполнению». Причем он предлагал оценку работы производить только по показателям второго плана, то есть плана центральных организаций. Таким образом, «второй план», то есть план «большого скачка», который формально не публиковался, рассматривался как обязательный для всех ведомств.

На совещании в Чэнду в марте 1958 г. Мао Цзэдун вновь подчеркивал необходимость форсирования темпов развития. Десятилетний план он предлагал отдельным кооперативам выполнить «либо за год, либо за три года упорной работы», остальным за пять лет. «Нужен скачок, а не пустозвонство… Надо прибегать к „слепому забеганию вперед“», — говорил Мао Цзэдун, называя такой «скачок» «марксистским методом». После выполнения пятилетки в три года им ставилась задача за 15 лет догнать Англию, за 20 — США, а по развитию сельскохозяйственного производства догнать Японию в три года.

Большое место на совещании занимала критика Мао Цзэдуном опыта социалистического строительства СССР. Подчеркивая новые политические условия в Китае, Мао утверждал, что здесь «больше жизни, больше бодрости, больше ленинизма» чем в СССР, а там «утратили ленинизм и погрязли в косности».

В конечном счете, участники совещания в Чэнду вынуждены были поддержать новый курс на «большой скачок».

Как вспоминал известный сценарист Ся Янь, шанхайский партийный лидер Кэ Цинши при нем в 1958 г., как-то бахвалясь, сказал Мао Цзэдуну, что «в следующем году в Шанхае можно будет уже наладить бесплатное питание горожан». Мао Цзэдун, услышав это, очень обрадовался и сказал: «Если мы сделаем бесплатным питание, то это окажет влияние на весь мир, можно будет запустить намного более крупный спутник, чем Советский Союз»[302].

Кан Шэн активно включился в пропаганду и реализацию лозунгов этого курса. Он постоянно ездил по стране с выступлениями и докладами. За 100 с лишним дней своих поездок в 1958 г. он 71 раз выступал с докладами и сообщениями[303]. Среди руководства страны и партии, пожалуй, он был одним из самых активных и мобильных в это время. Если подсчитать количество иероглифов в текстах его выступлений, то оно перевалит за цифру в 1,5 млн. В выступлениях Кан Шэн говорил о «большом скачке», «реформе образования», «уничтожении домашних очагов» ради «светлого будущего», «скорого вступления в коммунизм» и т. д.

С лета 1958 г. началось воплощение идей «казарменного коммунизма» под лозунгом «три года упорного труда — десять тысяч лет счастья!». Вся страна была мобилизована для участия в «большом скачке», огромные массы народа (в ноябре 1957 г. более 60 млн., в январе 1958 г. уже около 100 млн. человек) участвовали в реализации амбициозных ирригационных проектов. В отдельные дни на сооружение водохранилищ выходили до 150 млн. человек, включая высших руководителей КНР (Мао Цзэдун, Лю Шаоци, Дэн Сяопин и др.)

Большое значение для осуществления своих идей Мао Цзэдун придавал ликвидации во всей стране «четырех вредителей»: крыс, воробьев, мух и комаров. Он заявил, что после агитации и подготовки весной 1958 г. будет развернута кампания по их ликвидации. Когда поступило предложение убивать больше воробьев, как вредителей, съедающих зерновые, шанхайский биолог Чжу Си высказался, что воробьи приносят больше пользы, чем вреда. Он привел пример из истории, рассказав, что в прошлом веке в Европе также уничтожали воробьев, и это привело к тому, что появилось огромное количество вредных насекомых, портящих и уничтожающих леса. Чжу Си заявил, что не следует уничтожать воробьев[304]. Однако этого «буржуазного интеллигента» никто не хотел слушать. Только в Шанхае было уничтожено около нескольких сотен тысяч воробьев. Пионеров и школьников страны призывали активнее участвовать в этой кампании, они должны были ежедневно отчитываться перед старшими количеством тушек убитых воробьев, нанизанных на веточки, как рыболовы иногда нанизывают пойманную рыбу.

Так, по данным бывшего императора Пу И, который в период своего «перевоспитания» в КНР также участвовал в этой кампании, за два года борьбы против «четырех зол» всего в Китае были уничтожены полтора миллиарда воробьев, шестьдесят четыре тысячи тонн мух, восемь тысяч тонн комаров.

Средства пропаганды в это время односторонне акцентировали внимание на том, что определяющим в генеральной линии партии является «именно темп», и что «быстрота — это ядро принципа „больше, быстрее, лучше и экономнее“». Вскоре, выполняя указания партии и Мао Цзэдуна, Госплан КНР разработал новый вариант второго пятилетнего плана, который предусматривал уже увеличение производства промышленной продукции в 6,5 раза и сельскохозяйственной — в 2,5 раза по сравнению с 1958 г., причем среднегодовой прирост в промышленности должен был составить 45 %, а в сельском хозяйстве — 20 %. Показатели по выплавке чугуна и стали должны были быть увеличены почти в 10 раз и составлять 60–80 млн. т. уже в 1962 г.

В стране развернулось также движение за массовую выплавку стали, в «битве за сталь» приняли участие до 100 млн. человек, было сооружено более одного миллиона мелких кустарных доменных печей, вагранок, в которых выплавляли по традиционным простым технологиям чугун и сталь. В усиленном темпе работала и вся промышленность, причем предприятия стремились максимально увеличить объем производства, нарушая все нормативы и инструкции, правила охраны труда и не заботясь о рациональном использовании ресурсов.

Началась массовая кампания по организации «народных коммун». В течение нескольких месяцев 740 тыс. кооперативов в стране были преобразованы в 26 тыс. «народных коммун», включавших 120 млн. крестьянских дворов. В коммунах всемерно насаждались военизированные формы организации, нагнеталась обстановка, приближающаяся к боевой, внедрялся коллективизм в быту. Рабочая сила, подобно армии, распределялась по отделениям, взводам, ротам и батальонам. Коммуны стали выполнять также функции низовых органов власти.

Отвлечение десятков миллионов крестьян на выплавку стали, добычу кустарным способом угля, на ирригационное, капитальное, дорожное строительство нанесло серьезный ущерб экономике Китая. Рабочая сила в стране оказалась распыленной. Население городов увеличилось на 30 млн. (и составило 130 млн. человек), что привело там к резкому увеличению потребления продуктов питания, истощению продовольственных резервов, к нехватке рабочих рук на селе.

Неудовлетворенность своим положением, стремление подняться выше по иерархической лестнице после VIII съезда КПК все чаще заставляли Кан Шэна задумываться, на чем же он может составить себе «политический капитал», восстановить подмоченную в прошлом репутацию. Он знал, что на съезде Генеральный секретарь ЦК КПК Дэн Сяопин в своем докладе практически осудил культ личности Иосифа Сталина. Причем вопрос о культе личности Сталина после проведения XX съезда КПСС рассматривался специально еще и на расширенном заседании Политбюро ЦК КПК в конце марта — начале апреля 1956 г.

Наблюдая за реакцией ряда высших партийных руководителей на этот раздел доклада Дэн Сяопина, Кан Шэн заметил, что они явно не разделяют изложенную точку зрения. И он решил, что будет играть на этом, укрепляя культ личности Мао Цзэдуна. Хорошо зная последнего, Кан Шэн рассчитал правильно: внешне Мао может не реагировать и не выказывать своего отношения, а в душе будет доволен. Он вспомнил рассказы, услышанные им в 40-50-е годы о реакции Мао Цзэдуна на приглушение его культа. В 1946 г. один из товарищей из Отдела пропаганды ЦК КПК в лозунге опустил несколько следующих иероглифов: «Под руководством Председателя Мао». Мао Цзэдун очень разозлился и заявил ему, что «тот стал слишком смелым», выбрасывая из лозунга слова, предложенные массами. В дальнейшем этот товарищ был назван «фальшивым коммунистом», «спецагентом», «контрреволюционером-ревизионистом».

Другой случай произошел в апреле 1950 г. Тогда Отдел пропаганды ЦК КПК составил проект лозунгов к международному празднику Первое мая. Два последних из них звучали так: «Да здравствует Китайская Народная Республика!», «Да здравствует Китайская Коммунистическая Партия!». Просматривая этот проект, Мао Цзэдун в конце собственной рукой дописал еще один лозунг: «Да здравствует Председатель Мао!».

При этом дело Кан Шэн решил вести так, чтобы способствовать и повышению международного престижа Председателя Мао. Уже 13 марта 1957 г., когда заканчивалось совещание ЦК КПК по работе в области пропаганды, Кан Шэн, подводя итоги, заявил: «Товарищи! Начиная с 1956 г., вслед за большими социальными переменами Председатель Мао сделал четыре новых разъяснения марксизма-ленинизма, дал этому учению новое развитие и поднял его роль… Стоящая в настоящее время перед нами задача — изучать вклад Мао Цзэдуна, анализировать и разъяснять его».

Буквально через пять дней, 18 марта, на совместном совещании Организационного отдела, Отдела пропаганды ЦК КПК и партийных школ страны он выступил с большим докладом, в котором, в частности, сказал: «Главное содержание того, что я сегодня скажу, заключается в изложении бурного развития в Китае марксизма-ленинизма. Начиная с 1956 г., Председатель Мао выдвинул целый ряд новых теоретических обоснований, об этих новых теоретических обоснованиях не говорили ни Маркс, ни Энгельс, ни Ленин, ни Сталин, хотя последний и затрагивал эти вопросы, но не высказался о них не до конца».

Весной 1958 г., выступая перед столичными преподавателями политических наук, Кан Шэн вновь сел на своего конька: «Сегодня я заострю свое выступление на вопросе развития Председателем Мао марксизма-ленинизма», а в конце выступления прямо заявил, что «идеи Мао Цзэдуна являются вершиной марксизма-ленинизма, и в мире нет человека, который мог бы превзойти их уровень».

Кан Шэн, как руководитель группы по образованию, стал больше уделять внимания работе министерства просвещения КНР. В июле 1957 г. он провел там ряд совещаний с преподавателями политических наук, осуществил проверку учебных материалов. В докладе на совещании преподавателей политических наук высших и средних учебных заведений Пекина, подводя итоги работы в этой области, он потребовал «вновь водрузить великое красное знамя идей Мао Цзэдуна в области преподавания политических наук». В ноябре 1957 г. по его инициативе ЦК КПК принял решение о прекращении преподавания четырех политических дисциплин в учебных заведениях страны и введения «курса социалистического воспитания», главным учебным материалом которого являлись произведения Мао Цзэдуна.

В качестве потенциального препятствия на пути реализации своих целей Кан Шэн видел члена ЦК КПК, директора Центральной партийной школы, философа Ян Сяньчжэня. Последний в своих лекциях и беседах призывал к серьезному и всестороннему изучению трудов Маркса, Энгельса, Ленина, не признавая идеи Мао Цзэдуна новым этапом в развитии марксистко-ленинской теории.

Справка. Ян Сяньчжэнь (1856–1993) родился в провинции Хубэй. В 1926 г. вступил в КПК, закончил коммерческое торговое училище в Учане. Учился в Пекинском институте русского языка, окончил Пекинский университет, затем уехал учиться в СССР и Германию. Долгое время работал переводчиком в Москве в Дальбюро Исполкома Коминтерна, вернулся в Китай в 1949 г. С 1953 г. заместитель ректора Центрального института марксизма-ленинизма при ЦК КПК, с июля 1953 г. назначен преподавателем по обучению кадров теоретиков при партийном центре КПК, с марта 1954 г. — заместитель заведующего сектором теоретического образования Отдела пропаганды ЦК КПК. В 1954 г. избран депутатом ВСНП 1-го созыва от провинции Хубэй, в декабре 1958 г. вновь избран в ВСНП 2-го созыва. С декабря 1954 г. член оргкомитета института философии АН Китая, с июля 1955 г. член отделения философских и общественных наук АН Китая. В сентябре 1956 г. на VIII съезде КПК избран кандидатом в члены ЦК КПК, а в мае 1958 г. на 2-й сессии VIII съезда КПК переведен в члены ЦК КПК.

По мнению российского философа В.Г. Бурова, «на рубеже 50-60-х годов Ян Сяньчжэнь являлся фактическим лидером ученых-марксистов в Китае»[305]. Подобное положение, естественно, было не выгодно Кан Шэну и даже вызывало у него тайную зависть. Он поручил своей жене, работавшей тогда в Центральной партийной школе, вести наблюдение за Яном и о результатах докладывать ему, чтобы всегда быть в курсе событий. Она-то и сообщила Кан Шэну, что «Ян Сяньчжэнь в своих выступлениях и материалах делает упор только на работы Маркса и Ленина, а работы Мао Цзэдуна не ставит ни во что». Супруг посоветовал жене как члену парткома партшколы заняться чисткой таких людей как Ян и продолжал активно собирать компрометирующие материалы на него.

В 1958 г. в философских кругах Китая началась дискуссия о единстве бытия и сознания. В центре обсуждения было два вопроса — возможно ли использование марксистами самого термина «единство» для обозначения связи между бытием и сознанием, и если возможно, то как следует понимать этот термин, причем наиболее сильная полемика развернулась вокруг второго вопроса. На первый взгляд казалось, что дискуссия носит чисто научный характер, у некоторых могло создаться впечатление, что речь идет лишь о словах, о правомерности употребления в конкретном случае определенного философского понятия. Однако в действительности за этой научной полемикой скрывались вопросы, связанные с выяснением причин переживаемых в тот период КНР серьезных социально-экономических трудностей, поэтому эта дискуссия вызывала такую бурю на политической сцене Китая.

Ян Сяньчжэнь тоже написал такую статью на эту тему и перед публикацией одну копию передал Кан Шэну, другую — Чэнь Бода. В статье резко критиковался субъективный идеализм. (Ян Сяньчжэнь последовательно выступал в защиту диалектико-материалистической теории познания, против всевозможных попыток подменить ее идеализмом. Об этом говорит прочитанная им еще в 1955 г. лекция на тему «Что такое материализм?», где он выступил против тезиса субъективного идеализма и нерасторжимости связи субъекта и объекта.)[306] Кан Шэн понял, что настал момент открыто выступить против философа, но для этого следовало заручиться поддержкой Мао Цзэдуна.

Взяв статью Ян Сяньчжэня, Кан Шэн направился в Чжуннаньхай.

— Мао Цзэдун сейчас плавает, — сказал секретарь.

Все знали о любви Мао Цзэдуна к плаванию. Он умудрялся не только китайцев, но даже зарубежных политических деятелей иногда принимать в собственном бассейне. Известен факт, когда Мао Цзэдун принял Н.С. Хрущева у бассейна и они вели переговоры, плавая в бассейне, при помощи переводчика, плывшего между ними. Вот как этот эпизод описывал личный врач Мао Цзэдуна Ли Чжисуй: «Мао принял руководителя великой страны (имеется в виду Н. Хрущев. — В.У.) возле своего любимого бассейна. Он был в одних плавках и предложил Хрущеву тоже переодеться для плавания. К нашему удивлению, тот отнесся к этому совершенно спокойно и через несколько минут, тоже в плавках, появился возле Председателя. Затем они оба прыгнули в воду. Хрущев плавать не умел (здесь, скорее всего, врач ошибается, в отличие от китайцев, большинство граждан СССР умеют плавать, умел плавать и Н. Хрущев. Это доказывают даже его „Воспоминания“, где есть фотография, когда Н. Хрущев и его внук Никита вместе плавают в бассейне[307]. — В.У.) и поэтому надел на себя спасательный круг (может быть, для экстравагантности? — В.У.). Я с телохранителем расположился у кромки бассейна, а обеспокоенные переводчики бегали по его периметру, пытаясь перевести (по воспоминаниям М.С. Капицы на одной из его лекций, прочитанных студентам-китаистам, включая автора этих строк, в Институте Восточных языков при МГУ в первой половине 60-х годов, который тогда ездил вместе с Н. Хрущевым, он как переводчик плыл между Мао и Хрущевым. — В.У.) реплики плескавшихся в воде Мао и Хрущева»[308].

«Очень хорошо, — подумал Кан Шэн. — Небо мне помогает. Это счастливый случай. После плавания Председатель не будет внимательно просматривать статью».

Сам он плавать не собирался, подождал, когда Председатель выйдет из бассейна. Затем подошел поближе к Мао Цзэдуну:

— Председатель, недавно в прессе возникла дискуссия по одной теоретической проблеме. Но у меня нет уверенности, и я обращаюсь к Председателю за указаниями.

— Дискуссии по какому вопросу? — спросил Мао.

— Относительно сознания и бытия. Вопрос в том, есть ли тождество или его нет. Ян Сяньчжэнь говорит, что нет тождества в сознании и бытие. Другие товарищи говорят, что тождество есть. Обе стороны не уступают друг другу.

— А разве в работе «Относительно противоречия» (имеется в виду работа Мао Цзэдуна, написанная в августе 1937 г. — В.У.) это ясно не разъяснено? Сознание и бытие — тождественны, — отрезал Мао и ушел из бассейна.

Кан Шэну это и надо было. Он стал раскручивать маховик борьбы с одним из виднейших философов страны, и когда однажды ему прислали материалы с выступлениями Ян Сяньчжэня в Центральной партийной школе, он внимательно их прочел, подчеркнул самые «крамольные» на его взгляд места, попросил секретаря их аккуратно выписать и отослал лично Мао Цзэдуну.

«Зеленый свет» распространению культа личности дал сам Мао Цзэдун своим выступлением в марте 1958 г. на совещании в Чэнду. Затрагивая вопрос о культе личности, он, в частности, заявил: «Марксизм-ленинизм требует одинакового отношения к любому человеку, и необходимо относиться к людям с позиций равноправия. Хрущев одним махом покончил со Сталиным… В китайской партии большинство выразило несогласие, но были и такие, кто покорился этому давлению и хотел покончить с культом личности (Мао использовал термин „гэжэнь чунбай“ — некоторые переводят этот термин как „преклонение перед личностью“. — В.У.).

Культ личности может быть двух видов: один правильный — например, мы должны преклоняться перед Марксом, Энгельсом, Лениным, Сталиным. Нельзя не преклоняться перед ними. Да и почему не преклоняться перед ними, если истина в их руках? Мы верим в истину, ибо истина — это отражение объективной действительности. Отделение должно преклоняться перед своим командиром, без этого нельзя. Другой вид — это неправильный культ личности, слепое подчинение без аналитического подхода. Так не годится.

В борьбе с культом личности также могут быть две цели. Одна из них — это борьба с неправильным преклонением, требованием поклонения перед ним самим. Развенчание Сталина кое у кого вызвало именно такой резонанс»[309], — заявил Мао Цзэдун.

Характерно, что выступивший за Мао член ЦК КПК, первый секретарь Шанхайского горкома партии Кэ Цинши поддержал Мао, заявив: «Если верить Председателю Мао, то верить до слепого преклонения, если подчиняться Председателю Мао, то до слепого подчинения»[310]. Причем, как позднее отмечали китайские историки, «эти слова, идущие вразрез с принципами марксизма», не получили должной отповеди, а напротив, вызвали у части участников восхищение.

Кан Шэн в 1959 г. заявлял, что ошибка Сталина заключалась не в жестоком подавлении «контрреволюции», а наоборот, в недостатке жестокости[311].

Экономические результаты 1958 г. по существу продемонстрировали провал политики «большого скачка». Однако вопреки недовольству масс, эта политика по настоянию его инициаторов продолжала проводиться. Крушение иллюзий, связанных с идеей «большого скачка», и апатия, охватившая массы и руководство после спада «горячки», порождали недоверие к директивам партийного руководства, вызывали недовольство населения.

В конце ноября 1958 г. было собрано рабочее совещание в Учане. Оно должно было подвести итоги выполнения плана за 1958 г. и рассмотреть план на 1959 г. Как вспоминал министр обороны КНР Пэн Дэхуай, при обсуждении цифровых данных о собранном урожае зерновых и хлопка в 1958 г., которые предстояло обнародовать официально, некоторые товарищи говорили, что зерновых собрано более 500 млн. т., другие — что 450 млн. т., а хлопка — от 3 до 3,5 млн. т. «Некоторые считали, что мы можем сейчас выращивать зерновых столько, сколько захотим, и что сейчас промышленность значительно отстает от сельского хозяйства, — писал маршал. — Выступив, я сказал, что зерновых собрано не так много, как здесь говорят.

Тогда один товарищ, подвергнув меня вежливой критике, спросил:

— Командующий, ты сомневаешься в этом?

— Если цифра, которую мы официально сообщим, будет немного меньше реального урожая, то в дальнейшем ее можно будет увеличить, — сказал я. — Но если она будет больше реального урожая, то в дальнейшем мы попадем в затруднительное положение.

Председатель Мао предложил официально опубликовать цифру 375 миллионов тонн. Хотя я согласился тогда, меня все же мучили сомнения по поводу этой цифры. Когда совещание закончилось, я поехал в народные коммуны Уши и Шаошань в уезде Сянтань, а затем отправился в уезд Пинцзян. Я понял, что реальные цифры собранного урожая не соответствуют тем большим цифрам, которые мы официально сообщили. Объясняли это тем, что рабочей силы не хватало, и урожай был убран плохо, а в отдельных местах зерна было съедено больше, чем планировали получить. На выставке местной продукции в Пинцзяне я обнаружил, что статистические данные об урожае зерновых за два года противоречат официально опубликованным. Так, высокий показатель зерновых за 1957 год официально объявлялся производством зерновых за 1958 год, а сравнительно низкий показатель 1958 года официально объявлялся показателем зерновых 1957 года. Манипулирование подобными дутыми цифрами могло только привести всех в ужас»[312]. Причем, такое положение скорее всего было не только в тех уездах, которые посетил Пэн Дэхуай, а по всей стране.

Затем маршал встретился с членом Госплана КНР Бо Ибо и, беседуя с ним о количестве собранных зерновых, сказал:

«Реальная цифра зерновых, видимо, не столь значительна, как объявлено. Поэтому закупать государству в этом году 60 миллионов тонн зерна довольно сложно. Если страна и закупит сполна зерно, то могут возникнуть трудности с его транспортировкой, а это повлияет на производственную активность крестьян. Мне думается, что лучше закупить 45 миллионов тонн.

— Ты пошли телеграмму в ЦК, — посоветовал товарищ Бо Ибо.

— Пожалуй, я так и сделаю, — ответил я.

Составив телеграмму, я подписал ее своим именем и отослал. Я один несу ответственность за эту телеграмму, независимо от того, была она уместной или нет, и только хочу подчеркнуть, что я не скрывал своих сомнений в то время»[313].

Армия своими транспортными средствами пыталась помочь провинциям, где положение с продовольствием было крайне тяжелым. Туда транспортными военными самолетами ВВС срочно завозили зерно, чтобы спасти провинцию от голода, однако рейсы были также ограничены из-за нехватки горючего.

По оценкам экспертов, в те годы от голода в Китае умерли более 30 млн. человек[314], упала рождаемость, общая численность населения впервые за годы существования КНР стала резко сокращаться. Ущерб от политики «большого скачка» позднее оценивался в КНР в размерах от 100 до 120 млрд. юаней[315], что соответствовало общей сумме национального бюджета Китая 1980 г. Как писала «Гуанмин жибао», из-за ошибок «большого скачка» было «потеряно 7–8 лет драгоценного времени»[316].

Чжоу Эньлай понимал причины последних экономических неудач в КНР. «Причина всех наших просчетов, — заявил он министру угольной промышленности СССР 17 июня 1959 г., — та, что в прошлом году во время большого скачка, не имея достаточного опыта, мы не сумели всесторонне подойти к решению ряда важнейших хозяйственных задач и в результате нарушили пропорции в народном хозяйстве, которые сложились в процессе выполнения первого пятилетнего плана. Сейчас мы очень много занимаемся восстановлением этих пропорций.

В свое время мы обратились к СССР с просьбой об увеличении поставок оборудования и даже торопили с ними, приступая к „большому скачку“ в нашей стране. Но когда оборудование стало поступать, оказалось, что мы не в состоянии его установить, так как нам нечем было его комплектовать, и оборудование кое-где лежит. Мы растрачиваем много ресурсов и сил на различные мелкие объекты строительства и часто не можем найти материалов для завершения крупных строек»[317].

Чжоу Эньлай во время этой беседы подчеркнул: «В прошлом году мы во многом стояли на субъективистских позициях и только сейчас в полной мере поняли, что надо ко всем вопросам подходить реальнее, с учетом объективных условий. Вместе с тем мы убеждены, что в результате принятых мер улучшим обстановку в стране, совершим новый скачок, но не такой, как предполагали раньше, поменьше»[318].

Немало китайских инженеров, знакомых со сталелитейным производством, откровенно говорили, что на выплавку стали в ходе последней кампании затрачено 2 млрд. 300 млн. На эти деньги можно было построить несколько Аньшаньских металлургических комбинатов (самый крупный металлургический комбинат в Китае в те годы, построенный с помощью СССР. — В.У.). А если бы на эти деньги закупать сталь за рубежом, можно было бы скупить всю выпускаемую сталь в мире[319].

Кадровые военные работники Гуанчжоуского военного округа откровенно говорили, что обстановка в экономике очень напряженная, причем что такое положение повсеместно. «Сейчас, — говорили военные, — во всем, кроме воды и воздуха, чувствуется напряжение.

…„Большой скачок“ известен всему миру, однако нас по данному вопросу берет сомнение, и разве это не доказывается напряженным положением на городских рынках». Некоторые считали, что «мы откатываемся назад, в 1956 г. было все хорошо, в 1957 г. — сравнительно хорошо, а в 1958 г. уже проблематично». Многие отрицали необходимость создания «народных коммун» и их преимущества, говорили, что те созданы слишком быстро и слишком рано. У части рабочих, крестьян и военных имелись отрицательные мнения по вопросу о создании «коммун», они считали, что напряженное положение в экономической жизни страны связано с ошибками в линии партии. Они говорили, что «в прошлом году имелись проблемы не только в методах работы, но были и ошибки, носившие характер ошибок в линии, за это должен нести ответственность Центр»[320].

Некоторые ответственные работники различных демократических партий страны также выступили с критикой «большого скачка», опубликовав острые, а иногда и язвительные статьи.

Высказываемое недовольство политикой «большого скачка», большая смертность, голод в ряде районов страны заставили руководство КПК вновь вернуться к проблеме «эффективности» политики «трех красных знамен». На заседании Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК 13 июля 1959 г. было принято решение, что руководящие работники ЦК должны отправиться в «низы» для обследования и изучения ситуации в стране, затем должно быть созвано рабочее совещание и подведены итоги обследования, обобщен опыт и исправлены ошибки там, где они будут выявлены. Руководители разъехались по стране, Мао Цзэдун поехал обследовать южные районы страны.

Летом он решил выехать с «инспекционной поездкой» по городам Тяньцзинь, Цзинань, Нанькин, Шанхай и Ханчжоу. С собой он пригласил министра общественной безопасности Ло Жуйцина и Ян Шанкуня, заявив, что они будут его стажерами и он будет их «обучать». Мао Цзэдун специально взял их с собой, как считал его личный врач, желая им показать, как любит вождя китайский народ. «На Ло Жуйуина и Ян Шанкуня это зрелище произвело неизгладимое впечатление. Они восторженно смотрели на Мао и с удовольствием купались в лучах его славы, пьянее от счастья, — писал врач Ли Чжисуй. — Ян Шанкунь сожалел лишь об одном. Во время поездки Мао часто делился с ними своими планами. Он рассказывал о том, как построить отношения партнерства между промышленностью и сельским хозяйством, как организовать работу и жизнь „народных коммун“, как добиться разумного распределения доходов и справедливой оплаты труда. Но все эти соображения вождя никем не фиксировались. А ведь они являлись руководящими принципами как для самой партии, так и для всего народа. Как-то вечером, беседуя с Ло Жуйцином и секретарями вождя, Ян Шанкунь сказал, что хотел бы найти способ записывать ценные мысли Председателя, уж коли Секретариат ЦК не побеспокоился о том, чтобы высказывания вождя облечь в форму документов, и руководство провинций тоже не подумало об этом. Если бы у них были записи рекомендаций и соображений Мао по многим вопросам, то они могли бы переслать их высшему руководству — Лю Шаоци и Дэн Сяопину. Но без официальных бумаг никто из провинциальных партократов не хотел брать на себя ответственность.

— Нам нужно подумать, как организовать запись выступлений Председателя, чтобы затем отправить эти протоколы в Секретариат ЦК на рассмотрение и утверждение, — сказал Ян Шанкунь.

Е Цзинлун (охранник Мао. — В.У.) мне сказал, что Ян Шанкунь предложил ему испросить разрешения вождя на вызов из Чжуннаньхая стенографиста, который неотлучно следовал бы за Мао в этой и следующих поездках по стране. В результате ЦК будет всегда знать о новых идеях и предложениях Председателя. Однако Мао заявил, что стенографист ему ни к чему, огорченно добавил Е. „Великий кормчий“ прекрасно знал магическую силу своих заклинаний. Стоило ему официально назвать „народные коммуны“ величайшим достижением китайского народа, как они стали расти по стране, словно грибы после дождя. Теперь он решил быть более осторожным и не хотел, чтобы брошенные им случайные слова становились политическими лозунгами. Ситуация в стране была очень тяжелой, и Мао понимал, что ответственность слишком велика.

Через несколько дней в поезд Мао заявилась группа технических специалистов из министерства общественной безопасности. Они получили указание установить в спальном отсеке вождя и в салоне, где мы проводили дискуссии и совещания, аппаратуру для прослушивания разговоров. Миниатюрные микрофоны были так искусно спрятаны в абажурах, настенных светильниках и цветочных вазах, что вождю вряд ли удалось бы их обнаружить. Все эти микрофоны были присоединены к записывающей аппаратуре, установленной в одном из соседних помещений. Эту технику обслуживал прибывший вместе с техниками молодой человек по имени Лю. От Мао скрыли, чем должен заниматься Лю, который стал неотлучно сопровождать нас во всех поездках. Е Цзинлун мне рассказал, — вспоминал личный врач Мао, — что такие же подслушивающие устройства были установлены в апартаментах, которые предназначались для вождя, во всех провинциях. Е Цзинлун предупредил всех нас о том, что мы должны об этом молчать. Он сказал, что все эти меры предприняты по решению высших партийных органов. Мао о них не уведомлен. Поэтому если Председатель узнает обо всем этом, последствия могут быть ужасными.

В тот момент никто из нас даже не подозревал, к какой катастрофе приведет этот рискованный шаг ЦК КПК»[321].

На пути в Лушань Мао Цзэдун посетил впервые после 1927 г., свои родные места — отчий дом в Шаошани. 25 июня 1959 г. в солнечный и жаркий день он с охраной и личным врачом направились в сторону Шаошани. В машине было невероятно душно, через открытые окна в салон проникали клубы пыли, которая прилипала к мокрым от пота телам, забивалась в нос и уши, першила в горле. Через два часа они прибыли в центр уезда Сянтань. Их встречал уездный партийный секретарь Хуа Гофэн, которому заранее сообщили о приезде Председателя Мао. Приезжие от пыли и грязи были похожи на глиняных идолов. Отдохнув в Сянтане и переговорив с Хуа Гофэном Мао и его сопровождающие двинулись дальше. Хуа Гофэн намеревался поехать вместе с ними, но Мао сказал, что это, пожалуй, лишнее. Он опасался, что крестьяне в присутствии уездного партийного вождя будут вести себя скованно и побоятся выложить все, что у них в голове. Через сорок минуты езды кортеж, поднимая клубы пыли, подъехал к родной деревне Председателя. Мао остановился в стареньком доме для гостей на вершине живописного холма. В этом домике когда-то жили христианские миссионеры, которые добрались даже до этой глухой и отдаленной деревеньки.

«Утром в начале шестого мне позвонил Ли Иньцяо (заместитель начальника охраны вождя. — В.У.). Мао собирался на прогулку, но идти одному, без собеседника, ему не хотелось, — вспоминал позднее личный врач Мао Цзэдуна. — Я встретился с вождем на пороге его домика, и мы стали медленно прогуливаться по склону холма. Вскоре к нам присоединились Ло Жуйцин (министр общественной безопасности. — В.У.), Ван Жэньчжун (кандидат в члены ЦК КПК, один из руководителей Хубэйского провинциального комитета КПК. — В.У.), Чжоу Сяочжоу (кандидат в члены ЦК КПК, Первый секретарь комитета КПК провинции Хунань. — В.У.) и несколько телохранителей. На середине склона, в сосновой роще, Мао остановился возле какого-то могильного холма. Здесь я увидел вождя в традиционном китайском поклоне до самого пояса. Мы догадались, что стоим у могилы его родителей. Один из офицеров службы безопасности — Шэнь Тун — быстро нарвал букетик полевых цветов и отдал Мао. Тот торжественно возложил цветы на могилу и, как того требует древний обычай, трижды низко поклонился. Все, кто стоял за спиной Председателя, низко поклонились тоже. „Здесь когда-то было надгробие, — заметил Мао, — но теперь куда-то исчезло“. Когда Ло Жуйцин предложил вождю восстановить прежний вид могилы, Мао отказался. „Достаточно того, что я помню, где она находится“, — обронил он.

Отойдя от священного для вождя места, мы направились туда, где издавна жили предки Мао. Там он снова остановился, что-то увидев. Мы стояли недалеко от площадки, на которой когда-то возвышался буддийский храм. О нем Председатель часто вспоминал в ночных откровениях со мной. Маленький храм, как и надгробие с могилы его родителей, тоже исчез. Это случилось после того, как в деревне организовали „народную коммуну“. Кирпичи стен святилища пошли на строительство „доменной печи“, а все деревянные части храма были сожжены в топке этой же печи.

Во время прогулки Мао был на удивление молчалив. Его очень опечалило уничтожение буддийской святыни. „Это очень грустно, — сказал вождь. — Храм следовало сохранить. У бедняков нет денег, чтобы платить врачам за лечение, они молятся богам, чтобы те вернули им здоровье, и лечатся священной золой от сожженного сандала. Молитвы придают им силу духа и вселяют надежды. Кроме Будды, им никто не поможет“.

При этих словах вождя я не смог сдержать улыбки, но Мао, похоже, говорил совершенно серьезно.

„Не смотрите с иронией на лечение священной золой, — продолжал он. — Мы знаем, что медицина бессильна против неизлечимых болезней. Ритуальная зола придает больным силы сопротивляться болезням. Вы врач и должны прекрасно знать, что элементы самовнушения помогают при лечении“.

Мао был уверен — прежде чем лечить тело, нужно помочь больному обрести душевное спокойствие»[322].

Руководство коммуны отозвало мужчин со своих рабочих мест, чтобы Мао мог с ними поговорить. Желая придать беседе непринужденный характер, вождь устроил вечером в своих апартаментах на холме товарищеский ужин, на который пришли около пятидесяти отцов семейств. Все стали дружно жаловаться на общественные столовые. Старикам они не нравились потому, что молодые успевали прибежать туда раньше них и расхватать самые лучшие блюда. Молодых же не устраивало то, что порции были настолько маленькими, что парни после обеда оставались голодными. Из-за этого в крестьянском «ресторанчике» часто случались драки, после которых на полу оказывалось немало посуды и остатков несъеденной пищи.

Наконец Мао поинтересовался успехами сельской «металлургии». Но и в этот раз услышал в ответ одни жалобы.

«Когда вопросы закончились, в зале наступила гнетущая тишина, — вспоминал врач. — Все напряженно молчали, ожидая вердикта Мао, которому стало совершенно ясно, что в его родной деревне политика „большого скачка“ потерпела крах.

— Если вы не в состоянии насытиться в общественной столовой, то лучше ее закрыть и не переводить зря продукты, — сказал вождь. — Что касается вашего водохранилища, то мне кажется, что не обязательно, чтобы оно было в каждой коммуне, но если уж сооружать, то как следует, чтобы от него была польза. Теперь насчет стали. Если вам не удастся получить хорошую сталь, то лучше не тратить на это силы»[323].

Эти высказывания Мао Цзэдуна не попали в печать, но, тем не менее, очень скоро стали известны всей стране.

Однако как бы ни жаловались земляки Мао, жизнь в Шаошани была несравненно лучше, чем во многих других районах Китая. В стране начался страшный голод. В совершенно бедственном положении оказались провинция Аньхуй, в которой год назад Мао впервые увидел доморощенные «доменные» печи. Не лучше была ситуация и в Хэнани, куда в августе 1958 г. ездило руководство, чтобы посмотреть на «величайшее достижение китайского народа» — «народные коммуны».

Лушаньское совещание 1959 г. «Дело» Пэн Дэхуая

Для подведения итогов «большого скачка» первоначально планировалось собраться в Чжэнчжоу (провинция Хэнань), однако Мао Цзэдун вскоре решил перенести место совещания в горное курортное местечко Лушань (провинция Цзянси). Обычно когда говорят о Лушаньском совещании 1959 г., то имеют в виду два события: расширенное совещание Политбюро ЦК КПК, проходившее целый месяц (со 2 июля по 2 августа), и 8-й пленум ЦК КПК 8-го созыва (со 2 по 16 августа 1959 г.) под Председательством Мао Цзэдуна. На расширенное совещание прибыли члены Политбюро ЦК КПК, первые секретари провинций, ответственные лица аппарата ЦК партии, министерств и ведомств Госсовета КНР.

Дэн Сяопин на Лушаньское совещание не приехал: летом, играя в настольный теннис, сломал ногу и остался в Пекине.

На 8-й пленум прибыли более 145 человек (75 членов и 74 кандидата в члены ЦК КПК из 170-списочного состава членов и кандидатов в члены ЦК), среди них был и Кан Шэн. Некоторые приехали в Лушань уже во время работы пленума (к примеру, Ян Сяньчжэнь только 10 августа, то есть через девять дней после начала пленума, выехал из Пекина и 12 августа, за четыре дня до его окончания, прибыл в Лушань).

Когда в июле 1959 г. Секретариат ЦК КПК прислал Пэн Дэхуаю извещение с требованием прибыть на совещание в Лушань, последний из-за плохого самочувствия попросил представителей секретариата дать ему возможность отдохнуть. Напомним, что Пэн Дэхуай во главе китайской делегации с 24 апреля по 13 июня 1959 г. посетил СССР, Польшу и ряд других стран Восточной Европы, а до этого в апреле летал в Варшаву во главе военной делегации, участвовавшей в совещании стран-участниц Варшавского Договора.

Пэн Дэхуай предложил вместо себя Хуан Кэчэну принять участие в этом совещании. «Ты — член Секретариата ЦК КПК и довольно хорошо знаком с положением дел на местах и в армии», — заявил министр обороны. Однако Хуан стал отказываться. «Неудобно было нажимать на него сильнее, — рассказывал Пэн Дэхуай, — пришлось в Лушань поехать мне самому». Тем более, что ему было передано требование Мао Цзэдуна немедленно выехать в Лушань. Ничего не оставалось делать, и 30 июня Пэн Дэхуай в одном вагоне с Чжан Вэньтянем выехал в Лушань. Добравшись до Уханя, они пересели на пароход и 2 июля были в городке Цзюцзян (провинция Цзянси), откуда примерно за час на автомашине добрались по искусно вымощенной камнем магистрали до высокогорного курорта Лушань. Лушань — это довольно обширный горный хребет, известный своими живописными плато, таинственными пещерами и величественными буддийскими храмами. В прошлом любимое место отдыха Чан Кайши. Мао Цзэдун жил в двухэтажной вилле, ранее принадлежащей Чан Кайши, на высоте полторы тысячи метров над уровнем моря. Когда после сна открываешь глаза и смотришь в окно, то мимо проплывают облака причудливой формы. Воздух здесь прохладный и влажный.

Именно в день их прибытия в Лушань 2 июля, когда открылось рабочее совещание, выступил Мао Цзэдун, охарактеризовав обстановку в стране несколькими словами: «достижения огромны, проблем много, перспективы светлые» и выдвинув 19 вопросов для обсуждения на совещании.

Подобной постановкой вопросов Мао Цзэдун пытался вызвать всех участников на откровенные выступления. Как оказалось впоследствии, это была его старая тактика — выявить своих потенциальных противников и нанести по ним удар. Он откровенно об этом заявил в одном из своих выступлений 22 июля 1959 г.: «Я считаю, что нужно проявить выдержку и слушать, даже если ругают предков до третьего колена. Это, конечно, трудно, в молодости и в средние годы я тоже не мог слушать гадких слов — сразу же сердился, а если меня затрагивали, я отвечал тем же, если меня трогали первого, то я давал сдачи… Сейчас научился слушать, стиснув зубы, слушаю говорящего одну-две недели, а затем отвечаю ударом на удар».

Еще почти за месяц до совещания, 9 июня 1959 г., Мао Цзэдуну было послано длинное письмо (объемом более 10 тыс. иероглифов) от бывшего заместителя начальника отдела Госплана КНР, начальника группы комплексного планирования Северо-Восточного Китая Ли Юньчжуна (подавляющее большинство зарубежных синологов почему-то его игнорируют, а может быть, и не знают о существовании письма?). Ли Юньчжун, собрав материалы (по работе ему необходимо было это делать) по китайской экономике последнего времени, реально представлял себе нынешнее положение в стране и решил откровенно высказать свои взгляды. «Я давно думал написать Вам это письмо, — обращается он к Мао Цзэдуну, — но только сейчас это сделал. Я простой член партии и, основываясь на том, что я узнал по своей работе, я хочу высказать свое мнение относительно тех вопросов, которые возникли в нынешней нашей экономической жизни и связать их с идеологическим стилем…»[324] Автор считал, что с осени 1958 г. в партии преобладающими были ошибки и недостатки в работе. В письме он приходит к выводу, что КПК совершила ошибки «левоуклонистского авантюризма и оппортунизма».

Ли Юньчжун считал, что массовое движение за выплавку стали, охватившее десятки миллионов человек, принесло огромные убытки и ни на йоту пользы, что «народные коммуны» тоже были ошибкой. Он крайне пессимистически высказывался по поводу капитального строительства в Китае и в отношении положения в сельском хозяйстве страны. Касаясь вопроса об ирригации, Ли выражает мнение, что «левоавантюристические» и «оппортунистические» ошибки партии проистекают из планов широкого ирригационного строительства. В письме откровенно говорилось, что «польза не покрывает ущерба», что «есть только потери и нет достижений». Автор серьезно критиковал недостатки в работе по планированию экономики. В заключение автор письма писал, что трудности преодолимы, лишь времени на это понадобится больше. (Судьба Ли Юньчжуна после этого письма была в тех условиях обычной: позднее его сняли с работы, исключили из партии, послали на перевоспитание в деревню.) А само письмо Мао Цзэдун использовал на Лушаньском пленуме в своей борьбе с «оппозицией».

В первые дни совещания Первый секретарь Хунаньского провинциального парткома, кандидат в члены ЦК КПК Чжоу Сяочжоу дважды забегал к Пэн Дэхуаю поболтать. Когда гость пришел во второй раз, он сказал, что показатели сбора зерновых в прошлом году были фиктивными.

«Я поинтересовался, почему, — вспоминал Пэн Дэхуай, — и он ответил:

— Это было результатом давления. Когда цифровые данные представили наверх в первый раз, там сказали, что данные не соответствуют действительности. Когда их представили второй раз, там вновь заявили, что они не соответствуют действительности. Цифровые данные посылались подряд несколько раз, но вышестоящие кадровые работники добивались фиктивных, а не реальных цифр.

— Докладывать надо было только правдивые данные, и ни в коем случае не следовало давать дутых цифр либо занижать сводки, — сказал я.

— Сейчас народ питается в общественных столовых, — сказал Чжоу Сяочжоу. — Для этого необходимы большой котел и большая печь, а в результате в провинции расточительно расходуются дрова для приготовления пищи и рабочая сила. А нельзя ли, чтобы народ готовил пищу дома в маленьких печах и котелках, и пусть этим занимаются старики и женщины, незачем использовать для этого здоровую силу. Общественные столовые создают неудобства в использовании горячей воды в индивидуальных хозяйствах. У народа имеются возражения в отношении общественных столовых.

— Ты можешь информировать Председателя об этих проблемах? — спросил я.

— Вчера я беседовал немного с Председателем, — сказал Чжоу Сяочжоу, — надеясь, что и у меня еще будет случай поговорить с Председателем, и тогда я проинформирую последнего о конкретной обстановке»[325].

На совещании и последовавшем за ним 8-м пленумом ЦК КПК 8-го созыва с резкой критикой политики «большого скачка» активно выступили наиболее здравомыслящие участники, среди них — член Политбюро ЦК КПК, заместитель премьера Госсовета и министр обороны КНР Пэн Дэхуай, кандидат в члены Политбюро, заместитель министра иностранных дел Чжан Вэньтянь, начальник Генштаба НОАК Хуан Кэчэн, первый секретарь комитета КПК провинции Хунань Чжоу Сяочжоу и другие.

За восемь дней работы (с 3 по 10 июля) Пэн Дэхуай на своей секции выступил семь раз, включая комментарии к другим выступлениям. В своих выступлениях он указал на преждевременность создания коммун без предварительной подготовки, «ибо преимущества кооперативов высшей ступени только начали проявляться и еще не проявили себя полностью».

Пэн Дэхуай смело обратил внимание участников на нарушение принципа коллективного руководства в КПК, на удушающую атмосферу культа личности.

Выступления на своей секции и положительная реакция на них привели министра обороны КНР к мысли о необходимости выразиться более конкретно и сказать то, что еще не сказано в личном письме Мао Цзэдуну.

Тем более Пэн Дэхуай хорошо запомнил выступление Мао Цзэдуна на одном из предыдущих рабочих совещаний ЦК КПК в апреле, когда он заявил, что откровенность не подлежит наказанию, что «правым иногда оказывается и один, а большинство ошибается». Партия всегда стояла на том, что у людей есть право выражать свое мнение. Именно тогда Мао привел пример с честным чиновником Хай Жуем, который в XVI в. при династии Мин выступил с упреками в адрес императора и потерял свой пост. А 2 июля 1959 г., в день открытия Лушаньского совещания, Мао с высокой трибуны еще раз подтвердил: «Критика и свободный обмен мнениями не повлекут за собой никаких наказаний».

Пэн Дэхуай, оценив обстановку и учитывая, что по первоначальным наметкам планировалось закрыть совещание 15 июля, считал, что при бездействии не будут должным образом исправлены «левые» ошибки. «Поэтому, — пишут современные китайские авторы, — 14 июля он написал письмо Мао Цзэдуну, правдиво и подробно высказав свое мнение относительно ошибок и опыта, который следует извлечь из них».

«Уже к вечеру 12 июля у меня сложилось мнение о том, что в Китае допущены серьезные диспропорции в государственном планировании и что курс Председателя Мао „идти на двух ногах“ во многих областях нашей практической работы не проводится. Это и стало основным содержанием моего письма от 14 июля 1959 г., — писал Пэн Дэхуай в своей „Исповеди“. — Сначала я решил устно изложить свое мнение Председателю 13 июля, но когда я пришел в резиденцию Мао Цзэдуна, его охранник сказал мне, что Председатель только что лег спать. Тогда я пошел на совещание Северо-Западной группы. После ужина 13 июля я сел писать письмо (план письма был готов уже накануне) и закончил его только утром 14 июля, затем собственноручно отнес его Председателю».

Приведем полностью вторую часть письма «Как обобщить опыт и уроки», вызвавшую резко отрицательную реакцию у Мао Цзэдуна.

«Все товарищи, прибывшие на данное совещание, обсуждают опыт и уроки работы, начатой с прошлого года, они уже высказали немало полезных мнений. Благодаря данной дискуссии работе нашей партии будет принесена колоссальная польза, пассивность в некоторых областях превратится в активность, еще лучше будут осмыслены экономические законы социализма, своевременно урегулирована постоянно существующая диспропорция и правильно понят смысл „активного баланса“, — говорилось в письме. — На мой взгляд, трудно было избежать некоторых недостатков и ошибок, которые возникли в ходе „большого скачка“ 1958 года, точно так же, как наряду с великими успехами всегда имели место и недостатки, когда наша партия стояла у руководства в течение 30 с лишним лет, ибо это две стороны одного вопроса. Характерное противоречие, с которым мы сталкиваемся сейчас в нашей работе, состоит в напряженной обстановке в различных областях, вызванной диспропорцией. По своему характеру развитие подобной обстановки уже повлияло на взаимоотношения между рабочими и крестьянами и между различными классовыми прослойками в городе и деревне. Поэтому оно носит политический характер и затрагивает ключевой момент, связанный с дальнейшей мобилизацией нами широких народных масс на продолжение „большого скачка“.

Недостатки и ошибки, возникшие в нашей работе в прошедший период, обусловлены всесторонними причинами. Объективный характер этого состоит в том, что мы не были знакомы с делом социалистического строительства, не обладали опытом. Мы недопонимали закономерностей планового пропорционального развития социализма, не внедрили курс „идти на двух ногах“ в практической работе в различных областях. При решении проблем экономического строительства задуманное не может так легко претворяться в жизнь, как это бывает в политических или военных вопросах типа артиллерийского обстрела островов Цзиньмэнь, усмирения мятежа в Тибете и так далее. Объективная обстановка характеризуется, во-первых, бедностью нашей страны — все еще имеются люди, материально плохо обеспеченные; например, в прошлом году на человека в среднем приходилось только 18 чи (1 чи равняется приблизительно 0,3 м. — В.У.) хлопчатобумажной ткани, из которой можно сшить летний костюм и пару трусов) и, во-вторых, ее отсталостью. Народ постоянно требует изменить существующее положение. Кроме того, имеются благоприятные для нашей страны тенденции в международной обстановке. Это также является важным фактором, способствующим нашему „большому скачку“. Совершенно необходимо правильно использовать этот благоприятный момент, пойти навстречу требованиям широких народных масс, ускорить нашу работу по строительству, как можно быстрее покончить с экономической бедностью и культурной отсталостью в нашей стране и создать еще более благоприятную международную ситуацию. В прошедший период в области наших методов мышления и стиля работы также вскрыто немало вопросов, заслуживающих внимания. Прежде всего, это касается следующего:

1. Поветрие бахвальства нарастало почти повсеместно. В прошлом году на совещании в Бэйдайхэ были слишком завышены оценки сбора продовольственных культур, и создалось ложное впечатление, когда нам казалось, что продовольственная проблема уже решена и поэтому можно высвободить руки, чтобы как следует заняться промышленностью. Серьезной однобокостью страдало понимание вопроса об увеличении выплавки стали, по-настоящему не изучалась плавка, недостаточно внимания уделялось прокатному, дробильному и коксовому оборудованию, не исследовались залежи угля, руды и наличие крепежного леса, мало внимания обращалось на транспортные возможности. Увеличение рабочей силы, рост покупательной способности, порядок поставки рыночных товаров также не изучались. Одним словом, отсутствовал необходимый сбалансированный план, и были допущены промахи из-за недостаточно реалистического подхода к делу. Это, пожалуй, и было причиной, породившей целый ряд проблем.

Поветрие бахвальства охватило все районы и ведомства. В газетах и журналах печатались материалы о неправдоподобных, удивительных чудесах, авторитету партии был нанесен огромный ущерб. Из всевозможных докладов и отчетов следовало, что коммунизм наступит очень быстро, и у многих товарищей голова пошла кругом. Под шум высоких урожаев зерновых и хлопка и многократного увеличения выплавки стали начали нарастать явления расточительства и роскоши, осенний урожай был собран кое-как, издержки не окупались; нищенствуя, люди жили как богатые. Самым серьезным было то, что в течение довольно длительного периода было трудно представить действительную обстановку и вплоть до совещания в Ухане и совещания секретарей парткомов провинций и городов, состоявшегося в январе сего года, по-прежнему не было полностью выяснено реальное положение дел. Возникновение подобного поветрия бахвальства имеет свои социальные корни и заслуживает того, чтобы его как следует изучили. Это связано также с тем, что в некоторых конкретных делах у нас имеются только задачи и показатели, но отсутствуют конкретные мероприятия. Хотя Председатель в прошлом году уже дал указание всей партии сочетать небывалый энтузиазм с научным анализом и следовать курсу „идти на двух ногах“, по-моему, большинство руководящих товарищей не усвоили этого, и я тоже не являюсь исключением.

2. Мелкобуржуазный фанатизм заставляет нас легко совершать левые ошибки. Во время „большого скачка“ 1958 года меня, как и многих товарищей, сбили с толку первые успехи и энтузиазм массового движения, некоторые левацкие тенденции получили определенное развитие, кое-кто думал одним махом заскочить в коммунизм, идея борьбы за то, чтобы стать первыми, в какой-то мере одержала верх, а линия масс и стиль реалистического подхода к делу, которые складывались в партии в течение длительного времени, были преданы забвению. Зачастую начали смешивать стратегические замыслы с конкретными мероприятиями, курс на длительную перспективу — с насущными мерами, общее с частным, большой коллектив с маленьким и так далее. „Меньше сеять, добиваясь высокой урожайности, и побольше собирать“, „За 15 лет догнать Англию“ и другие призывы, выдвинутые Председателем, относятся к стратегическим, долговременным курсам. Мы мало обращали внимания на анализ конкретной текущей обстановки, не строили работу на активной прочной и надежной основе.

По некоторым показателям одна инстанция за другой увеличивали процентные данные, и цифры, которых можно было достигнуть только в течение нескольких лет, превращались в показатели, которые надо было выполнить за год или за несколько месяцев. Из-за этого мы оторвались от практики и не заручились поддержкой масс. Так, например, слишком рано был отвергнут закон эквивалентного обмена, слишком рано предложено бесплатное питание; считая, что у нас продовольствия в избытке, в некоторых районах отказались от политики централизованного сбыта, ратовали за то, чтобы есть до отвала; кроме того, без заключения экспертизы необдуманно внедрялись некоторые виды техники, опрометчиво отрицались некоторые экономические законы и научные закономерности. Все это было своего рода левацким уклоном. По мнению этих товарищей, все можно подменить политикой, что политика как командная сила служит повышению трудовой сознательности, обеспечению качества и количества продукции, развитию активности и творческой инициативы масс и тем самым ускорению нашего экономического строительства. Но политика как командная сила не может заменить экономических законов и тем более не может заменить конкретных мероприятий в экономической работе. Необходимо уделять должное внимание и политике как командной силе, и действительно эффективным мероприятиям в хозяйственной работе, нельзя оказывать предпочтения одному, намеренно пренебрегая другим. Исторический опыт нашей партии свидетельствует о том, что исправить такое левачество труднее, чем опровергнуть правый консерватизм. Во второй половине прошлого года сложилась такая обстановка, когда уделяли внимание борьбе с правым консерватизмом, но упускали из виду левые тенденции субъективизма. Благодаря ряду мер после совещания в Чжэнчжоу, состоявшегося зимой прошлого года, некоторые левые тенденции в основном были исправлены, и это — великая победа. Эта победа воспитала всех товарищей по партии, не помешав их активности.

Сейчас обстановка внутри страны в основном прояснилась. Благодаря нескольким последним совещаниям у большинства товарищей в партии уже имеется в основном единое понимание. Нынешняя задача состоит в том, чтобы вся партия сплотилась воедино и продолжала усиленно работать. Мне представляется весьма полезным сделать систематическое обобщение достижений и уроков в нашей работе со второй половины прошлого года и еще лучше воспитать всех товарищей по партии. Цель состоит в том, чтобы провести четкую грань между правдой и ложью, повысить идейный уровень, но без выяснения личной ответственности каждого. В противном случае это не будет благоприятствовать единству, не будет благоприятствовать делу. Что касается проблем неосведомленности в закономерностях строительства социализма, то одни вопросы можно выяснить благодаря практике и поискам, предпринятым начиная со второй половины прошлого года, в других вопросах можно разобраться после учебы и изысканий в течение определенного времени. Что касается проблем методов мышления и стиля работы, то данный наглядный урок довольно легко заставил нас пробудиться и осознать их. Но чтобы окончательно справиться с ними, необходимо приложить настойчивые усилия, ибо, как и указывал Председатель на данном совещании, „достижения — велики, проблем очень много, опыт — богатый, перспективы — светлые“.

Существуют условия и для того, чтобы проявить инициативу в сплочении всей нашей партии, упорно бороться и продолжать „скачок“, — говорилось в заключении письма. — Планы текущего и будущего годов и последующих четырех лет непременно должны быть успешно выполнены, боевая задача — за 15 лет догнать Англию — может быть в основном осуществлена в ближайшие четыре года, а по некоторым важным видам продукции определенно можно и обогнать Англию, и в этом наши великие достижения и светлые перспективы»[326].

Итак, в письме Мао Цзэдуну от 14 июля 1959 г. Пэн Дэхуай подверг справедливой критике установку «политика — командная сила», насаждавшуюся в последние годы, заявив, что она «не может отменить экономических законов и тем более не может заменить конкретные мероприятия в хозяйственной работе». По мнению Пэн Дэхуая, просчеты и ошибки «большого скачка» были вызваны «чванством и головокружением от успехов, субъективизмом, забеганием вперед, мелкобуржуазным фанатизмом, администрированием, очковтирательством и авангардизмом»[327]. В целом письмо, выдержанное в корректных тонах, большее внимание уделило недостаткам, а не «преимуществам» «большого скачка».

Однако это письмо было истолковано превратно. 16 июля Мао, написав заголовок на письме: «Мнение товарища Пэн Дэхуая», дал указание Канцелярии ЦК «размножить и распространить среди участников совещания», про себя считая, что письмо является «наступлением на партию», но официально не делая никаких комментариев. В связи с этим многие считали, что Мао поддерживает мнение Пэн Дэхуая, и сами решили высказать определенные критические замечания в адрес политики партии.

«Утром 17 июля я получил копию моего письма, размноженную Канцелярией ЦК, на которой сверху было написано крупными иероглифами: „Мнение, изложенное товарищем Мао Цзэдуном“ — вспоминал Пэн Дэхуай позднее. — 18 июля на совещании группы по Северо-Западу я потребовал вернуть мне мое письмо, мотивируя это тем, что оно было написано второпях и не полностью раскрывает мои взгляды»[328].

17 июля начальник Генерального штаба НОАК Хуан Кэчэн, который только что прибыл в Лушань, критически выступил на совещании по вопросу о коммунах. 19 июля первый секретарь комитета КПК провинции Хунань Чжоу Сяочжоу на своей секции выступил с поддержкой мнения Пэн Дэхуая, отметив его «хороший дух». 21 июля кандидат в члены Политбюро ЦК КПК, заместитель министра иностранных дел Чжан Вэньтянь в своем трехчасовом выступлении на секции делегатов Восточного Китая подверг резкой критике ошибки «большого скачка» и призвал извлечь из этого определенные уроки. Он согласился с мнением, изложенным в письме Пэн Дэхуая, одновременно высказав недоумение по поводу упреков некоторых участников совещания в адрес автора письма. Во время выступления Чжан Вэньтяня его неоднократно прерывали, высказывались совершенно противоположные мнения. Чжан Вэньтяня поддержали заместитель заведующего Канцелярией Председателя КНР, один из секретарей Мао Цзэдуна Тянь Цзяин, заместитель руководителя Комитета по исследованию политики ЦК КПК Чэнь Епин, заместитель министра энергетики и некоторые другие.

Все выступавшие, если суммировать то, что они говорили, предложили, по существу, отказаться от курса «трех красных знамен» и возвратиться к линии VIII съезда партии. «Большой скачок» и «поветрие коммунизации» были охарактеризованы ими как «мелкобуржуазный фанатизм» и «мелкобуржуазная горячность», тесно связанные с настроениями зазнайства, бахвальства и большой спеси, проявлением великодержавных замашек. Пэн Дэхуай, поддерживаемый сторонниками, поставил вопрос о недопустимости подмены экономической работы игрой в политические лозунги, обратил внимание участников на нарушение принципа коллегиальности, на удушающую атмосферу культа личности в КПК.

Некоторые на совещании, воодушевленные смелыми выступлениями Пэн Дэхуая и его сторонников, откровенно заявили, что Мао Цзэдун уже достиг «преклонного сталинского возраста», что у него «диктаторские и деспотические замашки», что он не дает другим «свободы» и «демократии», что он «любит величие» и «судит обо всем предвзято». Говорилось, что он «приходит к выводу о том, что надо сделать поворот только после того, как окончательно ошибается», что «поворачивает сразу же на 180 градусов», что он всех «обманывает», что «ловит многих на крючок словно рыбку», к тому же у Мао «есть кое-что от Тито». Другие утверждали, что при Председателе Мао «никто не смеет высказываться», что сейчас «черные силы просто-напросто торжествуют»[329].

Понятное дело, что такой тон выступлений вызвал гнев Мао Цзэдуна.

Очевидно, некоторые еще не уяснили себе к этому времени, что к 1959 г. единственной фигурой, имевшей полное право критиковать Мао Цзэдуна и его политику, являлся сам Мао Цзэдун. Остальным за это предстояло заплатить дорогую цену.

В 1955 г. Дэн Цзыхуй выступил против Мао в вопросе скорее техническом, нежели политическом, — о темпах коллективизации. В отличие от Гао Гана Дэн не наложил на себя руки, но фактически лишился всякой власти, новое столкновение с Мао у него произошло уже в 1961–1962 гг. Чуть позже Чжоу Эньлай поделился некоторыми сомнениями по поводу «малого скачка», чтобы через полтора года, ради сохранения за собой государственных и партийных постов и чтобы не очутиться в политической изоляции, подвергнуть себя беспощадной самокритике. Столь же обескураживающим были наглядные примеры и тех, кто излишне откровенно, поверив Мао Цзэдуну и его окружению на заявления о свободе критики членов партии сверху донизу, откровенно высказывался об ошибках коммунистической парии и ее руководства в ходе кампании «пусть расцветают все цветы, пусть соперничают все ученые».

Пэн Дэхуай, как пишет личный врач Мао, дважды на совещаниях Политбюро критиковал Мао Цзэдуна за любовные приключения с танцовщицами.

Еще в Яньани в «Саду свиданий» по пятницам под музыку, издаваемую переносным патефоном, заводимым специальной ручкой, устраивались танцевальные вечера.

Лучшими танцорами были Чжоу Эньлай и Линь Бяо. Е Цзяньин был неутомимым танцором. Любил потанцевать и Чжу Дэ. Никто не видел танцующим Дэн Сяопина, говорят, он стыдился своего малого роста — 156 см. Мао Цзэдун, по словам одного из очевидцев, танцевал как медведь. Он подходил к своим партнершам с растопыренными руками, был напряжен, насторожен, старался держаться во время танца от партнерши на определенном расстоянии. У Мао Цзэдуна был плохой музыкальный слух и ему было все равно, под какую мелодию танцевать: мелодия ли из пекинской оперы либо современные музыкальные танцевальные ритмы. Он, мурлыча и напевая, без устали кружил партнерш по площадке с глиняным полом.

После создания КНР Мао Цзэдун продолжил эту традицию. Известно, что развратные императоры монгольской династии Юань в XIV в. развлекали своих гостей с помощью девушек-танцовщиц и забавлялись с ними сами именно в Чжунаньхае. Танцовщицы исполняли эротические танцы, сверкая роскошной парчой и великолепными драгоценностями, они отличались своим раскованным поведением. Женская танцевальная труппа императоров династии Юань исполняла балет на воде на озерах Чжунаньхая, а сыны Неба и их гости наслаждались зрелищем, представляемым на роскошных лодках, скользящих по озерной глади.

Танцы, устраиваемые Мао Цзэдуном, уступали по представительству, грации и великолепию императорским. Они проходили в огромном «Зале весеннего лотоса» Чжунаньхая, находившемся чуть севернее резиденции Мао. В них должны были участвовать почти все партийные руководители КНР, Председатель внимательно следил за этим.

«Я вошел с Мао в огромный зал, — вспоминал личный врач Мао Цзэдуна. — Его мгновенно окружила стайка прелестных молодых девушек из танцевальной труппы корпуса личной гвардии Мао. Они заигрывали с ним и приглашали на танец. Военный духовой оркестр исполнял различные танцевальные мелодии в ритме фокстрота, вальса и танго, а Мао по очереди танцевал с каждой из юных танцовщиц. Его движения были не столь грациозны, но он прекрасно чувствовал ритм и танцевал вполне прилично. После каждого танца он успевал обменяться со своей партнершей лишь несколькими фразами. Тут же появлялась следующая и увлекала вождя в танцевальный круг… Время от времени западные ритмы уступали место сложным музыкальным пассажам пекинской оперы — традиционного китайского театра. Все представляемые в ней сюжеты порой могут показаться иностранцу грубоватыми, надуманными и примитивными, а порой даже неприличными. Сама китайская музыка плохо воспринимается западным слушателем и режет слух своей кажущейся какофонией и диссонансом, но это объясняется не несовершенством музыки, а существенным отличием музыкального строя на Востоке от привычного для западного человека».

С восстановлением «танцевальных сезонов» встала проблема, где брать для Мао Цзэдуна и его окружения партнерш? Вопрос был решен путем реквизиции работающих в китайском МИДе женщин и жен чиновников. Затем «ансамбль» доукомплектовали профессиональными танцовщицами, проверенными службой безопасности и размещенной в одной из резиденций вождя, чтобы всегда быть под рукой. Этот танцевальный ансамбль был приписан к элитному корпусу охранной части китайского руководства, возглавляемого Ван Дунсином. За подбор танцовщиц отвечали министр общественной безопасности Ло Жуйцин и личный охранник Мао Цзэдуна Ван Дунсин, курировал эти дела Кан Шэн.

Министр обороны КНР, маршал Пэн Дэхуай дважды критиковал Мао за любовные приключения с танцовщицами. Он заявил, что «Мао введет себя как император и содержит около себя почти три тысячи наложниц»[330].

23 июля Мао Цзэдун выступил на совещании, заявив, что в последние дни там был сколочен хор, в котором солировал Пэн Дэхуай, а другие ему подпевали. Далее Мао заявил, что они открыли «массированный огонь, которым чуть не наполовину накрыли Лушань».

«Вот говорят, что вы первосортные марксисты-ленинцы, мастера обобщать опыт, — наступал на оппонентов раздраженный Мао Цзэдун, — что вы больше говорите о недостатках и меньше об успехах (здесь все понимали, что он бросает камень в Пэн Дэхуая. — В.У.). Генеральную линию, дескать, необходимо пересмотреть, „большой скачок“ не оправдал себя, „народные коммуны“ провалились. „Большой скачок“ и „народные коммуны“ — это не более чем мелкобуржуазный азарт»[331].

«И что же это такое, — возмущенно спрашивал он, — как не антипартийная группировка?».

Чтобы предотвратить дальнейшие критические высказывания в свой адрес, Мао Цзэдун стал запугивать собравшихся тем, что «если гибель неизбежна», то он «уйдет, пойдет в деревню и возглавит крестьян, чтобы свергнуть правительство». «Если твоя Освободительная армия не пойдет за мной, — пугал всех Мао, — то я пойду искать Красную армию. Но, по-моему, Освободительная армия все-таки пойдет за мной»[332].

Во время выступления Мао Цзэдуна Пэн Дэхуай молча сидел в последнем ряду зала. «По его лицу было видно, что он весь кипит от гнева, — вспоминал личный врач Мао Цзэдуна, принимавший участие в Лушаньском совещании. — Дело в том, что еще до начала заседания Пэн успел прилюдно поцапаться с вождем. Он с возмущением поинтересовался у Председателя, какое тот имел право распространять личное письмо среди участников встречи, не спросив на это разрешения автора. Мао уклончиво ответил, что Пэн не предупредил его о том, что письмо сугубо личное и не подлежит разглашению. Пэн пришел в ярость и, прекратив разговор, уселся в последнем ряду»[333].

«Очень трудно подобрать слова, чтобы выразить то тяжелое состояние духа, которое я испытывал, слушая выступление Председателя, — писал Пэн Дэхуай позднее, сидя под домашним арестом. — …Люди сами разберутся в конце концов, кто прав, а кто виноват, где правда, а где ложь. Время само собой все прояснит».

После такой резкой критики «большого скачка» и «народных коммун» вынужденный определить ответственных за определенные провалы в экономике Мао Цзэдун поочередно назвал Ли Фучуня, Тань Чжэньлиня, Кэ Цинши и себя, причем признав, что главная ответственность лежит на нем. Здесь же он призвал всех «товарищей, проанализировать собственную ответственность» за проводимую политику подчеркнув, что они сразу же почувствуют себя лучше, «освободив кишечник»[334].

После выступления Мао Цзэдуна совещание резко изменило повестку дня и начало критиковать и «разоблачать» Пэн Дэхуая, Хуан Кэчэна, Чжан Вэньтяня, Чжоу Сяочжоу и их сторонников за так называемый правый уклон.

26 июля 1959 г. Мао Цзэдун для усиления «критического духа» совещания и поднятия уровня дискуссии дал указание размножить письмо Ли Юньчжуна («Мнение Ли Юньчжуна») для его участников, написав на письме свою резолюцию объемом в 3 тыс. иероглифов «О замечаниях, высказанных в письме Ли Юньчжуна». В резолюции утверждалось, что материалы, представленные в письме Ли Юньчжуна, «специально посвящены только нашим недостаткам». Мао Цзэдун заявил, что взгляды автора письма «в целом ошибочные, он отвергает почти все», что «у него не нашлось доброго слова по поводу широкого ирригационного строительства, которое зимой позапрошлого и весной прошлого года проводили почти сотни миллионов крестьян под руководством партии». «Автор письма критикует недостатки работы по планированию, эта критика занимает большую его часть, — утверждал Мао, — по-моему, она бьет не в бровь, а в глаз. За 10 лет не нашлось никого, кто пожелал бы и посмел бы четко вскрыть недостатки нашей работы по планированию, проанализировать и систематизировать их и потребовать исправления этих недостатков. Я что-то таких людей не видел. Я знаю: они есть, но не осмеливаются подать доклад „наверх“. Поэтому я предлагаю подготовить и провести обсуждение данного письма в партийных организациях на уровне ЦК и на местах, особо в плановых комитетах тщательно проанализировать достоинства и недостатки, достижения и упущения в своей собственной работе за 1958–1959 гг., обобщить полезный опыт, сплотить товарищей, улучшить работу, вдохновить на отдачу всех сил, на смелое движение вперед, добиться новых великих побед в экономике и других областях».

Однако более важной была другая часть резолюции. «Сейчас в партии и вне ее наблюдается новое явление — правоуклонистские настроения, правоуклонистские взгляды, правоуклонистская деятельность, широко развернулось яростное наступление правых элементов. Это нашло отражение в многочисленных материалах выступлений всех участников упомянутого совещания». — Подчеркнув, что после 1957 г. вновь началось наступление «правых элементов», и охарактеризовав его как «буржуазное», Мао Цзэдун отметил «нездоровые» взгляды некоторых «товарищей», которые «преувеличивают ошибки и приуменьшают великие успехи». «Мы не боимся яростного наступления правых, — заявил Мао, — мы боимся шатаний этих товарищей потому, что шатания вредят партии и народу, препятствуют тому, чтобы вся партия, как один человек, напрягая все силы, преодолевая трудности, добивалась побед». Он призвал всех дать «должную оценку этому явлению внутри партии». Пытаясь привлечь на свою сторону колеблющихся, в заключение резолюции Мао Цзэдун писал: «Когда партия встречается с крупными проблемами, выявляется разница во взглядах и начинается дискуссия; некоторые вначале колеблются, занимают промежуточную позицию, а некоторые отходят вправо. Это дело обычное, не стоит удивляться и пугаться. В конце концов, ошибочные взгляды и даже ошибочная линия непременно преодолеваются, большинство людей, в том числе и временно колеблющихся, даже повинные в проведении ошибочной линии, сплачиваются на новой основе. За 38 лет наша партия прошла через это; когда мы боремся против правых, непременно появляются „левые“, когда боремся против „левых“, появляются правые. Это неизбежно. Обо всем надо говорить своевременно, сейчас пришло время сказать об этом. Если не сказать, то нанесешь вред единству партии, отдельным лицам».

Началось политическое линчевание Пэн Дэхуая. Как это происходило, хорошо видно по протоколу совещания от 1 августа 1959 г., записанному рукой секретаря Мао Цзэдуна Ли Жуя.

«Председатель. После того как письмо (имеется в виду письмо Пэн Дэхуая. — В.У.) было открыто опубликовано, все правые закричали от радости.

Пэн Дэхуай. Письмо передавалось тебе. Понимая, что совещание должно закончиться, написал письмо, просил просмотреть и наложить резолюцию. Причина, по которой я написал письмо, — обдумать, представляет ли оно какую-нибудь ценность.

Председатель. Это неправда… Люди, только что увидевшие тебя, думают, что ты простой, прямой и откровенный, что на уме, то и на языке, вначале видна только эта сторона. Но позже, когда исходишь из сущности, то видишь, что ты личность коварная, скрытная, и никому не известно, что у тебя на уме. Люди говорят, что ты лицемер, двуликий Янус. Нельзя сказать, что ты весь фальшивый, в отношении борьбы с врагами ты честный. Ты не выказываешь довольно многих серьезных вещей, которые есть у тебя в голове.

Пэн Дэхуай. Совещание в Шанхае было периодом наблюдений. Встал вопрос о Тибете, я пошел в Тибет, это действительный факт. В обычное время мелочей много, заняты хозяйством. Крупных дел не обсуждали, только слушали доклады.

Председатель. Наблюдения начались с совещания в Ланьчжоу и совещания в Ухане.

Пэн Дэхуай. На совещании в Ухане у меня было письменное выступление.

Председатель. Шаг за шагом формировалась твоя концепция.

Пэн Дэхуай. Прошлые дела можно расследовать.

Председатель. Какими были выявившиеся противоречия в то время? Коммунистическое поветрие, (высокие) показатели претворяли в жизнь, приостановили работу на объектах, поветрие бахвальства. Все эти вопросы уже разрешили. Сейчас появились другие аргументы, пришедшие им на смену: чем меньше, тем лучше, и это является развитием нового правого уклона. Язык — голос сердца, ты — именно и есть правый оппортунист. В соответствии с твоей второй частью письма как руководство, так партия уже не годятся, ты хочешь подрубить знамя пролетариата.

Пэн Дэхуай. Я писал письмо непосредственно тебе, чтобы ты прочел, никакой организационной деятельностью не занимался.

Председатель. Занимался правой деятельностью.

Пэн Чжэнь. Ты в группе по северо-западу говорил, что ответственность за ошибки лежит на каждом, включая и Председателя Мао, авторитет одного человека не равен авторитету партии. Ты говорил, что слова Председателя Мао беспорядочно распространяются повсюду и им слепо все должны подчиняться, ты говорил везде, что выдвижение первого секретаря на лидирующее место приводит к ослаблению коллективного руководства, что показатели по выплавке стали, равные 10,7 млн. т., выдвинуты одним человеком…

Председатель. У Дэн Сяопина в отношении тебя имеются опасения, но еще не сложилось мнения.

Пэн Дэхуай. Несколько раз Дэн Сяопин отказывался быть Председателем на военных совещаниях, он говорил, что у меня есть геройство.

Председатель. Говорим о буржуазном геройстве, но лучше пролетарское геройство. Геройство одного человека очень опасно, честолюбие как раз здесь и проявляется. Растим, растим, воюем и растим, хотим организовать отряды.

Лю Шаоци. Ли Цзинцюаню также думается, что ты вырастил его. Говорит, что в Сычуани плохо запускали спутники.

Линь Бяо. Сражаться ожесточенно, растить упорно, сначала бить, потом растить, сначала растить, потом бить — это метод старых милитаристов.

Хэ Лун. У тебя сложилось глубокое предубеждение в отношении Председателя. Из письма явствует, что у тебя имеется историческая предвзятость к Председателю.

Линь Бяо. Выместить накопившуюся злобу.

Чжоу Эньлай. Курс — атака на генеральную линию, занял правую позицию, острие письма нацелено на генеральную линию.

Председатель. …Вы хотите развалить партию. Есть план, есть организация, ведете подготовку, с правых позиций атакуете правильную генеральную линию. В прошлый раз (в выступлении от 23 июля) говорил неверно, говорил, что нет плана, что не готовитесь, нет организации, вы уже почти приблизились к позиции правых, осталось всего каких-то 50 метров!»[335]

На следующий день 2 сентября Мао Цзэдун в своем выступлении продолжил эту тему. «Когда мы шли на Лушаньское совещание, говорилось о трех вещах: „О больших успехах, многих проблемах и ясных перспективах“, — заявил он. — Однако впоследствии формулировка „многие проблемы“ стала проблематичной, а именно свелась к одной проблеме — проблеме борьбы против правого оппортунизма, бешено нападающего на нашу партию. Поскольку такие вопросы, как „поветрие обобществления имущества“, „уравниловка“ и очковтирательство, сняты с повестки дня, речь идет о борьбе не с „левыми“, а с правыми, которые предприняли злобное наступление на партию, на победоносное движение к социализму 600-миллионного народа».

По воспоминаниям участника совещания, который вел дневник, Ли Жуя, Кан Шэн на совещании был одним из самых активных. 3 августа 1959 г. он передал Мао Цзэдуну два экземпляра материалов «Сталин о правой опасности в ВКП(б)» — выступления от октября 1928 г. и апреля 1929 г., подчеркнув, что они «могут пригодиться для анализа борьбы с правым уклоном у нас». Он также предложил Мао Цзэдуну переименовать КНР в «Китайскую народную коммуну»[336].

Он вел себя очень агрессивно во время выступлений других товарищей, перебивал чужие выступления своими репликами, пытаясь сбить выступающего с толку. К примеру, когда некоторые, защищая Пэн Дэхуая, говорили, что у последнего есть великие заслуги в прошлом, он вставлял: «Действительно из-за того, что имеет заслуги, не может успокоиться и идет на большой риск». А когда Ван Чжэнь заявил, что он признает Пэн Дэхуая национальным героем, Кан Шэн вставил: «Без руководства со стороны товарища Мао Цзэдуна и КПК, без марксистского руководства он не смог бы стать национальным героем», назвав тут же Мао «великим марксистом и пролетарским вождем».

3 августа 1959 г. после обеда Кан Шэн выступил с докладом в четвертой секции Лушаньского совещания, которой руководил член Политбюро ЦК КПК, первый секретарь Сычуаньского комитета КПК Ли Цзинцюань. Он держал себя как «авторитет в области теории» (кстати сказать, именно в четвертой секции Пэн Дэхуай подвергся самой ожесточенной критике).

«Председатель говорил об исторических уроках ошибочных линий: Ли Лисаня, Ван Мина, Чжан Готао, второй линии Ван Мина, линии Гао Гана-Жао Шуши, — заявил Кан Шэн. — Вчера вечером я немного вспоминал об этом. В период линии Ли Лисаня я не совершал ошибок, в период первой линии Ван Мина я ее проводил, совершил ошибки. Во время первого исправления стиля (чжэнфэна) я сделал самоанализ. В период линии Чжан Готао я был за пределами страны. Во времена второй линии Ван Мина, дела Гао Гана-Жао Шуши, борьбы с правыми и исправления стиля, а также проведения нынешней генеральной линии партии под непосредственным руководством Председателя Мао и ЦК партии я не колебался, не совершал крупных ошибок»[337]. После части, в которой Кан Шэн покаялся в совершенных ошибках, он перешел ко второму пункту своего выступления. «Я считаю, что два крупных „преступления“: широкая выплавка стали и народные коммуны, о которых говорил Председатель, если говорить об их обратной стороне, является точкой зрения, исходящей от врагов, правых, антипартийных элементов. Если говорить исходя из нашей точки зрения, из точки зрения всей партии, всего народа, то они не только не являются „преступлением“, а напротив, являются двумя великими достижениями. К тому же история свидетельствует, что это также является великим вкладом в мировое коммунистическое движение и в социалистический лагерь. Имеющиеся некоторые недостатки и ошибки в конкретной работе — явление временное, локальное, которого трудно избежать, — констатировал он. — К тому же легко исправить»[338].

В своем выступлении Кан Шэн говорил также об экономике, об истории ВКП(б), но наиболее запомнившимся всем эпизодом был тот, в котором он поставил на одну доску Пэн Дэхуая и Чжан Вэньтяня с Бухариным. Докладчик заявил: «В СССР через 10 лет после победы революции появилась группировка Бухарина, у нас через 10 лет после победы революции появилась правая линия Пэна и Чжана. Обстановка, условия и обстоятельства сейчас у нас отличаются от советских 1928 г., однако по затрагиваемому вопросу также имеются некоторые проблемы: о темпах развития промышленности и проведения коллективизации». Далее он сказал, что выступления Пэн Дэхуая и Чжан Вэньтяня следует читать между строк: есть ли у них желание сменить руководство ЦК КПК и Председателя или нет? Докладчик заявил, что из их выступлений и письма вытекает стремление все провалы в стране свалить на одного человека — Мао Цзэдуна и «сейчас это хорошо видно»[339].

Касаясь письма Пэн Дэхуая, Кан Шэн утверждал, что в нем имеются противоречия, нет логики: в первой части письма все говорится утвердительно, во второй — отрицательно, в первой говорится за здравие, во второй — за упокой. «Если посмотреть на данное письмо, то оно вызывает у людей идеологическую путаницу, — заявил выступавший. — Данное письмо — это не вопрос стиля, а проблема идеологического направления»[340].

Кан Шэну очень импонировало выступление Ху Цяому 10 августа 1959 г. во второй половине дня на четвертой секции, пытавшегося в качестве адвоката Председателя доказать, что Мао Цзэдун не похож на Сталина в последние годы жизни, как пытались представить это некоторые лица, выступавшие на совещании ранее, и что их сравнения бездоказательны. Он выдвинул шесть (довольно слабых и не убедительных) аргументов: 1) Мао Цзэдун не отрывается от масс, как это делал Сталин. 2) Сталин в последние годы жизни не говорил уже о демократии в партии либо говорил очень мало, не собирал пленумы ЦК. В КПК же не только регулярно собираются пленумы, но довольно часто собираются и расширенные пленумы ЦК, как происходит на данном совещании. Председатель Мао постоянно уделяет особое внимание демократии в партии, уважает мнение товарищей. 3) Сталин в последние годы жизни насаждал культ своей личности, Мао Цзэдун же действует в противоположном направлении, он даже запретил выставлять свои статуи в общественных местах, кроме тех, что как произведения искусства выставляются на художественных выставках. 4) Сталин уничтожил множество членов ЦК КПК и высших руководителей, смешав несколько видов противоречий: противоречия в партии, противоречия внутри народа с противоречиями между нами и нашими врагами. А Мао Цзэдун разве уничтожил хоть одного человека из состава ЦК КПК, одного делегата, одного генерала? — задавал риторический вопрос Ху Цяому. Председатель Мао активно применяет следующий принцип исправления: наказывать за прошлое в назидание на будущее, лечить, чтобы спасти больного. Следуя данному принципу, он многих товарищей, совершивших ошибки, оставил работать в ЦК для его сплочения. 5) Ху Цяому утверждал, что в последние годы жизни у Сталина и в теории, и на практике был застойный период, сельское хозяйство в сталинское время не могло превысить высшие показатели царского времени. Выступающий доказывал, что у Мао Цзэдуна наоборот, в его 60 с лишним лет энергии намного больше, чем у многих молодых людей, он бодр и жизнерадостен. Генеральная линия, «большой скачок», «народные коммуны» — все эти вещи неразделимы с его глубоким уяснением диалектики. 6) Сталин во внешней политике осуществлял великодержавные ошибки. Председатель Мао же всегда уважал другие страны и народы. Один из наглядных примеров этого — корейский вопрос, отношения с Вьетнамом и Монголией строились на таких же принципах уважения.

Во время выступления Ху Цяому Кан Шэн его неоднократно прерывал, показывая, что не следует увлекаться сравнениями и забывать о критике Пэн Дэхуая. «У товарища Пэн Дэхуая есть две стороны: одна реакционная, другая — революционная, — заявил Кан Шэн, пытаясь показать свои глубокие знания в марксистской философии и диалектике и выставить себя как главного теоретика партии. — Сейчас твоя (Пэн Дэхуая. — В.У.) реакционная сторона атакует революционную. Почему революционная сторона не отражает атаку твоей реакционной стороны? И если твоя революционная сторона не уничтожит контрреволюционную, то каким же ты будешь коммунистом?»[341] Тем самым он подыгрывал Мао Цзэдуну и пытался доказать, что Пэн Дэхуай переродился из революционера в контрреволюционера.

Кан Шэн пытался максимально использовать Лушаньское совещание в своих корыстных целях. Он бегал с заседания одной секции на другую, собирал «компрометирующие» материалы, активно выступал, вступал в дискуссии и полемику. «Пэн Дэхуай человек, которому с нами вовсе не по пути, — говорил Кан Шэн на заседании секции. — То, что он идет с нами по одной дороге, это временное, он пройдет определенный отрезок и кинется в свою деревню». «Ты давно не един душой с партией и Председателем Мао, — обвинял он министра обороны на одном из заседаний, зная о своем главном козыре. — Ты открыл огонь по партии и Председателю Мао… ты стопроцентный карьерист»[342].

Секретарь Чжан Вэньтяня вспоминал, что в последние дни работы совещания, когда уже откровенно говорилось о том, что «антипартийная группировка Пэн Дэхуая» якобы выступила против Мао Цзэдуна, пытаясь заставить его признать ошибки, стремясь свергнуть Председателя Мао, Чжан Вэньтянь как-то парировал: «Кто хочет свергнуть Председателя Мао? Если бы действительно хотели его свергнуть, разве не свергли бы?»[343]

Совершенно очевидно, что Кан Шэн приложил руку к выработке «Решения об антипартийной группировке, возглавляемой тов. Пэн Дэхуаем», принятого пленумом, решения «Бороться в защиту генеральной линии партии, против правого оппортунизма» и решения о снятии участников «антипартийной группировки» со своих постов, в том числе Пэн Дэхуая с поста министра обороны.

7 августа 1959 г. ЦК КПК от имени пленума издал «Указания относительно борьбы с правой идеологией», требовавшие немедленно начать в партии борьбу против «правого уклона», ставшего «главной опасностью в КПК».

Как признавал позднее Дэн Сяопин, говоря о Лушаньском совещании и пленуме, тогда «товарищ Пэн Дэхуай высказал правильные замечания. И то, что он как член Политбюро написал письмо Председателю партии, было в порядке вещей. Хотя у товарища Пэн Дэхуая были недостатки, но наложенное на него взыскание было совершенно ошибочным»[344].

По указанию Мао Цзэдуна среди участников совещания был распространен текст древней поэмы жившего в Ханьскую эпоху Мэй Шэна (умер в 140 г. до н. э.) «Семь суждений», используемой также для борьбы и запугивания своих политических оппонентов. Как он признавался 16 августа 1959 г., еще в детстве он прочитал эту поэму. Более 40 лет не обращался к ней, и вот в последние дни вдруг заинтересовался ею, «перелистывая ее вновь, он словно повидался с давним другом».

«Мэй Шэн обрушивался на лиц из высшего света с их инертностью, пессимизмом, праздностью и правым уклоном, — заявил он. — У нас сейчас тоже имеются люди такого рода». «Мэй Шэн прямо укоряет чуского (южное царство Чу VIII–III в. до н. э. — В.У.) наследника: „Сейчас у наследника изнеженная кожа, ослабли конечности, дряблые мышцы и хрупкие кости, кровеносные сосуды чересчур наполнены, а руки и ноги ленивы. После служанок из княжества Юэ наследника ублажают наложницы из княжества Ци. Вся его жизнь — одно пустое шатанье: развлечение, бражничество, распутство в тайных домах и укромных местах. Сладостно вкушая этот яд, вы играете с когтями и клыками хищных зверей. Если не отбросить все прежнее, что может укорениться всюду и затянуть навсегда, будет ли прок от лечения самим Бянь Цяо (известный лекарь эпохи Хань. — В.У.) или от лечения заклинаниями шаманов?“ — задавал риторический вопрос Мао. — Слова Мэй Шэна в чем-то сходны с нашим методом, когда товарищу, допустившему ошибки, громко кричат: „Твоя болезнь обострилась! Не будешь лечиться — погибнешь!“ После этого в течение нескольких дней, недель или даже месяцев больному не спится, смятение охватывает его душу и мысли, и он не находит себе места. И тогда появляется надежда (на выздоровление)».

«Сейчас у нас в стране каждый интеллигент, партийный и государственный работник или военнослужащий должен под руководством КПК заниматься определенным физическим трудом. Ходьба, плавание, альпинизм, физическая зарядка по радио — это, по Павлову, своего рода труд. Я уж не говорю о более действенном труде, выполняемом при посылке на низовую работу на заводы или в деревню. Одним словом, — резюмировал Мао, — надо, во что бы то ни стало напрягать силы и вести борьбу с правым уклоном».

Сразу же через два дня после Лушаньского пленума с 18 августа по 12 сентября 1959 г. в Пекине было проведено расширенное заседание Военного совета ЦК КПК, куда первоначально были приглашены около 140 военных. Из-за экстренности созыва совещания некоторые участники прямо из аэропорта вынуждены были ехать в зал заседаний правительственной резиденции Чжуннаньхай, а тех, кто прибывал поездом, даже не успели к его открытию. Цель совещания: продолжить дальнейшую критику Пэн Дэхуая и «ликвидировать его влияние в армии». Совещание уделило особое внимание «расследованию» вопроса об «антипартийной группе» и «поддержанию тесных связей с заграницей» этой группой. Пэн Дэхуай, прибыв на совещание, решил выступить с «самокритикой» и послушать критику в свой адрес со стороны присутствовавших. Однако многие из участников не желали выступать, а если и брали слово, то не затрагивали вопроса, связанного с оценкой деятельности министра обороны.

20 августа член Политбюро ЦК КПК Кэ Цинши и кандидат в члены Политбюро ЦК партии Чэнь Бода позвонили Мао Цзэдуну и Лю Шаоци и сообщили, что «совещание идет плохо», что «Пэн Дэхуай сделал самопроверку формально, вновь скрытно подстрекал собравшихся атаковать партию», что «он в основном не примирился с поражением и пытается, используя свое положение в армии, пересмотреть свое дело». А Кан Шэн сам побежал к Мао Цзэдуну и упрашивал последнего лично принять участие в заседаниях, чтобы изменить ход совещания и обстановку на нем.

После таких шагов Кан Шэна в тот же день вечером Мао Цзэдун вызвал к себе Лю Шаоци, Чжоу Эньлая и Линь Бяо и имел с ними беседу, пытаясь поподробнее выяснить, как идет совещание. В тот же вечер (около 10 часов) от имени ЦК партии было принято решение продлить совещание до 12 сентября 1959 г., увеличив его состав до 1061 человека. На основании этого Военный совет ЦК КПК издал экстренную директиву: «Кадровым работникам больших военных округов, кроме тех, кто непосредственно находится на дежурстве, в полном составе немедленно прибыть на совещание. Также прибыть на совещание командующим полевых армий, по одному кадровому работнику от дивизии, по одному представителю от руководящих кадровых работников от всех родов войск, от штабов, политотделов и служб тыла также выделить по одному человеку для участия в заседаниях». Всем давались одни сутки для сборов и прибытия в столицу. 21 августа 1959 г. из Пекина вылетело 18 самолетов для сбора всех участников и доставки их в столицу.

С 22 августа заседание Военного совета ЦК КПК уже работало в расширенном составе, на нем были 1061 военный из руководящего состава НОАК выше дивизионного уровня с правом решающего голоса и 508 человек с правом совещательного, которые были разбиты на 14 групп. На совещании также присутствовали Мао Цзэдун, Лю Шаоци, Чжоу Эньлай, Чжу Дэ и Линь Бяо.

Президиум заседания попросил Чжоу Эньлая выступить с докладом «Относительно исторических вопросов, связанных с Пэн Дэхуаем». Тот вначале заявил, что «он не может с полной ясностью изложить об исторических вопросах, связанных с Пэн Дэхуаем», так как многого не знает. Но президиум якобы настоял, и Чжоу Эньлай вынужден был выступить с докладом. В нем он развил точку зрения Мао Цзэдуна о том, что Пэн Дэхуай в своих действиях «на одну треть сотрудничал с Мао Цзэдуном, а на две трети нет». Далее он разделил всю политическую деятельность Пэн Дэхуая в прошлом на 15 исторических отрезков, рассматривая каждый из них отдельно. В своем выступлении Чжоу Эньлай признал и свою вину, подчеркнув, что если бы он лично все делал хорошо, то, возможно, сегодня и у Пэн Дэхуая не было таких ошибок. Мао Цзэдун отсутствовал во время этого выступления, и когда ему позднее доложили о содержании выступления Чжоу Эньлая (скорее всего, это сделал Кан Шэн), он, усмехнувшись, сказал: «Он всегда был таков, беспринципно сглаживает острые углы»[345].

9 сентября 1959 г. Лю Шаоци выступил на заключительной стадии совещания, коснувшись «вопроса о культе личности Мао Цзэдуна». Он заявил, что после обсуждения культа личности Сталина на XX съезде КПСС в Китае также появились лица, требующие выступления против культа личности, внутри ЦК партии также есть люди, выступающие против культа личности. Их представителем именно и является товарищ Пэн Дэхуай. Хотя есть и кое-кто еще. Лю Шаоци привел в качестве примера выступления министра обороны против песни «Восток заалел». «Я тот человек, который издавна активно поощрял „культ личности“, хотя можно сказать, что термин „культ личности“ и не слишком подходящий, — заявил он. — Я лучше скажу, что я поднимал руководящий авторитет Председателя Мао. Причем я делал это довольно долго. Перед VII съездом (КПК) я уже прославлял Председателя Мао, в докладе об изменениях в Уставе партии на VII съезде я также прославлял, и сейчас еще продолжаю это делать. Я создаю культ личности товарищам Линь Бяо и (Дэн) Сяопину[346]. Хотя вы и не одобряете того, что я делаю, но я продолжаю это делать[347]. И я могу допустить, что другие не согласны с моим мнением. Но я продолжаю так делать. Некоторые, взяв за пример борьбу в СССР с культом личности Сталина, требуют начать борьбу с культом личности Мао Цзэдуна в Китае»[348]. Лю Шаоци расценил такие взгляды «полностью ошибочными», заявив, что это практически «является подрывной деятельностью, действиями, подрывающими дело пролетариата». В одном из китайских партийных журналов этот отрывок выступления Лю Шаоци дополняется следующими словами: «Если нет авторитета личности, то нельзя создать авторитет и партии»[349].

Как отмечал Бо Ибо в своих мемуарах, не было бы культа личности Мао Цзэдуна, не были бы возможными «большой скачок», критика Пэн Дэхуая как лица, «возглавлявшего антипартийную группировку правых ревизионистов», не было бы критики «трех поветрий»: «труда в одиночку», «очернительства» и «пересмотра дел» и невозможна была бы «культурная революция».

Характерно, что приведенный отрывок из выступления Лю Шаоци о культе личности находится в явном противоречии с выступлением Ху Цяому в защиту Мао Цзэдуна, сделанном ровно месяц назад на пленуме.

На следующий день после выступления Лю Шаоци, 10 сентября 1959 г., взял слово маршал Чжу Дэ. Здесь следует отметить, что его выступление со слабой критикой Пэн Дэхуая на заседании Постоянного комитета Политбюро во время Лушаньского совещания несколько дней назад вызвало издевку Мао Цзэдуна. А на расширенном совещании Военного совета ЦК Линь Бяо подверг резкой критике Чжу Дэ с конкретным упоминанием его имени. Поэтому Чжу Дэ вынужден был на совещании выступить с определенной долей самокритики. Он сказал, что в прошлом совершал ошибки в линии, неоднократно поддерживал ошибочную линию. Маршал признал, что и в период социалистической революции и социалистического строительства также совершал крупные ошибки. В первую очередь он отметил «дело Гао Гана-Жао Шуши». Якобы в то время, когда Мао Цзэдун и другие руководители уже начали вести борьбу с «их заговорщицкой деятельностью», Чжу Дэ продолжал считать, что «они хорошие люди» и «оказывал им всяческую поддержку и защиту». И только к 4-у пленуму ЦК КПК (февраль 1954 г.) он «разобрался в их „антипартийной сущности“ и „решительно поддержал борьбу“ с ними». Второй своей крупной ошибкой Чжу Дэ назвал позицию, занимаемую в период Лушаньского совещания. Объяснял он ее тем, что знал Пэн Дэхуая, Хуан Кэчэна, Чжан Вэньтяня и Чжоу Сяочжоу только с хорошей стороны, думал, что если у них и были ошибки, то они их уже исправили, что у него была аналогичная точка зрения, как и у них. Поэтому Чжу Дэ своевременно и не обнаружил и не раскусил их сущность как «антипартийных интриганов». «Некоторые товарищи указывали мне (уж не Кан Шэн ли? — В.У.), что это интриганы, — говорил Чжу Дэ. — но я все же не верил этой критике. Однако еще раз все обдумав, я наконец встал на одну точку зрения с Председателем Мао и другими руководителями, решительно придерживающимися марксистско-ленинской правильной линии»[350]. Далее маршал вынужден был признать, что в прошлом шесть-семь раз отходил от правильной линии Мао Цзэдуна и заявил, что согласен с прозвучавшей в его адрес критикой.

Линь Бяо выступил на совещании в тот же день, что и Мао Цзэдун — 11 сентября 1959 г. Он большую часть своего выступления сосредоточил на прославлении Мао Цзэдуна и его идей. Линь Бяо говорил, что марксистко-ленинских произведений очень много и изучать марксизм-ленинизм надо также как человек, который изучает химию, но не обязательно будет делать открытия по химии. Поэтому не обязательно читать их первоисточники. Далее было заявлено, что работы Мао Цзэдуна это «высокосортные работы» и изучение его произведений это «кратчайший путь к марксизму-ленинизму», от их изучения можно получить «баснословную прибыль»[351]. Интересно, что по данным китайских историков, 8 сентября 1959 г. Кан Шэн предложил Линь Бяо в своем критическом выступлении на заседании использовать второе письмо Мао Цзэдуна, направленное 1 сентября 1959 г. в редакцию журнала «Шикань» («Поэзия»). И Линь Бяо воспользовался этим советом Кан Шэна. «Председатель Мао в своем письме указывал, — заявил Линь Бяо, — что в настоящее время правый оппортунизм ведет бешеную атаку, утверждает, что и то плохо, и это плохо у народа, что „имеются серьезные ошибки“ в генеральной линии, что „большой скачок не смог достичь желаемого“, „народные коммуны провалились“ и т. д. Что они кричат о том, что ясное небо социализма заволокло бушующими тучами, кругом кромешная тьма!.. Председатель Мао выразил в отношении их действий, противоречащих здравому смыслу, серьезный протест: горстка ревизионистов, прикрывающихся внутри страны „коммунистическими“ лозунгами, ведет атаку на генеральную линию партии, большой скачок, народные коммуны. Они действительно похожи на смешных муравьев, которые не соизмерив свои силы, вздумали раскачать большое дерево!» Как вспоминали позднее участники этого заседания, многим было непонятно, где слова Мао Цзэдуна, а где Линь Бяо. Далее выступавший подверг критике Пэн Дэхуая за то, что тот допустил ошибки в пяти линиях, все время колебался то вправо, то влево и, наконец, встал на правую сторону. «Ты должен сойти со сцены, это будет большой пользой как для тебя одного, так и для партии, это приведет к тому, что у тебя будет возможность исправить ошибки». Линь Бяо считал, что если не разгромить правый оппортунизм Пэн Дэхуая, то в один прекрасный день, когда умрет Мао Цзэдун, «это может привести к появлению еще более серьезных ошибок».

Помимо критики Пэн Дэхуая и Хуан Кэчэна на данном совещании подверглись острой критике якобы поддерживающие эту группу член ЦК КПК, командующий Шэньянским (Мукдэнским) военным округом, бывший заместитель командующего китайскими добровольцами в Корее, знакомый с Пэн Дэхуаем с 20-х годов, когда он примкнул к отрядам последнего после Пинцзянского восстания Дэн Хуа, кандидат в члены ЦК КПК, член комиссии по научному планированию Госсовета КНР в 1957–1958 гг., начальник отдела военного снабжения Главпура НОАК (с мая 1958 г. генерал-лейтенант Вань И), кандидат в члены ЦК КПК с декабря 1956 г. по октябрь 1959 г., начальник главного управления службы тыла НОАК генерал армии Хун Сюэчжи, в ноябре 1957 г. ездил в СССР как член военной делегации КНР и Чжун Вэй. Вскоре они были отстранены со своих постов.

На совещании было заявлено, что «Пэн Дэхуай — это главный корень догматизма» в армии, что он «главное руководящее лицо и инициатор осуществления линии буржуазного строительства в армии».

17 сентября 1959 г. Пэн Дэхуай был снят с поста министра обороны КНР, который занял Линь Бяо. Только в декабре 1978 г., то есть через девятнадцать лет, на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва дело Пэн Дэхуая, Хуан Кэчэна, Чжан Вэньтяня и Чжоу Сяочжоу было пересмотрено, и они были реабилитированы.

Итак, после пленума в КНР развернулась новая политическая кампания борьбы против «правого оппортунизма». Только за месяц борьбы новой кампании в армии серьезной критике подверглось 847 кадровых работников. А к концу ноября 1959 г. в НОА были выявлены 1848 человек «правых оппортунистов», причем среди них 195 офицеров, командующих полками и выше. В Пекинском университете подверглись «упорядочению стиля» 128 преподавателей, среди них 27 человек были серьезно раскритикованы, в университете Цинхуа таких было 17 человек из 174 подвергшихся «упорядочению стиля»[352].

Знаменательно, что вслед за Кан Шэном, который еще весной 1958 г. выдвинул положение об «идеях Мао Цзэдуна», как «вершине марксизма-ленинизма», Линь Бяо одновременно с чисткой армии от сторонников Пэн Дэхуая также взял курс на прославление Мао Цзэдуна. Уже 11 сентября 1959 г. на расширенном заседании Военного совета ЦК КПК он в присутствии Мао Цзэдуна занялся прославлением последнего и его «идей».

После призывов Кан Шэна и Линь Бяо с начала 60-х годов кампания по возвеличиванию Мао Цзэдуна и пропаганде его «идей» набирает все новые обороты. В январе 1960 г. Секретариат ЦК КСМК принимает решение о развертывании движения за изучение произведений Мао Цзэдуна. В указании ЦК КПК по этому поводу говорилось, что в кампании следует использовать следующую формулировку «изучать марксизм-ленинизм, изучать работы Мао Цзэдуна», а не формулировку «изучать марксизм-ленинзм и идеи Мао Цзэдуна», ибо это может вызвать ошибочное представление у народа, что «марксизм-ленинизм и идеи Мао Цзэдуна — это два направления», а «по сути идеи Мао являются марксизмом-ленинизмом и серьезно развивают последний». Все это сопровождалось грубой вульгаризацией марксизма и самих «идей Мао». На это обращал внимание в своем выступлении 25 марта 1960 г. в Тяньцзине Дэн Сяопин, призывая «правильно пропагандировать идеи Мао Цзэдуна». Он подчеркивал, что «недавно некоторые товарищи предложили сделать идеи Мао Цзэдуна в качестве программы при изучении политической экономии. Основное в политэкономии сделали Маркс и Энгельс, их главная работа „Капитал“… Основные теоретические вопросы относительно капитализма и империализма были решены В.И. Лениным в работе „Империализм, как высшая стадия капитализма“. Поэтому нельзя голословно утверждать, что только „идеи Мао“ являются программой для изучения политической экономии, иначе вы не сможете ответить, какие произведения Мао Цзэдуна необходимо брать за основу для изучения политэкономии и империализма? Отношение к идеям Мао Цзэдуна является очень серьезным и принципиальным вопросом, его не следует вульгаризировать…»

Наглядным примером насаждения культа личности Мао Цзэдуна в начале 60-х годов являются «Лекции по истории КПК» для пекинских вузов, написанные в 1961 г. В них совершенно необоснованно выпячивается руководящая роль в истории только одного человека, ставится на первое место деятельность только Мао Цзэдуна. В книге имя Мао упоминается более 1070 раз, а разъяснению и толкованию работ последнего уделяется треть работы, около 150 страниц. То есть здесь авторы «Лекций» намного переплюнули «Краткий курс истории ВКП(б)», который был взят за «классический образец». В последнем имя Ленина и Сталина было упомянуто 512 раз и 47 раз, а разъяснения и толкования их работ составляли одну четвертую часть книги, то есть около 100 страниц.

Выступая на расширенном заседании Военного совета в Гуанчжоу в феврале 1960 г., Линь Бяо вновь призвал всех в армии «разворачивать борьбу с влиянием буржуазной военной линии Пэн Дэхуая и Хуан Кэчэна». Здесь же новый министр обороны подчеркнул, что при заучивании работ Мао Цзэдуна наизусть необходимо заучивать только наиболее яркие высказывания, ограничившись нескольким десятком фраз и не заучивать слишком много. С весны 1960 г. Линь Бяо стал пытаться насаждать в армии стиль «три и восемь», почерпнутый из «арсенала» Мао Цзэдуна образца 1939 г. (Стиль «три и восемь» означал «три понятия» — «твердое и правильное политическое направление, самоотверженность и скромность в работе, гибкая и маневренная стратегия и тактика», а «восемь иероглифов» означали: «сплоченность, оперативность, серьезность, жизнерадостность»).

Однако такие действия нового министра обороны встретили неприятие со стороны некоторых гражданских и военных лиц в руководстве страны. В НОАК с такими методами работы не был согласен начальник Главного политического управления (Главпура), секретарь ЦК КПК Тянь Чжэн (на эту должность он был назначен в 1956 г. по рекомендации маршала Ло Жунхуаня). Позднее он был обвинен в том, что «не пропагандировал» и «не осуществлял» этот курс. Тань Чжэн считал ошибочным рассматривать в качестве «компаса» для любой работы «идеи Мао Цзэдуна», он считал «упрощенчеством» изучение только работ Мао, особенно заучивание его цитат. Он говорил, что ряд теоретических вещей открыл Маркс, а не Мао Цзэдун. И если, к примеру, взять политическую экономию, то ее часть, касающуюся капитализма, открыл Маркс, а Председатель Мао эти вещи только изложил. Тань Чжэн и другие указывали, что нельзя «вульгаризировать» «идеи Мао».

Относительно предложенного стиля «три и восемь» Тань Чжэн спрашивал: «Что называется стилем „три и восемь“, как понимать суть этой фразы?» Он считал, что это может вызвать «ошибочное понимание» у многих граждан страны.

Линь Бяо, воспользовавшись тем, что Тань Чжэн в мае 1960 г. был за рубежом, настоял, чтобы Главпур издал указание «О развертывании кампании по воспитанию в стиле „три и восемь“». В нем были отражены взгляды Линь Бяо на то, что «в последние годы в нашей армии не получило необходимого поощрения осуществление стиля „три и восемь“, вплоть до того, что в ряде мест работа была ослаблена». Это неразрывно связано с «влиянием буржуазной военной линии Пэн Дэхуая — Хуан Кэчэна». «Развертывание в армии движения за воспитание стиля „три и восемь“ является продолжением борьбы двух линий в военной области в сфере идеологии и стиля». После этого с мая 1960 г. в НОАК стала проводится кампания за внедрение стиля «три и восемь».

Линь Бяо, видимо, не без одобрения Мао Цзэдуна, решил рассчитаться с Тань Чжэном. 9 сентября 1960 г. на совещании постоянного комитета Военного совета ЦК КПК он поставил вопрос о том, что в политической работе в армии имеются четыре проблемы, связав их с тем, что в руководстве Главпура якобы имеется «уклон в работе». Он подчеркнул, что на совещании в Шанхае поставили проблему «борьбы с ревизионизмом», а на совещании в Гуанчжоу выдвинули стратегический курс, предложили осуществлять курс «три и восемь». Все эти вещи следовало пропагандировать как имеющие отношение к политической работе, сделать специальные разъяснения в отношении стиля «три и восемь», а затем начать его реализацию, «мобилизовать» массы, «изучить», как идет процесс. Все это в порядке вещей, по мнению министра обороны, является политработой. Однако Главное политическое управление НОАК не разъясняло материалы этих совещаний и не доводило их до низов, что является прямой обязанностью Главпура. Это и было охарактеризовано как «уклон в работе». Когда на совещании выступил заведующий отделом пропаганды Главпура с пояснениями, что вся деятельность осуществляется по плану культурно — воспитательной работы, коллективно обсуждаемому на Военном совете и после исправления утвержденному Председателем Мао, Линь Бяо продолжал настаивать на том, что товарищи в Главпуре упорно цепляются за «ошибки», имеющие характер «уклона».

Было объявлено, что вскоре открывается расширенное совещание Военного совета ЦК КПК с повесткой дня: «Об усилении политико-воспитательной работы в армии».

Когда Тань Чжэна спросили некоторые военные, почему вновь акцентируется внимание на политико-воспитательной работе, он ответил, что ему это непонятно. Ведь недавно закрылось всеармейское совещание по политической работе, и за несколько месяцев вряд ли могли произойти какие-нибудь серьезные изменения, причем Линь Бяо на Шанхайском совещании оценил политработу в армии как вполне нормальную, подчеркнув, что он за нее спокоен. И сейчас говорить о каком-то «уклоне» еще рано, Тань Чжэн считает, что никакого «уклона» в культурно-воспитательной работе в армии нет.

13 сентября было проведено подготовительное совещание, на котором было распространено выступление Линь Бяо от 9 сентября, ставшее основным «направляющим» документом для расширенного совещания Военного совета ЦК КПК.

Расширенное совещание Военного совета ЦК КПК проходило с 14 сентября по 20 октября 1960 г. в Пекине под руководством нового министра обороны Линь Бяо. На нем присутствовали 151 человек. Совещание приняло в последний день работы два решения: 1) «Об усилении политико-воспитательной работы в армии» и 2) «Об ошибках товарища Тань Чжэна».

Любопытно, что Тань Чжэн выступил на совещании с докладом «Об усилении политико-идеологической работы» только через шесть дней после открытия форума — 20 сентября. Доклад при его внимательном прочтении не совпадал с духом выступления Линь Бяо, поэтому он подвергся острой критике. Позднее было заявлено, что доклад Тань Чжэна на совещании был противоположен выступлению Линь Бяо, позиции Военного совета, позиции товарища Линь Бяо относительно необходимости «выше поднимать красное знамя идей Мао Цзэдуна». После обсуждения доклада начались критика и «разоблачения» Тань Чжэна, которые продолжались более 20 дней. Среди его «преступлений» и «ошибок» назывались такие, как «мирное сосуществование», которое насаждал Военный совет периода Пэн Дэхуая, когда работал Тань Чжэн, что он придерживался позиции ведения «более мягкой» борьбы с Пэн Дэхуаем и Хуан Кэчэном, «проявлял пассивность», не делал никаких разоблачительных заявлений в отношении критикуемых, «без всякого энтузиазма освобождался от влияния Пэн Дэхуая и Хуан Кэчэна» в военной области.

Часть руководства Главпура НОАК также вынуждена была заняться «самоанализами» и «самокритикой», другие же были подвергнуты критике как «возможные ведущие фигуры антипартийной группировки Пэн Дэхуая-Хуан Кэчэна». На совещании было заявлено, что Главпур уже стоял на «грани создания самостоятельного княжества». В решении «Об ошибках тов. Тань Чжэна» начальник Главпура подвергался резкой критике и осуждению. Отмечалось, что он «несет политическую ответственность» за «серьезный уклон» в работе. Руководство совещания призвало «продолжать выступать против буржуазной военной линии Пэн Дэхуая-Хуан Кэчэна». Во втором решении утверждалось, что в политической работе в армии имеется «серьезный уклон». Далее в нем говорилось: «Главным содержанием теоретической учебы всех кадровых работников должны стать произведения Мао Цзэдуна… Следует целиком и полностью перестроить военную и политическую подготовку, изъяв из учебных пособий все разделы, которые не соответствуют идеям Мао Цзэдуна». В докладе впервые был выдвинут лозунг, пропагандируемый Линь Бяо, — «четыре на первое место». Впоследствии историки КНР расценивали его как «извращение материализма», справедливо считая, что этот лозунг нанес много вреда политической и идеологической работе в армии. «Линь Бяо использовал это совещание для оговора и клеветы, направленных против ответственных работников Главпура НОАК, повел совещание таким образом, что основное время было истрачено на их разоблачение и критику». В первоначальном проекте два решения были связаны в одно. Решение о товарище Тань Чжэне выступало как часть решения «Об усилении политико-идеологической работы в армии». Но затем Линь Бяо их разделил на два самостоятельных решения.

Однако на этом дело не закончилось. В решении «Об ошибках тов. Тань Чжэна» выражалась надежда на то, что последний впоследствии в ходе упорядочения стиля в учреждениях Главпура и дальше «будет продолжать заниматься самокритикой».

С 25 октября 1960 г. по 15 января 1961 г. Главпур созвал расширенное заседание своего парткома для осуществления «упорядочения стиля» в своих структурах, на котором продолжали проводиться «разоблачения» и «критика» Тань Чжэна. На этих проработках всплыли новые «материалы». К примеру, начальник управления пропаганды Главпура считал, что взгляд Линь Бяо на идеи Мао Цзэдуна как на «вершину» марксизма-ленинизма пропагандировать не стоит. Причем эти слова Линь Бяо были выброшены из «Записи высказываний маршала Линь Бяо о политико-воспитательной работе», изданной в октябре 1960 г. Главпуром. Впервые эти слова были вставлены в текст брошюры, изданной «Жэньминь чубаньшэ» только в 1964 г. Далее, в молодежный журнал «Чжунго циннянь» была послана статья «Участие товарища Линь Бяо в операциях в Северо-восточном Китае», где говорилось о Линь Бяо как о «гениальном полководце», воспевались его заслуги и подвиги. Эта статья была положена под сукно, так как в то время считалось неприличным воспевать подвиги кого-либо, кроме Председателя Мао. Такие действия на совещании расценили как «антипартийные» преступления, как выступление направленное против Линь Бяо.

Критика в отношении Тань Чжэня стала намного резче, чем на предыдущем совещании. К примеру, если раньше говорилось, что Тань Чжэн «не поднимает высоко великое знамя идей Мао Цзэдуна», то сейчас утверждалось, что «он выступает против идей Мао Цзэдуна», что он член «антипартийной группы».

На совещании подверглись критике также руководители управления пропаганды и организационного управления Главпура, начальник секретариата этого ведомства, главный редактор издательства «Цзефанцзюнь бао», как осуществлявшие «антипартийную сектантскую деятельность». Было принято решение подвергнуть их партийным взысканиям. В феврале 1961 г. Тань Чжэн был выведен из состава постоянного комитета Военного совета ЦК КПК, понижен в должности до заместителя начальника Главпура. А на 10-м пленуме ЦК КПК в сентябре 1962 г. он был выведен из состава Секретариата ЦК КПК, а затем снят со всех военных постов.

В докладе на имя ЦК КПК, Мао Цзэдуна и Военного совета ЦК о работе по «упорядочению стиля», проведенного в Главпуре от 30 января 1961 г. говорилось, что «тов. Тань Чжэн выступил против партии, против Председателя Мао, против идей Мао Цзэдуна». Он сам не поднимал высоко знамя идей Мао Цзэдуна и не позволял другим поднимать это знамя. Он выступал против того, чтобы «считать идеи Мао Цзэдуна компасом» во всякой работе, в политике осуществлял «правый уклон», в различных политических кампаниях часто не выполнял указаний ЦК КПК и Председателя Мао, в строительстве армии «упорно отстаивал буржуазную военную линию Пэн Дэхуая, сопротивлялся руководству Военного совета ЦК КПК и товарищу Линь Бяо, осуществлявшим борьбу против Пэн Дэхуая и Хуан Кэчэна» и «противодействовал новому Военному совету ЦК КПК и тов. Линь Бяо, что в действительности означало сопротивление ЦК КПК и Председателю Мао Цзэдуну».

Анализ материалов расширенного совещания Военного совета ЦК КПК и резолюция ЦК КПК от 20 октября 1960 г. показывают, что политико-идеологические решения по армии поддерживались ЦК партии и не были какими-то келейными документами, выработанными лишь Линь Бяо за спиной ЦК ради своих корыстных целей, как это иногда пытаются представить в КНР. В частности, в резолюции ЦК КПК положительно оценивались «стиль „три и восемь“», «призыв выше поднимать красное знамя идей Мао Цзэдуна», «должным образом овладевать идеями Мао Цзэдуна», «ставить во главу угла во всей работе идеи Мао Цзэдуна», нашедшие свое место в решении совещания.

ЦК КПК считал, подчеркивалось в резолюции, что вопросы, выдвинутые в решении совещания, являются «своевременными» и «правильными». «Это решение является компасом не только в политико-идеологической работе в армии и ее строительстве, — говорилось в резолюции, — но его основной дух может использоваться во всех партийных организациях, административных, гражданских учреждениях, а также в учебных заведениях, предприятиях и ведомствах».

После резкой критики главного редактора армейской газеты «Цзефанцзюнь бао» и его смещения, она, начиная с 1961 г. из номера в номер стала публиковать в качестве своеобразного эпиграфа изречения Мао Цзэдуна с тем, чтобы они переписывались и пропагандировались в виде лозунгов и транспарантов. Начала внедряться практика, в соответствии с которой военнослужащие должны были вырезать из газет изречения Мао Цзэдуна и изготовлять из них самодельные цитатники.

По указанию Линь Бяо Управление пропаганды Главпура НОАК приняло решение об издании «подборки из работ Мао Цзэдуна», состоящей из 12 статей и 10 отрывков. Такой материал должен был иметься в каждой роте для их «творческого изучения и применения».

Кампания за внедрение стиля «три и восемь» к весне 1961 г. стала перерастать в движение рот «четырех хорошо» (под этим подразумевалось достижение хороших результатов в четырех областях: идейно-политической работе, соблюдении стиля «три и восемь», боевой подготовке и налаживания быта личного состава). Одновременно стало активно насаждаться движение за звание «боец пяти хорошо», начатое еще в мае 1958 г. в соответствии с директивой Главпура, в ходе которого каждый должен был «переделывать себя», «беря за образец Председателя Мао», «читать книги Председателя Мао», «слушать все, что говорит Председатель Мао», «поступать в соответствии с его указаниями», «сделаться его хорошим бойцом». Для активизации движения «боец пяти „хорошо“» в роты были направлены более 50 тыс. кадровых военных работников. С 18 октября по 4 ноября 1961 г. в Пекине Главпур провел совещание с целью подведения итогов деятельности политорганов по политической работе в армии. Выступавший на совещании заместитель начальника Главпура Сяо Хуа подвел итоги политической работы в войсках и кампании за создание рот «четырех хорошо» за год.

Сяо Хуа выдвинул «10 принципов политико-воспитательной работы в частях», подчеркнув, что «в качестве компаса следует брать идеи Мао Цзэдуна, крепче ухватиться за воспитание армии в духе творческого изучения идей» Председателя, что «это является центральным звеном политической работы в частях». На совещании были приняты «Четыре положения по политической работе в частях», составленные реорганизованным Главпуром НОАК. Эти положения затем были утверждены ЦК КПК и распространены в качестве официальной директивы для всей армии. На основании этого документа создавался институт политических инструкторов, политическую работу в ротах должны были вести политработники рот, партийные ячейки, комсомольские организации и военные революционные комитеты. К концу 1961 г., по данным Главпура, более 5 тыс. рот НОАК было присвоено звание «Рот пяти „хорошо“», более 400 тыс. солдат было присвоено звание «боец пяти „хорошо“». В армии стали широко пропагандироваться установки Линь Бяо «четыре на первое место». В январе 1962 г. Линь Бяо вновь отмечал, что «идеи Мао Цзэдуна в любой работе всегда должны ставиться на первое место, что они играют решающую роль».

В армии продолжались крупномасштабные чистки и «упорядочение», санкционированное сверху. С июля 1960 г. по февраль 1961 г. в НОАК было «упорядочено» 82 % всех армейских партячеек. Проверка 20 тыс. партийных ячеек в армии, проведенная уже после «упорядочения», показала, что 5 % их все еще не удовлетворяли выдвигаемым сверху требованиям.

На Всеармейском совещании по работе с молодежью, проходившем в Пекине с 31 января по 9 февраля 1962 г., выражалось недовольство действиями армейского комсомола. В процессе чисток в НОАК было «упорядочено» более 70 % комсомольских организаций. К этому времени помимо министра обороны КНР Пэн Дэхуая освободили от занимаемых должностей три его заместителя, общее число заместителей министра было доведено до 10 человек. Произошли изменения в Военном совете ЦК КПК, из 10 его членов семеро поддерживали Мао Цзэдуна и Линь Бяо.

В то время, как Линь Бяо, опираясь на решения Лушаньского пленума 1959 г. проводил чистки в армии и насаждение там «идей Мао Цзэдуна», Кан Шэн, опираясь на эти же документы, решил заняться чистками в философских и литературных кругах.

Сразу же после пленума Кан Шэн решил продолжить борьбу с Ян Сяньчжэнем. Однажды ноябрьским вечером 1959 г. Кан Шэн позвонил ему и пригласил к себе. Как вспоминал Ян, когда он приехал к Кан Шэну, тот был с Чэнь Бода и ждали заведующего Орготделом ЦК Ань Цзывэня.

— Говорят, что товарищи из Фушуньской и Хэнаньской партийных школ осуществляли осмотр Центральной партийной школы и ты выступил перед ними, было ли такое дело? — спросил хозяин гостя.

— Да, было — ответил тот.

Больше Кан Шэн ничего не сказал по данному делу. Однако на следующий день в отсутствие Ян Сяньчжэня он собрал членов парткома Центральной партийной школы и начал критиковать Яна: «Пэн Дэхуай на Лушаньском совещании открыто выступил против „трех красных знамен“, — говорил он, — и Ян Сяньчжэнь в Лушани выступил против „трех красных знамен“»[353].

По данным Ян Сяньчжэня, он подвергался массовой критике в течение семи-восьми месяцев (с ноября 1959 г. по июль 1960 г., и в конце концов был вынужден написать материал с «самокритикой»: «Приношу повинную перед партией», лишь после чего Кан Шэн дал указание прекратить критику Яна[354]. Но как стало ясно чуть позже — ненадолго.

В этот период Кан Шэн в своих выступлениях стал больше акцентировать внимание на обострении классовой борьбы в деревне. Характерно в этом отношении его выступление конца 1959 г. перед китайскими учащимися, вернувшимися после учебы в Советском Союзе. Выступив перед ними с кратким обзором десятилетней истории КНР, он доказывал, что классовая борьба в Китае существует, что она не затухает, как думают некоторые, хотя и развивается циклически. В качестве примеров он приводил начало периода первой пятилетки, когда возникло дело «антипартийной группы Гао Гана — Жао Шуши», и начала второй, когда появившийся правый оппортунизм предпринял контратаку на КПК[355].

С этого времени Кан Шэн почти постоянно входит в состав делегаций, направлявшихся в СССР и страны Восточной Европы. Видимо, Мао Цзэдун рассчитывал таким образом получать дополнительную информацию о процедуре ведения переговоров и точках зрения участников китайской делегации, при этом Кан Шэн присматривал и за главами делегаций — обычно это были Дэн Сяопин, Чжоу Эньлай, Лю Шаоци, Чэнь И, Пэн Чжэнь. Кан Шэн не терял времени даром, собирая, как он считал, «компромат» на этих деятелей и для себя, рассчитывая воспользоваться им в дальнейшем в подковерной борьбе за власть.

Так, в январе 1959 г. он был в составе делегации КПК, возглавляемой Чжоу Эньлаем, на внеочередном XXI съезде КПСС и участвовал в церемонии возложения венков к Мавзолею Ленина и Сталина.

В сентябре того же года Кан Шэн в составе делегации выехал в Москву для подписания китайско-советского соглашения об экономическом сотрудничестве. В начале 1960 г. он выехал в составе наблюдателей вместе с заместителем министра иностранных дел с У Сюцюанем на совещание Политического консультативного совета стран-участниц Варшавского Договора в Москву. На совещании 4 февраля он выступил с докладом о современном международном положении. В середине июня он в составе делегации КПК, возглавляемой Пэн Чжэнем, вылетел для участия в III съезде РРП в Бухарест. 5 ноября 1960 г. в составе делегации, возглавляемой Лю Шаоци, Кан Шэн вылетел в СССР на празднование 43-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Участвовал в церемонии праздника, а затем принял участие в Совещании представителей коммунистических и рабочих партий, состоявшемся в Москве в ноябре 1960 г. В составе этой делегации были также Дэн Сяопин, Пэн Чжэнь, Ху Цяому, Ляо Чэнчжи. В мае 1961 г. он в составе делегации КПК, возглавляемой Первым секретарем компартии КПК автономного района Внутренней Монголии Уланьфу, выехал в Париж для участия в XVI съезде ФКП. В сентябре 1961 г. в составе партийной делегации, возглавляемой Дэн Сяопином, участвовал в IV съезде Трудовой партии Кореи, а также принимал участие в обмене ратификационными документами к Китайско-корейскому договору о дружбе и взаимопомощи. В октябре 1961 г. в составе делегации, возглавляемой Чжоу Эньлаем, участвовал в работе XXII съезда КПСС, вместе с ним были Пэн Чжэнь и член ЦК КПК, первый секретарь комитета КПК провинции Гуандун Тао Чжу.

Политика «большого скачка» и «борьбы с правым уклоном» привела страну к глубокому экономическому и политическому кризису. От авантюристической политики «трех красных знамен» пострадало все население страны, было подорвано ее народное хозяйство. Выполнение второго пятилетнего плана было сорвано. Национальный доход ежегодно падал в среднем на 3,1 %, производительность труда на промышленных предприятиях госсектора — на 5,4 %, показателем сельскохозяйственного производства ежегодно снижались, нехватка продовольствия заставляла крестьян уменьшить почти вдвое поголовье скота… Реальная заработная плата рабочих и служащих, которая была и так минимальной, снизилась на 30 %, процветала инфляция, росли цены, образовался огромный дефицит в бюджете страны. По официальным китайским данным реальный уровень жизни рабочих и служащих снизился на 30 %. Средний уровень потребления в деревнях зерновых упал с 409 цзиней (1 цзинь — 0,5 кг) в 1957 г. до 312 в 1960 г. Усилился голод, в результате которого смертность в КНР стала резко возрастать и перекрыла показатели 1949 г.

Весной 1958 г. в Китае стала по закрытым каналам распространяться информация, что Мао Цзэдун готовится покинуть пост Председателя КНР и остаться только на посту Председателя партии. «Это даст мне возможность высвободить время для выполнения дел, которые от меня требует партия, это также соответствует состоянию моего здоровья», — заявил Мао и просил подготовить к этому население. Так говорилось в одном из закрытых партийных документов. Там же отмечалось, что на эту просьбу он получил согласие Политбюро ЦК КПК (видимо, в феврале 1958 г.). Объявление о предстоящем уходе с поста главы государства, очевидно, следовало расценивать не только как акт «самокритики» Мао Цзэдуна, но и как возможность руководителям «второй линии» выйти на «первую линию» и самостоятельно принимать важнейшие политические решения с целью вывода страны из кризиса. В середине апреля 1959 г. в Пекине должно было состояться пленарное заседание Всекитайского собрания народных представителей второго созыва — главного законодательного органа страны — для решения этого вопроса. В соответствии с инструкциями ЦК КПК на данном форуме была окончательно принята отставка Мао Цзэдуна с поста Председателя КНР и проведены выборы нового Председателя. Им стал Лю Шаоци. Председателем Постоянного комитета ВСНП был избран маршал Чжу Дэ, а заместителями Лю Шаоци, Сун Цинлин и Дун Биу. Официальное сообщение об этом было весьма сдержанным, газеты опубликовали его на последней полосе. До этого в КНР был лишь один Председатель. Многие из зарубежных официальных лиц называли Председателя КНР на западный манер президентом, и Мао это очень нравилось. Мы знаем, что титулы в Китае всегда имели огромное значение. Тот факт, что кроме Председателя КПК Мао Цзэдуна Председателем КНР стал еще и Лю Шаоци, трагически сказался на судьбе последнего не без активной, как увидим помощи Кан Шэна.

Следует сказать, что начиная с 1959 г., политический имидж Лю Шаоци постепенно начал меняться. Если до отставки Мао все называли его просто «товарищ Лю», то позже к нему стали обращаться «Председатель Лю», и у многих это вызывало зависть. Этот титул ко многому обязывал; предполагалось, что его обладатель имеет очень большую власть. Понимая это, Лю Шаоци стал постепенно расширять контроль над страной, особенно в вопросах внутренней политики, и иногда принимал решения, не советуясь с Мао, за что и поплатился в «культурную революцию».

В такой критической ситуации Мао Цзэдун ушел, как он выражался, на «вторую линию», предоставив возможность выходить из тяжелейшего кризиса («вытаскивать телегу из грязи») таким деятелям, как Лю Шаоци, Дэн Сяопин, Чжоу Эньлай, Пэн Чжэнь, Чэнь Юнь. Получилось, что в это время в КНР имелась «первая линия», возглавляемая Лю Шаоци, Чжоу Эньлаем, Дэн Сяопином, Чэнь Юнем и другими, которая занималась практической работой, прежде всего в сфере экономики, пытаясь вытянуть КНР из кризиса, и «вторая линия» во главе с Мао Цзэдуном, там же был и наш «герой» Кан Шэн, сосредоточивший всю свою деятельность на «идеологической» и «теоретической» работе и контроле за внешней политикой КНР. Мао Цзэдун сохранял образ теоретика, в первую очередь как лидера, которому теперь (после смерти Сталина и насаждения «ревизионизма» в СССР Хрущевым) принадлежало главное слово в вопросах, связанных с международным коммунистическим и рабочим движением, с построением социализма и коммунизма, с национально-освободительными движениями в странах «третьего мира».

Итак, в 1959 г. Мао Цзэдун «умышленно» отошел на «вторую линию» руководства. Вот как он сам объяснял это событие 24 октября 1966 г. на рабочем совещании ЦК КПК:

«Почему возникла потребность разделить на первую и вторую линию? Во-первых — плохое здоровье, во-вторых — урок СССР [Маленков оказался незрелым, перед смертью Сталин никому не передал власть. На каждом совещании они произносили в честь друг друга тосты, льстили друг другу]… Я думал до своей смерти создать им авторитет, но не думал, что все пойдет в противоположном направлении».

Именно в августе 1958 г. во время расширенного совещания в Бэйдайхэ, которое должно было официально принять курс на «большой скачок» и «народные коммуны», НОА начала массированные артиллерийские обстрелы острова Цзиньмэнь, находящегося всего в 10 км. от материка и удерживаемого гоминьдановскими войсками (регулярные круглосуточные продолжались три месяца). Как признавались историки КНР, обстрел этого острова был «не столько военной, сколько политической и пропагандисткой акцией». Только 23 августа 1958 г. в течение 85 минут из 459 артиллерийских орудий по Цзиньмэню было выпущено коло 30 тыс. снарядов.

Уже в первый день работы совещания в Бэйдайхэ Мао Цзэдун заявил, что хотя «Китай и ведет пропаганду против международной напряженности и выступает за ее смягчение», однако на деле «напряженность более выгодна Китаю и менее выгодна Западу». «Для Запада напряженность выгодна потому, что она дает возможность расширять производство оружия, — заявил он, — а нам она выгодна потому, что способна привести в движение все активные факторы… Мы сможем побольше произвести чугуна и стали, а также продовольствия».

Результатом такой политики был крупный международный кризис, чреватый столкновениями между союзниками «двух Китаев».

Весной 1959 г. вооруженное восстание под лозунгами независимости началось в Тибете. В результате его подавления были убиты несколько десятков тысяч человек, а около 80 тыс. (включая духовного руководителя Тибета Далай-ламу) бежали за пределы КНР.

Осенью 1959 г. Китай развязал пограничный конфликт с Индией, поддерживающей дружеские отношения с СССР и другими социалистическими странами, поставив их в весьма затруднительную ситуацию.

Стоящие на «первой линии» в КНР стали разрабатывать и проводить курс на «урегулирование» народного хозяйства страны.

Кан Шэн в этот период первоначально старался «не высовываться», сидел тихо, понимая, что и на нем есть вина за действия руководства страны, приведшие КНР к глубокому кризису, а население к голоду.

В это время он стал укреплять свои отношения с женой Мао Цзэдуна Цзян Цин. Как мы знаем, он неплохо знал ее еще в 30–40 гг.

«Я впервые встретил Кан Шэна в 1958 году, — вспоминал личный врач Мао Цзэдуна. — После 1949 года он отошел от политики. Во время коммунистического переворота Кан находился в госпитале и не выходил оттуда до начала „большого скачка“. Тут-то и пришло его время — Кан стал одним из самых голосистых его проводников.

Мои друзья-врачи, лечившие его в Пекинской клинике, говорили, что он шизофреник, и я не знаю, почему он был выписан. Мой контакт с ним был минимален — и напряжен. Я видел, что он иногда посещал Мао, но их встречи обычно были сугубо конфиденциальными. Кан Шэн никогда не участвовал в легком трепе подобно другим лидерам, которые время от времени посещали Председателя»[356].

С начала 60-х годов Кан Шэн и Цзян Цин восстановили свои старые дружеские отношения. В 50-е годы (с 1955 по 1962 г.) Цзян Цин, по ее собственным рассказам, была больна. Врачи посоветовали ей ради «восстановления ее здоровья и укрепления слуха и зрения» принимать участие в культурной жизни страны, что она и стала делать. Это и был ее реальный выход на политическую сцену.

К этому времени стали заметны изменения, происходившие в области драматургии, литературы и искусства Китая. Причем неискушенному наблюдателю казалось, что толчок этому дал сам Мао Цзэдун. Так, в 1959 г. в период работы 7-го пленума ЦК КПК 8-го созыва в Шанхае (2–5 апреля) Мао неоднократно призывал учиться духу Хай Жуя, «увещать со всей прямотой», «не бояться высказывать противоположные мнения». Хай Жуй — политический деятель Минской династии, живший в XVI веке. Мао рекомендовал поближе познакомиться с биографией Хай Жуя.

Как считал личный врач Мао Цзэдуна, последнего Хай Жуй привлекал тремя достоинствами. Он всегда говорил правду и был искренне предан императору. Даже если бы он стал жертвой несправедливости со стороны императора, то и тогда ни в чем не стал бы того обвинять. Слава императора и счастье народа были для Хай Жуя дороже жизни. И если дела в стране начинали идти плохо, Хай Жуй обвинял в этом не императора, а его лживых и бестолковых министров. Мао Цзэдун был сложной и противоречивой личностью. «Как и все китайские императоры, — отмечал врач Ли Чжисуй, — он искренне верил в свою непогрешимость и мудрость. Все свои политические ошибки Мао объяснял тем, что якобы получал от своих помощников недостоверную информацию о происходящем в стране»[357].

После совещания член ЦК КПК и кандидат в члены Секретариата ЦК КПК Ху Цяому в Пекине нашел специалиста по истории династии Мин, заместителя мэра столицы У Ханя и рассказал последнему о содержании выступления Мао Цзэдуна и его призывах. Ху Цяому специально просил У Ханя написать статью для «Жэньминь жибао» о Хай Жуе. И У Хань выполнил его просьбу. Уже 16 июня 1959 г. в партийной газете под псевдонимом Мо Мяньчжи появилась его статья «Хай Жуй ругает императора».

«В феодальную эпоху, — писал Хай Жуй, — император считался неприкосновенным, даже имя императора запрещалось произносить, если же нарушали „императорское табу“, виновника калечили: отрубали руку или ногу… Бранить императора было делом неслыханным. Естественно, если такое случалось, все приходили в восторг. В театре столичной драмы есть пьеса о том, как императрица Хэ (супруга основателя Сунской династии Чжао Куаниня, X век. — В.У.) бранится во дворце, пьеса очень популярна, я думаю, именно по этой причине»[358].

У Хань довольно смело (он очень рисковал, так как из дальнейших событий мы увидим, что в те годы КНР оказывается недалеко ушла от императорского Китая) взялся за тему о том, как с риском для жизни бранили императора. В центре заметки — образ Хай Жуя, который в 1566 году подал минскому императору Цзяцину доклад, где, не стесняясь в выражениях, обличал его правление. Чиновника Хай Жуя ничто не защищало от императорского гнева, и У Хань выбрал именно этот редкий исторический случай.

В этой публикации приводились обширные выдержки из обличений Хай Жуя. Истый конфуцианец, он доказывал Сыну Неба, что тот нарушил основы отношений между людьми в обществе, как их понимало конфуцианство: пренебрегая сыновьями, он нарушил долг отца: пренебрегая женой, нарушил долг супруга; наконец, нарушил отношения государя и подданных, не заботясь о них. «Ныне налоги и повинности тяжелее, чем было в обычае, и так повсеместно; Ваше Величество разоряет достояние народа на почитание Будды, так что с каждым днем жизнь становится хуже и хуже, до того дошло, что в людских домах уже нет ничего, за последние десять лет все разозлились до крайности. Ваш девиз правления: „Прекрасный покой“ — переделал по-своему: „Все разорены дочиста“ (Здесь игра слов — другие иероглифы с тем же звучанием. — В.У.). Народ Поднебесной недоволен уже давно, при дворе и в провинциях чиновники и простолюдины поняли все. Помыслами Вы погрузились в мистику, в мечтах о бессмертии и вечной молодости помутился Ваш ум. Себя одного считаете правым, отвергаете критику. Ваших ошибок слишком много…» Далее У Хань изложил судьбу смелого чиновника. Разгневанный император приказал схватить Хай Жуя и казнить. Но евнух Хуан Цзинь успел шепнуть: «Этот человек знает, что ему не жить, простился с женой и детьми, назначил душеприказчика, распустил челядь, сам никуда не убежит. Он по натуре прям, его доброе имя широко известно, он честный чиновник, который не заимствовал ни казны, ни зернышка, ни ниточки». Цзяцин услышал, что Хай Жуй не боится смерти, и обомлел. Он вертел в руках доклад, читал и вздыхал и не мог решиться. В тот же день Хай Жуй ушел из дворца домой живым, и два месяца его не трогали. Затем его бросили в тюрьму и приговорили к смертной казни, однако Сын Неба не утвердил приговор, но об этом не знает Хай Жуй. Через год, перед смертью, в тяжелой болезни последними словами умирающего императора были: «Все, что говорил Хай Жуй, — все правда…»

Однажды узнику в камеру приносят роскошное угощение, он считает, что казнь уже близка и это его последняя в жизни трапеза.

Только после того как смирившийся со своей судьбой узник прикончил все принесенные деликатесы, надзиратель тюрьмы поздравил его и сообщил о неожиданной смерти императора. Хай Жуй, безмерно преданный своему господину, вдруг с ужасом осознает, что причиной столь пышной трапезы явилась не предстоящая ему казнь, а смерть Сына Неба. В результате его желудок извергает все съеденное.

После кончины Цзяцина Хай Жуй был освобожден новым императором и получил назначение в провинцию.

Статья У Ханя заканчивалась весьма симптоматично: «Хай Жуй бранил императора, и повсюду были люди, сочувствовавшие ему и поддерживающие его; его слава росла»[359].

После сурового осуждения Пэн Дэхуая на Лушаньском пленуме осенью 1959 г. У Хань понимал (а может быть, ему подсказал кто-то из друзей?), что за свою опубликованную в «Жэньминь жибао» статью он может поплатиться, и ему не сносить головы, и он, чтобы отвести грозу, публично отмежевывается от осужденного министра обороны. «Сегодня есть люди, которые называют себя Хай Жуем, возводят себя в „оппозицию“, однако они ничего общего с Хай Жуем не имеют… Одно они считают преждевременным, слишком быстрым, — писал он 17 сентября 1959 г., — а другое слишком поспешным, скоропалительным; одно слишком прямолинейным, а другое слишком перекошенным; в одном видят недостаток, в другом — порок; на солнце выискивают темные пятна, из десяти пальцев выбирают один с пороком и не замечают остальных; обдают холодным душем народные массы, гасят энтузиазм…»[360] Причем, если иметь в виду, что многие в КНР не знали подробностей осуждения Пэн Дэхуая, так как основной документ Лушаньского пленума не был официально опубликован в то время и распространялся только по закрытым партийным каналам, то это многословное отмежевание У Ханя, скорее всего, имело целью хотя бы в негативной форме изложить в печати суть выступления и письма Пэн Дэхуая в Лушане. Однако несмотря на грозящую ему опасность, У Хань продолжает тему Хай Жуя. Появляются статьи «Поговорим о Хай Жуе» и «Рассказы о Хай Жуе». Эти статьи не были историческим исследованием в строгом смысле слова, а скорее откликом «на злобу дня». В них автор заметно идеализировал своего героя, представив его как «спасителя угнетенных, униженных и оскорбленных», боровшегося «с силами черной реакции в интересах народа». Хай Жуй понадобился У Ханю лишь в назидательных целях — учиться у «благородного чиновника» «честности позиции» и «духу борьбы».

Однажды к У Ханю пришел известный в стране актер Пекинской оперы Ма Ляньлян побеседовать относительно исторического образа Хай Жуя, он его готовился сыграть на театральной сцене. После продолжительной дружеской беседы гость просил У Ханя написать сценарий пьесы о Хай Жуе. У Хань согласился. Вскоре был написан сценарий, но так как автор не был сценаристом, а был профессиональным историком и очень щепетильно относился к своему творению, он просил театральную труппу прочесть внимательно сценарий и дать ему критические замечания. Сценарий труппе не очень понравился, они высказали множество дельных замечаний по улучшению пьесы, и У Хань сел за переработку своего сценария. Он работал над сценарием около двух лет.

21 сентября 1959 г. (то есть после Лушаньского совещания и пленума ЦК КПК, где подвергся критике министр обороны КНР Пэн Дэхуай) появляется еще одна статья У Ханя («Историческое место Хай Жуя». У Хань так объяснял цель своей публикации: «Утверждать и пропагандировать то, что Хай Жуй всю жизнь выступал против чуждых элементов и плохих поступков, утверждать и пропагандировать то, что у него всю жизнь слова не расходились с делами… то есть утверждать и пропагандировать все те качества, которым ныне мы должны учиться и которые достойны поощрения. Сейчас нужны свои Хай Жуи, выступающие против ханжества старого века и сегодняшнего бюрократизма». Казалось, социальный заказ Мао Цзэдуна был выполнен, написана серия хороших статей о честном чиновнике, борющимся за справедливость.

Автор продолжал работать и над сценарием пьесы о Хай Жуе. Только седьмой вариант его удовлетворил, и он в ноябре 1960 г. вчерне закончил новую редакцию пьесы. Один из близких приятелей У Ханя, прочитав сценарий, предложил назвать пьесу «Разжалование Хай Жуя». Закончив работу над сценарием, У Хань был горд сознанием того, что он исполнил свой долг ученого перед обществом и партией. «Сметь думать, сметь говорить, сметь действовать, — писал он, — это новый стиль. Пьеса, которую я создал, тоже исходит из принципа „осмеливаться“. История развития человеческого общества — это история людей, которые смеют думать, смеют говорить, смеют действовать»[361].

В январе 1961 г. в столичном литературном журнале «Бэйцзин вэньи» был опубликован сценарий его пьесы. Затем сценарий был издан отдельной книжкой. В предисловии к ней У Хань вызывающе писал: «Хай Жуй был уволен в отставку, но он не покорился, не пал духом. Народ тогда поддерживал и воспевал его, потому что он совершал добрые дела. Следует положительно оценить место Хай Жуя в истории, а некоторые его моральные качества достойны того, чтобы мы сегодня брали с него пример».

В этом же году пьеса была поставлена на сцене. В столице Хай Жуя играл Ма Ляньлян. Пьеса получила хорошие отзывы у публики и в прессе.

Основной сюжет пьесы сводился к истории сановника Хай Жуя, осмелившегося выступить против «тирана» Сюй Цзе и заставившегося чиновников вернуть землю крестьянам. Благодаря принципиальности Хай Жуя казнят совершившего преступления сына Сюй Цзе, а Сюй Цзе в отместку подкупает знать в столице и добивается смещения и разжалования Хай Жуя с губернаторской должности императором Цзяцинем. «Разжалование» Хай Жуя У Хань считает несправедливым. Материалы жизни и деятельности Хай Жуя давали автору возможность подчеркнуть важность национальных традиций, их роль в истории страны, необходимость использования самых лучших из них для обогащения собственного опыта в условиях современности. Хай Жуй с подмостков сцены говорит императору: «Раньше еще ты делал кое-что хорошее, а что ты делаешь теперь? Исправь ошибки, дай народу жить в счастье. Ты совершил слишком много ошибок, а считаешь, что во всем прав и поэтому отвергаешь критику».

Однажды вечером Мао Цзэдун после просмотра этой пьесы решил встретиться с исполнителем главной роли. Когда Ма Ляньлян прибыл в Чжуннаньхай и вошел в гостиную, где его ждал Председатель Мао, последний встал и пошел навстречу гостю, протягивая руку для пожатия. Они проговорили некоторое время о пьесе и Хай Жуе, затем вошел служащий и произнес: «Председатель, прошу кушать». Мао Цзэдун повел Ма Ляньляна в свою столовую, где они продолжили беседу за столом, сдабривая ее выпивкой и закуской. Мао поздравил гостя с успешной игрой и заявил: «Хай Жуй — хороший человек, что бывает слишком редко… И пьеса написана хорошо. Мы должны всемерно поощрять тех, кто учится у Хай Жуя». — «Без заботы и указаний Председателя как я мог бы сыграть роль Хай Жуя, а У Хань написать пьесу о Хай Жуе», — ответил актер. В тот же день актер не выдержал и забежал домой к У Ханю передать положительные слова Мао о пьесе[362].

Вскоре эту пьесу просмотрела и супруга Мао Цзян Цин. К этому времени она стала, по ее собственным словам, «часовым» Мао Цзэдуна. «Что касается культурно-просветительской деятельности, то здесь я была, так сказать, „бродячим патрульным“, то есть выписывала ряд изданий и газет, просматривала их содержание и то, что считала сравнительно важными вещами, включая позитивные и негативные материалы, передавала Председателю для ознакомления и изучения, — вспоминала Цзян Цин, выступая 12 апреля 1967 г. на расширенном заседании Военного совета ЦК КПК. — Такую примерно работу я выполняла на протяжении ряда лет».

Пьесой она была явно недовольна, говорила, что ее содержание очень плохое, что это далеко «не ароматная трава», по выражению Мао. Свое мнение она высказала как-то Мао Цзэдуну, но тот не придал должного значения этому и сказал, что в связи с тем, что у нее много свободного времени, пусть она больше читает книг. Тогда Цзян Цин решила обратиться к своему старому другу Кан Шэну, учитывая его «богатый опыт». В целом, согласившись с мнением Цзян Цин, он заявил, что сейчас еще не пришло время, надо немного подождать. Вся страна голодает, все думают о еде, и кому сейчас есть дело до какого-то вопроса о «разжаловании» чиновника. Цзян Цин вынуждена была согласиться, что действительно следует выждать.

С марта 1961 г. по октябрь 1962 г. в столичной вечерней газете «Бэйцзин ваньбао» под рубрикой «Вечерние беседы в Яньшане» одна за другой стали появляться острые публицистические заметки второго секретаря Пекинского горкома КПК, бывшего редактора «Жэньминь жибао», известного журналиста и историка Дэн То, в которых он привлекал внимание читателей к опасным тенденциям, получившим распространение в стране.

Справка. Дэн То (1912–1966), фуцзянец, журналист, ученый, историк. В 1930 г. вступил КПК. Во время антияпонской войны был в отрядах партизан. Литературно одаренный человек, начал работать в коммунистической печати освобожденных от японских захватчиков районах. Был заместителем заведующего отделом пропаганды регионального бюро ЦК КПК, секретарем парткома и главным редактором «Шэньганьнинской газеты», (Пограничный район Шэньси-Ганьсу-Нинся), заведующим отделом Синьхуа данного района. После освобождения Пекина в 1949 г. стал заведующим исследовательским кабинетом политики Пекинского горкома КПК, заведующим отделом пропаганды. С 1950 г. — главный редактор партийной газеты «Жэньминь жибао», директор издательства данной газеты, являлся членом отделения общественных наук Китайской академии наук, членом ученого совета института истории, секретарем секретариата пекинского горкома КПК, кандидатом в секретари регионального бюро ЦК КПК Северного Китая. Возглавлял Всекитайский союз журналистов, во главе китайских делегаций выезжал в СССР и другие страны Восточной Европы.

Всего было опубликовано за это время под данной рубрикой 153 заметки. В иносказательной форме, однако, совершенно недвусмысленно, он высмеивал установки того времени, ведущие к примитивизации образования, отстаивал значение профессиональных знаний во всех областях. «Привет, цзацзя» (цзацзя — люди обширных, энциклопедических знаний. — В.У.), разоблачал расточительство в подходе к использованию рабочей силы («Учение о бережном отношении к рабочей силе»), необоснованные репрессии на основе «искусственно раздутых и сфабрикованных дел» («Дело Чэнь Цзяна и Ван Гэна»). Вскрывая подспудно насаждавшийся в стране антисоветизм, он призывал учиться у страны, которая «сильнее нашей», сохранять сплоченность с ней, «радоваться, когда друг сильнее тебя» («Законы дружбы и гостеприимства»). Приведя цитату из «Книги установлении» (одна из книг конфуцианского Пятикнижия, излагающая обрядность и правила поведения в обществе, создавалась разными авторами с IV по I в. до н. э. — В.У.) «нельзя задевать других поступками, манерами или словами», Дэн То писал: «Ведь практически оскорбление действием, манерами или словами — это худшее зло с точки зрения законов дружбы и гостеприимства. Все ошибки в этом деле неизбежно связаны с поступками, манерами и высказываниями; если однажды по отношению к другу или гостю будет совершен неверный, ошибочный поступок, или проявлено высокомерное чванство, либо дан на вопрос неискренний, фальшивый ответ, следует сразу же, как только будет обнаружена подобная оплошность, без промедления самим обратиться к гостю с искренним заявлением о признании ошибки и принести ему извинения»[363].

Дэн То подчеркивал, что «кто высоко мнит о себе и после первых успехов отпихивает от себя учителя, тот ничему не научится» («От 3 до 10000»).

В последнем фельетоне Дэн То писал, что «чем меньше у человека знаний, тем больше он зазнается; чем больше у него знаний, тем он скромнее и осторожнее»

Дэн То шел вслед за великим китайским писателем Лу Синем и описывал судьбы тех, кто при Лу Сине был детьми, тех, которых тот хотел спасти от вкуса человечины. Фельетон назывался «Можно ли поедать знания?»

«Люди, которым угрожает опасность быть съеденными, должны сплотиться и заставить людоедов собственной жизнью заплатить за жизнь съеденных», — писал Дэн То. Здесь, в самом мрачном и страшном своем произведении, он обратился с прямым призывом к сплочению жертв, которым в ближайшем будущем угрожает людоедство в политике. Это было прямое обращение к лучшим силам в рядах КПК, включая и партийное руководство, перед лицом смертельной опасности, надвигавшейся на них. Но этот призыв, как показали дальнейшие события, был «гласом вопиющего в пустыне». «А надвигался ливень в горах, как писали древние, и беседка уже во всю продувалась ветром».

С аналогичных позиций с октября 1961 г. в ежемесячнике Пекинского горкома КПК «Цяньсянь» под рубрикой «Записки из Села Трех» вместе с Дэн То стали выступать У Хань и бывший заведующий отделом единого фронта столичного горкома партии Ляо Моша (под общим псевдонимом У Наньсин). Под этой рубрикой к июлю 1964 г. было опубликовано 67 статей, среди них перу У Ханя принадлежала 21. В публикациях острой критике и сатирическому осмеянию подверглись «теоретические» постулаты Мао Цзэдуна типа «Ветер с Востока одолевает ветер с Запада», которые характеризовались как «великое пустословие», как неверность обязательствам, предательство в дружбе, клеймилась насаждавшаяся враждебность.

Вот что, к примеру, писал Дэн То в своем рассказе «Великое пустозвонство»:

«…В последнее время сын моего соседа в подражание стилю великого поэта увлекся „великим пустозвонством“. Формально все им написанное совершенно современно, и каждый раз, когда ребенок изготовит стихотворение, он декламирует его с гордостью необыкновенной. Недавно он написал „Оду диким травам“, представляющую собой сплошное пустозвонство. Цитирую:

Небо — наш отец,

Земля — наша мать,

Солнце — наша няня,

Ветер с Востока — наш покровитель,

Ветер с Запада — наш враг.

Мы сами — пучок травы,

Многие радуются нам,

Многие ненавидят нас,

Как всегда, мы не грустим,

Мы продолжаем расти.

Было ли когда на свете такое слабое стихотворение?! Я должен высказать самую серьезную тревогу за судьбу ребенка, который изо дня в день занимается подобной стряпней».

Далее Дэн То с осуждением делал вывод: «Когда же вместо содержания — пустота, то делу не поможет даже употребление самых великих слов и фраз; скорее наоборот, чем чаще повторять, тем хуже. Поэтому я хочу посоветовать любителям великого пустозвонства: лучше бы вы, друзья, побольше читали, побольше думали и поменьше говорили, а когда захочется говорить, то немедля шли на покой и не тратили бы напрасно своего и чужого времени и сил!»[364]

В одной из статей, опубликованных в этом же журнале на историческую тему, У Хань обратился к судьбе «разжалованного по ложному доносу» Юй Цяня, делая акцент на том, что даже в условиях императорского Китая он был в итоге «реабилитирован», назначен «главой военной палаты», а его «политические противники потерпели поражение».

В статье «Поговорим о скромности» У Хань подверг критике «самодовольство» некоторых партийных работников, заявляя, что оно вредит работе. Он призывал «постоянно выявлять имеющиеся ошибки и недостатки, учиться на них и овладевать новыми знаниями и навыками».

Последняя статья из рубрики «Записки из Села Трех» была озаглавлена «Несмотря на встречающиеся трудности, идти вперед», само заглавие свидетельствовало о трудностях встречаемых авторами рубрики и желанием несмотря на них «идти вперед».

В 1962 г. У Хань выступил на страницах печати с новой серией статей («Поговорим о морали» и другие), в которых подвергался сомнению тезис о высоком уровне сознательности китайского крестьянства и его социального идеала (именно об этом в те годы твердили Мао Цзэдун и Лю Шаоци, начав полемику с КПСС), высказывалось несогласие с насаждавшейся в целях раздувания культа личности Мао трактовкой понятия «преданность» и «долг». Преданность правителю У Хань противопоставлял преданность социалистическому обществу и народу. Его суждения о понятии долга недвусмысленно бичевали атмосферу наушничества и всеобщей подозрительности, нагнетавшуюся в стране. У Хань был большой знаток истории и его возмущали появляющиеся в последнее время новые примитивные учебники по истории Китая, где фигурирует все меньше исторических личностей, что одни историки говорят об императорах и крупных сановниках только плохое, а «другие вообще не осмеливаются писать, боясь, что, если много пишешь, совершишь ошибку».

Пожалуй, одним из первых региональных руководителей, кто высказал открыто свой новый взгляд на отношение к интеллигенции был первый секретарь провинции Гуандун Тао Чжу. Еще во время обсуждения «Проекта временных положений о работе в высших учебных заведениях, находящихся в непосредственном подчинении министерства образования» («60 пунктов по вопросам высшего образования») на совещании работников высшего образования и китайской академии наук провинции Гуандун 28 сентября 1961 г. Тао Чжу призвал реабилитировать тех из числа интеллигенции, кого в последние годы ошибочно критиковали, принести им свои извинения, честно признать ошибки. Он призывал не «оставлять хвостов», снимать с них необоснованно навешанные ранее ярлыки. Тао Чжу лично от имени регионального бюро ЦК КПК по Центрально-Южному Китаю и парткома провинции Гуандун принес всем свои извинения за ошибочную критику и борьбу против интеллигенции в последние три года, что было неслыханным делом в то время. Одновременно он предложил в дальнейшем стараться не применять термин «буржуазная интеллигенция», который очень ранит людей. На аналогичном совещании с представителями интеллигенции Гуандуна, проведенном через 12 дней, Тао Чжу вновь заявил, что нельзя, как раньше, называть интеллигенцию буржуазной, «сейчас она государственная, национальная, строящая социализм интеллигенция». Он вновь предложил в районах Центрально-Южного Китая в дальнейшем не употреблять термин «буржуазная интеллигенция». Информацию об этом кадровые работники этого региона могли почерпнуть в журнале «Сюаньцзяо дунтай» в № 1 за ноябрь 1961 г. Там, в частности, говорилось: «В октябре с. г. бюро ЦК КПК по Центрально-Южному Китаю собрало совещание представителей интеллигенции районов Центрально-Южного Китая. Перед этим в последней декаде сентября и первой декаде ноября партком провинции Гуандун созвал несколько совещаний высшей интеллигенции… Все были очень довольны тем, что с этого времени, как заявил тов. Тао Чжу не совещаниях, их больше не будут называть буржуазной интеллигенцией, что партия, наконец, сняла с них этот ярлык».

16 февраля 1962 г. в Гуанчжоу было проведено под руководством Не Жунчжэня «Всекитайское совещание по научно-технической работе» с приглашением 310 участников. Как вспоминал Не Жунчжэнь, еще до совещания он решил побеседовать по душам с некоторыми из собравшихся на нем. Те сразу же подняли вопрос: почему до сего дня их, а также их детей, называют буржуазной интеллигенцией и когда же в конце концов будет разрешен этот вопрос. Не Жунчжэнь решил связаться с Чжоу Эньлаем и выяснить его мнение. Премьер заявил, что «интеллигенция — это народная интеллигенция», подчеркнув, что раньше на совещаниях Госсовета шли споры по определению ее классовой принадлежности. «Я сказал, — заявил он, — что революция произошла уже давно, что все, кого мы вырастили, — это интеллигенция, разве они все воспитаны буржуазией? — Только этого нельзя понять!» Его поддержала заместитель начальника канцелярии Госсовета Сю Мин, подчеркнув, что КНР «создала столько учебных заведений и что же, они все воспитывали буржуазию? Это не поддается логике». Тогда и было решено, пишет Не Жунчжэнь, что необходимо срочно разрешить данный вопрос.

На Всекитайском совещании по работе в области взрослой и детской драматургии и оперного искусства с участием более 299 человек, созванном ЦК КПК и министерством культуры и проходившем с 3 по 26 марта 1962 г. в Гуанчжоу, эта тема была продолжена. Основные докладчики в лице Чжоу Эньлая и министра иностранных дел Чэнь И (первый 2 марта сделал специальный доклад «По вопросу об интеллигенции») подвергли критике «левый уклон», проявившийся после 1957 г. а отношении интеллигенции.

Известно, что на Всекитайском совещании по вопросам пропаганды 12 марта 1957 г. Мао Цзэдун прямо заявил, что «большинство имеющейся у нас интеллигенции вышло из старого общества, из нетрудовых семей; некоторые, хотя и происходят из рабоче-крестьянских семей, но поскольку получили до освобождения буржуазное воспитание и мировоззрение у них в основном буржуазное, все же относятся к буржуазной интеллигенции»[365] (подчеркнуто мной. — В.У.). По его мнению, только меньшинство (чуть более 10 % — а это где-то 500 тыс. человек от 5 млн. интеллигентов) «сравнительно хорошо разбираются в марксизме… твердо придерживаются пролетарских позиций», а «большинству еще очень далеко до полной замены своего буржуазного мировоззрения пролетарским».

8 июня 1957 г. ЦК КПК издал директиву «Об организации сил для отражения нападок правых», означавшую новую политическую кампанию «борьбы против правых», которая продлилась до лета 1958 г. В «правые» попало много интеллигенции, которая в ходе этой кампании вновь оказалась в разряде «буржуазной». К моменту ее завершения количество «правых» достигло уже 550 тыс. человек, включая известную писательницу Дин Лин, поэта Ай Цина и многих других.

«Одним из важнейших последствий серьезных перегибов в борьбе против правых стало внесение 3-м пленумом ЦК КПК 8-го созыва изменения в определение характера основного противоречия нашего общества», — говорится в «Краткой истории КПК», изданной в 1993 г. Тон пленуму задал Мао Цзэдун. А на 2-й сессии VIII съезда КПК уже было объявлено, что в КНР «существует два класса эксплуататоров и два класса трудящихся». «Национальная буржуазия, которая постепенно смиряется с социалистическими преобразованиями, и ее интеллигенция» характеризовались как второй класс эксплуататоров. С началом «большого скачка» на интеллигенцию обрушился мощный поток острой и зачастую несправедливой критики, которая сводилась к требованиям «подрубить белые флаги», «осудить подход: можно быть белым, но специалистом», «искоренить буржуазные авторитеты в науке».

Очередные подвижки в оценке роли интеллигенции были сделаны в проекте «Мнений из 14 пунктов о реформе научно-исследовательских учреждений в области естественных наук в настоящее время» (так называемые «14 пунктов по вопросам науки»), выработанном при участии и под руководством члена ЦК КПК, заместителя премьера Госсовета, маршала Не Жунчжэня. Последний, представляя документ на Политбюро ЦК КПК 6 июля 1961 г., заявил, что роль интеллигенции в «социалистическом строительстве» явно недооценивалась, а политика, проводимая в отношении нее, была довольно однобокой и нечеткой, что влияло на активность и инициативу людей. В документе признавалось, что в ходе борьбы с «правыми» в ряде мест ошибочно подвергли критике интеллигенцию. Там, где это имело место, предлагалось «пересмотреть дела» и исправить ошибки, снять ярлыки «правых». Рекомендовалось спокойно выслушивать мнение интеллигенции, даже если оно не совпадает с мнением местных партийных кадров, дать ей спокойно работать, больше «не клеить ярлыков, не избивать и не хватать за косы» (так называемые «три не»). Ошибочную политику на местах требовали немедленно исправить, дать «маленькие» свободы ученым. Однако, как признают историки КНР, в документ «не было внесено решающего штриха», не было заявлено, что «интеллигенция является частью трудового народа».

Наконец, на мартовском 1962 г. совещании в Гуанчжоу было открыто признано, что большая часть интеллигенции КНР уже стала «частью трудового народа», что она стала «интеллигенцией социалистической, народной», что с нее надо снять ярлык «буржуазных элементов».

«Больше не стоит называть интеллигенцию буржуазной, — сказал Чжоу Эньлай. — Утверждение, что подавляющее большинство интеллигенции включается в разряд трудового народа, — это единое мнение товарищей после сегодняшнего обсуждения. Мы все совместно за него ответственны!»[366]

Чэнь И в своем выступлении от 6 марта подчеркнул, что после того как интеллигенция прошла двадцатилетние преобразования и испытания, нельзя вновь одевать на ее голову колпак «буржуазной интеллигенции». «Десять — восемь лет не должен подвергаться испытаниям ни один человек. Коммунистическая партия и так уж слишком непривлекательна!.. Компартия не уважает культуру, не уважает знаний, не уважает науку». Чэнь И, в мягкой форме, осудил практиковавшиеся в стране идеологические кампании, как «унижающие человеческое достоинство». Он признал, что «между политработниками партии и писателями сложились ненормальные отношения», обстановка «настолько серьезная, что никто не пишет статей, никто не произносит речей, настолько, что все говорят только о хорошем, а это плохой признак». Чэнь И осудил методы избиения работников литературы и искусства, заявив, что нельзя «каждому давать 50 палок». «Сейчас надо поддержать ученых, заставить их излить, что накипело, отвести душу». Он резко критиковал произведения, которые пишутся для детей, назвав их «всего-навсего грубыми иллюстрациями политических идей», «заставляющих детей мыслить примитивно». Такие выступления воодушевляли часть интеллигенции, учитывая, что выступали видные партийные и государственные деятели, они считали, что это новый курс партии, что наконец-то в стране наступает «оттепель», меняются взгляды руководства на интеллигенцию, писателей, драматургов, литераторов, ученых. Однако взгляды выступающих расходились со взглядами Мао Цзэдуна и его ближайшего окружения. Это выступление Чэнь И позднее сыграло с ним плохую шутку, ему его не мог простить Председатель, который лично разворачивал всевозможные политические кампании.

На совещании в Гуанчжоу присутствовали такие известные деятели культуры, как Шэнь Яньбин, Лао Шэ, Цао Юй, Линь Мохань, руководители союза работников театра Ян Ханьшэн, Тянь Хань, Чэнь Байчэнь и другие.

Однако не вся интеллигенция верила словам партии, зная, как часто они расходятся с делами. Не понимали, что происходит, и некоторые партийные функционеры. Это наглядно видно из выступления 5 марта на форуме первого секретаря парткома провинции Гуандун, принимавшего гостей, Тао Чжу. Он подчеркнул: «„Курс пусть расцветают сто цветов“… — это весенний курс. Только весной могут расцветать сто цветов. Однако по лицам некоторых наших товарищей „гуляет осенний ветер“, где уж тут говорить о расцвете всех цветов! По-моему, им здесь грозит гибель. Быть может, я несколько преувеличиваю, но, во всяком случае, сейчас еще не наступила пора весеннего тепла, это самое большое — ранняя весна, время чередующихся оттепелей и заморозков. Мы собрались на сегодняшнее совещание для того, чтобы подготовить такую обстановку. Пусть наступит весеннее тепло, а не бросающие в дрожь весенние заморозки. Некоторые товарищи этого не понимают, у них не только отсутствует демократизм, но налицо настоящий „абсолютный монархизм“. Если подойти строже, то обнаружится высокомерие и произвол».

Однако в целом подобного рода выступления стимулировали более открытый и откровенный обмен мнениями на совещании среди работников литературы и искусства, и вызывали на откровенность. В частности, один участник форума в Гуандуне заметил: «Партия призвала к широким дискуссиям, а выскажешься — начинают прорабатывать; это провокация; партия называет это провокацией, а я подумал, что это ловушка, подстроенная Председателем Мао. Я также думал, что родись я в Советском Союзе, я не испытал бы такого отношения, я хотел бы родиться заново, когда кончится век Председателя Мао, Китай снова станет антимаоистским». И, как мы увидим позже, он был недалек от истины.

По мероприятиям, которые проводились в стране, казалось, что продолжается поиск реалистического пути выхода из экономического, идеологического и политического кризиса, связанного с курсом «большого скачка» и «народных коммун». К примеру, в августе 1962 г. министерство культуры КНР издало специальное «Уведомление о приостановке демонстрации кинофильмов, идущих вразрез с духом нынешней политики». В нем требовали прекратить прокат более 40 фильмов, которые в той или иной степени пропагандировали дух «бахвальства» и «коммунистического поветрия», были антинаучными, не отвечающими реальному положению дел. Среди этих фильмов — три Пекинской киностудии: «Поэма о Шисаньлинском водохранилище» [сценарий Тянь Ханя по его пьесе, сделан в стиле «документального художественного фильма» в 1958 г. В нем показан контраст горького прошлого (на черно-белой пленке) и счастливого настоящего и радужного будущего (в цвете) на фоне знаменитой Шисаньлинской стройки], «Теплой весной расцветают цветы»; 24 фильма Шанхайской киностудии, среди них такие как: «Догоняя друг друга» (рассказ о трудовом соревновании двух сельскохозяйственных кооперативов Чжэцзяна, также сделан в стиле «документального художественного кино»), «Стальные цветы распускаются повсюду»; восемь фильмов Чанчуньской киностудии, среди них «Новый урок», «Наращивать темпы»; фильм Сианьской киностудии; 8 фильмов Шанхайской киностудии художественных фильмов, среди них: «Битва с воробьями», «Догоним Англию» и другие.

Весной 1962 г. Кан Шэн от кого-то услышал, что Цзян Цин отправилась на отдых и лечение в Ханчжоу, в этот «земной рай» провинции Чжэцзян. «Очень хорошо!» — подумал он про себя и отправился вслед за ней. В Ханчжоу он провел более двух месяцев, регулярно встречаясь с Цзян Цин. Они прогуливались по берегу озера Сиху, с трех сторон окруженного зелеными горами, на лодочке подплывали к искусственным островам, где были разбиты парки. Кан Шэн даже как-то продекламировал стихотворение Су Ши (1037–1101) «С лодки смотрю на горы».

С лодки на горы смотрю — они

Как резвые жеребцы.

Быстро мимо лодки летит

Во сто голов табун.

Впереди — отчетливо предстают

Скал исполинских зубцы.

Позади — испуганно мчатся прочь

Бесчисленные беглецы.

Выше смотрю — крутая тропа,

Склон каменист, высок.

Неспешно идет по тропе человек,

Едва приметный вдали.

Машу рукой, окликнуть хочу,

Но уносит меня поток.

Как вольная птица, летит на юг

Мой одинокий челнок.

Почти ежедневно они, поднимая свой образовательный уровень, вместе смотрели старые и запрещенные пьесы, которые ставили по их просьбе актеры, горячо обсуждали их содержание и игру актеров — Цзян Цин как бывшая актриса, а Кан Шэн как «знаток театрального искусства». Но долго в Ханчжоу Кан Шэн оставаться не мог. Готовилось рабочее совещание в Бэйдайхэ, а затем 10-й пленум ЦК КПК 8-го созыва, и он должен был участвовать в подготовке и проведении этих важных партийных мероприятий. Уж там он постарается заявить о себе во весь голос.

Экономическое положение в стране к этому времени стало меняться в лучшую сторону.

На селе стали внедряться различные формы семейного подряда, системы производственной ответственности, система «ответственности за земельные участки», стимулирующие труд крестьян.

Новую политику на селе поддержали Чэнь Юнь, Лю Шаоци, Дэн Сяопин и некоторые другие руководители страны.

В конце июня 1962 г. на Секретариате ЦК было заслушано сообщение канцелярии по работе в деревне Восточно-китайского бюро ЦК КПК о проведении «системы ответственности за земельные участки» и «доведении заданий до отдельных дворов» в некоторых районах Аньхуя, пострадавших от стихийных бедствий, на котором часть собравшихся оценила эксперимент в Аньхуе как «труд в одиночку» и «ошибка в курсе». Заведующий отделом ЦК КПК по работе в деревне Дэн Цзыхуй поддержал «систему ответственности за земельные участки» в Аньхуе, подчеркнув, что она не меняет характера формы коллективной собственности, что взятый курс является верным. Дэн Сяопин, поддержав мнение Дэн Цзыхуя, заявил, что в тех районах, где возникли серьезные трудности в жизни крестьян, можно использовать различные методы хозяйствования. Как говорят товарищи из провинции Аньхуй: «Не важно какого цвета кошка — черного или рыжего, любая кошка хороша — лишь бы она ловила мышей».

В то же время в стране развернулась работа по реабилитации незаслуженно пострадавших кадровых работников и интеллигенции в прошлые годы. 27 апреля 1962 г. после обсуждения и утверждения на Секретариате ЦК КПК при поддержке Дэн Сяопина было издано от имени ЦК КПК «Уведомление об ускорении работы по пересмотру дел членов партии и кадровых работников», где требовали «ускорения работы по реабилитации» и «Усиления руководства по ее осуществлению».

На майском 1962 г. рабочем совещании ЦК КПК Дэн Сяопин, развивая мысли о реабилитации заявил, что основным объектом реабилитации, являются кадры. Но каждый кадровый работник связан с массами, реально влияет на них. «Сейчас по всей стране, — отмечал Дэн Сяопин, — уже есть несколько районов, где проведен пересмотр дел и реабилитация (к примеру, в Хэнани пересмотрено 400 тыс. дел), однако количество реабилитированных на самом деле этим не ограничивается. По общим оценкам, по всей стране таких 10 млн. человек, а общее количество тех, на кого эти 10 млн. оказывают влияние, достигает нескольких десятков миллионов. Один человек оказывает влияние на одну семью, а в семье минимум три человека. Пять миллионов человек оказывают влияние на 15 млн.»[367] Дэн Сяопин призвал пересмотреть дела и реабилитировать даже тех, у кого были незначительные ошибки, «обрубить им хвосты», как он выразился, и позволить активнее участвовать в процессе урегулирования народного хозяйства, когда страна испытывала голод квалифицированных кадров и специалистов. Желание Дэна было вполне понятно.

К концу августа 1962 г. по всему Китаю в 23 провинциях и городах центрального подчинения было пересмотрено 3 млн. 650 тыс. дел членов партии и кадровых работников, было признано, что вынесенные ранее заключения по большей их части, достигающей 70 %, являются ошибочными. Были также пересмотрены дела более 3 млн. 700 тыс. представителей народных масс, подавляющая часть из них были реабилитированы.

Ознакомившись с «Уведомлением» ЦК КПК и выступлением Дэн Сяопина о реабилитации, Пэн Дэхуай, практически находившийся под домашним арестом, решил обратиться в ЦК КПК и лично Мао Цзэдуну с просьбой пересмотреть решение о нем, вынесенное в 1959 г., так как многие меры, принятые в последние годы, совпадали с его оценками и предложениями, и это было признано публично. Письмо опальный маршал писал довольно долго и основательно, оно получилось большим — объем в 80 тыс. иероглифов. 16 июня 1962 г. Пэн Дэхуай поставил последнюю точку и направил его по назначению. В письме автор излагал личное мнение по истории китайской революции и истории КНР и свою позицию, занимаемую в тот или иной период, категорически опровергая обвинения в том, что он «поддерживал тайные связи с заграницей», являлся «антипартийным заговорщиком» и участвовал о «фракционной деятельности» против партии и Мао Цзэдуна, что у него якобы было стремление «узурпировать власть в партии». Он потребовал от ЦК партии принципиального расследования своего дела и вынесения правильного, справедливого решения. Для оказания помощи в расследовании ЦК автор письма подробно описал историю своей жизни. 22 августа Пэн Дэхуай написал еще одно короткое письмо в те же два адреса с просьбой к Центральному Комитету партии организовать специальное расследование его дела. Однако оба письма остались без ответа.

Зная все эти факты, Кан Шэн готовился дать «бой» своим потенциальным противникам на совещании в Бэйдайхэ и пленуме ЦК КПК.

Поводом послужила публикация глав нового романа «Лю Чжидань» в прессе КНР.

Кто же такой был герой романа Лю Чжидань? Это реальный персонаж, видный деятель китайской революции, родился в уезде Баоань провинции Шэньси в 1903 г. В 1924 г. вступил в Социалистический союз молодежи Китая, а в 1925 г. — в КПК. В 1926 г. окончил Военную академию Вампу, участвовал в Северном походе, был начальником политотдела в войсках Фэн Юйсяна. В 1928 г. участвовал в Вэйхуаском восстании в южной Шэньси. В начале 1928 г. Шэньсийский комитет КПК поручил ему руководство отрядом курсантов и охраны Сианьской военно-политической школы. Был Председателем военного комитета Рабоче-крестьянской революционной армии Северо-запада (командир Тань Шу, заместитель командира — Се Цзычжан). В конце апреля 1928 г. колонна под командованием Лю Чжиданя, Тан Шу и Се Цзычжана, используя новую вспышку столкновений между милитаристами, захватила часть волостей уездов Вэйнань и Хуасянь и совместно с комитетом КПК Вэйнаня провозгласила создание Советского правительства и Рабоче-крестьянской армии Северо-запада. Власть в этом районе продержалась менее месяца, превосходящие силы противника окружили и почти полностью уничтожили отряд Лю Чжиданя. Лишь небольшой группе повстанцев во главе с Лю удалось прорваться в его родные места. Лю Чжидань был секретарем военного комитета и кандидатом в члены парткома Северной Шэньси, начальником штаба и заместителем главнокомандующего объединенной армии Северной Шэньси, затем преобразованной в 15-ю армейскую группу во главе с Сюй Хайдуном. Начальником политуправления был Гао Ган. Как писал О. Браун (в книгах, изданных в КНР, трактовка событий несколько иная), перед приходом 1 — го фронта в Северную Шэньси там произошел своего рода переворот. В 1934 г. по указанию представителя ЦК КПК Лю Чжиданя, Гао Ган и другие местные руководители были арестованы за «уклоны и даже контрреволюционный заговор». Политбюро ЦК в 1935 г. рассмотрело «дело», после чего они были освобождены и восстановлены на руководящих постах. О. Браун и П.П. Владимиров высказывали предположение, что эти события были благоприятны для Мао Цзэдуна, который сразу же обеспечил себе роль высшего арбитра и заручился поддержкой создателей советского района Северной Шэнси, войска которого значительно превосходили по численности 1-ю и 3-ю армейские группировки, руководимые Мао Цзэдуном. Лю Чжидань стал заместителем командующего 15-й армейской группировкой, начальником штаба, заместителем Председателя военного комитета революционной армии Северной Шэньси.

В ходе боев в этом районе в 1935–1936 гг. при отступлении 1-я армейская группа не оказала необходимой помощи 15-й армейской группе, которая понесла большие потери; 1 апреля 1936 г. ее командующий — Лю Чжидань погиб[368].

Предыстория написания этого романа такова. После того, как невестка Лю Чжиданя Ли Цзянгун в 1955 г. написала статью о девере, издательство «Гунжэнь» («Рабочий») попросило ее написать роман о его жизненном пути. К весне 1959 г. автор закончила третий вариант романа, и издательство планировало его напечатать открыто для массового читателя. Однако, когда весной 1960 г. его посмотрел член ЦК КПК, заместитель премьера Госсовета и начальник Секретариата Си Чжунсюнь, он решил, что роман еще не совсем готов для открытой печати, над ним еще надо поработать, он рекомендовал не писать о Гао Гане. Ли предложили переработать роман. К весне 1962 г. Ли Цзянгун закончила уже пятый вариант первой части книги, описав жизненный путь Лю Чжиданя до сентября 1933 г., когда главный герой вернулся в советский район Китая. Основное внимание в произведении было уделено детским и юношеским годам героя, участию в революционной деятельности и его роли в создании революционной базы.

В период работы над книгой автор неоднократно обращалась к брату героя Лю Цзинфаню, а также Цзя Тофу и Си Чжунсюню, работавшим в свое время на территории базы Шэньси-Ганьсу-Нинся. Последний был Председателем советского района, где находился в то время Лю Чжидань.

Справка. Лю Цзинфань (1910–1990) родился в Северной Шэньси, работал на территории революционной базы Шэньси-Ганьсу-Нинся. Заместитель министра геологии (1954–1965 гг.), делегат от КПК на 3-й сессии НПКСК.

Справка. Цзя Тофу 1911 г. рождения (Северная Шэньси), работал на территории революционной базы Шэньси-Ганьсу-Нинся, министр легкой промышленности (1954–1959 гг.), член ЦК КПК 8-го созыва, член президиума VIII съезда КПК, член Постоянного комитета ВСНП, делегат 1-й, 2-й сессий ВСНП, член ПК НПКСК, делегат от КПК на 3-й сессии НПКСК (апрель 1959 г.).

Они помогли автору советами и материалами, высказали свои критические замечания и мнения по улучшению рукописи. Последний вариант книги автор направил заместителю заведующего отделом пропаганды ЦК КПК Чжоу Яну, а отдельные части книги — бывшим кадровым работникам Северной Шэньси, участникам событий, для знакомства с подготовленными материалами. В связи с тем, что по событиям на северо-западе в 1934–1935 гг. ЦК в свое время принял специальное решение, которое не всегда совпадало с изложением материалов в книге, у отдельных товарищей, работавших ранее на территории революционной базы, после знакомства с рукописью возникли вопросы. Так, секретарь парткома провинции Юньнань Янь Хунянь, участвовавший в создании этой революционной базы, в письме Ли Цзянгун от 23 июля 1962 г. отметил, что роман затрагивает «вопрос, связанный с историей Северо-запада, что по этим проблемам заключение должен делать ЦК» и что никто не давал права делать это одному писателю. Он считал, что рукопись романа затрагивает «множество принципиальных вопросов, которые не соответствуют историческим фактам», поэтому высказался против ее издания.

С 28 июля по 4 августа 1962 г., то есть в период работы совещания в Бэйдайхэ, газета «Гунжэнь жибао» стала публиковать отрывки из романа «Лю Чжидань». Публикация отрывков появилась и в газете «Гуанмин жибао», и в «Чжунго циннянь».

Совершенно очевидно, что Кан Шэн имел информацию о дискуссии по поводу издания романа «Лю Чжидань» и готовился использовать ее в ближайшем будущем в своих целях.

Янь Хунянь позвонил руководству Всекитайской федерации профсоюзов и в ЦК КСМК, требуя приостановить публикацию, а свое мнение доложил Кан Шэну, а также направил письмо заведующему канцелярией ЦК КПК Ян Шанкуню, требуя разобраться с этим вопросом в Секретариате ЦК партии. Не удосужившись прочитать рукопись романа, Кан Шэн немедленно потребовал, чтобы Отдел пропаганды ЦК КПК уведомил издания о запрете на публикацию романа. 24 августа он написал письмо Ян Шанкуню, требуя разобраться с этим вопросом на Секретариате ЦК. Признавая, что он не читал данного романа, Кан Шэн в письме утверждал, что «это не простой вопрос, связанный с созданием произведений литературы и искусства, а имеющий политическую направленность вопрос». «Я как только увидел этот роман, — писал Кан Шэн, — сразу же определил, что он написан с целью полностью пересмотреть дело Гао Гана»[369]. 8 сентября Янь Хунянь впервые выступил на региональной группе Юго-Западного Китая совещания Бэйдайхэ с критикой книги «Лю Чжидань». Он заявил, что роман, который написан при непосредственной поддержке Си Чжунсюня, «восхваляя Лю Чжиданя, пропагандирует Гао Гана». «Сейчас центральный вопрос — почему нужно в настоящее время пропагандировать Гао Гана?». Кан Шэн также выступил на совещании в Бэйдайхэ с резкой критикой романа «Лю Чжидань», назвав последний «антипартийным романом», подготовленным с целью пересмотреть дело Гао Гана. Его выступление было опубликовано в информационном бюллетене рабочего совещания под № 72.

В середине сентября во всех группах в ходе критики Пэн Дэхуая стали критиковать и роман «Лю Чжидань». В ходе критики Си Чжунсюня, Цзя Тофу и Лю Цзинфаня превратили в «антипартийную группировку Пэн Дэхуая, Гао Гана и Си Чжунсюня», «антипартийную группировку Северо-Запада», утверждалось, что роман является их «антипартийной программой»[370].

К «делу» Си Чжунсюня сразу же были примешаны Цзя Тофу и Лю Цзинфань. Кан Шэн стал быстро «раскручивать» это дело, связывая его с попытками реабилитировать Гао Гана. Уже в первые дни работы пленума ЦК Кан Шэн написал Мао Цзэдуну записку следующего содержания: «Использование романа в целях антипартийной деятельности — это большое открытие»[371]. И он нетерпеливо ожидал реакцию Председателя на свое послание. Вскоре Мао Цзэдун, огласив эту записку участникам пленума, добавил, что отлично понимает, какие аналогии стремятся провести некоторые писатели, обращаясь к жанру исторических пьес и романов, их «эзоповский язык», и квалифицировал это как «антипартийную направленность».

«Использование художественной литературы в целях антипартийной деятельности, — еще раз подчеркнул Мао Цзэдун, — это большое открытие. Чтобы свергнуть ту или иную политическую власть, всегда необходимо прежде всего подготовить общественное мнение, проделать работу в области идеологии. Так поступают революционные классы, так поступают и контрреволюционные классы»[372].

Это высказывание подстегнуло критику Си Чжунсюня, Цзя Тофу и Лю Цзинфаня. Кан Шэн был в первых рядах критиков, завив, что их истинная цель — «пересмотреть дело антипартийного элемента Гао Гана». В связи с тем, что у них не хватает смелости открыто пересмотреть дело Гао Гана, они «используют роман для пересмотра дела Гао Гана, а также для пересмотра дела Пэн Дэхуая». «Пэн Дэхуай написал письмо в 80 тыс. иероглифов, — завил Кан Шэн на пленуме, обращаясь к Си Чжунсюню, — а ты с помощью романа приукрашиваешь Гао Гана, а в действительности ты кричишь о несправедливом отношении к Пэн Дэхуаю». Обозвав «старыми перечницами» Си Чжунсюня, Цзя Тофу и Лю Цзинфаня, он заявил, что «Пэн Дэхуай уже рухнул», и он удивляется, что у них еще есть силы и они пытаются «координировать объединенные действия».

Любопытны обвинения в адрес автора романа и поддерживающих его людей. В романе Лю Чжидань, по мнению критиков, изображается «мудрее Председателя Мао и дальновиднее его». Революционную базу Шэньси-Ганьсу-Нинся в книге представили более значительной, чем базу Цзинганшань, где был Мао Цзэдун. Автор романа-де показывает, что «колыбелью» китайской революции и «революционных традиций» была именно эта революционная база, а не Цзинганшань; с помощью романа Си Чжунсюнь и его сторонники намеревались утвердить свою «программу узурпации власти в партии». В итоге Си Чжунсюнь, Цзя Тофу и Лю Цзинфань были связаны с Гао Ганном и Пэн Дэхуаем и квалифицированы как «антипартийная группа Северо-Западного Китая».

27 сентября 1962 г. по решению пленума была создана «специальная группа по расследованию дела тов. Си Чжунсюня» в составе двадцати человек, руководителем которой был назначен Кан Шэн. По инициативе последнего ее разбили на несколько «малых групп»: «малая группа» по расследованию подготовки романа «Лю Чжидань», «спецгруппа по делу Си Чжунсюня» и «спецгруппа по делу Лю Цзинфаня»[373].

«Во всю силу Кан Шэн развернулся после десятого пленума, — вспоминал личный врач Мао. — Когда Мао громил вице-премьера Си Чжунсюня, обвиняя его в поддержке Гао Гана и в антипартийности, он назначил Кан Шэна расследовать „антипартийный заговор Си Чжунсюня“. Расследование Кан Шэна вовлекло в свою орбиту более трех сотен руководителей партии и правительства, военных, включая члена Центрального комитета Цзя Тофу, министра труда Мао Вэйчжуна и заместителя министра первого министерства по машиностроению Бай Цзяня.

Я хорошо знал Си Чжунсюня, все обвинения против него и его сторонников были сфабрикованы. Но задача Кан Шэна в том и состояла, чтобы свергать и уничтожать товарищей по партии. Его непрерывные „расследования“ дел высокопоставленных руководителей в начале 60-х заложили основу для будущих репрессий „культурной революции“. Си Чжунсюнь был выслан в Хунань, а позже содержался под домашним арестом»[374].

«Спецгруппа» по расследованию дел Си Чжунсюня, Цзя Тофу и Лю Цинфаня, возглавляемая Кан Шэном, сразу же активно занялась «расследованием» «антипартийной деятельности» этих лиц, пристегнула к этому делу несколько десятков тысяч человек, которых, как сейчас признается в КНР, незаслуженно обвинили в «антипартийной деятельности» и подвергли преследованиям.

В мае 1963 г. были представлены обширные доклады этих групп, где говорилось, что в романе «Лю Чжидань» «извращена» история революционной борьбы и «раздуты» место и роль революционной базы на Северо-Западе, что «идеи Мао Цзэдуна» превращены в «идеи Лю Чжиданя», что с помощью «пересмотра дела Гао Гана прославляли Си Чжунсюня». После этого Кан Шэн приступил к карательным операциям. Большую группу кадровых работников провинциального уровня, якобы связанных с Си Чжунсюнем, из пяти провинций Северо-запада страны он «направил на учебу» в Пекин, многие из них затем были оклеветаны и ошельмованы. Далее он привлек к «делу» множество сотрудников из партийной школы при региональном Бюро ЦК КПК по Северо-западному Китаю, работников музея революции Северо-Западного Китая, сотрудников таких редакций, как «Гунжэнь жибао» и «Чжунго циннянь», директора издательства «Гунжэнь», главного редактора рукописи романа «Лю Чжидань» и его семью. Си Чжунсюнь был снят со всех постов и отправлен на «перевоспитание» на завод в Лоян, расследование его дела тянулось шестнадцать лет, сам Си Чжунсюнь был заключен в тюрьму. По его делу проходил даже десяток поваров из столовой, где он обедал до 1962 г., проверялись 59 сотрудников гостиницы «Хунань», около десяти из них были арестованы, несколько человек из арестованных скончались от пыток.

Лица, проходившее по «делу» о романе «Лю Чжидань», были реабилитированы, как и сам роман, а также «группа Си Чжунсюня» только в 1979–1980 гг. В решении (февраль 1980 г.) о реабилитации говорилось, что «данное ошибочное дело являлось великой фальсификацией Кан Шэна».

В 1962 г. Отделом международных связей ЦК КПК, возглавляемых Ван Цзясяном, стала вырабатываться новая политика в отношении зарубежных коммунистических и рабочих партий. Она строилась на принципах, ранее провозглашенных Мао Цзэдуном: «бороться за большинство, изолировать меньшинство, использовать противоречия, громить каждого поодиночке», бороться за разрядку и сдерживание в ряде областей, сконцентрировав все свои силы на нанесении удара по главному врагу. Такая политика могла дать возможность сконцентрировать больше сил на важных вопросах и несколько улучшить экономическое положение в стране.

Как писала жена руководителя Отдела международных связей ЦК КПК Чжу Чжунли, в начале 60-х годов ее супруг указывал на то, что необходимо всячески избегать внешних неурядиц, в связи с чем лучше всего во внешней политике осуществлять курс разрядки. Поэтому в парткоме своего Отдела он высказывал некоторые взгляды на внешнюю политику, полагая, что в борьбе против империализма, ревизионизма и реакции необходимо обратить внимание на тактику, предостерегая, что в локальные войны может быть втянут и Китай. Ван Цзясян выступал за поддержание межгосударственных отношений с Советским Союзом, за занятие более мягкой позиции в отношении США, за необходимость сесть за стол переговоров с Индией. Он выступал за деловой и реалистический подход к оказываемой КНР внешней помощи другим странам, за то, что следует действовать лишь после тщательной оценки своих возможностей, приведя в пример непомерную экономическую помощь Албании.

По китайским данным, цифра внешней помощи КНР зарубежным странам по ранее данным обещаниям в 1962 г. должна была достигнуть более 6 млрд. 900 млн. юаней, из них 80 % — это помощь таким социалистическим странам, как Вьетнам, Корея, Албания и Монголия, остальные 20 % — другим странам Азии, Африки и Латинской Америки[375].

Восемь сотрудников парткома Отдела международных связей согласились с мнением Ван Цзясяна и подготовили письменный доклад в ЦК партии, опубликованный в качестве письма и партийном закрытом издании «Данды тунсюнь». Вовремя отработки под руководством Ван Цзясяна «формулировок по вопросам внешней политики для их использования на международных совещаниях» вновь был поднят вопрос о чрезмерной внешней помощи, оказываемой КНР «слишком большому числу стран». Как утверждается в «Кратком словаре истории КПК», Кан Шэн, «воспользовавшись случаем, стал плести интриги» и приложил немало усилий для «поднятия черного вихря против Отдела международных связей ЦК КПК, возглавляемого Ван Цзясяном» за то, что он якобы проводил политику «саньхэ ишао» — «три примирения и одно уменьшение» (примирение с империализмом, с ревизионизмом, с реакцией и уменьшение поддержки мировой революции). Как утверждают историки КНР, сам термин «саньхэ ишао» был придуман Кан Шэном. Он спровоцировал и некоторых других в руководстве открыто выступить против точки зрения Ван Цзясяна. Понятное дело, что такие действия Кан Шэна одобрялись Мао Цзэдуном, который развернул широкую критику политики «саньхэ ишао», в результате которой Ван Цзясян был снят со своего поста. При встрече с Ким Ир Сэном 29 февраля 1964 г. Мао Цзэдун рассказывал: «В первой половине 1962 г. в нашей партии появились люди, выступающие за политику „саньхэ ишао“. Что же это за политика „саньхэ ишао“? Это примирение с империализмом, с ревизионизмом, примирение с реакционной буржуазией, это также желание примириться с такими же реакционерами, как Никита Хрущев. Одно уменьшение — это желание уменьшить поддержку мировой революции. Это — ревизионистская линия».

В 1962 г. в соответствии с заявлением Мао Цзэдуна об «обострении классовой борьбы» была развернута не без помощи Кан Шэна философская дискуссия о законе единства и борьбы противоположностей, в ходе которой была отброшена сама мысль о единстве и поднято на щит только раздвоение. В КНР стали публиковаться статьи, в которых пытались подвести под это «общефилософскую базу» с толкованием тезиса Мао Цзэдуна о «раздвоении единого», утверждая его важность.

Атаки на философскую науку КНР начались с 4-й расширенной сессии Совета отделения философских и общественных наук АН КНР, состоявшейся 26 октября 1963 г., на которой с основным докладом «Боевые задачи работников философских и общественных наук» выступил заместитель заведующего Отделом пропаганды ЦК КПК Чжоу Ян. Он обвинил XX и XXI съезды КПСС в «ревизионизме», пытаясь обосновать свою точку зрения понятием «раздвоения единого». Согласно его и некоторых его сторонников пониманию диалектики познания тех лет, теория развивается в результате борьбы двух точек зрения или мнений. Появление мнений-антиподов означает «раздвоение единого». Антиподы вступают в борьбу между собой и тем самым развивают науку. Наличие противоположного мнения было объявлено непременным условием развития науки, ибо, по словам Чжоу Яна, «нет разрушения, нет и созидания; нет затора, нет и течения; нет задержки, нет и движения — таков закон развития теории, закон развития науки».

Согласно этой схеме получалось, что марксизм возник не только как антипод предыдущего учения, но и в результате его «раздвоения». Вследствие «раздвоения» марксизма появились и различные оппортунистические учения, включая «современный ревизионизм». Поскольку, утверждал далее Чжоу Ян, полемика является непременным условием развития марксизма, то критика «современного ревизионизма» — это благо, способствующее развитию «нового этапа марксизма»[376]. Когда после сессии доклад Чжоу Яна был послан Мао Цзэдуну, тот внимательно изучил его. Доклад ему понравился, и он поставил 8 ноября 1963 г. следующую резолюцию: «Вернуть Чжоу Яну — говорил очень хорошо, полностью согласен!»

Пропагандируя свою точку зрения на «раздвоение единого», Мао Цзэдун, к примеру, вписал в текст Чжоу Яна следующее: «На первый взгляд может показаться странным, что некоторые скатываются с позиций революционного, научного учения о социализме на путь контрреволюционного, антинаучного ревизионизма. На самом деле здесь нет ничего удивительного. Во всем существующем мире можно наблюдать раздвоение единого. То же самое происходит и с учением. Если существует революционное научное учение, то в процессе его внутреннего развития неизбежно возникает его противоположность — контрреволюционное, антинаучное учение.

Возникновение противоположностей имеет место теперь в современном обществе, расколотом на классы; противоположности неизбежно станут возникать и в будущем, через 10 тысяч лет, так как в обществе все еще будут существовать различия между передовыми и отсталыми группами. Это давно уже подтверждено историей марксистской философии и историей различных общественных наук, а также и историей естественных наук. Наука и история науки говорят о том, что сама наука развивается в силу того, что она отражает единство и борьбу противоположностей»[377].

По замыслам организаторов сессии и публикации выступления Чжоу Яна эти действия должны были подтолкнуть специалистов к широкому обсуждению философских формулировок «раздвоение единого» и «соединение двух в одно», а за ними и к резкой критике «современного ревизионизма», как внутри страны, так и на международной арене, на чем настаивал Мао Цзэдун. Как вспоминал Кан Шэн, «борьба за „соединение двух в одно“» в 1964 г. началась как «борьба на научном фронте». Ее умышленно подтолкнули немного, признался он, и это вызвало многих на выступления. Выступая на рабочем совещании ЦК КПК 8 июня 1964 г., Мао Цзэдун заявил открыто: «Раздвоение единого — вот диалектика, а слияние двух в единое — это ревизионизм»[378].

1 марта 1965 г. в ходе критики Ян Сяньчжэня партком Центральной партийной школы послал в ЦК КПК «Доклад по вопросу об Ян Сяньчжэне», в котором говорилось: «Политический и моральный облик Ян Сяньчжэня уже в основном прояснен. Он является представителем буржуазии в партии, из компании Пэн Дэхуая и К°, является маленьким Хрущевым. Центральную партийную школу он превратил в независимое княжество, совершил множество плохих дел». Его «основными ошибками» назывались следующие: выступал против идей Мао Цзэдуна, фабриковал антисоциалистическую «теорию». С конца 1962 г. Ян Сяньчжэнь якобы выдвинул точку зрения «о комплексном экономическом базисе», выступив против осуществления социалистических преобразований национальной экономики, в последние годы «вновь организованно и планово предпринимал генеральное наступление», выдвинул теорию «соединения двух в одно»[379], выступив с предложением ликвидации завоеваний революции, в теории совсем не признавал классовой борьбы, отрицал борьбу социализма с империализмом, отрицал борьбу марксизма-ленинизма с ревизионизмом. «Ради ревизионистской линии „трех мирных и двух всенародных“ („Три мирных“ — мирное сосуществование, мирный переход от капитализма к социализму и мирное соревнование. „Два всенародных“ — всенародное государство и всенародная партия — термины, которые использовали Мао Цзэдун и его окружение, критикуя КПСС и ее новую программу. — В.У.) он сделал философские обобщения, ради капиталистических сил внутри страны сфабриковал „теорию мирной эволюции“. „Атаковал генеральную линию социалистического строительства, большой скачок, народные коммуны“. „Воспевал реставрацию капитализма, широко пропагандировал „поветрие труда в одиночку““. Нападал на прошлые политические движения, громко требовал пересмотра дел. Вместе с Пэн Дэхуаем шел против партии. Стоял на стороне Хрущева. Покрывал и пристраивал контрреволюционные элементы, „осуществлял фракционную деятельность“. Таким образом, только из этих обвинений наглядно видно, что он стоял против волюнтаристской политики „большого скачка“ и „народных коммун“, поддерживал „подворный подряд“ на селе, поддерживал реабилитацию ни в чем не повинных людей, попавших в ряды „правых“, „уклонистов“ и т. п., а также критические высказывания Пэн Дэхуая на Лушаньском пленуме, стоял за улучшение советско-китайских отношений, предлагал поддержать политику мирного существования». И понятное дело, такая точка зрения не устраивала Мао Цзэдуна. Он пошел (при участии Кан Шэна) на фальсификации и подлог ради дискредитации своего оппонента.

Вместе с ним за постановку вопроса о ценности личности и необходимости учитывать ее интересы, за подчеркивание гуманистической сущности марксизма проработке в печати в это же время подвергся получивший образование в СССР видный китайский философ, заведующий кафедрой диалектического материализма в Пекинском университете Фэн Дин. В 1964 г. в журнале «Хунци» появились статьи Чжан Цисюня «Критика коммунистического мировоззрения» Фэн Дина, Чэнь Юньцюня «Критика философии „борьбы за существование“» тов. Фэн Дина и ряд других, изобилующие бездоказательными утверждениями и приклеиванием ярлыков. Ему приписывали такие взгляды, как «превращение коммунистического мировоззрения в общечеловеческое», называли проводником буржуазного индивидуализма, утверждали, что он «поет в унисон» с «современными ревизионистами», инкриминировали отказ от классовой борьбы, марксизма-ленинизма и «идей Мао Цзэдуна».

Утверждение Фэн Дина 1957 г., что «одна нация может мирно сосуществовать с другой нацией» трактовалось как желание вынудить угнетенные народы навечно смириться с разбоем со стороны империалистов, подчеркивание им важного значения для развития общества противоречий между производительными силами и производственными отношениями — как отрицание роли классовой борьбы в качестве силы, стимулирующей общественный прогресс.

На 10-м пленуме ЦК КПК началось наступление Мао Цзэдуна на своих оппонентов и политику, которую они проводили. На совещании в Бэйдайхэ и пленуме Мао Цзэдун заявил об обострении классовой борьбы в Китае, о том, что вопросы классовой борьбы следует рассматривать как «борьбу между марксизмом и ревизионизмом». Он выступил с резкой критикой так называемых «трех поветрий» в КНР: единоличного хозяйства, поветрия очернительства (под этим подразумевалась критика его оппонентами «большого скачка») и реабилитации. Он все эти три поветрия связал воедино. Использовав аргументы, любезно подкинутые ему Кан Шэном, Мао объединил «дело с романом „Лю Чжидань“» и якобы имеющими место попытками реабилитации Гао Гана с вопросом реабилитации Пэн Дэхуая. «Недавнее поветрие реабилитации пошло неправильно, — заявил он. — Реабилитируют тех, кто действительно виноват, а тех, кто не виноват, не реабилитируют… Нельзя так огульно пересматривать дела». Тем самым ему удалось затормозить, а кое-где и прекратить начавшийся справедливый процесс реабилитации так называемых «правых». Как пишут современные китайские историки, критика «поветрия реабилитации» бесспорно была направлена на письмо Пэн Дэхуая с просьбой пересмотреть его дело. Кстати, Мао недвусмысленно заявил, что его «нельзя реабилитировать».

Связав воедино три поветрия и подвергнув их критике, Мао Цзэдун объяснял их появление борьбой двух путей — капиталистического и социалистического в Китае, считая, что эта борьба проникла в партию, ее верхние эшелоны. Он заявил, что имеется «опасность реставрации капитализма», «перерождения» страны, поэтому необходимо «ежегодно, ежемесячно, ежедневно» говорить о классовой борьбе. Как эффективное средство от «негативных явлений», имеющих место в стране, Мао Цзэдун предложил провести новую кампанию за «социалистическое воспитание», которая позднее трансформировалась в «четыре чистки»: политическую, экономическую, организационную и идеологическую. Деятельность Кан Шэна хорошо вписывалась в эту кампанию, особенно в осуществление чисток в идеологической сфере, которую он курировал. Однако он имел отношение и к экономической сфере, так как на совещании в Бэйдайхэ по предложению Мао Цзэдуна возглавил группу по изучению вопроса и подробным подбором материалов по экономике, связанных со становлением СССР как развитого государства. Но вскоре эта группа превратилась в орган по написанию известных девяти антисоветских статей, резко критикующих внешнюю и внутреннюю политику Советского Союза и, понятное дело, в нем Кан Шэн играл не последнюю скрипку. Когда Яо Вэньюань (один из «банды четырех») поехал с визитом в Албанию, то в беседах с албанскими руководителями Ходжей, Шеху, Леши он признавался, что те девять статей с комментариями ЦК КПК к «Открытому письму КПСС», которые были переведены и изданы в Албании, написаны при активном участии Кан Шэна. Причем, в окончательном варианте эти статьи были отредактированы и одобрены им совместно с Председателем Мао. Сам Кан Шэн при встрече с Председателем Новозеландской коммунистической («марксистко-ленинской») партии Вилкосом заявил: «Эти несколько лет я вместе с другими товарищами твердо придерживался антиревизионистской линии Председателя Мао, заключающейся в том, что „прежде чем бороться с империализмом, необходимо бороться против ревизионизма“, и на протяжении десяти лет много раз подвергался нападкам со стороны ревизионистских элементов. Однако все-таки непоколебимо шел за Председателем Мао, возглавлявшим борьбу против ревизионизма». Вилкос с юмором отметил, что только сейчас узнал о том, что Кан Шэн — теоретик марксизма-ленинизма и даже писал какие-то статьи.

Однажды на приеме иностранной делегации жена Мао Цзян Цин, представляя Кан Шэна, заявила: «Товарищ Кан Шэн в нашей партии обладает самым богатым историческим опытом, самыми большими заслугами в руководстве борьбой против ревизионизма, Председатель Мао, ведя борьбу против ревизионизма, в большинстве случаев не мог обойтись без помощи Кан Шэна. В настоящее время, когда мы боремся с советскими ревизионистами лицом к лицу, без Кан Шэна не обойтись».

В последнее время в КНР некоторые пытаются представить дело так, что Кан Шэн будто бы в группе по написанию статей ничего не делал (по крайней мере, у автора этих строк сложилось такое впечатление после бесед с советником ЦК КПК Ляо Гайлуном в Центральной партийной школе в 1989 г., а также выступление Ху Яобана в Центральной партийной школе при ЦК КПК «К вопросу о сведении счетов с Кан Шэном»). Однако многие материалы и документы подтверждают значительную роль, которую играл Кан Шэн в подготовке этих девяти статей.

В результате активных действий в ходе 10-го пленума ЦК КПК и резкой критики оппонентов Мао Цзэдуна Кан Шэн был введен в Секретариат ЦК партии, чем он был очень доволен, понимая, что его положение в руководстве партии усиливается.

На рабочем совещании ЦК КПК в феврале 1962 г. после доклада Дэн Сяопина в свете усиления борьбы с ревизионизмом в международном коммунистическом движении было принято решение о необходимости усилить пропагандистскую работу Китая за рубежом, активизировать радиопередачи на иностранных языках за границу, а также больше выпускать литературы на иностранных языках.

В связи с этим в руководстве КПК созрела идея о необходимости создания специальной группы по подготовке и написанию материалов по борьбе с ревизионизмом, непосредственно подчиненной Политбюро ЦК КПК. Вскоре такая группа была создана. Главным ответственным исполнителем от Политбюро ЦК КПК, по словам дочери Дэн Сяопина, был ее отец[380]. Руководителем группы, по воспоминаниям главного редактора «Жэньминь жибао» У Лэнси, стал Кан Шэн, У Лэнси — его заместителем. В группу входили также Ляо Чэнчжи, У Сюцюань, Лу Дини, Чжан Ханьфу, Кун Юань. В работе группы также принимали участие Сюй Лицюнь, Яо Чжэнь, Цяо Гуаньхуа (последний после начала переговоров между КНР и СССР стал заместителем руководителя группы), Ван Ли, Фань Жоюй, Ху Шэн, Сюн Фу. (Два последних вскоре по болезни перестали принимать участие в ее работе.) Чэнь Бода был неофициальным «оперативным» членом группы, иногда участвуя в ее работе. Реально группа начала работать с ноября 1962 г., к концу декабря члены этой группы перебрались для работы в резиденцию Дяоюйтай в Пекине.

Комплекс Дяоюйтай был расположен в западном пригороде Пекина, в живописном парке китайского традиционного стиля. Он являлся достопримечательностью столицы. 800 лет назад, после того как столица Цзиньской династии (1115–1234 гг.) была перенесена в Яньцзин (нынешний Пекин), этот живописный уголок стал служить местом для прогулок императора и его свиты. Ввиду того, что император Цзинь Чжанцзун (1190–1208 гг.) часто приходил сюда порыбачить и поохотиться, а живший в уединении известный литератор Ван Юй соорудил в этом месте рыболовную площадку, это место и получило название «Дяоюйтай» (то есть площадка для ловли рыбы). Столицами династии Юань (1280–1368 гг.) и династии Мин (1368–1644 гг.) был Пекин, который стал местом, где строились роскошные дачи для крупных сановников двора и знати, местом, привлекавшим своими красотами природы литераторов и поэтов.

В 1774 г., во времена Цинского императора, правившего под девизом Цяньлун, в этих местах был построен загородный дворец, напоминающий прекрасные парки и сады Южного Китая, с различными постройками, как дом «Янюаньчжай», павильон «Сяобисюнь», беседка «Чэнитин». На территории бывшего загородного дворца вздымаются ввысь столетние деревья, на искусственных горках красуются разноцветные беседки с черепичными крышами, играющие на солнце всеми цветами радуги и отражающиеся в зеркальной воде прудов. Гостиница, в которой были поселены члены группы, была построена на этой территории в 1959 г. Она была шикарно обставлена, потому что предназначалась для высшего китайского руководства и дорогих иностранных гостей. На письменных столах в некоторых номерах гостиниц были расставлены письменные принадлежности, сделанные из лучших пород нефрита, круглые столы и табуретки, стоящие в номерах, украшены в стиле известной как в Китае, так и за рубежом техники перегородчатой эмали «цзинтайлань». Ширмы, отгораживающие части комнаты, сделаны из резной слоновой кости либо из красного дерева, прекрасно инкрустированного, с великолепными рисунками по шелку.

Однако официально эта группа, поселившаяся в Дяоюйтай, была утверждена Постоянным комитетом Политбюро ЦК КПК только в феврале 1963 г., когда Мао Цзэдун вернулся из поездок по стране в Пекин. Техника подготовки материалов была следующей: проект документа или статьи, подготовленный группой, затем отдавался на редактирование Дэн Сяопину, затем этот материал обсуждался на проводимых им совещаниях, в них также участвовали Пэн Чжэнь, Лу Дини, Ло Жуйцин, Лян Бие (Ху Цяому в эти годы болел, находился на лечении и по личному разрешению Мао Цзэдуна не участвовал в подготовке статей и материалов), только после этого материал передавался на утверждение Постоянному комитету Политбюро[381].

Группа проработала до мая 1966 г., когда с началом «культурной революции» распалась.

Заметно активнее в это время стала Цзян Цин. По ее словам, на 10-м пленуме ЦК КПК был поставлен вопрос о возможности позволить ей взять на себя инициативу в деле организации критики действий руководителей Пекинского горкома КПК в сфере литературы и искусства. С поддержкой этого предложения якобы выступил и Мао Цзэдун, Чжоу Эньлай, Кан Шэн и первый секретарь Бюро ЦК КПК по Восточному Китаю, член Политбюро ЦК КПК, первый секретарь Шанхайского горкома партии ее старый друг Кэ Цинши. Но основную ставку Цзян Цин сделала на город Шанхай и своего друга, первого секретаря Шанхайского горкома КПК Кэ Цинши.

После 10-го пленума ЦК КПК Мао Цзэдун развернул широкую пропаганду своих установок, прежде всего применительно к сфере литературы и искусства. И здесь ему помогали Цзян Цин и Кан Шэн.

Цзян Цин давно мечтала заняться литературной и театральной деятельностью. Первые попытки были предприняты ею осенью 1961 г. 26 августа в молодежной газете «Чжунго циннянь бао» («Китайская молодежь») была напечатана корреспонденция Цзян Цин «Хорошие традиции одной роты Красной армии». «Этот хвалебный, но бледно написанный очерк о преданности и скромности личного состава первой охранной роты, по мнению американки Р. Витке, был лишен личной и политической окраски, характерной для ее публикаций 30-х годов»[382]. Почти одновременно в женском журнале «Чжунго фунюй» («Китайская женщина») № 8 за 1 августа 1961 г. появился хвалебный очерк о женщине по имени Чэнь Минь. Эта женщина — мать девятерых детей, из которых выжили пятеро, славилась трудолюбием и бережливостью. Еще в Яньани ее отмечали как «образцовую помощницу». Чэнь Минь была женой политкомиссара Тань Вэйбана. Видимо, тем самым читателям давалось понять, что Цзян Цин также является «образцовой помощницей» своего супруга Председателя Мао.

Осенью 1962 г. Цзян Цин подвергла критике новую пьесу Мэн Чао «Ли Хуйнчян» как «бесовскую и чуждую социализму» (она заявила, что в опере на сцене появились привидения).

Роль Цзян Цин становилась все заметнее. В мае 1963 г. она организовала с помощью Кэ Цинши статью с нападками на пьесу «Се Яохуань», в июне 1964 г. открыто атаковала «нечисть» на сценах театров, а уже 25 октября 1964 г. напала на Центральную академию искусств, требуя «разнести ее на мелкие кусочки».

Уже в конце 1962 г. Мао Цзэдун в развитие своих идей об обострении классовой борьбы и «борьбы за предотвращение появления ревизионизма внутри партии» критически высказался в отношении театральных трупп страны. 21 декабря в беседе с секретарями провинциального уровня Северо-Восточного Китая он заявил, что «на театральной сцене появилось множество императоров и сановников, молодых красавиц в паре с талантливыми кавалерами», сопроводив свое высказывание несколько перефразированной цитатой из классического романа «Сон в красном тереме», что «ветер с Запада начинает довлеть на ветром с Востока, а ветер с Востока должен иметь определенное преимущество». Мао Цзэдун недовольно подчеркнул, что на театральной сцене «плохо отражается современная жизнь».

Откликнувшись на эти высказывания Мао Цзэдуна, Кэ Цинши на совещании работников литературы и искусства Шанхая 1 января 1963 г. заявил, что «старое общество только могло воспитывать в сознании людей идеи личной наживы, а социалистические идеи, идеи коллективизма только начинают утверждаться после успехов социалистической революции». Он выдвинул лозунг описывать только события «последних 13 лет» со дня основания КНР.

Помимо этого, он выступил в местной печати с призывами к писателям отказаться от разработки таких исторических сюжетов, где бы доминировали «черти», «императоры» и «сановники», и заняться «воспеванием героики революционных будней». Однако его взгляды не всеми воспринимались однозначно. На Всекитайском совещании работников литературы и искусства, созванном Отделом пропаганды ЦК КПК в апреле 1963 г. в гостинице «Синьцяо», Чжоу Ян, Линь Мохань и некоторые другие руководители вполне справедливо высказывались, что лозунг «описывать только 13 лет» является односторонним. Они подвергли критике точку зрения, что «социалистическая литература должна только описывать жизнь в период социализма». В то же время Чжан Чуньцяо, выступив на данном совещании, поддержал точку зрения Кэ Цинши, утверждая, что «изображение 13 (последних) лет имеет десять больших преимуществ».

29 марта 1963 г. ЦК КПК утвердил доклад партийной группы министерства культуры, предлагавший прекратить показ пьес, изобилующих нечистью. В нем подвергались критике пьесы и спектакли, где показывали чертей и демонов, особо подчеркивалось то, что в «новых пьесах» таких, как «Ли Хуйнян» (автор Мэн Чао), в большом количестве изобилуют черти, а критики активно восхваляют эти пьесы и пропагандируют «теорию безвредности чертей» с целью демонстрации таких пьес, а также берут их под свою защиту. Пьеса «Ли Хуйнян» (пересмотренный вариант версии «Красной сливы») была опубликована в журнале «Драматургия» № 7, 8 за 1961 г. В ней рассказывалось, как молодая красивая женщина стремится отомстить за свою загубленную жизнь. Интересна в этой связи была позиция Кан Шэна. Он был знаком с Мэн Чао с 1924 г., когда вместе с последним из Шаньдуна перебрался в Шанхай. Тогда они считались приятелями. Однако впоследствии из пути разошлись. Вначале Кан Шэн поддержал написание этой пьесы, неожиданно в октябре 1961 г. проявив к ней интерес. Он предложил ее автору несколько переделать сценарий и затем поставить пьесу на сцене. Мэн Чао взялся за это дело, во время переработки сценария он несколько раз консультировался с Кан Шэном и когда сценарий был готов, отправил его последнему для ознакомления. После получения одобрительного отзыва пьесу стали ставить на театральной сцене. Кан Шэн лично присутствовал на премьере пьесы и заявил руководителю труппы, что постановка хороша, сценарий он смотрел и у него нет вопросов. Затем он написал письмо Мэн Чао, поздравив его с отличной постановкой «Ли Хуйнян». Было заявлено, что это самая лучшая пьеса из тех, что сейчас играются на сцене, что автор совершил «большое дело».

Как-то пригласив ведущих артистов, участвовавших в спектакле, и их автора, он поздравил всех с успехом.

31 августа 1961 г. заведующий Отделом единого фронта Пекинского горкома КПК Ляо Моша опубликовал в газете «Бэйцзин жибао» специальную статью «О теории безвредности чертей», также положительно оценив пьесу «Ли Хуйнян».

В упоминавшемся документе партгруппы министерства культуры острие критики было направлено не на изображение «чертей» в пьесе, а на то, что в ней были намеки на серьезные социальные проблемы, возникшие в результате «большого скачка».

Посмотрел эту пьесу и Мао Цзэдун. Как это произошло, рассказал личный врач Мао Цзэдуна. «Однажды ночью Мао заговорил со мной об опере, — вспоминал врач. — Он не находил оперу (имеется в виду „Ли Хуйнян“. — В.У.) приятной из-за того, что в ней занято много красивых молодых женщин. Мао предпочел бы видеть больше людей среднего возраста. Но я помнил, что в опере участвовали и те и другие. Я сказал, что Мао доставил бы наслаждение эпизод, где кажется, что красивая молодая актриса плывет вдоль сцены, и предложил посмотреть эту постановку.

Мао согласился. „Пусть они исполнят ее здесь, в зале „Хуайжэнь“ (в Чжуннаньхае. — В.У.), — сказал он, — так что мы все сможем увидеть это. Скажи Ван Дунсину (охранник Мао. — В.У.), чтобы организовал представление“.

Спектакль стал событием в Чжуннаньхае. Так как Мао сам заказал оперу, все другие высшие руководители пришли в театр.

В середине представления, сидя позади Мао, я вдруг понял, что допустил ужасную ошибку. Я не помнил сюжета вообще. Кульминации опера достигает в сцене, когда правитель Цзя Шидао, уже старый человек, наблюдает из лодки на озере Сиху в Ханчжоу, кстати, любимом месте отдыха Мао, исполнение песен и танцев. Множество молодых наложниц Цзя окружают его. Они следят за красавицей Ли Хуйнян, одной из любимых наложниц правителя. Увидев молодого ученого, она восклицает в полном восторге: „Что за красавчик!“ Это слышит Цзя Шидао. Он так взбешен непостоянством Ли, что приказывает казнить свою любимую наложницу. Сцена, которую я помнил, показывала возвращение убитой Ли — привидение стремилось отомстить человеку, который был и ее любовником, и палачом.

Именно в тот момент, когда красавица-наложница громогласно заявила о своем восторге от более молодого человека, настроение Мао круто изменилось. Кроме случайных вспышек гнева, он редко позволял себе открыто демонстрировать недовольство. Но я научился понимать его без слов — искривленные губы, приподнятые брови, напряженная фигура… Я понял, что опера невольно оскорбила его. Сцена слишком откровенно намекала на то, что происходило во дворце Мао. Она мне живо напомнила отказ „великого кормчего“ позволить одной из своих любовниц выйти замуж за молодого человека, которого она любила, и ее вопли. Девица обвиняла вождя в буржуазном поведении.

После окончания спектакля, когда зал разразился аплодисментами, Мао встал, хмурый и мрачный, сделал три или четыре хлопка и ушел. Обычно он тепло поздравлял и благодарил актеров, сегодня ничего этого не было»[383]. Видимо, такую же реакцию на спектакль Мао заметил и Кан Шэн, и этого было достаточно, чтобы начать новую кампанию критики. Цзян Цин тоже была страшно недовольна этим спектаклем. Об этом рассказывал охранник Мао Ван Дунсин, после спектакля забежав к врачу. «Мы находимся в большой опасности, — сказал он. — Цзян Цин считает, что „Ли Хуйнян“ очень плохая опера, большой ядовитый сорняк. Она говорит, что спектакль о привидениях поощряет суеверия»[384].

После утверждения доклада партгруппы министерства культуры Цзян Цин в мае 1963 г. организовала «карательный поход» против этой пьесы, положительных рецензий на нее и «теории безвредности чертей». Уже 6 мая 1963 г. в шанхайской газете «Вэньхуй бао» при помощи ее шанхайского друга Кэ Цинши появилась критическая статья как на автора этой пьесы, так и одного из ее рецензентов Ляо Моша. Статья сочла спектакль идеологически ошибочным. Как позднее вспоминала Цзян Цин, «первая действительно с долей критики „теории безвредности чертей“ статья была поддержана Кэ Цинши (следует отметить, что этот „товарищ“ поддерживал все начинания Цзян Цин и Мао Цзэдуна вплоть до своей смерти), который организовал людей для ее написания. В этой статье утверждалось, что автор атакует коммунистическую партию».

Именно с этого времени и началась крупномасштабная кампания в театральных кругах с критикой «дьявольских пьес». В конце 1963 г. министерство культуры провело совещание по «ликвидации устаревшего и развитию нового в опере и драме», на котором подвергло критике «дьявольские пьесы». Весной 1964 г. Кан Шэн заявил, что пьеса «Ли Хуйнян» является классическим образцом «плохой пьесы», призвав начать ее решительную критику. Причем он не только подверг критике своего старого знакомого Мэн Чао, но и Ляо Моша, утверждая, что они «используют чертей для свержения диктатуры пролетариата», что это является отражением «классовой борьбы». 1 марта 1965 г. в бой вступила уже «тяжелая артиллерия»: партийная газета «Жэньминь жибао» опубликовала статью «Вновь подвергнем критике новую редакцию пьесы „Ли Хуйнян“ Мэн Чао», в слове от редакции была дана однозначная оценка этой пьесы как «антипартийной и антисоциалистической ядовитой траве». А уже в ходе «культурной революции» по одному слову Кан Шэна Мэн Чао был схвачен и без суда и следствия посажен в тюрьму, где и скончался.

В сентябре 1963 г. Кан Шэн обрушился с критикой на кинофильм, созданный Сианьской киностудией, «Крутые волны Красной реки», назвав его «антипартийным фильмом».

В июле 1963 г. Цзян Цин передала для просмотра супругу внутренние «Бюллетени по проверке работы», отражавшие обстановку по осуществлению «упорядочения стиля» в министерстве культуры, ВАРЛИ и всех входящих в нее ассоциаций и союзов. В них говорилось о том, что по стране «широко пропагандируются кинофильмы 30-х годов», что «определенные лица привязаны к эпохе 30-х годов». Что «они полностью отрицают успехи социалистической кинематографии, отрицают эпохальное значение выступления Мао Цзэдуна по литературе и искусству в Яньани». В одном из бюллетеней утверждалось, что «в музыкальных кругах сложилась обстановка, когда слепо преклоняются перед Западом», в нем упоминалась фамилия одного из известных литературных переводчиков Китая. Там утверждалось, что имеются люди, «предпочитающие показывать девчонок из иностранных пьес и не желающие показывать главных героев из китайских пьес», что «в музыкальных кругах имеются взгляды, подчеркивающие, что прошлое несравнимо с настоящим». Предлагалось подумать, «не слишком ли высокую оценку дают таким композиторам, как Не Эр (автор гимна КНР), Си Сихай». Говорилось также о ситуации, сложившейся в отделении ВАРЛИ, где руководящие кадры превозносили заместителя Председателя ВАРЛИ, известного драматурга Ян Ханьшэна, некоторые, поздравляя его с днем рождения, договорились до того, что называли его «королем». Просмотрев эти «крамольные материалы», Мао Цзэдун написал: «Вернуть Цзян Цин».

В начале декабря 1963 г. к Мао Цзэдуну попал (видимо не без помощи Цзян Цин и Кан Шэна) специальный доклад, затрагивающий положение в области литературы и искусства, составленный группой по литературе и искусству Отдела агитации ЦК КПК и опубликованный 9 декабря. В нем был раздел о том, как успешно «Кэ Цинши лично взялся за работу в области эстрады» в Шанхае, как он обращает внимание на роль «рассказчиков», которые выступают с «революционными историями» в ходе кампании «за социалистическое воспитание» в городе и окрестностях, считая их «красными пропагандистами». 12 декабря Мао Цзэдун наложил на этот документ свою резолюцию, известную в КНР как «Резолюция от 12 декабря 1963 г.», являющуюся «первым серьезным указанием по работе в области литературы и искусства». В целом, положительно оценив доклад, Мао Цзэдун обвинил в антисоциалистических тенденциях союзы творческой интеллигенции.

И именно с этого момента начались резкие атаки на министерство культуры, союзы творческой интеллигенции, на театр и кино со стороны Мао Цзэдуна и его ближайших соратников, включая Цзян Цин и Кан Шэна.

Министерство культуры он начал именовать не иначе как пристанище «избранных вельмож и сановников», «кислых интеллигентов и красавиц», «преклоняющихся перед омертвелой зарубежной классикой».

3 января 1964 г. Лю Шаоци провел собеседование с работниками из сферы литературы и искусства и Отдела пропаганды ЦК КПК, в котором приняли участие более 30 человек. На собеседовании присутствовали также Дэн Сяопин, Пэн Чжэнь, Чжоу Ян, Кан Шэн и Цзян Цин. Чжоу Ян изложил последнее указание Мао Цзэдуна по вопросам литературы и искусства, а также сделал сообщение об обстановке в этой сфере за последние 15 лет. Он констатировал огромные успехи, достигнутые на этом фронте, а также указал и на существующие вопросы и недостатки, отнеся их к ошибкам в «мировоззрении», и заверил, что они будут постепенно исправляться, выдвинул ряд предложений по осуществлению указания, только что доведенного до присутствующих.

Просмотр спектаклей театра разговорной драмы, прошедший с 25 декабря 1963 г. по 22 января 1964 г. в Шанхае, его организаторы попытались провести в духе «указаний» Мао Цзэдуна. Было показано 13 многоактовых и 7 одноактовых спектаклей. Одобрение организаторов получили пьесы «Об этом забывать нельзя» и «Молодое поколение» (о молодых рабочих, активных комсомольцах и передовиках производства, которые боролись с «буржуазными настроениями» в обществе и твердили о необходимости острой «классовой борьбы» с «врагами». Кэ Цинши выступил на этом смотре уже в духе указаний Мао.

Пэн Чжэнь понимал, что надо каяться, раз резолюцию от 12 декабря 1963 г. Мао Цзэдун направил ему и Лю Жэню. Выступая, он, в частности, сказал, что Мао Цзэдун специально написал письмо ему и Лю Жэню. «Почему же Председатель написал письмо именно им? — задавал риторический вопрос выступавший. — Потому что он почувствовал, что на фронте литературы и искусства мы значительно отстаем в ведении революции, можно сказать, что мы значительно отстали, а можно сказать, что мы самые отставшие». Продолжая каяться, Пэн Чжэнь заявил, что за это в первую очередь ответственны в руководстве он и Лю Жэнь, что он лично «не уделял внимания упорядочению в области литературы и искусства». «Мы сейчас позволили некоторым буржуазным, феодальным вещам, широко распространиться, даже у нас здесь. Мы все должны нести каждый сою долю ответственности, — заявил выступавший, намекая, что ответственность не снимается и со всех здесь присутствующих. — По-моему, Председатель поднял сейчас этот вопрос совершенно своевременно, и если его не решить, то будем все страдать, включая наших детей».

Одновременно попытки присутствующих здесь Кан Шэна и Цзян Цин в своих выступлениях сосредоточить все внимание на «классовых позициях» работников творческих союзов не были поддержаны остальными участниками совещания. Лю Шаоци в выступлении 3 января старался акцентировать внимание на успехах, которых добились творческие работники за последние 15 лет. В то же время на собеседовании были вынуждены подвергнуть критике исторические пьесы «Ли Хуйнян», которую уже начали критиковать в газетах по инициативе Кан Шэна, и «Се Яохуань» Тянь Ханя.

А вскоре возник неприятный инцидент. 3 февраля Ассоциация театральных деятелей Китая провела вечер, посвященный празднику Весны, и сразу же известными недоброжелателями была обвинена в том, что он был «очень пошлым, мещанским и скверным». В последней декаде марта Отдел пропаганды ЦК, который должен был прореагировать на поступивший «сигнал», созвал более 50 членов парторганизации Всекитайской ассоциации работников литературы и искусства (ВАРЛИ), секретарей партийных ячеек и объединенных ячеек и провел с ними совещание, обсудив эту тему. На совещании было заявлено, что «подобного рода инциденты типа „вечера по встрече праздника Весны“ и вскрывшиеся при этом вопросы в разной степени имеют место и в других творческих ассоциациях», поэтому решили «двигаться по уже наезженной колее», потребовав «среди всего состава кадровых работников ВАРЛИ провести „упорядочение стиля“ и учебу, извлечь уроки, чтобы плохие дела превратить в хорошие». После этого все ассоциации ВАРЛИ стали проводить работу по «упорядочению стиля, учебе и обследованию».

8 мая 1964 г. группа по литературе и искусству Отдела пропаганды ЦК КПК подготовила «Доклад о положении с упорядочением стиля работы Всекитайской ассоциации работников литературы и искусства и входящих в нее творческих союзов (проект)». В этом документе вначале осуждалась деятельность Ассоциации театральных деятелей от 3 февраля 1964 г., говорилось, что она «вызвала недовольство масс», что секретарь ЦК КПК Лу Динь ее серьезно критиковал. Затем среди кадровых работников всех десяти коллективов творческих союзов было проведено «упорядочение стиля». Было обнаружено, что в области литературы и искусства существуют серьезные вопросы: 1) не осуществляется должным образом курс партии в области литературы и искусства, особенно это было характерно до 10-го пленума ЦК КПК, когда курс всех творческих ассоциаций был неясным, они проявляли слабые познания по вопросу классовой борьбы. 2) Знамя теоретической критики в области литературы и искусства было неярким, организациям не хватало боевитости, среди работников было сильно влияние стиля буржуазной идеологии, индивидуализма. 3) Много акцентировалось внимания на деятельности работников литературы и искусства на отрицательных моментах и мало на недочетах, недостаточно внимания уделяли работе по их идеологическому перевоспитанию. Классовые ряды организаций не были чистыми. В ходе «упорядочения стиля» были предложены следующие мероприятия: уточнить курс партии на литературу и искусство и непреклонно осуществлять его, всеми силами развивать социалистические литературу и искусство, взяться за освещение современности, быстро отражать современную классовую борьбу, помогать писателям и литераторам надолго углубиться в гущу масс, всеми силами создавать произведения, отражающие героев социалистической эпохи, провести упорядочение рядов работников литературы и искусства, всемерно воспитывать молодых писателей, улучшать литературные произведения, усилить их боевитость, превратить их в пропагандистов курса и политики партии в области литературы и искусства, идей Мао Цзэдуна в области литературы и искусства, воспитателей творческого отряда молодых писателей и литераторов, укрепить отряд литературных критиков.

В докладе говорилось, что члены партии творческих союзов, все кадровые работники в разные сроки по очереди отправятся в низы участвовать в физическом труде, участвовать в кампании «за социалистическое воспитание», поедут преобразовывать мировоззрение, налаживать связь с массами.

Цзян Цин, «обнаружив» этот проект «доклада», еще не утвержденный отделом пропаганды, спешно передала его Мао Цзэдуну для ознакомления. 27 июня ее супруг написал на нем резолюцию (известную в КНР как второе, еще более резкое указание по работе в области литературы и искусства) следующего содержания: «На протяжении 15 лет эти ассоциации и большинство принадлежащих им периодических изданий (за исключением немногих, которые, как утверждают, можно считать хорошими) в основном (это относится не ко всем их сотрудникам) не проводили в жизнь политику партии. Их руководители, превратившись в чиновников, восседают барами в своих кабинетах, живут в отрыве от нужд рабочих, крестьян и солдат, не стремятся к отображению социалистической революции и социалистического строительства. В последние годы они очутились на краю ревизионистской пропасти. И если они серьезно не возьмутся за перестройку, то в один прекрасный день эти ассоциации превратятся в организации, подобные венгерскому „клубу Петефи“». Характерно, что и второе указание вождя было далеким от действительного положения дел, оба они, по оценкам историков КНР, «не содержали справедливой, всесторонней оценки положения дел в творческих кругах».

1 июля 1964 г. «Жэньминь жибао» перепечатала передовую статью из № 12 журнала «Хунци»: «Великая революция на культурном фронте». В ней говорилось, что «революция в пекинской драме является революцией не только в области культуры, но и в сфере социальной».

По воспоминаниям У Лэнси, 2 июля 1964 г. Мао Цзэдун провел совещание Постоянного комитета Политбюро ЦК, на котором было принято решение провести новое «упорядочение стиля» в министерстве культуры, во всех творческих союзах и ВАРЛИ, а также создать для руководства такой работой специальную группу, состоящую из пяти человек: руководитель группы — член Политбюро ЦК КПК, первый секретарь Пекинского горкома партии, мэр Пекина Пэн Чжэнь, его заместитель, кандидат в члены Политбюро ЦК, секретарь ЦК, заведующий Отделом пропаганды ЦК Лу Диньи, члены группы: кандидат в члены Политбюро ЦК, руководитель теоретической группы ЦК КПК Кан Шэн, заместитель заведующего Отделом пропаганды по вопросам литературы и искусства Чжоу Ян и заместитель заведующего Отделом пропаганды ЦК, курирующий средства массовой информации, главный редактор «Жэньминь жибао», генеральный директор агентства «Синьхуа» У Лэнси (несколько позднее ее назвали «Группой по делам культурной революции»)[385].

В тот же день, 2 июля 1964 г., Отдел пропаганды ЦК КПК созвал совещание ответственных работников Министерства культуры и ВАРЛИ, до них было доведено второе указание Мао Цзэдуна. Именно с этого момента во всех ассоциациях и творческих союзах, в учреждениях и органах культуры и средствах массовой информации стало разворачиваться второе движение за «упорядочение стиля», которое превратилось в открытую кампанию политической критики. С лета 1964 г. подобная критика распространилась и на научную сферу, затронув философию, экономику, исторические науки. В каждой из областей культуры и науки нашлись такие литературные деятели, ученые, деятели культуры, которые подверглись резкой критике в стенах исследовательских учреждений, вузов, творческих союзов или в органах центральной и местной печати.

Как утверждает допущенный к китайским партийным архивам известный шанхайский писатель Е Юнле, с которым лично встречался автор данной книги, эта группа была сформирована в процессе подготовки девяти антисоветских «теоретических» статей, направленных против руководства СССР и КПСС, видимо, для организации и редактирования этих статей.

Кампания по упорядочению ВАРЛИ велась в течение 10 месяцев до апреля 1965 г.

С 5 июня по 31 июля 1964 г. при поддержке и под руководством Чжоу Эньлая и Пэн Чжэня министерство культуры в столице провело Всекитайский смотр спектаклей пекинской музыкальной драмы (Пекинской оперы) на современную тему.

Пекинская опера был названа так по месту своей родины. Она зародилась два столетия назад и все это время пользовалась особой популярностью у пекинцев. Она зародилась из похуаньской оперы, которая представляла собой не что иное, как местную оперу, распространенную на Юге Китая в провинциях Аньхуй и Хубэй.

Цинский император Цяньлун много раз бывал в районах к югу от Янцзы и заинтересовался местными операми.

В 1790 г. по случаю 80-летия императора Цяньлуна были устроены представления, на которых выступили специально привезенные в столицу актеры оперных трупп из разных мест.

После празднования юбилея четыре аньхуйские труппы были оставлены в Пекине. Таким образом, яркий и самобытный мотив постепенно вытеснил куньшаньскую оперу, которая раньше культивировалась в императорском дворце и в высших слоях общества. В 8-м году правления цинского императора Даогуана (1828 г.) в Пекин приехала хубэйская труппа Чубань. Она часто давала представления совместно с аньхуйскими труппами. Во время этих спектаклей были объединены основные мотивы этих трупп. Так возникла основа для Пекинской оперы. С той поры эта местная опера и пустила свои корни в Пекине.

После создания КНР работники литературы и искусства, руководствуясь провозглашенным партией курсом — «пусть расцветают все цветы», «отбрасывать устаревшее и открывать новое», пересмотрели старый репертуар Пекинской оперы и подвергли переработке некоторые постановки. Однако, как считали некоторые высокопоставленные деятели в Пекине, этого было явно недостаточно.

Итак, летом 1964 г. был проведен первый «смотр успехов» реформы китайской драмы, в котором приняли участие 28 коллективов из 19 провинций, городов и автономных районов. На открытии смотра общее число участников и приглашенных составило более 5 тыс. человек. Постоянно участвовали в смотре около 2 тысяч. В президиуме «смотра» сидели такие узнаваемые лица, как Лу Диньи, Кан Шэн, Го Можо, а также известные на всю страну специалисты в области этого вида драмы. Вел церемонию открытия заместитель министра культуры. На открытии выступил и министр культуры Шэнь Янбин.

Среди 27 спектаклей, показанных на смотре, фигурировали и такие, как «Искры в камышах» (раньше спектакль назывался «Шацзябан»), «Красный фонарь», поставленные, как утверждали некоторые, под руководством Цзян Цин, но успеха на смотре они не имели.

Во время смотра 2 июля Мао Цзэдун посетил спектакль «Взятие горы Вэйху» и после спектакля встретился с артистами.

Чжоу Эньлай в выступлении изложил курс партии в области литературы и искусства, а также вопросы революционизации театра и человека, усиления партийного руководства театральной деятельностью.

Многими было замечено, что на смотре впервые в качестве одного из основных арбитров по вопросам театра и театральной политики выступила Цзян Цин. Это было ее первое выступление после запрета ЦК КПК участвовать в политической жизни страны 30-х годов. На данном смотре она впервые была представлена и открыто присутствовала не под псевдонимами, а под своей фамилией Цзян Цин. Появление Цзян Цин на встрече с артистами и участниками смотра вместе с Чжоу Эньлаем и Кан Шэном должно было свидетельствовать, что они ее решительно поддерживают. На смотре выступил и Пэн Чжэнь. Он акцентировал внимание собравшихся на необходимости реформ в пекинской драме, заявив, что без них невозможно дальнейшее существование драмы. Далее, видимо подыгрывая Цзян Цин и Мао Цзэдуну, он заявил, что «поскольку сейчас в Китае очень трудно открыто провозглашать служение капитализму и феодализму, … злонамеренные люди вынуждены рядиться в личины и играть на сцене людей прошлого», не называя еще имен «провинившихся», он утверждал, что есть лица, которые пытаются «разлагать дух нашего народа, отравлять нашу молодежь», они стремятся «использовать Пекинский театр для переделки Поднебесной».

В заключительный день смотра 31 июля 1964 г. выступил Кан Шэн, подвергнув поименной критике несколько пьес и кинофильмов — «Се Яохуань», «Ли Хуйнян», «Сестры на сцене» (сценарий Линь Гу, Сюй Цзиня, Се Цзиня), «Преобразование Севера в Юг» (сценарий Ян Ханьшэна), «Тысяча ли против метра» (Чжоу Ванчэна)) как «большие ядовитые травы». С подведением итогов смотра выступил Чжоу Ян.

Таким образом, данный смотр явился знаменательным событием на фронте литературы и искусства страны. На нем были оглашены все последние директивы Мао Цзэдуна, впервые появилась Цзян Цин в качестве специалиста по «революционизации» китайского театра и прозвучал призыв продолжать проводить курс, намеченный Мао Цзэдуном в области литературы и искусства, а Кан Шэн выступил с конкретным «списком» «ядовитых трав», указав направление «первого удара» на фронте литературы и искусства. Представительство на смотре руководства страны говорило собравшимся о важности вопросов, поставленных на этом форуме. Борьба за современный репертуар в театре подавалась в большинстве выступлений как некая политическая кампания, имеющая ярко выраженную «антиревизионистскую» окраску, как борьба между «социализмом» и «ревизионизмом» в области надстройки.

Как выражалась сама Цзян Цинн, в первой половине 60-х годов она стала «часовым» Мао Цзэдуна в сфере общественного сознания. Выступая 12 апреля 1967 г. на расширенном заседании Военного совета ЦК КПК она буквально заявила: «Что касается культурно — просветительской деятельности, то здесь я была, так сказать, „патрулем“, т. е. выписывала ряд изданий и газет, просматривала их содержание и то, что считала сравнительно важными вещами, включая позитивные и негативные материалы, передавала Председателю для изучения. Такую примерно работу я выполняла на протяжении ряда лет». Однако роль «часового» ее явно не устраивала, она хотела играть роль «атакующего» форварда.

По приказу Кан Шэна 14 августа 1964 г. Отдел пропаганды ЦК КПК составил Секретариату ЦК партии доклад с указанием начать открытую демонстрацию и критику китайских фильмов «Февраль, ранняя весна» и «Преобразование Севера в Юг».

Кан Шэн продолжал раскручивать колесо критики. Он передал доклад Отдела пропаганды ЦК КПК от 14 августа 1964 г. Мао Цзэдуну для ознакомления, последний в резолюции на документе предложил «не ограничиваться демонстрацией фильмов только в нескольких крупных городах», а показать их в сотнях средних городов, сделать «эти ревизионистские материалы» достоянием масс, не ограничиваться только двумя предложенными фильмами, считая, что «есть и другие картины, которые нужно критиковать», явно давая понять, что кампанию надо расширять. Сигнал был немедленно понят. Вскоре открытой критике подверглись несколько десятков кинофильмов, пьес, романов. Причем всем им приклеивался ярлык «ревизионистских» произведений, «ядовитых трав», они считались проявлением борьбы «двух классов» и «двух путей» в литературе и искусстве. Уже только за октябрь 1964 г. пресса КНР опубликовала около 250 критических статей об одном только фильме «Февраль, ранняя весна». Наиболее острой критике в это время подверглись такие фильмы, как «Лавка Линя» (снят по сценарию Ся Яня, заместителя министра культуры, по одноименной повести Мао Дуня), «Сильный поток», «Город в осаде», «Рекрутский набор», «Сестры на сцене», «Не Эр». В то же время эти фильмы стали шире демонстрироваться в китайском кинопрокате, их показывали в различных ведомствах и учебных заведениях. Автор этих строк сам был свидетелем таких показов в Пекинском институте иностранных языков в 1965 — начале 1966 г. Группы людей: дети, молодежь и старики со своими скамеечками тянулись к месту, где на открытой площадке на экране должны были демонстрировать «ревизионистский» фильм. Многие смотрели их впервые и с нескрываемым интересом.

Начались нападки на теорию «описания среднего героя» и «углубления реализма». Эту теорию, судя по критическим материалам середины 60-х годов, видный писатель и литературовед, заместитель Председателя Союза китайских писателей Шао Цюаньлинь начал пропагандировать с зимы 1960 г. В марте 1961 г. он предложил журналу «Вэньи бао» продолжить публикацию статей под рубрикой «Вопросы тематики». В этом цикле Шао Цюаньлинь обнародовал статью «Проблема типичного», в которой, как позднее отмечали его критики, «подчеркивая необходимость разнообразия изображаемых персонажей», на деле ратовал за «описание среднего героя».

Свою теорию «описания среднего героя» более четко он сформулировал на одном из совещаний в редакции «Вэньи бао» 25 июня 1962 г. 13 июля на другом совещании он заявил: «Писатель связан всяческими правилами и регламентациями, ему очень тяжело… Сейчас писатели не имеют возможности вскрыть противоречия внутри народа. Основа реализма недостаточна, а романтизм слишком поверхностен».

Со 2 по 16 августа 1962 г. в Даляне союзом китайских писателей было созвано совещание, посвященное литературным рассказчикам на деревенскую тему. Одним из руководителей совещания был Шао Цюаньлинь, на форуме выступали Мао Дунь и Чжоу Ян.

Шао Цюаньлинь в выступлении подчеркнул, что основные темы, по которым создаются произведения литературы и искусства в последние несколько лет, довольно ограничены, методы — примитивны, чувствуется догматический уклон, описываются только передовики производства. Необходимо разнообразить формы творчества и тематический материал произведений литературы и искусства. Следует не только описывать положительных и отрицательных героев, но и среднего человека, надо сделать шаг к реальной жизни.

В апреле 1965 г. министерство культуры и ВАРЛИ с входящими в нее союзами и ассоциациями закончили кампанию «по упорядочению стиля» и подготовили доклад «об успешном завершении кампании перевоспитания в области и литературы и искусства».

Во второй половине 1964 г. Кан Шэн совместно с Чэнь Бода начали атаку на известного экономиста Сунь Ефана.

Уже в 1957 г. Сунь Ефан утверждал, что прибыль должна быть центральным показателем, господствующим в плановой работе. Выступая против субъективизма в руководстве экономикой, он предлагал строить ее на основе научных расчетов, с максимальным учетом экономической эффективности, при определении направлений и объемов капиталовложений проводить «экономическое сравнение», принимать во внимание рентабельность капиталовложений. Если не считаться с затратами, говорил Сунь Ефан, то «соевый творог будет стоить как мясо». Он предлагал «с наименьшими затратами общественного труда в плановом порядке производить наибольшее количество продукции для удовлетворения общественных потребностей».

Анализ взглядов Сунь Ефана показывает его принципиальность, смелость, последовательность, глубокое знание экономической теории, знакомство с зарубежными экономическими учениями.

Сунь Ефана поддерживал и ряд других экономистов КНР.

В июне 1962 г. в выступлении на совещании административно-хозяйственных кадров и экономистов КНР Сунь Ефан указал на субъективизм, проявляемый в политике и экономике КГР, на подмену научного анализа экономического положения в стране и экономических законов волюнтаристскими установками как главные причины провалов политики «большого скачка» и «народных коммун». Естественно, что подобные взгляды не остались без внимания со стороны части китайского руководства.

Кан Шэн, однажды докладывая Мао Цзэдуну, представил взгляды Сунь Ефана как «ревизионистские», заявив, что Сунь Ефан даже больше Либерман[386], чем сам Либерман в СССР. Кан Шэн и Чэнь Бода стали утверждать, что Сунь является «самым крупным ревизионистом в Китае». Его исследовательские доклады, в которых он излагал свои взгляды на категорию «стоимость» и ее место в системе политической экономии, на прибыль, цену производства и т. д. были в закрытом порядке опубликованы в КНР в качестве «антипособия» для критики его суждений, развернувшейся в 1963–1964 гг. Вскоре Сунь Ефан был отстранен от работы, а в ходе «культурной революции» по личному приказу Кан Шэна 5 апреля 1968 г. заключен в тюрьму, где просидел семь лет — до 10 апреля 1975 г. В тюрьме он написал работу «Моя полемика с рядом ученых-экономистов». Когда Сунь Ефан вышел из тюрьмы, он заявил встречавшим его лицам: «Я тот, кто, во-первых, не изменил своих идеалов, во-вторых, не изменил своих поступков, в-третьих, не изменил своих взглядов».

С активизацией деятельности Кан Шэна в стране в 60-е годы, некоторые лица в Китае и за рубежом, стали сравнивать Кан Шэна по стилю и метода работы с советским Л. Берия. Они по возрасту были почти одногодки (Берия всего на год моложе). К середине 60-х годов в КНР ходила такая поговорка: «Не бойся Яньвана (в китайской мифологии Яньван — владыка загробного мира), а бойся конторы почтенного Кана» (под конторой подразумевалась канцелярия Кан Шэна); «лучше зайти в город несправедливо умерших, чем войти в дверь к почтенному Кану».

Кан Шэн в 1963–1964 гг. продолжал активно ездить в составе правительственных и партийных делегаций за рубеж. К примеру, в составе партийно-правительственной делегации КНР, официально возглавляемой Чжоу Эньлаем, он приехал в Москву 5 ноября 1964 г., сразу же после смещения Н.С. Хрущева со своего поста на Октябрьском пленуме ЦК КПСС, на празднование 47-й годовщины Октября. 7 ноября 1964 г. произошел довольно курьезный случай, очевидцем которого являлся Кан Шэн. Вот как об этом подробно вспоминает участник тех событий с советской стороны — бывший директор Института США и Канады Г. Арбатов, работавший тогда советником в аппарате ЦК КПСС у Ю. Андропова: «В день праздника я дежурил по Отделу (ЦК КПСС. — В.У.), то есть сидел у себя в кабинете у телефона. Ближе к вечеру — звонок из приемной Андропова, его секретарь передает приглашение зайти. Спускаюсь с четвертого на третий этаж, захожу в кабинет к Юрию Владимировичу (Андропову. — В.У.). Он сидит за письменным столом, озабоченный, ушел в себя, смотрит невидящим взглядом в окно. Здороваюсь, поздравляю его с праздником. От отвечает и тут же начинает возбужденно рассказывать.

Только что закончился традиционный праздничный прием в Кремле. Малиновский (1898–1967, маршал, дважды Герой Советского Союза, тогдашний министр обороны СССР. — В.У.) выпил лишнего и произнес задиристый тост, чем обидел посла США. „Это, — сказал Андропов, — первая плохая новость. Во всех столицах бдительно следят за каждым словом из Москвы, пытаются оценить политику нового руководства. И тут такое…“ Но дальше в лес — больше дров. К Малиновскому подходит Чжоу Эньлай с другими членами китайской делегации и поздравляет его с „прекрасным антиимпериалистическим тостом“. „Я, — продолжает Юрий Владимирович, — стою рядом и просто не знаю, куда деваться: всю сцену наблюдают не только руководство, но и дипломатический корпус. И тут Малиновский, — он совсем закусил удила, — говорит Чжоу Эньлаю (в одной из китайских версий этих событий Малиновский обратился к Хэ Луну[387]. — В.У.): „Давайте выпьем за советско-китайскую дружбу. Вот мы своего Никиту выгнали, вы сделайте то же самое с Мао Цзэдуном, и дела у нас пойдут лучшим образом““. Чжоу Эньлай побледнел — наверное, подумал о доносах, которые на него настрочат спутники, что-то зло сказал, отвернулся и ушел с приема»[388].

Понятное дело, Кан Шэн немедленно информировал об этом Мао Цзэдуна.

Вообще в составе делегаций Кан Шэн держал себя очень высокомерно и надменно. Интересны впечатления о Кан Шэне, которыми поделился с автором этой книги известный советский китаевед ныне покойный В.Я. Сидихменов, работавший в аппарате ЦК КПСС в качестве референта по Китаю и присутствующий на встречах и беседах с китайской делегацией в Москве в те годы. «Часто на таких встречах, которые превращались в оживленные дискуссии, присутствовал Кан Шэн, — вспоминал Василий Яковлевич. — Держался он высокомерно, надменно, изображая из себя „ортодоксального“ революционера; говорил крайне самоуверенно, „рубил“ штампами без аргументации и доказательств… Обратил внимание: в его речи изобиловали слова-паразиты, вроде „это-это“ (по-китайски чжэге-чжэге)».

Тайна смерти Ли Цзунжэня

Бывший гоминьдановский президент Ли Цзунжэнь (1890–1965) незадолго до «культурной революции» вернулся на родину в КНР. Он, несмотря на свое прошлое, придерживаясь принципа «никогда не поздно стать патриотом», решил порвать с гоминьдановским прошлым. Неожиданно вскоре он умер при загадочных обстоятельствах. Тогда ходила версия, что Ли Цзунжэнь умер в результате отравления. Данная версия напугала китайское руководство, и Организационным отделом ЦК КПК, возглавляемым Ань Цзывэнем, было проведено специальное расследование этого дела. Однако в результате вспыхнувшей «культурной революции» эта работа была приостановлена. В период «культурной революции» среди хунвэйбинов распространялись слухи, что «Ли Цзунжэнь перед смертью просил о встрече с председателем Мао и премьером Чжоу и хотел лично передать им список секретных агентов Гоминьдана, притаившихся в КПК».

Он якобы откровенно сказал Мао Цзэдуну, что КНР «подобрала себе неподходящих работников», намекая на притаившихся агентов Чан Кайши. И вдруг он неожиданно скончался. До начала «культурной революции» этим непонятным делом со смертью Ли Цзунжэня от Орготдела ЦК занимался Ли Чжэнь. Однако вскоре Кан Шэн в кампании с Цзян Цин раздобыли «компрометирующий» материал, навесив обвинения на Лю Шаоци, Ань Цзывэня, Лю Ланьтао и Бо Ибо. Они якобы попытались сделать Ли Чжэня козлом отпущения, заявив, что тот был «главным закулисным интриганом, который уничтожил убийцу и сокрыл дело». В связи с тем, что архивы данного дела не рассекречены до сегодняшнего дня, кто является виновником убийства Ли Цзунжэня остается тайной, хотя версия, что убийство организовал Кан Шэн, сохраняется.

Ядерная программа Китая и Кан Шэн

По утверждениям западных специалистов Роже Фалиго и Реми Коффера в книге «Китайские секретные службы», Кан Шэн был тесно связан с разработкой и испытаниями первых атомных бомб в Китае, являясь ответственным (по партийной линии и как глава китайской внешней разведки) за разработку атомного оружия. Учитывалось, что он хорошо знаком с методами похищения секретных документов и у него богатый опыт внешних связей с 30-х годов XX века, что у него были свои люди в посольствах Франции и других западных стран, что он знает некоторых лиц, которые помогут выкрасть зарубежные атомные секреты. По государственной линии также за этот проект отвечали министр общественной безопасности Ло Жуйцин и премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай.

К выполнению атомной программы КНР, как считают многие иностранные ученые, приступила еще в 1953 г. Именно тогда был образован Комитет по атомной энергетике при Академии наук Китая. На научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы было затрачено 11 лет. Параллельно велись интенсивные поиски необходимого сырья, строились предприятия по его обогащению и производству ядерного оружия, проводилась работа по созданию своей ракеты, налаживанию транспортной сети в районах полигонов для будущих испытаний.

В начале 1956 г. на одном из совещаний Военного совета КНР было принято решение об организации Комитета по авиационной промышленности. Инициаторами его создания выступили Чжоу Эньлай и «отец» китайской ракетной техники Цянь Сюэсэнь. Последний, бывший полковник ВВС США, в 1939 г. стал ведущим исследователем лаборатории реактивных двигателей Технологического института в Калифорнии, затем руководил отделом Консультативного совета по национальной обороне, в конце Второй мировой войны в составе специальной комиссии был послан в Германию для изучения достижений ученых «третьего рейха» в области ракетостроения, в 1955 г. при довольно загадочных обстоятельствах оказался в КНР.

В начале 1956 г., по свидетельству главы Комиссии по испытанию атомной бомбы Чжан Айпина, ЦК КПК принял решение, в соответствии с которым двумя ключевыми проектами в модернизации обороны Китая стали развитие исследований в области ракетостроения и атомной энергетики, причем приоритетным стали разработка и производство стратегических ракет и строительство заводов по производству атомного сырья и разработка атомной бомбы.

Уже в 1956 г. в КНР был создан Научно-исследовательский институт по ракетостроению, в котором были собраны лучшие силы в этой области. Этому институту уделялось самое пристальное внимание со стороны ЦК КПК, Госсовета КНР, Военного совета, многим министерствам было дано указание удовлетворять все требования института. Позднее НИИ ракетостроения эволюционизировался в семь номерных военных министерств машиностроения (третье министерство машиностроения занималось исключительно разработкой атомной бомбы), занимающимися теми же вопросами, в первую очередь разработкой стратегических и тактических ракет. Лучшие умы Китая работали над перспективным 12-летним планом развития науки с целью достижения страной передового мирового уровня. Более 600 ученых Китая приняли участие в выработке этой программы. К работе были привлечены также 640 ученых из СССР. Среди главных направлений документа, рассчитанного на 1956–1967 гг., были и такие, как мирное использование атомной энергии, изучение реактивной техники, создание полупроводниковой техники, разработка ЭВМ, специальные проблемы оборонного характера.

Для выполнения этих объемов работ китайское правительство предполагало «просить СССР и страны народной демократии оказать… в этих вопросах всестороннюю и ускоренную большую помощь».

Среди просьб к советскому правительству на одном из первых мест было развитие атомной и оборонной промышленности, в частности, проектирование 74 оборонных заводов и двух НИИ в дополнение к уже проектируемым в Советском Союзе 30 заводам.

Если за годы первой пятилетки Советский Союз спроектировал для Китая около 40 % новых оборонных предприятий, то на вторую пятилетку помощь СССР предполагалась в проектировании уже 70 % оборонных предприятий.

Советский Союз пошел навстречу просьбам китайской стороны. По ее просьбе в Советском Союзе начали готовить китайских специалистов для работы в области атомной энергетики. Между двумя странами было подписано соглашение о поставке Китаю экспериментального атомного котла и ускорителей элементарных частиц, оказании помощи в монтаже и пуске этих устройств, а также в передаче необходимой научно-технической документации.

В марте 1956 г. в Москве находилась китайская делегация специалистов, участвовавших в разработке и подписание международного соглашения об организации Объединенного института ядерных исследований.

В апреле 1956 г. во время визита в Китай советской делегации во главе с А. Микояном была достигнута договоренность «Об оказании Китаю помощи в развитии оборонной промышленности, в производстве искусственного жидкого топлива и геологических работ», в соответствии с которой предусматривалось проектирование и строительство в КНР 55 оборонных предприятий. По данному соглашению из 231 промышленного предприятия, в строительстве которых СССР оказывал помощь Китаю, практически половина (81 предприятие) относилась к оборонной промышленности. Ввод их в строй намечался к 1960 г. Итак, при помощи СССР, принявшего на себя обязательства помочь Китаю построить около 100 оборонных заводов, и был создан военно-промышленный комплекс, способный оснастить армию КНР современным вооружением.

При содействии АН СССР китайские ученые получили доступ к научным достижениям и открытиям не только СССР, но и других стран. К примеру, в 1957 г. почти 100 научных сотрудников Академии наук КНР участвовали в конференциях и совещаниях, проводимых АН СССР с приглашением зарубежных ученых. На этих форумах китайские специалисты имели возможность познакомиться с новейшими материалами и разработками во многих областях науки, в том числе по различным аспектам ядерной физики.

Огромное значение для КНР имела помощь СССР в подготовке кадров квалифицированных рабочих и инженерно-технических, научных сотрудников и ученых. В 1949 г. в Китае насчитывалось всего около 40 научно-исследовательских учреждений и чуть более 650 научных сотрудников, а к 1962 г. эти цифры уже составляли, соответственно, 1300 и 94 тыс. человек. Только в Академии наук СССР научной подготовкой и изучением методов исследований занимались свыше 900 работников различных институтов АН КНР.

Так, из 354 аспирантов и практикантов из КНР, находящихся в СССР в 1959 г., для обучения по секретной тематике были приняты 59 китайских граждан.

Ряд ученых, принимавших участие в секретных работах, командировался в Китай по закрытым каналам для чтения лекций и оказания научно-технической помощи. Так, в 1956–1959 гг. в КНР были командированы 56 преподавателей по оборонным специальностям. Кроме того, в 1959 г. в Китай для чтения лекций, проведения семинаров и консультаций и обмена опытом в научно-исследовательской работе выезжали научные сотрудники Объединенного института ядерных исследований.

Судя по материалам, опубликованным за рубежом, подготовка к атомной программе в Китае велась давно. Еще весной 1949 г. китайское правительство послало в Европу физика Цянь Саньцяня для участия в мирной конференции. Однако основной целью его визита было приобретение необходимых материалов и оборудования для института современной физики, что и было осуществлено во Франции и Англии с помощью Ф. Жолио-Кюри, которого Цянь Саньцянь знал по совместной работе в Париже во время Второй мировой войны. Следует подчеркнуть, что впоследствии французские физики также оказывали своим китайским коллегам существенную поддержку.

Уже в первой половине 1950 г. в составе Академии наук КНР появился Институт современной физики, заместителем которого был назначен Цянь Саньцянь. Интересно отметить, что Цянь Саньцянь в 50-х годах был делегатом ВСНП от провинции Шаньдун — вотчины Кан Шэна. И логично думать, что эти два человека встречались и обсуждали интересовавшие их проблемы.

В 1952 г. Ф. Жолио-Кюри в Вене встречается с Цянь Саньцянем.

Вскоре, в феврале-мае 1953 г., делегация из 26 человек АН Китая посетила СССР. Перед приездом этой делегации в конце 1952 г. на рассмотрение членов Политбюро ЦК предлагалась докладная записка, подписанная президентом АН СССР академиком А.Н. Несмеяновым. «Особо стоит вопрос, — говорилось в документе, — об ознакомлении с достижениями советской науки главы китайской делегации профессора Цянь Саньцяня, специалиста по ядерной физике. АН стоит перед необходимостью ознакомить его с некоторыми институтами и лабораториями, работающими в области физики». При этом А.Н. Несмеянов предлагал ознакомить Цянь Саньцяня «лишь с некоторыми научными работами общего характера без малейшего введения в курс проблем, входящим в тематику Первого главного управления». Из этого документа видно, что в области последних научных разработок в секретных областях, в частности, ядерной физике, основной целью советской стороны было неразглашение государственных секретов.

Президент АН Китая Го Можо, выступая перед коллегами Академии наук в феврале 1955 г., призывал их полностью воспользоваться «бескорыстной помощью» Советского Союза, в частности, в области изучения атомной энергии. Между 1955 и 1958 гг. СССР и КНР подписали несколько соглашений по развитию китайской атомной программы, упоминание о которых есть лишь в китайской и западной историографии. Первым соглашением от 20 января 1955 г. предусматривалось совместное проведение геологических исследований в Синьцзяне. В обмен на предоставленную помощь правительство КНР 20 января 1955 г. обязалось поставлять излишки урана в Советский Союз.

В соответствии с этим соглашением, начиная с 1955 г. китайские, советские и восточно-европейские геологи совместно начали исследование залежей редких и цветных металлов в Синьцзяне и поиски урановых месторождений на территории Китая. Известно, что Китай — одна из немногих стран мира, обеспеченных атомным сырьем. Первое место по запасам этого сырья принадлежит Северо-Западу Китая, где в районе города Чугучак с 1957 г. начал эксплуатироваться комплекс урановых шахт.

Подписанное 7 апреля 1956 г. соглашение о строительстве железной дороги от Актогая до Ланьчжоу было связано как с облегчением доступа к разведанным запасам редких и стратегических металлов, так и последующей доставкой оборудования в первый испытательный центр ядерного оружия на Лобнорский полигон.

По воспоминаниям главы китайского ядреного проекта маршала Не Жунчжэня, Хрущев сразу же после событий 1956 г. в Польше и Венгрии «стал более уступчивым в предоставлении Китаю сложной технической помощи». 15 октября 1957 г. между двумя странами было подписано новое соглашение, в соответствии с которым в первой половине 1958 г. в Китай стали прибывать советские специалисты по атомной энергетике. Это соглашение предусматривало передачу КНР модели атомной бомбы и технологии ее изготовления.

Среди советских специалистов по атомной энергетике, работавших в Китае, двое были конструкторами ядерных устройств. Уже к концу 1958 г. группа специалистов по использованию атомной энергии из СССР насчитывала 111 человек, кроме того, 43 советских геолога работали вместе с китайскими коллегами по изысканию атомного сырья. Китайские инженеры к середине 1958 г. подготовили зал, где должен был моделироваться механизм действия атомной бомбы. Но советские эксперты несколько раз откладывали испытания из-за низкого уровня безопасности.

В середине 1958 г. при активном содействии СССР в КНР был построен и 28 сентября вступил в строй первый экспериментальный ядерный реактор и циклотрон на 25 миллионов электроновольт и другие ускорители более 10 различных типов.

Следует учитывать также, что определенный контингент ученых, в том числе атомщиков, ракетостроителей и т. п. руководство КНР планировало вернуть в страну из-за границы для разработки ядерного оружия. «Мы должны репатриировать как можно быстрее максимальное число ученых, которые занимаются исследованиями на Западе, таких, как товарищ Цянь, — говорил Кан Шэн. — Мы должны попросить у СССР практической помощи, однако не питая особых иллюзий на этот счет. Мы должны установить, какие регионы являются самыми богатыми цветными металлами для этого проекта. Я буду ответственным за охрану всей операции, что касается американцев и всех тех, кто попытается ставить нам палки в колеса…»

И это, видимо, не без помощи Кан Шэна сделать удалось. Математик Хуа Логэн, который обучался в Кэмбридже, одно время был в СССР, затем преподавал в университете Иллинойса в США, в феврале 1950 г. вернулся в КНР и возглавил Институт математики Академии наук Китая. В сентябре 1950 г. на родину вернулся физик Чжао Чжуняо, который раньше учился в Англии и Германии, работал в технологическом институте в Калифорнии в 1934 г. Позднее он специализировался на изучении гамма-лучей. Долгое время Чжао Чжуняо провел в международном ядерном центре в Дубне. Оказался в Китае и Ван Ганыпан, окончивший Берлинский университет, в 1943 г. уехавший в США, где он работал в Калифорнийском университете. Следует назвать также уже упоминавшегося бывшего полковника ВВС США, ведущего мирового специалиста по аэродинамике и аэронавтике Цянь Сюэсэня, вернувшегося в КНР в 1955 г.

Общее число китайских ученых, возвратившихся в разное время на родину, составило, по некоторым данным, около пяти тысяч человек.

С 31 июля по 3 августа 1958 г. состоялся короткий неофициальный визит Н.С. Хрущева и министра обороны СССР Р. Малиновского в Пекин. Основной темой переговоров были военные вопросы, в частности вопрос о ядерном оружии. Н. Хрущев встретился с Мао Цзэдуном. Вот какой разговор, в частности, имели они между собой. По свидетельству известного китаеведа Н. Федоренко, который на той встрече исполнял обязанности переводчика, когда Н. Хрущев заговорил об особой ответственности двух великих держав в ядерную эпоху, Мао Цзэдун выразил понимание по поводу существующей опасности ядерного столкновения.

«Именно поэтому, — произнес он, — нам чрезвычайно важно иметь у себя ядерное оружие, но у нас его нет». «А зачем оно вам, когда мы его имеем и готовы защитить Китай, как самих себя, в соответствии с условиями Договора о дружбе, союзе и взаимной помощи между СССР и КНР?» — спросил Никита Сергеевич.

«Благодарим, но Китай — великая и суверенная страна, и нам самим нужно обладать ядерными средствами, чтобы защитить себя в случае войны, — ответил Мао. — Если вы не склонны поделиться с нами этим оружием, то помогите Китаю технологией создания ядерной бомбы». Хрущев пытался разубедить своего собеседника, объясняя, что производство атомной бомбы — дело чрезвычайно дорогостоящее. На это Мао Цзэдун самоуверенно заявил: «Ну что ж, справимся и своими силами с американским „бумажным тигром“». Следует отметить, что к этому времени во взаимоотношениях между двумя странами наметились явные расхождения, связанные с различным подходом сторон в вопросах войны и мира, укрепления военных связей и военного сотрудничества, понятия суверенитета и национальных интересов.

Еще до визита в Китай Р. Малиновский 18 апреля 1958 г., судя по архивным документам КНР, обратился к своему коллеге маршалу Пэн Дэхуаю с письмом, в котором было предложено совместно осуществить строительство длинноволновой радиостанции и радиотрансмиссионного центра, способных обеспечить связь с советским военным флотом на Тихом океане. При этом по предложению Малиновского Советский Союз брал на себя 70 % расходов по строительству, оставшиеся 30 % должна была оплатить китайская сторона. Пэн Дэхуай немедленно об этом предложении доложил Мао Цзэдуну. Предложение было крайне негативно воспринято руководством КНР, которое намеревалось осуществить строительство указанных объектов самостоятельно, о чем и было заявлено Хрущеву позднее при встрече.

Следующей темой, намеченной к обсуждению на встрече Хрущева и Мао Цзэдуна летом 1958 г., было создание совместной флотилии атомных подводных лодок.

Предварительно китайская сторона обратилась к советскому руководству с просьбой оказать помощь в создании атомных подводных лодок. Накануне визита Н.С. Хрущева на двух встречах Мао Цзэдуна с послом СССР в КНР П. Юдиным 21 и 22 июля 1958 г., последний затронул вопрос атомных подводных лодок. От лица СССР было высказано пожелание создать совместную советско-китайскую флотилию у берегов КНР.

Мао Цзэдун заявил, что «сейчас мы решили не делать атомных подводных лодок, мы отзываем свою просьбу. Но это не значит, что мы всю свою береговую линию передаем вам… Однако не надо путать, что мы делаем совместно и что вы делаете сами, а мы делаем сами. Мы всегда хотели иметь свой собственный флот».

Таким образом, Москва дала понять китайцам, что она не желает передавать технологию изготовления атомного оружия КНР, а Мао Цзэдун заявил, что не желает создания совместной флотилии и длинноволновой советской станции на своей территории.

Видимо, в связи с такой позицией Москвы Чжоу Эньлай заявил в июле 1959 г.: «Пусть себе болтают, мы сами возьмемся за дело, и, начав с азов, за восемь лет создадим атомную бомбу». Заметим, что к этому времени Китай уже далеко отошел от азов. По признанию Не Жунчжэня, успешное продвижение в исследованиях по ракетно-ядерному оружию было заторможено «большим скачком» и сопровождавшими его политическими кампаниями. Отзыв 1292 советских специалистов из КНР в 1960 г. вызвал определенное замешательство в руководстве Китая. Стало очевидно, что сроки создания своей атомной бомбы несколько отодвигаются.

В июле 1961 г. на совещании Политбюро ЦК КПК был заслушан доклад Не Жунчжэня, основой которого был проект документа «Мнение из 14 пунктов о работе исследовательских учреждений в области естественных наук в настоящее время», предлагавший пути улучшения работы в этом направлении. В том же месяце было созвано совещание работников военной промышленности. На нем разгорелась горячая дискуссия по главному пункту — следует ли и далее заниматься разработкой атомной бомбы и ракетоносителей, либо работы прекратить из-за трудного экономического положения страны. Мао Цзэдун отсутствовал на совещании, но в указаниях, переданных маршалу Не Жунчжэню, потребовал еще раз обсудить вопрос — каким курсом следует идти Китаю.

На повторном заседании было признано, что, хотя начиная с 1958 г. и были допущены серьезные пробелы в решении ряда вопросов, тем не менее, за три года имеются и достижения, в частности, КНР уже обладает своей ракетой ближнего радиуса действия, сама производит большую часть военного оборудования, в том числе необходимого для испытания атомной бомбы. Все это говорит о том, что КНР способна самостоятельно создать ядерное оружие.

Начиная с XI сессии (сентябрь 1961 г.) Советско-китайской комиссии по научно-техническому сотрудничеству, созданной еще в 1954 г., КНР заявила, что в дальнейшем основным содержанием этого сотрудничества должна стать специальная тематика. Имелись в виду вопросы, касающиеся секретных научных и технических исследований, относящихся к оборонной промышленности, ракетной технике и космическим полетам. Подобные запросы поступали от китайской стороны в 1962 и 1963 гг.

Советская сторона не могла согласиться с такими заявками, хотя, тем не менее, просьбы Китая по многим новейшим достижениям советской науки и техники по-прежнему удовлетворялись.

В августе 1962 г. Не Жунчжэнь назвал высшему руководству уже приблизительное время испытаний атомной бомбы — самое позднее 1965 год. ЦК КПК, одобряя деятельность Не Жунчжэня, принял решение о создании специального комитета под председательством премьера Чжоу Эньлая для успешного завершения работы.

В июле 1963 г. Чжоу Эньлай, внимательно следивший за тем, как идет разработка первой атомной бомбы, подчеркнул на одном из совещаний, что Китаю необходимо не только произвести испытательный ядерный взрыв, но и дальше решать вопросы производства оружия. Позднее, развивая свою мысль, он заявил, что основным направлением исследований в области ядерного оружия должны стать ракетные боеголовки, а авиационные бомбы — вспомогательными.

В течение 1963 г. китайские специалисты-ядерщики осуществили более тысячи испытаний на северо-западной базе по созданию ядерного оружия.

В мире следили за ядерными исследованиями в Китае. 23 января 1963 г. японская газета «Йомиури симбун» сообщила, что члена ЦК КПЯ Хакамаду китайские друзья известили, что скоро они испытают ядерную бомбу. В ответ на поднявшийся шум по этому поводу в зарубежной прессе министр иностранных дел Чэнь И заявил, что у КНР еще долгое время нет планов испытывать ядерное оружие. Он признал, что Китай практически завершил создание бомбы, но у страны имеются серьезные помехи, чтобы ее испытать.

Несмотря на такие заверения, 16 октября 1964 г. в 13 часов по пекинскому времени в КНР было взорвано атомное устройство. После того, как Чжоу Эньлай доложил Мао Цзэдуну об успешном испытании, «великий кормчий» потребовал тщательно проверить, действительно ли произошел атомный взрыв. Ему немедленно доложили, что огненный шар уже превратился в грибовидное облако. Вскоре поступило сообщение из Токио, в котором говорилось, что Китай, вероятно, взорвал атомную бомбу. Однако из-за того, что в то же время на западе КНР произошло землетрясение, сейсмические волны наложились друг на друга, и специалистам потребовалось перепроверять данные. Вслед за этим было принято сообщение об испытании уже из США. Вечером того же дня Мао Цзэдун, Чжоу Эньлай, Кан Шэн и другие руководители присутствовали на представлении музыкально-хореографической композиции «Алеет Восток» (в этом грандиозном шоу участвовали более 3 тыс. артистов, лидеры КНР в те годы любили крупномасштабные мероприятия, которые лишний раз должны были доказывать величие страны). Чжоу Эньлай вышел на сцену и объявил об успешном первом ядерном испытании. В 22 часа сообщение о взрыве было официально передало по китайскому радио.

В течение 1966 г., в год, когда началась пресловутая «культурная революция», были взорваны три атомные бомбы, причем последний взрыв — 27 декабря, по оценке американской Комиссии по атомной энергии, составил 300 килотонн в тротиловом эквиваленте. Сама бомба оценивалась как устройство трехфазного действия с применением природного трудноделящегося урана-238. Этот метод, как указывала комиссия, открывал возможность создания бомбы в десятки мегатонн.

Характер произведенных взрывов также показывал, что Китай направил свои усилия и на создание водородной бомбы. В конце 1966 г. было успешно испытано водородное устройство, а через полгода водородная бомба мощностью в три мегатонны была взорвана в атмосфере.

В успешном испытании атомной и водородной бомбы была заслуга и Кан Шэна и его служб, хотя об этом открыто не говорили, и многие об этом ничего не знали.

Вызревание идеи «культурной революции»

Наступил 1965 год. В голове у Мао Цзэдуна укреплялась мысль о «появлении ревизионизма в Китае». Бессонными ночами, выкуривая сигарету за сигаретой, он думал о будущем КНР. В своем болезненном воображении он приходил к мнению, что большая группа представителей буржуазии, контрреволюционных ревизионистских элементов уже проникла в его детище — КПК, в правительство и в сферу культуры. Значительная часть руководящей власти («одна треть власти в руках наших врагов», — как-то заявил Мао) уже не находится в руках марксистов и народных масс, облеченные властью в партии и идущие по капиталистическому пути руководители вокруг него уже втайне формируют буржуазный штаб, они имеют своих представителей уже в каждой провинции, городе, автономном районе и центральных ведомствах, формируют свою политическую и организационную линию. Документы, поступающие снизу, только подтверждали его сомнения.

На серии различных рабочих закрытых совещаний (в июле и сентябре-октябре 1965 г.), в беседе с министром культуры Франции А. Мальро (в августе), с командующим войсками Нанкинского военного округа Сюй Шиюем он уже открыто говорит о «возможности появления ревизионизма в Центральном Комитете партии».

Мао Цзэдун стал серьезно сомневаться в своем преемнике на партийном и государственном посту Лю Шаоци.

Однажды ночью Мао Цзэдун вспомнил о своей беседе в 1961 г. с английским фельдмаршалом, начальником имперского Генштаба в 1946–1948 гг., первым заместителем главнокомандующего вооруженными силами НАТО в Европе в 1951–1958 гг. В. Монтгомери (1887–1976), который в сентябре 1961 г. приезжал в Китай. Когда гость заговорил о возрасте человека, Мао Цзэдун сказал, что в Китае есть одно старое сказание, в котором говорится, что самыми трудными возрастными вехами в жизни человека являются 73 и 84 годы, кто успешно преодолеет эти две вехи, тот может дожить до 100 лет (кстати, Мао год не дожил до второй вехи). Тогда Мао Цзэдун сказал гостю, что он думает успешно преодолеть планку в 73 года, но до нее у него в запасе еще четыре года. А затем уже можно идти на встречу с К. Марксом. В. Монтгомери спросил хозяина о его преемнике и получил ответ, что этот вопрос уже окончательно решен в КНР — преемником будет Лю Шаоци[389]. Однако сейчас у него возникли сомнения. В декабре 1970 г. на вопрос Эдгара Сноу, когда Мао принял решение о том, что Лю Шаоци должен уйти с руководящих постов, Мао Цзэдун признался, что такое решение он принял в январе 1965 года[390].

Что же произошло в это время? Шло совещание по выработке очередного документа кампании «за социалистическое воспитание», или «четыре чистки», «Некоторые текущие вопросы, выдвинутые в ходе движения за социалистическое воспитание в деревне» («23 пункта»). Документ вырабатывался довольно трудно. Совещание проходило в два этапа и длилось месяц — с 15 по конец декабря 1964 г. и с начала января по 14 января 1965 г. Первоначально планировалось провести его до конца декабря, ответственным был Лю Шаоци. Учитывая, что в это время Мао Цзэдун плохо себя чувствовал, он решил провести совещание без Мао. Дэн Сяопин также считал, что из-за занятости Мао Цзэдуна совещание можно провести без него.

В начале совещания, 15 декабря, по данным Бо Ибо, Лю Шаоци поставил на нем несколько вопросов о кампании «четырех чисток» в деревнях и «пяти злоупотреблений» в городах. Затем им был предложен проект документа. 23 декабря был написан его первый вариант, состоящий из 16 пунктов. После обсуждения документ был переделан в 17 пунктов под названием «Дискуссионные тезисы Всекитайского рабочего совещания, созванного Политбюро ЦК КПК». Когда Мао Цзэдуна ознакомили с этим документом, он поставил резолюции: «К исполнению», «К рассылке». 28 декабря Пэн Чжэнь, зарегистрировав этот документ под номером 811, отдал указание о его размножении. На этом совещание должно было закончить свою работу. Однако, как вспоминает Бо Ибо, в это время между Мао Цзэдуном и Лю Шаоци возникли серьезные разногласия, главными из которых были определение основного противоречия в обществе и характера движения; методы осуществления кампании. Лю Шаоци считал, что основным является «переплетение противоречий внутри народа и между нами и нашими врагами». Мао Цзэдун же «рассматривал вопрос намного серьезнее», он считал, что уже сформировался «класс бюрократов», который превратился в «буржуазные элементы, сосущие кровь рабочих», они и являются «объектом борьбы», «объектом революции».

20 декабря, касаясь этих вопросов на расширенном совещании Политбюро, Лю Шаоци взял под сомнение мнение Тао Чжу, что основным противоречием в деревне является противоречие между широкими народными массами и зажиточными крестьянами. «Что же верно? — спрашивал Лю Шаоци. — Так ставить вопрос, либо говорить как раньше, что основным противоречием, с одной стороны, является противоречие между массами и, с другой стороны, — помещиками, кулаками, контрреволюционными и вредными элементами в сочетании с разложившимися, совершившими серьезные ошибки кадровыми работниками». На что Мао Цзэдун заявил, что «помещики, кулаки, контрреволюционные и вредные элементы — это закулисные хозяева, а на авансцене нечистые в четырех отношениях кадровые работники — это облеченные властью. Людей типа помещиков, кулаков, контрреволюционных и вредных элементов уже один раз дискредитировали, с ними покончено… сначала расправимся с волками, а затем с лисицами — именно так надо взяться за вопрос».

Известно, что к этому времени Мао Цзэдун стал крайне подозрительным, он считал, что с ним уже не считаются и хотят «отодвинуть» от руководства страной, ему въелось в память предложение советского маршала Малиновского, сделанное в Москве китайской делегации, «скинуть Мао Цзэдуна», такую опасность он не исключал.

Когда кончилось совещание, проводимое Лю Шаоци, Цзян Цин решила для руководства страны в здании народных представителей на Тяньаньмэне устроить показательное выступление спектакля «Красный фонарь». На просмотр были приглашены Тао Чжу и его супруга. Во время антракта в спектакле в комнате для отдыха Мао Цзэдун неожиданно спросил Тао Чжу: «Ваше совещание уже закончилось? Я еще не принял в нем участия, а вы его уже объявили закрытым! Кое-кто пытается нагадить мне на голову! Хотя я и отступил на вторую линию, но еще могу кое-что сказать!»

Тао Чжу был ошеломлен такими словами Мао. «Кто же осмелился гадить на голову Мао? Кого Мао подразумевал под словами „кое-кто“? — спрашивал он чуть позже окружающих. — Боюсь, что это может быть (Лю) Шаоци, но я не осмеливаюсь даже верить этому».

Далее Мао Цзэдун задал второй вопрос: «Все участники совещания уже разъехались?»

— Некоторые уехали, — ответил Тао Чжу.

— Сообщите всем, кто уже уехал, чтобы они немедленно вернулись! — приказал Мао[391].

В конце декабря Мао Цзэдун неожиданно заявил: «Все еще под личной ответственностью (Лю) Шаоци движение за „четыре чистки“, кампания против „пяти злоупотреблений“ и экономическая работа. Все под твоим управлением. Я — Председатель. Ты мой первый заместитель. Если в Поднебесной возникнет непредвиденная ситуация, если в один прекрасный день я умру, ты не сможешь меня заменить. Если сейчас сдать тебе смену, ты сразу же станешь Председателем, сделаешься Цин Шихуаном (Император первой централизованной империи Цинь 246–210 до н. э. — В.У.). У меня имеются и свои слабости, я не ругаюсь последними словами, неловок, а ты же силен, ты являешься маршалом по ругани последними словами…»

Точку зрения, выдвинутую Мао Цзэдуном на наведение порядка «с облеченными властью и идущими по капиталистическому пути», Лю Шаоци не одобрял, хотя и признавал, что такие люди имеются и их можно именовать «группой». Он призывал большинство кадровых работников завоевывать на свою сторону, исправлять, и только меньшинство предлагал осудить, навесить на них ярлыки. В то же время он не выступал прямо против точки зрения Мао, а некоторыми своими репликами, казалось, даже поддерживал последнего. Лю Шаоци в своем выступлении, подчеркивая сложность обстановки в стране и переплетение между собой двух видов противоречий, предлагал действовать исходя из реальности, призывал не сводить все, что возникает в обществе, к противоречиям между нами и врагами. Когда 28 декабря 1965 г. Мао Цзэдун пришел на одно из совещаний, все обратили внимание, что он в руках держал две брошюры: Конституцию и Устав партии. Начав выступать, он заявил: «У меня здесь две брошюры: одна — Конституция, определяющая мои гражданские права, другая — Устав партии, определяющий мои права как члена партии. Вы одним нарушаете Устав партии, не позволяя мне участвовать в партийном совещании, другим — нарушаете конституцию — не разрешаете мне выступать!»

Мао Цзэдун требовал отозвать и пересмотреть документ № 811 и сделать его более политически направленным. Выступая 27 декабря 1965 г. на совещании, Мао подчеркнул, что он уже обсуждал этот вопрос на Постоянном комитете и с рядом товарищей с мест и думает, что его формулировка кампании наиболее правильная. Так как движение было названо «за социалистическое воспитание», а не движением за воспитание каких — то «чистых и не чистых в четырех отношениях», не каким-то движением, «где переплетаются противоречия внутри партии с противоречиями между нами и нашими врагами и противоречиям внутри народа». Он настаивал, чтобы главным противоречием в документе отмечалось противоречие между социализмом и капитализмом. Причем Чэнь Бода поддержал Мао в своем выступлении 27 декабря. Он заявил, что «обобщения Председателя Мао верны», и с теоретической точки зрения рассуждения о так называемых чистых и нечистых не могут прояснить сути противоречий. Его выступление было с одобрением встречено Мао Цзэдуном.

Главное, из-за чего возник спор между Мао и Лю, — это характер движения. Так, в последнем варианте документа в разделе о «сущности движения» были даны три формулировки. Там говорилось:

«Существует несколько вариантов формулировок: 1) Противоречия между „четырьмя чистыми“ и „четырьмя нечистыми“. 2) Переплетение противоречий внутри партии и вне ее или же переплетение противоречий между нами и нашими врагами и противоречий внутри народа (эти две формулировки без указания имени связывались с Лю Шаоци. — В.У.). 3) Противоречие между капитализмом и социализмом — говорилось в последнем варианте документа. Первые два варианта формулировок не дают ясного представления об основных чертах движения за социалистическое воспитание. Эти два варианта не указывают, в каком обществе существует противоречие между „четырьмя чистыми“ и „четырьмя нечистыми“, не указывают они также на то, внутри и вне какой партии переплетаются противоречия. Они не проясняют, ни к какому историческому периоду относится переплетение противоречий между нами и нашими врагами и противоречий внутри народа, ни классового содержания этого переплетения… Эти варианты не объясняют существа нынешних противоречий, поэтому их нельзя считать марксистко-ленинскими.

Последний вариант формулировки вскрывает саму сущность проблемы и является марксистско-ленинским».

В документе утверждалось, что большинство кадровых работников — хорошие или сравнительно хорошие руководители, и поэтому следует поскорее снять с них обвинения и осуществлять постепенное «сливание трех сил»: тружеников, кадровых работников и представителей рабочих бригад; подчеркивалось, что в работе следует придерживаться линии масс, отказаться от использования методов сверхсекретности и тактики «массового навала» (положения, которые ранее выдвигал Лю Шаоци). Однако центральным пунктом данного документа было следующее положение: «главный удар кампании должен быть направлен против тех, кто „облечен властью в партии и идет по капиталистическому пути“ (позднее под этим лозунгом и развернулась и осуществлялась „культурная революция“). Среди облеченных властью и идущих по капиталистическому пути одни действуют на сцене, другие — за кулисами; они пользуются поддержкой тех, кто находится в низших либо вышестоящих инстанциях, даже в провинциальных и центральных руководящих органах, тех людей, которые выступают против социализма». Таким образом, острие борьбы было направлено против партийных руководителей всех звеньев.

В документе указывалось, что в дальнейшем в порядке унификации кампания должна именоваться движением за «четыре чистки» (политическую, экономическую, организационную и идеологическую). Продолжительность кампании устанавливалась в шесть-семь лет, в течение трех лет ее следовало закончить в одной трети страны (беря за исходный рубеж осень-зиму 1964 г.), в уездах кампанию следовало проводить в течение одного года или больше, в большой производственной бригаде — полгода.

Члены партии, не отвечающие требованиям кампании, должны были быть «исключены из рядов КПК „на завершающем этапе движения“».

3 января 1965 г. в день, когда ВСНП 3-го созыва избрало Лю Шаоци Председателем КНР, Мао Цзэдун, выступая на малом заседании рабочего совещания ЦК КПК, вместо поздравления вновь подверг его критике. «Без дела во дворец не ходит, — ворчал Мао, — а есть дело — упрямо собирает совещание». Он критиковал его за ошибочные формулировки кампании «четырех чисток», за методы «пускания корней и оседания на точках», за концентрацию больших сил для ведения кампании. 14 января 1965 г. Мао Цзэдун подверг критике Пекин, в котором, по его мнению, появилось два «независимых княжества», одно — это Секретариат ЦК КПК и Дэн Сяопин, второе — Государственный плановый комитет и Ли Фучунь.

После совещания по совету Пэн Чжэня и Тао Чжу Лю Шаоци выступил с самокритикой на заседании Политбюро. Он заявил, что ему не следовало прерывать Мао Цзэдуна во время его выступления, что это проявление неуважения. Мао Цзэдун был недоволен самокритикой и заявил, что дело не в уважении либо в неуважении, а в принципиальных разногласиях — ревизионизме и борьбе с ревизионизмом.

Несмотря на то, что оппоненты Мао Цзэдуна в руководстве КПК пытались перехватить инициативу в кампании и проводить ее в своем русле, делая больший акцент на борьбу с коррупцией, взяточничеством, хищениями и расточительством, используя партийные организации и рабочие группы для осуществления кампании, в целом они действовали от имени Мао Цзэдуна и под его лозунгами «обострения классовой борьбы».

Уже в первой половине 1966 г. в Центр поступили сообщения, что кампания «четырех чисток» закончилась уже в 694 уездах и городах (включая небольшую часть районов, где проживали «национальные меньшинства»), что составляло 32 % от территории всей страны, в двух провинциях — в Ляонине и Хэбэе цифра составляла более 40 %; из Пекина и Шанхая сообщали, что кампания «в основном» закончилась. Кампания распространилась на различные учреждения выше уездного уровня, а также на вузы, средние и начальные школы страны, и ведомства культуры.

На одном из совещаний, относящихся к данной кампании, министр общественной безопасности Се Фучжи заявил, что среди предприятий промышленности «переродилось» более половины, а есть города, где таких предприятий две трети.

К тайному принятию Мао Цзэдуном решения о снятии Лю Шаоци приложил руку Кан Шэн. Однажды вечером в конце 1964 г. он пришел в Чжуннаньхай и прошел с кабинет Мао Цзэдуна. «Председатель в своем выступлении на 10-м пленуме ЦК КПК 8-го созыва говорил, что использование художественной литературы в целях антипартийной деятельности — это большое открытие, — сказал он, входя. — Исходя из этого тогда я подумал, что этот вопрос относится и к демонстрации некоторых пьес. Не так ли? — „Каких пьес?“ — спросил Мао Цзэдун. — Именно „Разжалование Хай Жуя“. Я обдумывал данный вопрос два-три года, по-моему, эта пьеса имеет отношение к Лушаньскому совещанию 1959 г. Это не является удивительным совпадением, а является намеренными координированными действиями. Эта пьеса вся пронизана одной идеей — реабилитировать, приукрасить Пэн Дэхуая! (Кан Шэн уже хорошо изучил вождя и знал, что ему надо подбросить идею, которую последний должен не спеша „переварить“ и затем уже выдать за свою. — В.У.) … Мы критиковали Пэн Дэхуая, они приукрашивают Пэн Дэхуая. Разве это не оппозиционные действия?»[392] Мао Цзэдун ничего не сказал в ответ, но эти слова запали ему в голову.

Кан Шэн вспомнил о своих беседах с Цзян Цин трехлетней давности, когда он советовал ей немного подождать с критикой.

Поздно вечером, когда в Пекине в домах уже горел свет, черный лимузин китайского производства марки «Хунци» («Красное знамя») промчался по центральной улице столицы, свернул в переулок Сяошицяо (Маленький каменный мост) и остановился у дома, где жила Цзян Цин. Кан шел быстро, вошел в приемную, где его встретила хозяйка. «Какова обстановка?» — нетерпеливо и несколько возбужденно спросила она, не садясь в кресло. — «Я сейчас все скажу, — ответил гость, пытаясь отдышаться от быстрой ходьбы. — Председатель не сказал ни слова, выглядел очень серьезным. И я не понял, что у него на уме!». «Почтенный Кан! На всякого мудреца довольно простоты! — улыбаясь, сказала Цзян Цин, немного успокоившись. Она хорошо изучила вождя за двадцать с лишним лет совместной жизни. — Не проронил ни слова — значит, молчаливо одобрил. А раз безмолвно одобрил, значит, согласен. Я должна найти какого-нибудь писаку, чтобы он сделал статью. Готовимся к открытию огня!» — воодушевленно прокомментировала она слова гостя. — «В Пекине, я боюсь, что мы не найдем надежного человека, — вполголоса ответил Кан Шэн. — Эту операцию необходимо проводить в обстановке полной секретности».

Через несколько дней Цзян Цин уже ехала в Шанхай. Еще во второй половине 1964 г. как-то Цзян Цин нашла в Пекине Ли Сифаня, известного в прошлом критика в кампании «об изучении романа „Сон в красном тереме“» начала 50-х годов[393] (тогда она ему помогала с публикацией его статей), и попросила его подготовить критическую статью на пьесу «Разжалование Хай Жуя», но тот вежливо отказался.

Кампания осуждения У Ханя готовилась не в Пекине, где Мао Цзэдун, Кан Шэн и Цзян Цин считали, что ее невозможно организовать из-за противодействия, а в Шанхае.

«Я, — вспоминал Мао Цзэдун весной 1967 г. в разгар затеянной им „культурной революции“, — предложил тов. Цзян Цин организовать статью с критикой пьесы „Разжалование Хай Жуя“». (В ходе судебного процесса над четверкой, после ее ареста через месяц после смерти Мао Цзэдуна, ответственность за развязывание критической кампании против пьесы и травли ее автора возлагалась на Цзян Цин, которая однако заявила на процессе, что она действовала в соответствии с указаниями вождя Мао Цзэдуна.)[394]

А вот как рассказывала сама Цзян Цин о подготовке этой статьи 12 апреля 1967 г.: «В Пекине в то время наступления у нас не получилось, но товарищ Кэ Цинши снова пришел нам на помощь в опубликовании статьи, критиковавшей „Разжалование Хай Жуя“. Товарищи Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюань, рискуя многим, хранили это в тайне… Как-то один товарищ передал Председателю написанное У Ханем „Жизнеописание Чжу Юаньчжана“ (книга об основателе династии Мин императоре Чжу Юаньчжане (1328–1398 гг.), являлась последней работой У Ханя, переведена на русский язык в 1980 г. — В.У.) Я сказала Председателю, что читать работу У Ханя не стоит, поскольку он очень занят. У Ханю нужен лишь гонорар да слава, ему нужно, чтоб его издавали, а потом писали на его произведения хвалебные рецензии. Коли так, я сама напишу рецензию на „Разжалование Хай Жуя“. Председатель со мной согласился и сказал, что сам ознакомится с работой У Ханя. Потом мне стало известно, что Пэн Чжэнь наговорил на меня Председателю. Пэн Чжэнь нагло утверждал, что я черню всех историков, не видя ничего доброго ни в одном из них. Это был чистейший поклеп, и я спросила Председателя, могу ли я оставаться при своем мнении. На это он ответил утвердительно. …Только потому, что Председатель разрешил мне оставаться при своем мнении, я и решила заняться подготовкой статьи. Мы хранили это в тайне от окружения в течение 7–8 месяцев. За это время статья подвергалась неоднократным переделкам. Всякий раз, когда товарищ Чжан Чуньцяо приезжал в Пекин, некоторые контрреволюционные элементы заявляли, что его приезд наверняка связан с критикой У Ханя. Конечно, приезды товарища Чжан Чуньцяо были связаны с этим. Подготовку статьи, критикующей пьесу „Разжалование Хай Жуя“, мы держали в тайне, ибо, если бы об этом им стало известно, статья была бы уничтожена».

Прибыв в Шанхай, Цзян Цин сразу же направилась к первому секретарю Шанхайского горкома КПК Кэ Цинши с просьбой найти ей достойного человека для написания статьи. Ей были предложены две кандидатуры: заведующий Отделом пропаганды и кандидат в члены Секретариата Шанхайского горкома КПК Чжан Чуньцяо (в бумагах последнего после его ареста были найдены материалы, доказывающие, что на подготовку статьи были получены «указания сверху»), и главный редактор газеты местного Шанхайского горкома партии «Цзефан жибао», публицист Яо Вэньюань, проявивший себя уже в период борьбы с «правыми» в 1957 г. Цзян Цин осталась довольна предложенными кандидатурами, и вскоре началась тайная подготовка критической статьи. Это делалось без ведома ЦК, Политбюро и Секретариата ЦК КПК. Подготовкой разгромной статьи против заместителя мэра Пекина У Ханя, названной позднее «О новой редакции исторической драмы „Разжалование Хай Жуя“», длившейся семь-восемь месяцев, начиная с февраля 1965 г., руководил лично Мао Цзэдун. Он же санкционировал ее публикацию. Роль «связного» между ним и шанхайской группой, готовившей статью, выполняла в то время Цзян Цин, трижды тайно выезжавшая с этой целью в Шанхай. Подготовка велась в духе лучших детективных романов. Около десяти вариантов рукописи критической статьи переправлялось из Шанхая в Пекин на самолете в магнитофонной кассете звукозаписи музыкальной драмы «Взятие хитростью горы Вэйху». Каждый вариант тщательно обсуждался в узком кругу доверенных лиц.

Вот как позднее, 3 февраля 1967 г., сам Мао Цзэдун рассказывал об этом эпизоде албанским руководителям Капо и Балуку: «Поначалу этим (организацией статьи. — В.У.) занялась Цзян Цин и ее люди. Когда вариант статьи был готов, мне давали посмотреть». Далее он сказал, что Цзян Цин также предложила не показывать статью Чжоу Эньлаю и Кан Шэну, иначе и Лю Шаоци, и Дэн Сяопин, и Пэн Чжэнь, и Лу Дини захотят ее посмотреть. А Лю Шаоци и Дэн Сяопин — это люди, выступающие против публикации такой статьи, подчеркивала Цзян Цин. Характеризуя обстановку в период подготовки данной статьи военной делегации Албании в мае 1967 г., Мао Цзэдун подчеркивал, что «в тот период некоторые отделы, некоторые места в нашей стране так прочно удерживались ревизионистскими элементами, что ни капля воды не могла просочиться, ни иголка — пролезть».

К концу сентября 1965 г., когда статья была в основном готова и Мао Цзэдун просмотрел ее трижды, он поднял вопрос о необходимости критики У Ханя на заседании Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК с участием членов всех региональных бюро ЦК партии. Об этом же он говорил и 21 декабря 1965 г. в беседе с Чэнь Бода: «Соль драмы „Разжалование Хай Жуя“, — заявил Мао Цзэдун, — это „разжалование“. Император Цзяцин разжаловал Хай Жуя, а мы в 1959 г. разжаловали Пэн Дэхуая. Пэн Дэхуай — тот же Хай Жуй». Причем критика У Ханя и публикация статьи рассматривались Мао Цзэдуном и его ближайшим окружением «лишь как сигнал» к началу «культурной революции», а дальше они планировали, как стало ясно из последующих акций, связать деятельность заместителя мэра Пекина У Ханя с Пекинским горкомом КПК и его 1-м секретарем Пэн Чжэнем, затем с Политбюро ЦК КПК и Секретариатом ЦК КПК, включая Лю Шаоци и Дэн Сяопина. Мао Цзэдун потребовал с самого начала придать кампании острополитический характер, предлагая рассматривать У Ханя в качестве защитника осужденной в 1959 г. «группы правых» Пэн Дэхуая. Вынесение этого вопроса на заседание Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, а также запугивание участников заседания появлением ревизионизма в ЦК преследовали цель выяснить расстановку сил в центральных и местных органах партии. Как показали результаты заседания (большинство не знало, кто и какие силы стояли за критической статьей в адрес У Ханя), она складывалась не в пользу Мао Цзэдуна. Отдел пропаганды ЦК КПК, Пекинский горком партии и большинство представителей региональных бюро и провинциальных парткомов не поддержали его. Одновременно против публикации подготовленной статьи выступила и часть работников Шанхайского горкома КПК, где разгорелась острая борьба.

«Дело» У Ханя — сигнал к «культурной революции»

Мао Цзэдун был недоволен обстановкой в Пекине («В этом красном городе осуществить мое предложение оказалось невозможным», — заявил как-то он). 10 ноября 1965 г. он прибыл в Шанхай, видимо считая, что его появление там ускорит публикацию подготовленной статьи и начало новой кампании, названной «культурной революцией». (Кстати, как сообщала позже китайская пресса, якобы Кан Шэн изобрел и термин «великая пролетарская культурная революция».)

За несколько дней до этого Мао Цзэдун последний раз прочитал окончательный вариант статьи, и хотя он считал, что в ней не все сказано, она «не бьет по стратегическому пункту», однако в той обстановке уже не было способов поднять ее уровень выше, следовало спешить, и он дал согласие на ее публикацию.

В тот же день, то есть 10 ноября 1965 г. (обратите внимание на синхронность двух событий: приезд Мао в Шанхай и выход статьи. Что это — случайность?) шанхайская газета «Вэньхуй бао» опубликовала статью «О новой редакции исторической драмы „Разжалование Хай Жуя“» за подписью Яо Вэньюаня. Публикация данной статьи как мы уже знаем, рассматривалась Мао и его ближайшим окружением в то время как сигнал к началу новой политической кампании — «культурной революции». В статье Яо Вэньюаня содержание пьесы без всяких на то оснований увязывалось с призывами к «единоличному хозяйствованию» и «пересмотру дел», которые подверглись критике и были осуждены Мао Цзэдуном в 1962 г. Говорилось о том, что эта драма является отголоском классовой борьбы буржуазии против диктатуры пролетариата. По существу в статье были затронуты проблемы разногласий в китайском партийном руководстве, возникшие, начиная с 1961 г., по множеству важнейших политических вопросов.

Через два дня эту статью перепечатала «Цзефан жибао» — орган Шанхайского горкома КПК, единственная газета, контролируемая Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюанем, которая ясно определила и свое отрицательное отношение к драме У Ханя. Центральные и провинциальные газеты молчали. В редакцию «Вэньхуй бао» пришел поток писем (свыше 3 тыс.) в защиту историка У Ханя. Писали преподаватели вузов, историки, студенты. Секретариат ЦК КПК занял выжидательную позицию, многие не знали, что публикация статьи связана с Мао Цзэдуном, не издавая указаний о перепечатке данной статьи в центральных газетах КНР. Интересно заявление Кан Шэна, сделанное 28 марта 1966 г. при встрече с Мао Цзэдуном. «После публикации статьи Яо Вэньюаня Пэн Чжэнь и К° продолжали контролировать ведомства и не предприняли активных действий, — утверждал Кан Шэн. — Они ясно знали, какая сторона заинтересована в этой статье и упорно действовали в противовес Председателю. Они пропускали мимо ушей указания Председателя. В такой ситуации Поднебесная вскоре окажется в их руках (руках ревизионистов. — В.У.), они уже не признают никаких законов, думают управлять Председателем, а затем и вырвать власть из его рук!»

Здесь встает резонный вопрос: а действительно ли высшие партийные руководители знали, как это утверждает Кан Шэн, о том, кто стоит за этой статьей, и специально торпедировали публикацию критической статьи об У Хане? Думается, большинство высших руководителей, скорее всего этого не знали.

«После того как эта критическая статья была опубликована в Шанхае, руководители ЦК КПК, находившиеся в Пекине, (вспоминала дочка Дэн Сяопина) не будучи в курсе дела, не зная подоплеки появления этой статьи, не придали ей слишком большого значения, не обратили на нее достаточного внимания. Секретариат ЦК КПК занял в отношении этой статьи осторожную и сдержанную позицию»[395].

В воспоминаниях Чэнь Бода говорится, что в декабре 1965 г., когда Мао Цзэдун приехал в Ханчжоу и встретился с ним, то он узнал от вождя о его стратегическом плане по борьбе с Лю Шаоци. Якобы об этом плане знали тогда всего семь человек: Чэнь Бода, Линь Бяо, Цзян Цин, Чжоу Эньлай, Кан Шэн, Се Фучжи и охранник Мао Ван Дунсин[396]. Отсюда следует, что скорее всего и о подготовке статьи с критикой У Ханя знала небольшая горстка тех же лиц, а может быть, круг знавших был еще меньше (нам представляется, что в тот момент Чжоу Эньлай, исходя из его действий, еще не знал, кто стоял за статьей Яо Вэньюаня).

Цзян Цин высказала супругу свое мнение, заявив, что «по обстановке, сложившейся в различных газетах, видно, что они блокируют статью Яо Вэньюаня». Она расценила это как «организованный и шаг за шагом осуществляемый заговор». Цзян Цин подчеркнула, что «все пекинские газеты получают предписания только Пэн Чжэня и не желают публиковать статьи Яо Вэньюаня».

А в это время в Пекине Отдел пропаганды ЦК КПК и Пекинский горком были крайне удивлены позицией «Вэньхуй бао». Критике подвергся заместитель мэра Пекина, член КПК, известный историк. Тем самым были нарушены инструкции «Группы пяти по делам культурной революции», подписанные Чжоу Яном в первой половине 1965 г. о том, что в ходе научной дискуссии не следует навешивать политических ярлыков, а поименную критику можно вести в центральных газетах только после разрешения Отдела пропаганды ЦК КПК. В Шанхае не «придерживаются партийной дисциплины» — был сделан вывод в столице. От имени Пекинского горкома Пэн Чжэнь направил туда телеграмму с запросом: «Какова подоплека опубликования вами статьи Яо Вэньюаня? Почему вы не предупредили нас? Где ваша партийность?»[397]

13 ноября 1965 г. секретарь Пекинского горкома КПК Дэн То, заведующий отделом пропаганды столичного горкома Ли Ци и главный редактор газеты «Бэйцзин жибао» специально провели совещание, обсуждая проблему, следует ли публиковать статью Яо Вэньюаня. Было принято решение: вначале выяснить обстановку в «Вэньхуй бао», и если статья Яо утверждена Мао Цзэдуном, то «Бэйцзин жибао» ее сразу же опубликует, в противном случае она этого делать не будет. В связи с тем, что Чжан Чуньцяо строго приказал блокировать поступление информации в Пекин и ЦК КПК из Шанхая, «Вэньхуй бао» никакой информации не дала. В такой ситуации Дэн То решил расспросить о положении дел у находящегося за пределами Пекина Пэн Чжэня. Тот ответил, что временно статью не публиковать, дождаться его возвращения в столицу и тогда опубликовать.

Чжан Чуньцяо в мае 1966 г. рассказывал, что после публикации статьи в Шанхае они «ежедневно ждали новостей из Пекина, ежедневно просматривали (центральные газеты. — В.У.), ежедневно ждали, а Пекин не обращал внимания». Цзян Цин о такой неслыханной, как она считала, ситуации доложила Мао Цзэдуну. 20 ноября 1965 г. Мао Цзэдун дал указание шанхайским издательствам немедленно отпечатать статью Яо в виде брошюры и распространить по всей стране. 24 ноября шанхайский книжный магазин «Синьхуа шудянь» разослал телеграммы по всей стране с просьбой прислать заявки на брошюру. Пекинский книжный магазин обратился за инструкциями в горком партии, тот ответил, что не следует заказывать ни одной брошюры. И только 29 ноября 1965 г. в Шанхае была получена телеграмма о том, что в Пекине готовы заказать шанхайскому издательству брошюры.

Одновременно Мао Цзэдун решил, что пора выйти из тени и позвонил Чжоу Эньлаю в Пекин, потребовав, чтобы все газеты перепечатали статью Яо Вэньюаня. Только после таких действий со стороны Мао Цзэдуна и его ближайшего окружения через 19 дней после выхода в свет статьи Яо Вэньюаня в Шанхае 29 ноября она была перепечатана в столичных газетах «Бэйцзин жибао» и «Цзефанцзюнь бао», а 30 числа в «Жэньминь жибао» под рубрикой «научные исследования». «Слово от редакции» к этой статье в «Бэйцзин жибао» было подготовлено под руководством Пэн Чжэня, а в «Жэньминь жибао» собственноручно отредактировано Чжоу Эньлаем. Обе газеты призвали начать научную дискуссию по вопросу об У Хане в духе курса «пусть расцветают все цветы». Единственной газетой, ясно выразившей свое отношение к драме, была армейская «Цзефанцзюнь бао», которая в своем «Слове от редакции» назвала драму «большим ядовитым антипартийным, антисоциалистическим сорняком».

Почти одновременно с критикой пьесы «Разжалование Хай Жуя» в армии началась политическая травля члена Секретариата ЦК КПК, заместителя премьера Госсовета КНР, начальника Генерального штаба НОАК Ло Жуйцина.

К этому времени стали четче проявляться расхождения между взглядами Мао Цзэдуна и Линь Бяо, с одной стороны, и Ло Жуйцина, с другой.

Как известно, Ло Жуйцин не очень разделял идеи Мао Цзэдуна о «народной войне», делая больший упор на профессиональную армию, выступал за модернизацию НОАК, а не «политизацию» ее в духе последних установок Линь Бяо. Только с января по октябрь 1965 г. он 13 раз посетил армейские части, наблюдал за военными учениями, требуя повышения военной подготовки солдат и офицеров.

В мае 1965 г. именно Ло Жуйцин был инициатором проведения в КНР целой серии мероприятий, посвященных двадцатилетию победы СССР над германским фашизмом.

У Ло Жуйцина видимо были довольно сложными отношения с Линь Бяо в последние годы. Линь Бяо часто «болел» и Ло приходилось иногда через голову Линь Бяо обращаться напрямую к Мао Цзэдуну, Хэ Луну либо другим руководителям страны. Линь Бяо, понятное дело, это не нравилось, он считал, что его обходят специально, пытаясь подсидеть. После 1964 г. Ло Жуйцин предлагал Линь Бяо уйти в отставку по состоянию здоровья. Как-то раз, как вспоминали домочадцы Ло Жуйцина, после национального праздника 1 октября Ло Жуйцин, встретив Линь Бяо, громко заявил: «Все болеешь, не надо мешать, дай дорогу достойным! Дай дорогу достойным… Не надо преграждать другим путь!» И Линь Бяо это заявление очень разозлило.

Ло Жуйцин выступал против раздувания Линь Бяо и другими культа личности. В июне 1965 г., когда Линь Бяо написал предисловие к повторному изданию «Выдержек Председателя Мао», Ло Жуйцин высказался против его утверждения, что «идеи Мао Цзэдуна являются современным наивысшим и самым живым марксизмом-ленинизмом». Он говорил, что если утверждать, что «идеи» Мао «наивысший марксизм», то, по логике, выше их уже не может быть ничего, а это неверно, марксизм должен развиваться, то же самое с «самым живым». Он утверждал, что если говорить, как утверждает Линь Бяо, что «идеи» Мао («вершина марксизма-ленинизма», то это окажет плохое влияние на иностранцев. Он также выступал против выдвинутых Линь Бяо критериев «пять на первое место». Ло Жуйцин выступал против упоминания имени жены Линь Бяо Е Цюнь, которая была личным секретарем супруга, на издаваемых документах, распространяемых по всей армии.

Сторонники Мао Цзэдуна пытались перетянуть Ло Жуйцина на свою сторону, но без успеха. Еще в ноябре 1965 г. Цзян Цин неоднократно по телефону предлагала Ло Жуйцину созвать армейское совещание по работе в области литературы и искусства, однако тот отказался это сделать. А еще летом, как утверждают китайские историки, Линь Бяо и Е Цюнь стали распространять среди определенной категории людей клевету на Ло Жуйцина, заявляя, что он с «тайным умыслом» «не советуется с Линь Бяо и не спрашивает у него указаний». В ноябре 1965 г. Линь Бяо изъявил желание, чтобы первый политкомиссар ВМФ, заместитель начальника Генштаба Ли Цзопэн подобрал людей и написал материал «О борьбе двух идеологий в ВМФ в нынешнем году». 27 ноября Ли Цзопэн, получив от Линь Бяо телефонную инструкцию, вызвал к себе второго политкомиссара ВМФ Ван Хункуня и начальника политуправления этого же вида вооруженных сил Чжан Сючуаня и «просил» их составить материал, представив Ло Жуйцина инициатором «подготовки заговора в военно-морском флоте», «лелеющим огромные тайные помыслы» в отношении флота, и вскоре материал объемом свыше 7 тыс. иероглифов был составлен. К такой же работе был привлечен командующий ВВС У Фасянь. Причем все переговоры Линь Бяо с ним вел через свою жену Е Цюнь. «Ты должен до конца разоблачить деятельность Ло Жуйцина в военно-воздушных силах, — говорила Е Цюнь в одном из телефонных разговоров с У Фасянем. — Линь Бяо уже перевел тебя из шестой категории кадровых работников в более высокую, пятую». И У Фасянь немедленно в одном из документов, посланных наверх, обвинил Ло Жуйцина, как человека, «замахивающегося на партию и вынашивающего коварный план узурпации военной власти». Затем 30 ноября Линь Бяо посылает свою жену в Ханчжоу с собственноручным письмом к Мао Цзэдуну, в котором он жалуется и клевещет на Ло Жуйцина. Говорят, что она около пяти часов докладывала Мао обстановку и затем передала письмо супруга. Ознакомившись с материалами, Мао 2 декабря наложил на них резолюцию: «Всем следует проявлять бдительность в отношении тех, кто, не веря в приоритет политики, лицемерно соглашается с ним и в то же время лично занимается распространением эклектической стряпни (то есть оппортунизма)»[398], имея в виду Ло Жуйцина. Эклектива в философии, считал он, ведет к оппортунизму в политике, к ревизионизму. На расширенном совещании Политбюро ЦК КПК, созванном в Шанхае 8-15 декабря 1965 г., на котором присутствовали Лю Шаоци, Чжоу Эньлай, Дэн Сяопин, Ло Жуйцин (первые три дня он отсутствовал, находясь с инспекционной поездкой в Юго-Западном Китае, только 10 декабря он вместе с женой Хао Чжипин были на самолете доставлены в Шанхай. Мао Цзэдун поручил Чжоу Эньлаю и Дэн Сяопину провести с ним беседу[399]) Ло Жуйцин подвергся острой критике. Мао Цзэдун заявил, что «есть различия между идеями Ло и нашими», что «Ло на практике относится к товарищу Линь Бяо как к врагу», что «Ло Жуйцин карьерист». Линь Бяо, У Фасянь и Ли Цзопэн назвали Ло Жуйцина «карьеристом», «выступающим против выдвижения политики на первое место», пытающимся «узурпировать власть в армии и выступающим против партии». В качестве основного документа совещания были изданы клеветнические материалы, подготовленные Ли Цзопэном и его группой. Е Цюнь выступила также с большой речью, резко критикуя Ло Жуйцина и ссылаясь при этом на «достоверные материалы» У Фасяня. Сразу же после совещания Ло Жуйцин был интернирован. Он был смещен с постов начальника секретариата Военного совета ЦК КПК, начальника Генштаба НОАК (исполнять обязанности начальника Генштаба стал Ян Чэнъу) и всех других военных постов. Была сформирована «рабочая группа ЦК» по делу Ло Жуйцина. Как заявил Мао Цзэдун уже через восемь лет, в декабре 1973 г., он «совершил ошибки», послушавшись Линь Бяо и убрав Ло Жуйцина.

А несколько раньше, 10 ноября 1965 г., то есть в день публикации статьи Яо Вэньюаня, на основании вымышленных обвинений, как пишут историки КНР, был смещен с занимаемой должности кандидат в члены Секретариата ЦК КПК, заведующий канцелярией ЦК КПК Ян Шанкунь (его обвинили в том, что он «за спиной ЦК тайно и незаконно установил аппаратуру для прослушивания. Ян Шанкуня вскоре понизили в должности и перевели на работу в провинцию Гуандун, его дочь Нюню, учившуюся в Пекине, приютил у себя дома Дэн Сяопин»[400]), и заведующим канцелярией стал бывший личный охранник Мао Цзэдуна Ван Дунсин, причем как считает У Лэнси, это не было случайным совпадением.

С 30 декабря 1965 г. по 18 января 1966 г. в Пекине было проведено совещание по политической работе в армии, на котором присутствовали ответственные за политическую работу лица НОАК, министерства государственной безопасности, военных академий и училищ и научно-исследовательских учреждений. Основной темой было изучение и осуществление пяти принципов «выдвижения политики на первое место», данных 18 ноября Линь Бяо, а также подведение опыта политической работы в армии за два последних года и задачи на 1966 год. На совещании указывалось, что «выдвижение политики на первое место означает в первую очередь выдвижение идей Мао Цзэдуна на первое место», чтобы «руководствоваться во всем идеями Мао Цзэдуна», «независимо от того, какое выполняешь дело, следует брать в качестве критерия идеи Мао Цзэдуна». На совещании вновь острой критике подвергся Ло Жуйцин.

Таким образом, совершенно очевидно, что к этому времени Мао Цзэдун имел твердое намерение развернуть новую политическую кампанию, чтобы расправиться с теми в руководстве КПК и КНР, кто видел иные, чем он, пути развития Китая в ближайшие годы. На страну как тайфун надвигалась «культурная революция».

Активная фаза «культурной революции» и Кан Шэн

Как излагал сам Мао Цзэдун вьетнамскому лидеру Хо Ши Мину 10 июня 1966 г., замысел новой кампании — «культурная революция» — явилась детищем, которое созревало много лет. «Яд нечисти распространялся долгое время, главным образом в 1959–1962 гг.», — говорил он.

На рубеже 1965–1966 гг. Мао Цзэдун требовал активизации кампании критики У Ханя. Статья Яо Вэньюаня казалась ему слишком мягкой, ее направленность — слишком узкой, обращенной только против одного У Ханя. Это попытался использовать Дэн То, заявив 2 декабря 1965 г. на собрании в редакции «Бэйцзин жибао», что в статье Яо Вэньюаня, как и в статьях У Ханя, «есть ошибки», что «еще не установлено, что драма… является большим ядовитым сорняком».

В это время Цзян Цин и Чжан Чунцяо готовили новое наступление. Они обрабатывали Ци Бэньюя и Гуань Фэна, которые тайно приезжали в Шанхай, жили в хорошей гостинице, встречались с Яо Вэньюанем. «Визитеры» считали статью Яо «хорошей», и решили против тех, «кто атакует Яо предпринять контратаку». Ци Бэньюй и Гуань Фэн, вернувшись в Пекин, докладывали обстановку Кан Шэну. Именно с помощью Кан Шэна Ци Бэньюю удалось опубликовать свою статью 8 декабря 1965 г. в тринадцатом номере «Хунци» под названием «Изучать историю ради революции». В ней он без указания имени резко критиковал за «внеклассовый исторический подход» проректора Пекинского университета, декана исторического факультета университета, профессора и историка Цзян Боцзаня, а также У Ханя.

Такой поворот событий не устраивал Мао Цзэдуна, который вызвал к себе в Ханчжоу Пэн Чжэня, Кан Шэна, Чэнь Бода, Ай Сыци, Гуань Фэна, где 21–23 декабря в беседах с ними настаивал на расширении кампании критики.

Он положительно оценил опубликованные статьи Яо Вэньюаня и Ци Бэньюя, отметив Чэнь Бода, что ошибкой Ци Бэньюя является то, что он не называет имен. 22 декабря Мао Цзэдун об этом же беседовал с Кан Шэном и Пэн Чжэнем. В этой беседе Пэн Чжэнь подверг сомнению связи, якобы имевшиеся между У Ханем и Пэн Дэхуаем.

После бесед с Мао Цзэдуном Пэн Чжэнь в Пекинском горкоме провел несколько совещаний, на которых попытался дать свою оценку статье Яо Вэньюаня и выработать тактику действий. Видимо, в результате этих совещаний 27 декабря «Бэйцзин жибао» опубликовала статью с «самокритикой У Ханя», в которой автор доказывал, что его пьеса не имеет отношения к «поветрию труда в одиночку» и «поветрию пересмотра дел». У Хань писал, что критические высказывания, особенно Сян Яншэна, «воодушевили его» и «помогли понять его ошибки», что критика последнего была «научной». В то же время он отрицал свои связи с «правыми оппортунистами». Свои «ошибки» в пьесе он объяснял «грузом мировоззрения прошлого», заявляя, что он был «сторонником теории преемственности морали», подчеркивая, что он уже давно сделал выбор в пользу социализма и что он во всем обязан КПК. В заключение он «благодарил всех товарищей и ожидал дальнейшей критики». Причем, напечатав «самокритику» У Ханя, газета не опубликовала никаких комментариев к ней и «слова от редакции». 30 декабря ее перепечатала «Жэньминь жибао».

Однако ни Мао Цзэдун, ни Цзян Цин не были удовлетворены «самокритикой» У Ханя. Они, используя статьи, подготовленные специально подобранной группой «Ло Сыдин» («Винтик») во главе с Яо Вэньюанем, утверждали, что У Хань, «ругая императора», «ругает» Мао Цзэдуна.

1 января 1966 г. армейская газета «Цзэфанцзюнь бао» вышла со статьей, написанной специально по указанию Линь Бяо и называвшейся «Еще выше поднимем великое знамя идей Мао Цзэдуна, будем бороться за продолжение выдвижения политики на первое место, за решительное осуществление пяти принципов». Очевидно, она должна была показать Мао Цзэдуну, что газета после снятия Ло Жуйцина обновила свой облик и убедить его в преданности Линь Бяо.

2 января 1966 г. Пэн Чжэнь провел в Пекине совещание работников культуры и просвещения, издательств и редакций газет и журналов, а также представителей воинских частей. Руководители Пекинского горкома КПК во главе с Пэн Чжэнем на совещании неизменно подчеркивали, что начавшаяся кампания должна проходить в «русле научной дискуссии», «а о политических проблемах, подчеркивал Пэн Чжэнь, поговорим пару месяцев спустя». Лу Дини также выступил в том же русле, предложив не спешить с политическими выводами, он в то же время признал, что статья Яо Вэньюаня была бы неплохой, если бы не было четвертой (где была политическая критика) части. Таким образом, уже четко были определены два подхода к начавшейся критике У Ханя: первый — политический (рассматривать критику как сугубо политическую кампанию); второй — научный.

8 января заведующий отделом пропаганды Пекинского горкома КПК Ли Ци опубликовал в «Бэйцзин жибао» статью «О взглядах товарища У Ханя на историю» в духе статей Дэн То и самокритики У Ханя. В конце января 1966 г. с санкции Лю Шаоци были распространены тезисы доклада парткома министерства культуры «Некоторые вопросы нынешней работы на культурном фронте».

21 января 1966 г. Цзян Цин из Шанхая направилась в Сучжоу для встречи с Линь Бяо и Е Цюнь. Там она предложила маршалу провести собеседование по вопросам литературы и искусства в армии с целью нанести более мощный контрудар по представителям литературных кругов и искусства. Линь Бяо в свою очередь также выдвинул ей свои политические требования. На том они и договорились.

В последней декаде января Е Цюнь по указанию Линь Бяо позвонила заместителю начальника Главпура НОАК Лю Чжицзяню, в то время ответственного за работу по пропаганде и культуре в армии, и сказала, что Цзян Цин хочет найти нескольких товарищей, отвечающих за работу в сфере литературы и искусства в НОАК, и побеседовать с ними по этим проблемам. Что людей участвующих в беседах, не должно быть слишком много, достаточно четырех-пяти человек. О том, сколько и каких людей посылать, он должен был посоветоваться с Сяо Хуа, а список затем прислать в «канцелярию Линь Бяо», лучше всего, если бы его привез сам Сяо Хуа.

Как вспоминал Лю Чжицзянь, далее Е Цюнь сказала, что, возможно, будет изучаться творчество «трех больших сражений»[401], чтобы он немного подготовился. Лю Чжицзянь обо всем этом доложил Сяо Хуа. Занялись поиском двух человек, определили, что это будут заведующий отделом культуры в тот период Се Танчжун и заместитель заведующего отделом Чэнь Ядин, а также решили, что будет участвовать и заведующий отделом пропаганды Ли Маньцунь. Думали, кому возглавить группу? Лю Чжицзянь просил это сделать Сяо Хуа, так как это предлагала Е Цюнь, как лучшую кандидатуру. Сяо Хуа отказался, настаивая, чтобы поехал Лю Чжицзянь, говоря при этом: «У меня дел очень много и здоровье не слишком хорошее, а также я не очень хорошо знаком с обстановкой в области литературы и искусства. Ты у нас ответственный за пропаганду культуры и хорошо знаешь обстановку, так что ты уж и поезжай». В конце концов Лю согласился. Когда утвердили кандидатуры в Главпуре НОАК, он позвонил Е Цюнь. Она поинтересовалась, возможно ли прислать список кандидатур для того, чтобы доложить Цзян Цин.

В это время Се Танчжун, недавно переведенный Главпуром на должность начальника отдела культуры, еще как бывший начальник отдела массовой работы Главпура находился в госхозе Дунбэя, разбираясь с делами. Лю Чжицзянь приказал ему немедленно прибыть в Пекин на новую должность. Одновременно Ли Маньцунь также хотел, чтобы главный редактор серии «Из искры разгорится пожар» Ли Мин подготовил материалы о «трех больших сражениях», чтобы быть готовым использовать исследования о них в художественных произведениях. Прошло несколько дней (в эти дни Лю Чжицзянь, заболевший гриппом, находился в больнице), Е Цюнь вновь позвонила, заявив, что Цзян Цин согласна со списком лиц, которые должны поехать на совещание, однако время совещания и место будут определены Цзян Цин, Лю Чжицзянь должен был дождаться звонка секретаря Цзян Цин, который даст инструкции. До этого момента в Главпуре не знали, какого рода совещание хочет созвать Цзян Цин и в какой форме, какие вопросы будут на нем обсуждаться. Лю Чжицзянь предложил Сяо Хуа, не лучше ли вначале посоветоваться и согласовать единую позицию по работе в области литературы и искусства в армии. Сяо Хуа согласился и просил, чтобы он вместе с Ли Маньцунем, Се Танчжуном и Чэнь Ядином приехал в больницу к Лю обсудить то, о чем в дальнейшем они будут беседовать в Шанхае и как это лучше сделать. Большинство сошлось на том, что необходимо созвать третий всеармейский смотр по литературе и искусству и показать несколько хороших произведений типа «Танца богатого урожая», «Танца минбинов», «Песни о стирке одежды», уже просмотрены и одобрены Председателем Мао и премьером Чжоу. Это будет свидетельствовать, что направление в армейской работе в области литературы и искусства правильное, успехи — главное. Две резолюции по работе в области литературы и искусства, наложенные Председателем Мао, свидетельствуют не о том, что в армии работа не ведется, а о том, что надо искать современный армейский материал. По вопросу, в какой форме собирать совещание, мнение Цзян Цин не запрашивали. После обсуждения все согласились, что если Цзян Цин будет подвергать какой-либо критике работу в области литературы и искусства в армии, не следует вступать в полемику, все внимательно выслушать и поменьше высказывать свое мнение. Учитывая, что Цзян Цин большая интриганка и очень своенравна, следует больше слушать то, что она говорит, и меньше говорить самим. А те вопросы, которые появятся, лучше по приезде в Пекин обсудить еще раз. В отношении обстановки по армейской работе в области литературы и искусства на местах в связи с неосведомленностью Цзян Цин не следует выявлять свою позицию, в крайнем случае, можно сделать доклад о том, что есть.

В конце января секретарь Цзян Цин позвонил Лю Чжицзяню и сообщил, что она наметила провести совещание в Шанхае и все должны приехать туда 2 февраля. За день до выезда в Шанхай (1 февраля) Е Цюнь позвонила Лю и передала несколько фраз, сказанных Линь Бяо о Цзян Цин, которые очевидно должны были ему и самой Цзян Цин показать отношение Линь Бяо к их деятельности следующего содержания: «Вчера со мной беседовала приехавшая в Сучжоу товарищ Цзян Цин. В вопросе о литературе и искусстве она сильна в политическом отношении, а также сведуща в художественном отношении. У нее много ценных замечаний и предложений, к которым вы должны подходить со всей серьезностью. Кроме того, вы должны идейно и организационно обеспечить их претворение в жизнь. В дальнейшем надо посылать ей все документы, связанные с работой в области литературы и искусства в армии, и своевременно сообщать ей все соответствующие обстоятельства, чтобы она была в курсе армейской работы в этой области и выдвигала свои мнения, что позволило бы улучшать эту работу в армии. Как с идейной, так и с художественной стороны в армейской работе в области литературы и искусства нельзя довольствоваться достигнутым. Надо добиваться дальнейшего повышения уровня».

Лю фразу за фразой записал весь текст, затем Е Цюнь попросила повторить его и сверила текст со своим. Когда Лю встретился с Цзян Цин, он первым делом передал данное указание Линь Бяо.

2 февраля до обеда шесть человек (включая секретаря Лю Цзинтао, главного редактора Ли Мин) самолетом прибыли в Шанхай, для удобства все были одеты в штатское. Там они все остановились в гостинице Яньань. В тот же день после обеда Цзян Цин прислала к приехавшим человека, который принес для ознакомления три документа: «Письмо Председателя Мао 1944 г. Яньаньскому театру Пекинской оперы, написанное после просмотра спектакля „Вынужденный уход в горы Ляншань“». Затем в пять часов вечера появился Чжан Чуньцяо с информацией о месте, где живет Цзян Цин, в «сиреневом саду». Когда позже Лю докладывал Цзян Цин о словах Линь Бяо, переданных Е Цюнь, она, усмехаясь, сказала, что пригласила их не на какие-то совещания, а главное, посмотреть фильмы и при их просмотре высказать определенное мнение. После обеда Цзян Цин вновь вызвала Лю, Ли Маньцуня, Се Танчжуна, Чжэнь Ядина в гостиницу «Циньцзян» для беседы в маленькой гостиной (там присутствовал Чжан Чуньцяо). Как только началась беседа, Цзян Цин заявила, что то, о чем здесь будет говориться «запрещается записывать и выносить за пределы этой комнаты». Особо подчеркивалось, что «категорически запрещается, чтобы (об этом) знал Пекин». Присутствующие были проверены на предмет отсутствия записывающих устройств. Только после этого она заговорила о проблемах в области литературы и искусства, заявив, что «наши круги литературы и искусства недостаточно хороши, они разрешили захватить сцену только императорам и князьям, генералам и сановникам, молодым красавицам в паре с талантливыми кавалерами, иностранцам и мертвецам», «имеется диктатура черной антипартийной, антисоциалистической линии, выступающей против идей Председателя Мао, против нас», «сейчас настало время установить против них нашу диктатуру». «Сегодняшняя полемика — это только авангардные бои, а время генерального сражения еще не наступило». Смысл данного выступления Цзян Цин был затем повторен на совещании и вошел в «протокол». После того как Цзян Цин закончила, секретарь Шанхайского горкома КПК Чэнь Писянь попросил всех участвующих в этом совещании пойти поужинать. Вечером вместе с Цзян Цин смотрели фильм «Нифэн цяньли», с этого просмотра, можно считать, началось «совещание», то есть со второй половины дня 2 февраля, которое закончилось 20 февраля.

С 10 по 15 февраля заседаний не было, так как 9 февраля после обеда Цзян Цин сказала, что у нее есть дело и «совещание» должно прерваться на несколько дней. Лю Чжицзянь тогда позвонил в канцелярию Линь Бяо, сообщил о содержании четырех бесед Цзян Цин с участниками и попросил дальнейших указаний. 10 февраля Лю вместе с Ли Манем на самолете вылетели в Пекин, а 16 февраля они вернулись в Шанхай для участия в совещании.

«Совещание» не имело определенной программы и повестки дня, ежедневные выступления планировались Цзян Цин, она говорила, что «будем беседовать» и беседовали, говорила «не будем» — и все расходились.

Всю деятельность «совещания» можно разделить на четыре этапа:

1. Просмотр кинофильмов, театральных постановок — как важнейшая и основная деятельность совещания (было просмотрено более 30 кинофильмов и 3 пьесы). Какой фильм смотреть и в какое время, все решала Цзян Цин. Она сама 13 раз приходила смотреть фильмы, указала 21 фильм, которые нужно показать. Во время просмотра фильма либо пьесы она что хотела, то и говорила, не позволяя другим прерывать ее речь. Четверка приезжих только слушала ее речи и иногда, когда она спрашивала, отвечали, обычно же не прерывали ее выступлений. Чжан Чуньцяо и Чэнь Бода иногда тоже приходили посмотреть фильм, вставляя несколько фраз в разговор Цзян Цин.

2. Обмен мнениями и коллективные беседы имели место восемь раз. Каждый раз от получаса до часа. Обычно после обеда секретарь Цзян Цин звонил и просил прийти Лю. Постоянно при беседах у Цзян Цин не было программы беседы и она о чем думала, о том и говорила. Часто повторялась, иногда не закончив одного вопроса, переходила к другому. Каждый раз, как только Лю приходил, она начинала говорить, ничего не спрашивая и не разрешая вклиниваться в свою речь, когда она заканчивала, все расходились. В связи с тем, что Цзян Цин запретила записывать ее речи и содержание бесед, Лю ничего не оставалось, как вернувшись от Цзян Цин опираясь на то, что запомнили из беседы Ли Маньцунь, Се Танчжун и Чэнь Ядин, просить последнего фиксировать сказанное на бумаге, чтобы это можно было использовать в дальнейшем для доклада.

На основе таких дневниковых записей и воспоминаний можно выделить основное содержание восьми бесед Цзян Цин. Первая беседа состоялась сразу же по приезде группы в Шанхай, когда они сообщили об этом Цзян Цин. Основным в этой беседе были слова Линь Бяо о Цзян Цин переданные ей.

Вторая — 3 февраля после обеда, тогда главным в этой беседе был рассказ Цзян Цин, как она стала секретарем Председателя Мао, «часовым литературы и искусства», как она сама покупала билеты и ходила смотреть пьесы и обнаружила, что в Пекинской опере существует множество вопросов, все плохо — и содержание, и манера исполнения, и мелодии, инструкции Председателя Мао не реализуются. Поэтому она вынуждена была заняться революционизацией Пекинской оперы.

В третьей беседе, которая состоялась 5 февраля после обеда, говорилось о преобразованиях Пекинской оперы, в первую очередь об изменении мелодий, танцевальных движений. Говорилось, что трудностей очень много.

Четвертая беседа, проходившая вечером 8 февраля, отмечала проблемы зарубежного кино.

В пятой беседе (после обеда 9 февраля) говорилось о трудностях, с которыми столкнулась Цзян Цин при преобразованиях Пекинской оперы. Пекинский горком отказывался поддерживать (это начинание).

В шестой беседе (после обеда 16 февраля) говорилось о работе в области литературы и искусства, а также о некоторых кинокартинах, к примеру, была высказана точка зрения на фильм «Рекрутский набор».

В седьмой (после обеда 17 февраля) говорилось о необходимости переделки фильма «Наньхай чаньчэн» (Великая стена вдоль южного побережья).

В восьмой беседе, которая состоялась 17 февраля вечером, говорилось о необходимости усиления поиска людей участвовавших в «трех больших сражениях», о потребности поручить представителю армии написать историю «трех больших сражений». Несколько раз в ходе бесед также говорилось о проблемах литературы и искусства 30-х годов.

После совещания Цян Цин вместе с Чэнь Бода, Яо Вэньюанем и Чжан Чуньцяо составили «Протокол» этого совещания, который просмотрел Мао и сделал 11 исправлений по тексту. К примеру, там, где было записано, что «совещание созвано Цзян Цин», он написал «товарищем Цзян Цин по поручению товарища Линь Бяо», там, где говорилось, что необходимо «полностью ликвидировать эту черную линию» (на культурном фронте. — В.У.), он добавил: «после ликвидации этой черной линии могут появиться новые черные линии, и снова нужно будет вести борьбу». Далее он вписал, что «опыт прошедших десяти с лишним лет учит, что мы поздно взялись за это дело. При этом, как говорит Председатель Мао, решали лишь некоторые отдельные вопросы, вместо того, чтобы взяться за дело систематически и всесторонне. А когда мы не беремся за это дело, то остается лишь сдавать множество своих позиций во власть черной линии. Это суровый урок».

В середине марта Цзян Цин по указанию Мао вновь обратилась к Чэнь Бода и Чжан Чуньцяо для повторной редакции документа. Далее Мао его вновь посмотрел и 17 марта написал: «Этот документ смотрел дважды, считаю приемлемым. Я его вновь немного подредактировал… Предлагаю этот документ от имени Военного совета разослать некоторым ответственным товарищам из ЦК для выяснения их мнения, попросить их указать на ошибки, и вновь его отредактировать, конечно, вначале следует запросить мнение товарищей из Военного совета». 19 марта Цзян Цин попросила Чэнь Ядина составить ей проект ее письма Линь Бяо, в котором просила того утвердить «Протокол». 22 марта Линь Бяо направил вместе с «Протоколом» письмо руководителям Военного совета ЦК КПК Хэ Луну, Не Жунчжэню, Чэнь И, Лю Бочэну, Е Цзяниню, Сюй Сянцяню, в котором утверждал, что «это замечательный документ», дающий «ответ на многие важнейшие вопросы культурной революции периода социализма», что «Протокол имеет не только огромное актуальное, но и далеко идущее историческое значение». 30 марта «Протокол» вместе с письмом Линь Бяо был направлен в ЦК КПК, а 10 апреля он был от имени ЦК распространен в партийных организациях страны.

3 февраля 1966 г. (на день позже, чем созвала совещание Цзян Цин в Шанхае) в Пекине Пэн Чжэнь в качестве руководителя Группы по делам «культурной революции», созданной в 1964 г., куда входил и Кан Шэн созвал ее расширенное совещание для разработки «Тезисов к докладу о текущей научной дискуссии» (которые впоследствии стали именоваться «Февральскими тезисами»). Они были нацелены на то, чтобы соответствующим образом ограничить уже достаточно четко проявившуюся ультралевацкую тенденцию в отношении характера, направления, требований и других аспектов этой научно-критической кампании, вернуть ее в русло партийного руководства и вести в рамках научной дискуссии, избегая соблазна превратить ее в кампанию серьезной политической критики. В совещании кроме Чжоу Яна, который находился в больнице, приняли участие 11 человек: Пэн Чжэнь, Лу Дини, Кан Шэн, У Лэнси, Сюй Лицюнь, Ху Шэн, заместитель заведующего Отделом пропаганды ЦК КПК Яо Жэнь, ответственный работник аппарата ЦК КПК, заместитель главного редактора «Хунци» Ван Ли, заместитель директора ВПШ при ЦК КПК Фань Жоюй, секретарь Северокитайского бюро ЦК КПК, кандидат в члены ЦК КПК, второй секретарь Пекинского горкома Лю Жэнь и Чжэн Тяньсян.

На совещании столкнулись две противоположные точки зрения: Кан Шэн заявил, что Мао Цзэдун требует развернуть борьбу с «уханевщиной» и что острие борьбы надо направить против У Ханя и ему подобных, оберегая при этом левых. Кан Шэн потребовал в ходе борьбы ставить политические вопросы, обсудить «подоплеку» Лушаньского пленума (1959 г. — В.У.) и выяснить связи критикуемых с Пэн Дэхуаем и другими правыми оппортунистами, против которых развернулась борьба на этом пленуме.

Выступление Кан Шэна о развертывании борьбы с «уханевщиной» практически призывало начать новую кампанию против «правых». И это ясно понимало большинство присутствующих на совещании. Именно поэтому Пэн Чжэнь вновь выступил в защиту У Ханя, напомнив, что «расследование на основе тщательной проверки ясно установило полное отсутствие связи между У Ханем и Пэн Дэхуаем, поэтому не следует поднимать вопросы Лушаньского пленума, не следует говорить, что к пьесе „Разжалование Хай Жуя“ есть политические вопросы». У Хань, откликнувшись на призыв Мао учиться духу Хай Жуя, написал и опубликовал свои материалы о Хай Жуе еще тогда, когда Лушаньское совещание и пленум еще не начались. Затем известно, что Мао Цзэдун смотрел пьесу о Хай Жуе и пригласил актера, игравшего главного героя, к себе домой и дал положительную характеристику как пьесе, так и его игре. Пэн Чжэнь пригласил участвовать в обсуждении и молчаливо сидящего на диване Кан Шэна. Тот заявил, что ему нечего сказать. Тогда Пэн Чжэнь предложил двум участникам совещания — Сюй Лицюню и Яо Жэню составить на основе его доклада и текстов других выступающих проект «Сводных тезисов».

Пэн Чжэнь взял под защиту и секретаря столичного горкома партии Дэн То, попросив Лю Жэня и Чжэн Тяньсяна засвидетельствовать, что Дэн То «поддерживает три красных знамени». «Дэн То — марксист-ленинец, — сказал Лю Жэнь. — Он немало сделал для партии! Имея такого деятеля в Пекине, мы значительно усилим фронт культуры и просвещения». Лу Дини же заострил вопрос на исторических уроках сталинской эпохи, подчеркнув, что «научная критика не должна перехлестывать через край, если она будет чрезмерной, то возникнут рецидивы».

3-4 февраля Сюй Лицюнь и Яо Чжэнь, основываясь на указаниях Пэн Чжэня и материалах совещания, составили «Проект сводных Тезисов „Группы пяти“ о ведущейся ныне научной дискуссии» из шести пунктов. 5 февраля под руководством Лю Шаоци началось заседание Постоянного комитета политбюро ЦК КПК, которому Пэн Чжэнь и передал «Тезисы». Члены Постоянного комитета, находящиеся в Пекине, обсудили этот документ и приняли его. С «содержанием „Тезисов“ были согласны как Лю Шаоци, так и Дэн Сяопин, было решено содержание документа доложить Мао Цзэдуну». Любопытно, что до рассылки документа, датированного 7 февраля, его исправленный Пэн Чжэнем проект просмотрел и завизировал Кан Шэн, не высказав никаких замечаний. Уже 7 февраля текст «Тезисов» по телеграфу передали Мао Цзэдуну, который находился в Ухане, а 8 февраля Пэн Чжэнь, Сюй Лицюнь и Лу Дини выехали в Ухань для доклада. Мао Цзэдун выслушал доклад, не сделав никаких возражений в отношении «Тезисов». Он только дважды спросил, является ли У Хань человеком, «выступающим против партии и социализма», затем сказал, что У Хань после критики может по-прежнему оставаться заместителем мэра Пекина, и что утверждение «соль драмы — это разжалование» якобы принадлежит Кан Шэну.

Пэн Чжэнь уже после доклада Мао поручил Сюй Лицюню и Ху Шэну составить окончательный текст документа и проект «Решения ЦК КПК о рассылке Тезисов доклада „Группы пяти“ по делам культурной революции о ведущейся ныне научной дискуссии». К 11 февраля документы были готовы. 12 февраля 1966 г. ранним утром Пэн Чжэнь из Уханя телеграфом направил проект «Решения» в Пекин для принятия на Постоянном комитете Политбюро ЦК. И в тот же день после его утверждения эти материалы были разосланы по всей стране как официальные партийные документы. Тезисы одобряли, хотя и довольно сдержанно, критику У Ханя (в которых он назывался «товарищем»). В них говорилось: «По своему характеру эти грандиозные прения представляют собой ожесточенную борьбу марксизма-ленинизма, идей Мао Цзэдуна с буржуазными воззрениями в области идеологии, борьбу за искоренение буржуазных и реакционных или ошибочных взглядов в сфере науки и искусства». Авторы тезисов утверждали, что подобного рода «массовые прения непременно охватят и все другие области науки и искусства», что «необходимо встать во главе этой борьбы», «в больших масштабах двинуть кадровых работников, рабочих и крестьян на изучение марксизма-ленинизма, на изучение идей Мао Цзэдуна, что в огромной степени повысит уровень их политической сознательности».

Авторы Тезисов отмечали «продолжительность, сложность и трудность предстоящей борьбы» и призывали не спешить с политическими выводами в отношении лиц, подвергнувшихся критике.

Намечая линию критики и дискуссий, авторы Тезисов указывали на необходимость отстаивать объективный подход, «принцип равенства всех перед лицом истины», отмечали, что «следует правдой склонять людей на свою сторону». Они подчеркивали, что «нельзя подобно „ученым-сатрапам“ проявлять своеволие и подавлять других силой своей власти, необходимо проявлять осторожность при открытом упоминании имен в печати и перенесении центра тяжести на осуждение тех или иных людей». Рекомендовалось «позволить людям зарезервировать свою точку зрения, а после этого продолжать дискуссию». Авторы предупреждали, что «не следует сводить дело к взаимным склокам» при выявлении и исправлении ошибок. В Тезисах хотя формально и признавался лозунг Мао Цзэдуна о «необходимости разрушения и созидания», делалась оговорка, что «если не будет созидания, то нельзя достичь правильного и окончательного разрушения».

В соответствии с Тезисами был утвержден штаб из шести человек по контролю за ходом критических обсуждений в сфере науки и искусства, который возглавил Сюй Лицюнь, а в его состав вошел один из членов Группы пяти — У Лэнси.

В Тезисах было зафиксировано, что «Группа пяти» и парткомы различных провинций, взяв в свои руки, должны контролировать всю работу по ведущейся на основе Тезисов научной дискуссии. Видимо, под их влиянием, исходя из изложенных в Тезисах принципов, Отдел пропаганды ЦК не дал согласия на публикацию критической статьи Гуань Фэна и Ци Бэньюя по поводу драмы «Разжалование Хай Жуя».

Таким образом, в феврале 1966 г. сложились две определенные точки зрения на формы и методы проведения кампании, которые были отражены в соответствующих документах: «Протоколе» и «Февральских тезисах»: сложилось два неофициальных центра в ЦК КПК: один в Пекине во главе с Лю Шаоци и Пэн Чжэнем, другой — в Шанхае во главе с Мао Цзэдуном и Цзян Цин. Каждый из центров планировал проводить кампанию в соответствии со своими взглядами и выработанными документами, причем первый пытался действовать, опираясь на партийные организации страны, в формах уже использовавшихся в прошлых кампаниях. Лю Шаоци, Пэн Чжэнь и их сторонники внешне разделяли некоторые установки Мао Цзэдуна, активно цитировали в своих выступлениях и документах его определенные высказывания. С другой стороны, им довольно часто приходилось, прикрываясь на словах «идеями Мао Цзэдуна», проводить свои установки. Все это затрудняло рядовым членам КПК определить правильность либо ошибочность курса партии, осознать то, что определенные установки Мао Цзэдуна наносят вред развитию страны.

Первые экземпляры «Тезисов» были направлены с нарочным членам «Группы пяти». Когда один из экземпляров документа был доставлен Кан Шэну, тот смотрел запрещенный фильм. Нарочный попросил его принять и посмотреть документ. «Что за документ?» — удивленно спросил хозяин. — «Тезисы с резолюцией, составленные Пэн Чжэнем», — последовал ответ. Кан Шэн взял ручку, предложенную ему нарочным, и поставил кружочек над своей фамилией. Это было сделано с тайным умыслом: если документ будет оценен как «верный», то Кан Шэн пояснит, что это означало согласие с документом, а если он подвергнется критике, то кружочек можно выдать за выражение несогласия.

Затем он поспешил к Цзян Цин, чтобы посоветоваться о дальнейших совместных действиях. Он просил ее устроить ему срочную встречу с Мао Цзэдуном по вопросу о «Тезисах» один на один, без Пэн Чжэня.

11 марта вечером Сюй Лицюнь связался с Пэн Чжэнем и доложил, что шанхайская группа интересуется, кого в «Февральских тезисах» имели в виду под «учеными-сатрапами». На что Пэн Чжэнь ответил, что «конкретно никого не имеют в виду», что это как лусиневский литературный герой Акью. Далее Сюй Лицюнь доложил, что шанхайцы спрашивают, можно ли критиковать плохие фильмы, включая фильм «Женская команда по прыжкам в воду», за «длинные ноги девушек». Пэн Чжэнь предложил спросить у Чжан Чуньцяо и других: плавали они или нет. Далее Сюй сообщил, что шанхайцы спрашивают, нужно ли посылать на утверждение в Отдел пропаганды важные статьи с научной критикой. Пэн Чжэнь ответил, что «раньше, когда публиковали статью Яо Вэньюаня, даже не соизволили сообщить, где же была партийность Шанхайского горкома». Когда эти слова были переданы Чжан Чуньцяо, он заявил, что «сейчас уже имеется уверенность, что подтверждает телефонный разговор, что Отдел пропаганды и Пекинский горком КПК против статьи Яо Вэньюаня, острие „Февральских тезисов“ направлено против Яо Вэньюаня, а также против Мао Цзэдуна». Эту информацию Цзян Цин немедленно доложила Мао Цзэдуну.

Созыв совещания в Пекине и позиция авторов «Февральских тезисов» были расценены Мао Цзэдуном как вызов. Он решил провести серию совещаний и бесед и изменить ситуацию в свою пользу.

С 18 по 20 марта 1966 г. Мао Цзэдун в Шанхае собрал расширенное совещание Постоянного комитета Политбюро ЦК. Однако несмотря на термин «расширенное», помимо Мао в нем приняли участие только Лю Шаоци (он как раз готовился к визиту в Пакистан, Афганистан и Бирму) и Чжоу Эньлай, то есть не было и половины членов. Дэн Сяопин, проводя обследование третьей линии обороны в Северо-Западном Китае, попросил отпуск и не приехал на совещание. Однако среди присутствующих на совещании были секретари региональных бюро ЦК КПК и некоторые ответственные работники ЦК. Впервые только на совещании было заявлено, что необходимо обсудить вопрос, следует ли посылать делегацию для участия в XXIII съезде КПСС, а также некоторые другие вопросы. (Очевидно, Мао Цзэдун и ряд его сторонников настояли на отказе от посылки делегации на XXIII съезд КПСС. Об этом говорит официальный ответ с отказом, обнародованный 22 марта 1966 г.)

На совещании Мао вступил в бой, заявив, что «после освобождения мы интеллигенцию сохранили, в то время было правильно сохранить ее. Сейчас научные круги и лица из сферы образования — это буржуазная интеллигенция, захватившая реальную власть. И чем дальше углубляется социалистическая революция, тем больше они ей сопротивляются, тем больше обнажают свое антипартийное, антисоциалистическое обличье. Люди типа У Ханя, Цзянь Боцзаня — члены компартии, и в то же время они выступают против компартии, по существу они — гоминьдановцы. Везде на местах следует внимательно присмотреться к тому, в чьих руках находятся учебные заведения, газеты, периодические издания, издательства, следует вести действенную критику буржуазных авторитетов в области науки. Мы должны воспитать свои молодые научные авторитеты…» Он связал У Ханя с Ляо Моша, Дэн То с журналом «Цяньсянь», назвав последний «фронтом». Мао требовал проведения «великой культурной революции», «решительной критики», выяснения действительного количества «марксистов-ленинцев» в стране. То есть им довольно ясно был очерчен круг лиц, против которых следовало немедленно развернуть борьбу и дискредитацию.

18 марта во второй половине дня Мао Цзэдун провел малое совещание, на котором присутствовали Лю Шаоци, Чжоу Эньлай, Пэн Чжэнь, Кан Шэн, Чэнь Бода и У Лэнси. Мао неожиданно подверг критике работу газеты «Жэньминь жибао» и лично У Лэнси за то, что «они публикуют вещи, вносящие сумятицу в головы людей, поощряют пьесы, хвалящие чертей, превозносят У Ханя, совершают ошибки». «Я раньше критиковал вас, что не обращаете внимание на теорию, со времени основания газеты критиковал многократно…». Далее Мао заявил, что он учится у Чан Кайши, тот не читает газету «Чжунян жибао», а он не читает «Жэньминь жибао», так как не видит в этом смысла. У Лэнси он назвал «марксистом наполовину», потребовав, чтобы тот усердно исправлялся, а в противном случае пусть едет на Тайвань. Мао Цзэдун заявил, что критикует У потому, что надеется на его исправление, а в отношении тех, на кого надежд мало, он их не критикует. Редакцию «Жэньминь жибао» он также назвал «немарксистской», либо марксистской на одну треть. Мао утверждал, что газета публикует много плохих вещей, и она из своих ошибок должна извлечь уроки и исправиться, признав, что сейчас стала несколько лучше, чем раньше.

Во время одного из совещаний Пэн Чжэня вызвали к телефону. Вернувшись, он сообщил, что Ло Жуйцин, пытаясь покончить жизнь самоубийством, выпрыгнул из окна здания и сломал ногу. Услышав эту новость, Мао Цзэдун выглядел изумленным. «Почему он выпрыгнул из здания? — спросил он и затем сказал одну-единственную не очень понятную всем фразу: — Действительно, нет перспективы!»

В конце марта Мао Цзэдун перешел к еще более решительным действиям. 28 марта он вызвал к себе Цзян Цин, Кан Шэна (видимо, по просьбе жены) и Чжан Чуньцяо. Помимо общей беседы он дважды отдельно беседовал с Кан Шэном. Кан Шэн сразу же взял слово: «Эти тезисы, которые составил Пэн Чжэнь, направлены против культурной революции, они покрывают У Ханя, а покрывая У Ханя, они покрывают Пекинский горком КПК, то есть в действительности покрывают его, Пэн Чжэня. Поэтому он будет до конца защищать У Ханя. Если все будет проводиться на основе этих „тезисов“, то научные круги по всей стране будут безмолвствовать… Какую же культурную революцию они будут проводить, наоборот, последуют ограничения и давление на культурную революцию, — сделав передышку и посмотрев на впечатление, произведенное его словами на Председателя, он в провокационном тоне продолжил: — Они выступают против Председателя, в вопросе, имеется ли связь между У Ханем и реабилитацией Пэн Дэхуая, они во всеуслышание выступают оппозиционно Председателю, вопреки ожиданиям в глаза возражают Председателю. Председатель уже ясно указал: „Эта пьеса, „Разжалование Хай Жуя“, имеет отношение к разжалованию Пэн Дэхуая“, однако Пэн Чжэнь вовсе не уважает мнение Председателя, все упорно отрицает. А существует ли Председатель в их глазах? — задал провокационный вопрос Кан Шэн. — Его нет, они в Пекине создали свое независимое княжество. В этом княжестве они считают себя самыми главными, а других будто бы и нет в живых».

«Я полностью согласна с мнением почтенного Кана, — вступила в бой Цзян Цин, подливая „масла в огонь“. — В их глазах нам уже нет места. То, что они делают, своим острием направлено против Председателя. И нельзя занимать выжидательную позицию. Сейчас их приверженцев уже полным-полно, повсюду их люди. Беремся за дело слишком поздно!» Чжан Чуньцяо, сидящий рядом, добавил: «Они слишком храбры, создали независимое княжество, сопротивляются указаниям Председателя. Эти люди захватили большую власть, это слишком опасно!»

Во время этих выступлений Кан Шэн внимательно наблюдал за Мао Цзэдуном. Сначала последний задумчиво молчал, затем стал на глазах мрачнеть. Кан Шэн решил ввести в бой тяжелую артиллерию. «Я хочу дополнить несколько слов, — вставил он. — После публикации статьи Яо Вэньюаня Пэн Чжэнь и К° продолжали контролировать ведомства и не предпринимали активных действий. Они ясно знали, какая сторона заинтересована в статье, и упорно действовали в противовес Председателю. Они пропускали мимо ушей указания Председателя. В такой ситуации в дальнейшем Поднебесная окажется в их руках, они уже не признают никаких законов, думают управлять Председателем, а затем вырвать власть из его рук. Не позволим больше им потакать!»

Мао Цзэдун в последние годы особенно опасался различных переворотов и развития событий, аналогичных советским после XX съезда КПСС, наконец, он заговорил и обозначил свою позицию.

«Эти „Сводные тезисы“, — заявил вождь — ошибочны, они не делают различия между правдой и неправдой, затушевывают линию классовой борьбы». Далее он призвал разгромить Отдел пропаганды ЦК КПК, который назвал «дворцом владыки ада», и сделал персональный выпад в адрес Пэн Чжэня, заявив, что «Пэн Чжэнь, Пекинский горком, Отдел пропаганды ЦК покрывают плохих лиц. Отдел пропаганды необходимо распустить, группу пяти необходимо распустить».

В беседе с Кан Шэном 30 марта Мао вновь подверг критике Отдел пропаганды, призвав «свергнуть владыку ада и освободить чертенят!» Далее он заявил: «Я всегда считал: если центральные учреждения совершают плохие дела, надо призвать к бунту на местах». Он вновь повторил тезис о «появлении ревизионизма в ЦК КПК» и возникшей в связи с этим «опасности», потребовал проведения «великой культурной революции».

Видимо, во время мартовских совещаний 1966 г. Мао Цзэдун решил сделать Кан Шэна «главнокомандующим» по дальнейшей «борьбе и критике».

Кан Шэн был членом «Группы пяти», участвовал в составлении «Февральских тезисов», присутствовал на мартовских совещаниях и встречах с Мао в Шанхае.

Во время выработки и обсуждения «Февральских тезисов» «Группой пяти» 3 февраля и обсуждения на Постоянном комитете Политбюро ЦК КПК 5 февраля 1966 г., проводимого Лю Шаоци, Кан Шэн по китайским данным, не высказывал своего мнения. 8 февраля 1966 г., когда «Группа пяти» приехала в Ухань на встречу с Мао Цзэдуном, он вновь не высказал своей «критической» точки зрения. И только когда он понял, что Мао Цзэдун резко выступает против «тезисов», он вступил в бой. Именно после двух секретных встреч с Мао Цзэдуном в Шанхае он начал активно проводить линию Мао Цзэдуна уже в Пекине, разжигая «пожар» «культурной революции». Чтобы не выглядеть двурушником (скорее всего, по просьбе Кан Шэна), в «Сообщении ЦК КПК от 16 мая 1966 г.» был вписан такой абзац: «Тезисы доклада так называемой „Группы пяти“ — это фактически тезисы доклада одного лишь Пэн Чжэня, состряпанные им в соответствии с его собственными соображениями в обход товарища Кан Шэна — члена „Группы пяти“ и других товарищей».

Итак, «цели» Мао Цзэдуном на совещании были указаны, и этим воспользовались его сторонники.

Уже к 1 апреля 1966 г. Чжан Чуньцяо подготовил «Несколько мнений относительно „Сводных тезисов Группы пяти по культурной революции о ведущейся ныне научной дискуссии“» с резкой критикой «Февральских тезисов». А 2 и 5 апреля «Жэньминь жибао» и «Гуанмин жибао» опубликовали статью за подписью Ци Бэньюня, работника канцелярии ЦК КПК, «Реакционная сущность работ „Хай Жуй ругает императора“ и „Разжалование Хай Жуя“» с острой критикой У Ханя, а журнал «Хунци» в № 5 опубликовал аналогичную статью Гуань Фэна и Линь Цзе, назвав эти работы «большими ядовитыми антипартийными травами». Как утверждается китайскими историками, ранее эти статьи было запрещено печатать Отделом пропаганды ЦК КПК. Отсюда следует, что с этих дней Отдел пропаганды уже не функционировал.

3 апреля Пэн Чжэнь по возвращении в Пекин у себя на квартире созвал заседание постоянного комитета Пекинского горкома, на котором была создана группа по критике в составе трех человек: Чжан Тяньсяна, секретаря горкома, заместителя мэра Пекина Вань Ли, Лю Жэня, секретаря горкома, и канцелярия из четырех человек, в том числе жены Пэн Чжэня, заведующей отделом образования Пекинского горкома Чжан Вэньсун и заместителя заведующего отделом по работе в вузах Пекина столичного горкома Сун Шо. Пэн Чжэнь взял под защиту Дэн То и, по утверждениям хунвэйбиновской печати, не передал «критических замечаний» Мао. Учитывая сложившуюся ситуацию (некоторые высказались за снятие Дэн То с должности) и понимая, что тому грозит опасность, Пэн Чжэнь предложил временно послать Дэн То на низовую работу в деревню, отметив, что «там хорошие условия, и можно добиться успехов». На этом же заседании приняли решение перевести некоторых работников газеты «Бэйцзин жибао» на другую работу.

5 апреля в протокольном отделе Пекинского горкома состоялось второе заседание «группы критики из трех человек» под руководством Чжан Тяньсяня, на котором был заслушан и принят доклад в ЦК КПК «По вопросу критики Дэн То», где говорилось, что последний снят с работы. Доклад был послан Пэн Чжэню, который наложил следующую резолюцию: «Вопрос об отстранении от должности будет определен после обсуждения».

С 9 по 12 апреля 1966 г. в Пекине было проведено совещание Секретариата ЦК КПК.

За день до совещания, 8 апреля, Дэн Сяопину, который вместе с Ли Фучунем и Бо Ибо возглавлял делегацию руководящих работников Госсовета, находящуюся в Северо-Западном Китае с инспекционными целями по развитию экономики данного района, позвонил Кан Шэн и от имени Мао Цзэдуна потребовал немедленно вернуться в Пекин для проведения совещания по критике «Тезисов». После телефонного звонка Дэн Сяопин на специальном самолете из Яньани прилетел в столицу[402].

На совещании Кан Шэн, изложив свои встречи и беседы с Мао Цзэдуном и точку зрения последнего, выступил с резкой критикой Пэн Чжэня и заявил, что тот совершил «серьезные ошибки». Его поддержал Чэнь Бода. Совещание приняло следующие решения: 1. Составить проект документа, который бы подверг критике «Февральские тезисы» (позднее он стал известен как «Сообщение от 16 мая»), ответственным за данный проект назначить Чэнь Бода; 2. Создать группу по написанию документа по культурной революции (позднее она трансформировалась в Группу по делам культурной революции при ЦК).

Одновременно шли заседания и в Пекинском горкоме КПК. Так, 10 апреля под руководством Пэн Чжэня состоялось такое совещание, где Пэн Чжэнь передал содержание критических замечаний Мао: «Был подвергнут критике Пекин, критиковались также и другие. Подобные вопросы имеют всекитайский масштаб». В совещаниях, проводившихся с 6 по 12 апреля, участвовали сотрудники редакции «Бейцзин жибао», «Цяньсянь», отдела пропаганды, городского управления народного образования, управления культуры и др. 15 апреля на квартире у Пэн Чжэня состоялось специальное заседание по вопросу о критике «Села трех», которой требовал Мао. На совещании вынуждены были также осудить У Ханя. Пэн Чжэнь, защищая Дэн То, отметил его большие заслуги во время антияпонской войны, вновь заявил, что Дэн То поддерживает «три красных знамени». Было решено 16 апреля опубликовать в «Бэйцзин жибао» статью с критикой Дэн То, в связи с чем на заседании 15 апреля было принято «замечание от редакции» к этой статье. Пэн Чжэнь, предупредив Дэн То по телефону, сказал: «Завтра будет опубликована статья с твоим осуждением, исправляйся. Исправишься — снова можешь стать бойцом культурного фронта». Однако инициаторы «культурной революции» назвали «фиктивной критикой» материалы о Дэн То, опубликованные 16 апреля в «Бэйцзин жибао».

К середине апреля 1966 г. внутриполитическая борьба в Пекине резко обострилась, захватив не только центральные партийные органы, но и органы ВСНП. На заседаниях Постоянного комитета ВСНП, как позднее отмечалось в центральной печати, линию Пэн Чжэня проводил его сторонник — заместитель министра культуры Сяо Вандун. Крупное столкновение произошло на 30-м заседании ПК ВСНП 14 апреля, когда был заслушан доклад заместителя министра культуры Ши Симиня «Высоко держа великое знамя идей Мао Цзэдуна, решительно довести до конца социалистическую культурную революцию» и выступления Сяо Вандуна. На заседании в стан сторонников Мао переметнулся президент Академии наук Китая Го Можо, выступив с «самокритикой», в которой отрекся от всех своих прежних работ, как «не соответствующих идеям Мао Цзэдуна». С резкой критикой доклада министра культуры выступил Кан Шэн, который также являлся заместителем Председателя ПК ВСНП. Но Сяо Вандун предложил свое выступление напечатать и разослать по всей стране, отметив, что в нем «нет ошибок».

В такой ситуации очевидно Мао Цзэдун решил, что уже пора ему самому вновь «вступить в бой». И он в Ханчжоу созывает расширенное совещание Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, которое работало с 16 по 24 апреля. На совещании резкой критике подвергся Пэн Чжэнь за его «антипартийные преступления», одновременно был поставлен вопрос об аннулировании «Февральских тезисов» и «Группы пяти по культурной революции» и создании нового органа по делам «культурной революции».

В последний день работы совещания был принят проект «Сообщения ЦК КПК», было решено передать его для обсуждения на расширенное совещание Политбюро ЦК КПК, которое пройдет с 4 по 26 мая 1966 г. Кстати сказать, проекту «Сообщения ЦК КПК» Мао Цзэдун уделял огромное значение, понимая, что в нем он закладывает теоретическое обоснование развязываемой им «культурной революции». Только с 14 апреля по конец апреля он семь раз редактировал и изменял текст «Сообщения».

Следует отметить, что первая половина данного совещания проходила в отсутствие Лю Шаоци, который с 17 по 19 апреля находился с визитом в Бирме. Из Бирмы Лю вернулся в Куньмин. В его речах, произнесенных вне Китая, отсутствовали какие-либо ссылки на Мао Цзэдуна и его «идеи». По возвращении Лю Шаоци не последовало, как прежде, ни торжественной встречи главы государства в Пекине, ни восторженных сообщений в печати.

18 апреля 1966 г. впервые в официальной печати прозвучал призыв к проведению «культурной революции». Обращает на себя внимание тот факт, что первым выступил не орган ЦК КПК «Жэньминь жибао», а армейская газета «Цзефанцзюнь бао». В передовой статье, озаглавленной «Высоко держать великое красное знамя идей Мао Цзэдуна, активно участвовать в великой социалистической культурной революции», утверждалось, что на фронте культуры существует «антипартийная, антисоциалистическая черная линия, которую подлежит до конца искоренить». Анализ статьи показывает, что более 80 % ее текста — это дословное цитирование без ссылок на источник «Протокола» совещания, проведенного Цзян Цин в феврале 1966 г. с политработниками НОАК. То есть чувствовалась рука Линь Бяо и Цзян Цин. В статье указывалось, что армия «всегда играла важную роль в деле пролетарской революции, в великой социалистической культурной революции она также должна играть важную роль»[403]. 19 апреля эту статью полностью перепечатала «Жэньминь жибао», затем она появилась и в журнале «Хунци».

Очевидно, к этому времени после устранения Ло Жуйцина «Цзефанцзюнь бао» уже полностью контролировалась Линь Бяо и его людьми. А по делу интернированного Ло Жуйцина в начале марта 1966 г. была создана специальная «рабочая группа при ЦК КПК», в которую вошли член Военного совета ЦК Е Цзяньин, министр общественной безопасности Се Фучжи, Сяо Хуа и Ян Чэну. Рабочая группа проводила заседания в Пекине с 4 марта по 8 апреля, подвергая критике Ло Жуйцина. На первом этапе с 4 по 16 марта в заседаниях участвовали 42 человека, ведя борьбу с Ло Жуйцином «лицом к лицу». После его первой «самокритики» 12 марта атаки на него стали еще сильнее. 12–13 марта эта группа обвинила Ло Жуйцина в том, что «он выступал против идей Мао Цзэдуна», «против Мао Цзэдуна и Линь Бяо», пытался «узурпировать власть в армии, выступать против партии». 17 марта ЦК КПК решил расширить рамки совещания, увеличив численность до 53 человек. Ло Жуйцин не признал справедливости обвинений, которые были выдвинуты против него, считал их надуманными и в знак протеста, написав записочку своей жене и детям[404], 18 марта выбросился из окна здания, где он содержался под арестом, в результате чего получил тяжелые увечья[405].

С 22 марта по 8 апреля начался второй этап критики Ло Жуйцина. В заседании участвовали уже 95 человек, но Ло Жуйцина на нем не было. На этом этапе выступили или подали тезисы выступления 86 человек. Результатом явился доклад рабочей группы ЦК от 30 апреля «К вопросу об ошибках тов. Ло Жуйцина», который был передан в ЦК и Мао Цзэдуну. В нем говорилось, что Ло Жуйцин использовал «буржуазную военную линию для борьбы против пролетарской военной линии Мао Цзэдуна», «ревизионизм для борьбы против марксизма-ленинизма», «выступал против выдвижения политики на первое место», «пытался создать самостоятельное княжество», «не считаясь ни с какими законами, занимался самоуправством», «подрывал демократический централизм в партии», «вынуждал Линь Бяо уступить место достойным», «открыто протянул руки к партии», осуществлял тайные антипартийные замыслы по «узурпации армии», «пытался захватить власть в армии». Он был назван «скрытой бомбой замедленного действия в партии и армии».

Таким образом, Мао Цзэдун постепенно расширял сферу удара: от заместителя мэра Пекина У Ханя, к первому секретарю Пекинского горкома Пэн Чжэню, являющемуся также секретарем ЦК КПК, членом Политбюро, к другим секретарям столичного горкома, к Отделу пропаганды ЦК КПК в лице Лу Дини, секретаря ЦК КПК и кандидата в члены Постоянного комитета Политбюро, к армии в лице Ло Жуйцина, также являющегося секретарем ЦК КПК, заместителем премьера Госсовета, ответственным секретарем Военного совета ЦК партии. Причем все они, по мнению Мао Цзэдуна, подозревались в организации «контрреволюционного переворота». Это вытекает из выступления Линь Бяо от 18 мая 1966 г. на расширенном заседании Политбюро ЦК КПК, которое редактировалось и исправлялось, по данным китайских историков, Кан Шэном и Чэнь Бода[406].

«Председатель Мао в последние несколько месяцев особое внимание уделял предотвращению контрреволюционного переворота и в этом направлении провел ряд мероприятий, — заявил Линь Бяо. — После того как стало известно о деле Ло Жуйцина, было организовано его обсуждение. И на этот раз, после возникновения дела Пэн Чжэня, Председатель Мао созвал совещание для обсуждения этого вопроса. Были использованы все силы и средства для того, чтобы предотвратить контрреволюционный переворот, не дать контрреволюционерам захватить стратегически важные позиции, телевидение и радио. Армия и система общественной безопасности были приведены в надлежащую готовность… Председатель Мао в настоящее время придает большое значение этому вопросу. Он обращает наше внимание на то, что мы постоянно упускали из вида. Много раз он собирал ответственных товарищей для обсуждения вопроса о предотвращении контрреволюционного переворота»[407].

С 4 по 26 мая 1966 г. в Пекине по решению совещания в Ханчжоу было созвано расширенное совещание Политбюро ЦК КПК, в котором постоянно участвовали свыше 70 человек. Среди них члены Политбюро и кандидаты в члены Политбюро ЦК КПК, а также ответственные лица из заинтересованных ведомств, были также приглашены члены «Группы по составлению проекта документа» (имеется в виду будущее «Сообщение ЦК КПК от 16 мая»), которые в свою очередь предложили усилить ее Цзян Цин, Чжан Чуньцяо, Гуань Фэном и Ци Бэньюем. Мао Цзэдун категорически отказался участвовать в данном совещании и в Пекин не приехал, поэтому им руководил Лю Шаоци, а Кан Шэн был ответственным за доведение сводных указаний Мао Цзэдуна до участников совещания. При всей значимости данного совещания и выработки «эпохального документа», как его называли позднее, на совещание не были приглашены ответственные сотрудники региональных бюро ЦК КПК и первые лица провинциальных партийных комитетов.

Совещание выработало и приняло семь документов.

Обращает на себя внимание форма, в которой началось это совещание, — в виде «собеседований по знакомству с обстановкой». На самом деле никаких «собеседований» не было, а были выступления трех наиболее приближенных в тот момент к Мао Цзэдуну и его супруге человек: Кан Шэна, Чжан Чуньцяо и Чэнь Бода.

Так, 5 мая во второй половине дня и 6 мая в первой половине дня Кан Шэн выступал на совещании около восьми часов. Он передал указания Мао Цзэдуна начиная с сентября 1962 г., обратив особое внимание на указания с ноября 1965 г. относительно критики Пэн Чжэня и Лу Дини, его требования распустить Отдел пропаганды ЦК и Пекинский горком партии, предложения развернуть «великую культурную революцию», призыва Мао Цзэдуна начать атаку на Центр.

Выступив с критикой «Сводных тезисов» Пэн Чжэня как «большой и ядовитой травы, направленной против великой культурной революции», «против партии, Председателя Мао и социализма», Кан Шэн вынужден был признаться, что он состоял в «Группе пяти» по написанию этих тезисов. «Хотя я также являюсь членом „Группы пяти“, однако Пэн Чжэнь тихой сапой действовал за моей спиной, вовсе не советуясь со мной, — заявил он. — Это полностью детище их заговорщицкой деятельности».

Далее он разъяснил необходимость принятия на данном совещании проекта «Сообщения ЦК КПК». Затем Кан Шэн обобщил две свои беседы с Мао Цзэдуном в марте нынешнего года, которые, по его мнению, можно свести к двум основным направлениям: 1. Критика Пэн Чжэня, Отдела пропаганды, укрывательство правых, подавление левых, неготовность к революции; 2. Необходимость поддерживать левых, создавать новые отряды работников культуры и науки, осуществлять «великую культурную революцию». Как центральный и сквозной вопрос бесед Мао он выделил следующий: появился ли ревизионизм, начиная от Центра и кончая низами, и если появился, то что делать? Далее Кан Шэн, сам отвечая на поставленный вопрос, заявил, что сейчас уже появился, и перечислил пофамильно выявленных «ревизионистов»: Ло Жуйцин, Пэн Чжэнь, Ян Сяньчжэнь, Ян Шанкунь, а также Тянь Цзяин, Дэн То, Ляо Моша. Касаясь проекта «Сообщения ЦК КПК», Кан Шэн процитировал «главкома Линя», который якобы сказал, что последняя часть «Сообщения» (где говорится, что «одних из этих людей мы уже распознали…») — это потрясающий отрывок. «Сообщение» ЦК не только затрагивает вопросы «культурной революции», заявил Кан Шэн, но также затрагивает и проблемы борьбы с людьми, подобными Хрущеву, которые находятся бок о бок с нами, стремясь узурпировать власть. Принятие этого документа, подчеркнул выступающий, не является концом борьбы, а является только началом движения[408].

Затем 6 мая во второй половине дня взял слово Чжан Чуньцяо. Острие его выступления было направлено против Лу Диньи, Чжоу Яна, Линь Моханя, однако самой резкой критике он подверг Пекинский горком партии и Пэн Чжэня. Он рассказал, как в Шанхае готовилась статья Яо Вэньюаня и какие препятствия пришлось преодолевать, чтобы она увидела свет. Как положительную реакцию на статью в стране он считал те 10 с лишним тысяч писем, которые пришли после ее публикации изо всех уголков страны кроме Тибета. Далее он рассказал, как из издательства «Бэйцзин жибао» звонили в Шанхай и интересовались, кто стоит за кулисами статьи Яо Вэньюаня, долго распространялся о том, как в Пекине не хотели перепечатать статью Яо Вэньюаня из шанхайской «Вэньхуй бао». Столичный магазин «Синьхуа шудянь» отказался взять на реализацию брошюру с этой статьей, опубликованной в Шанхае за четыре дня — с 20 по 24 ноября. Статья Яо Вэньюаня не могла прорваться в Пекин и кто же стоял за этими объединенными усилиями, кто имел такую большую власть, противодействуя этому, — Пэн Чжэнь, кто же еще? — спрашивал выступающий.

Следующим с утра 7 мая выступил Чэнь Бода, остановившись на ошибках Пэн Чжэня, которые тот сделал якобы раньше, еще в период участия в революции.

Все эти выступления произвели огромное впечатление на присутствующих на совещании, особенно на тех, кто не знал о ведущейся закулисной борьбе в верхнем эшелоне власти, для многих совершенно неожиданными были указания Мао Цзэдуна, переданные Кан Шэном. Учитывая то положение, которое тогда занимал Мао в партии и тот культ личности, который насаждался, часть присутствующих, не обсуждая этих указаний, воспринимала их как «руководство к действию».

Пытаясь подготовить общественное мнение страны и усилить внешнее давление на участников совещания, особенно тех, кто критически воспринимал указания Мао, переданные Кан Шэном, ближайшее окружение Мао в лице Цзян Цин, Чжан Чуньцяо и других, а также примкнувшего к ним Линь Бяо, предприняло наступление в центральной печати КНР, благо часть лиц, препятствующих этому ранее, была уже устранена.

4 мая, то есть в день открытия совещания, армейская «Цзефанцзюнь бао» опубликовала передовую статью «Ни в коем случае не забывать о классовой борьбе», где доказывалось с помощью цитат Мао Цзэдуна «обострение классовой борьбы» в Китае, говорилось, что «большая полемика, которая ныне развернулась на культурном фронте, является смертельной классовой борьбой, борьбой большого принципиального значения в защиту идей Мао Цзэдуна», которая ведется с «горсткой антипартийных, антисоциалистических элементов» типа У Ханя. Предупреждая весь состав НОАК, а также население страны, о существовании «врагов без оружия в руках», которые еще опаснее, чем открытые враги, «Цзефанцзюнь бао» призывала «открыть решительный огонь по „антипартийной, антисоциалистической черной линии“», выкорчевать все ядовитые травы и «покончить со всякой нечистью».

11 мая в «Хунци» вместе со статьей Яо Вэньюаня была опубликована статья Ци Бэньюя «О буржуазной платформе журнала „Цяньсянь“ и газеты „Бэйцзин жибао“», в которой говорилось, что они долгое время служили орудием в руках Дэн То, У Ханя и Ляо Моша для «бешеного наступления на партию». И наконец, 14 мая «Жэньминь жибао» выступила со статьей Линь Цзе «Разоблачить антипартийное, антисоциалистическое обличье Дэн То», поставив все точки над «i».

Еще один довольно интересный документ (его можно также расценить как метод давления) от 5 мая, то есть на второй день работы совещания, который обходит большинство историков, — это выступление Мао Цзэдуна (вероятно, в Ханчжоу), когда он принял делегацию Албанской компартии во главе с Шеху. Во встрече участвовали Чжоу Эньлай, Линь Бяо, Дэн Сяопин и У Сюцюань. Мао Цзэдун изложил свои взгляды на борьбу двух линий в Китае и возможности победы одной из них: марксистско-ленинской или ревизионистской. Он заявил, что еще не известно, на чьей стороне в конечном счете будет победа, что существует две возможности: или ревизионизм свергнет нас, или мы победим ревизионизм. Далее он заявил, что в стране много буржуазии и что культура, литература, образование и наука находятся в их руках, что многие из них «проникли в партию, окопались» там.

Как одну из форм борьбы с ними Мао образно назвал политику обдирания «бамбуковых ростков», когда следует снимать росток за ростком, оставляя только хорошие и уничтожая плохие.

На втором этапе совещания одной из первых акций было принятие 16 мая в первой половине дня «Сообщения Центрального Комитета Коммунистической партии Китая». Это был тот самый документ, над которым трудился Мао Цзэдун (не досыпая много ночей, по замечанию Линь Бяо) и его ближайшее окружение и проект которого был представлен собравшимся. Официально открыто «Сообщение» было опубликовано год спустя. Как заявляла печать КНР, в нем «систематически излагалась и утверждалась теория, линия, курс и политические установки» «культурной революции». Документ явился, по мнению печати, «боевым сигналом к действию», то есть к официальному началу «культурной революции».

В принятом «Сообщении», начинавшимся с критики «Февральских тезисов», поднимался вопрос о том, что представители буржуазии проникли во все сферы, включая культуру, партию, правительство и армию. В документе приводилось множество искаженных фактов и был выдвинут целый набор обвинений в отношении «Февральских тезисов», утверждалось, что в них полностью «смазан» политический характер научных критических выступлений, что они представляли собой ревизионистскую платформу для подготовки общественного мнения к буржуазной реставрации. В связи с этим в «Сообщении» выдвигалось требование ко всем членам партии «высоко нести великое знамя пролетарской культурной революции» (кстати, здесь впервые был использован новый, позднее ставшим официальным термин названия кампании, а слово «социалистическая» было убрано), до конца разоблачить реакционную буржуазную позицию так называемых «научных авторитетов», выступающих против партии и социализма, подвергнуть разоблачительной критике реакционную буржуазную идеологию в науке, образовании, средствах массовой информации, литературе, искусстве и издательских кругах, взять руководство этими областями в свои руки. А для этого одновременно «необходимо обрушиться с критикой на представителей буржуазии, проникших в партию, правительство, армию и различные сферы культуры, избавиться от них, а некоторых переместить на другие посты. Тем более нельзя доверять этим людям руководство культурной революцией» (этот раздел, как утверждают историки КНР, написан лично Мао Цзэдуном). Исходя из ложной оценки масштабов проникновения в партию, правительство и армию буржуазных элементов, «Сообщение» предостерегало по поводу опасности возможной буржуазной реставрации в Китае. В нем отмечалось, что «представители буржуазии, проникшие в партию, правительство, армию и различные сферы культуры, являются группой контрреволюционных ревизионистов. Они готовы при первом удобном случае захватить власть в свои руки и превратить диктатуру пролетариата в диктатуру буржуазии». «Некоторых из этих людей мы уже разоблачили, других — еще нет, а определенная часть их все еще пользуется нашим доверием и готовиться прийти нам на смену, — говорилось в документе. — Партийные комитеты всех ступеней должны отнестись к этому с полным пониманием»[409] (этот отрывок был также написан Мао).

Итак, цель развязываемой Мао Цзэдуном «культурной революции», сформулированная в общей форме в «Сообщении», состояла в «серьезной борьбе» с «противниками линии Председателя Мао» в партии, правительстве, армии, в различных сферах образования и культуры.

Атака на партийную интеллигенцию подавалась в качестве наступления на «буржуазных ученых-сатрапов», которых якобы поддерживают «крупные партийные сатрапы», «стоящие у власти в партии и идущие по капиталистическому пути… и именем партии диктующие свою волю другим». В связи с этим в «Сообщении» была выдвинута задача «очиститься» от таких лиц и «взять в свои руки руководство».

В противовес «Февральским тезисам» подчеркивалось положение Мао Цзэдуна: «Без разрушения нет созидания. Разрушение — это критика, это революция… Прежде всего разрушение, а в самом разрушении заложено созидание», которое толкало будущих участников «культурной революции» в первую очередь на «разрушительные» действия, сразу же оправдывая их.

Мао Цзэдун давно уже исповедовал принцип «без разрушения нет созидания» и твердо его придерживался. (В 1963 г. этот принцип был подвергнут сомнению Чжоу Яном на совещании по литературе искусству и просвещению: «Разрушение — это расчистка пути, расчистка базы, но нельзя расчищать до пустыни, нельзя только разрушать, не созидая. Не надо больше убийств, рубки голов, разрушать легко, а создавать трудно, ибо не каждое разрушение одновременно означает созидание». И видимо, Мао Цзэдуну было хорошо известно данное высказывание шефа пропаганды).

Отсюда вытекает и его формула, пущенная в оборот на начальном этапе «культурной революции»: «Только устроив великую смуту в Поднебесной, можно впоследствии создать там великий порядок».

«Сообщение» закрепляло решение об отмене «Февральских тезисов», о роспуске «Группы пяти» и о создании новой «Группы по делам культурной революции», непосредственно подчиненной Постоянному комитету Политбюро ЦК КПК.

16 мая от имени ЦК КПК была также наложена резолюция на «Доклад рабочей группы при ЦК относительно ошибок товарища Ло Жуйцина». В ней говорилось, что ЦК одобряет этот доклад и считает, что «ошибки Ло Жуйцина состоят в использовании буржуазной военной линии для борьбы против пролетарской военной линии, использования ревизионизма для борьбы против марксизма-ленинизма и идей Мао Цзэдуна, в выступлениях против ЦК, Председателя Мао и товарища Линь Бяо. Это ошибки буржуазного эгоиста и авантюриста, стремившегося узурпировать власть в армии и выступавшего против партии». «Считая вопрос об ошибках Ло Жуйцина исключительным, — утверждалось в документе, — ЦК принял решение отстранить его от обязанностей секретаря ЦК и заместителя премьера Госсовета, а в дальнейшем просить пленум ЦК КПК принять в связи с этим свое решение»[410].

Следующий этап совещания открылся выступлением Линь Бяо утром 18 мая 1966 г. (широко известное в КНР как «Выступление Линь Бяо от 18 мая»). Условно все его выступление можно разделить на несколько направлений: 1. «„Контрреволюционные перевороты“ в мире и истории Китая» (большая часть выступления). Сделав экскурс в историю «государственных переворотов», Линь Бяо затем подчеркнул, что Мао Цзэдун «в настоящее время придает большое значение этому вопросу. Он обращает наше внимание на то, что мы постоянно упускали из вида. Много раз он собирал ответственных товарищей для обсуждения вопроса о предотвращении контрреволюционного переворота». Далее он заявил, что «при подготовке государственного переворота необходимо занять ключевые позиции во всех институтах идеологической работы: в аппарате агитации и пропаганды, в редакциях газет, на радио, в литературе, в кинематографии и издательском деле… Во-вторых, необходимо занять ключевые позиции в армии, т. е. взять винтовку в свои руки». Министр обороны повторил утверждения Мао Цзэдуна и его ближайшего окружения, что «в ряды нашей партии проникли представители буржуазии, они проникли в руководящие учреждения партии, превратились в лиц, стоящих у власти», они «захватили государственный аппарат, политическую власть, захватили штаб идеологического фронта», что якобы «они учиняют смуту и беспорядки»[411]. Докладчик заявил, что в ЦК КПК имеются люди, желающие «совершить государственный переворот, мечтающие узурпировать власть». Он потребовал «одних уничтожить, других — изолировать, третьих — подвергнуть трудовому воспитанию, четвертых — исключить из партии, пятых — снять с занимаемых постов»[412].

Линь Бяо сделал и персональные выпады, обвинив Ло Жуйцина в том, что тот якобы «захватил власть в армии», Пэн Чжэня — что он занял «ключевые позиции в Секретариате ЦК КПК», Лу Дини — в том, что он, будучи «руководящим работником фронта культуры, взял под свой контроль Отдел пропаганды ЦК КПК», а Ян Шанкунь «подвизался в области секретной информации». Призвав к борьбе с ними, он назвал это «важной политической акцией, направленной на предотвращение контрреволюционного переворота». «Борьба против Пэн Чжэня, Ло Жуйцина, Лу Дини и его жены (Лу Дини и его жена Ян Вэйбин были обвинены в преследовании Линь Бяо и его семьи на основании письма, которое якобы написала Ян Вэйбин, где она разоблачала действия Линь Бяо и его жены Е Цюнь, в частности она якобы заявляла, что когда Е Цюнь вышла замуж за Линь Бяо, она не была девственницей[413]), а также против Ян Шанкуня является марксизмом-ленинизмом в действии», — заявил Линь Бяо.

Вторая часть выступления Линь Бяо была посвящена прославлению Мао Цзэдуна и его «гениальности».

Хотя в принятом «Сообщении» не было персональных выпадов, за исключением таковых против Пэн Чжэня, было ясно, что оно направлено не только против него, но и против тех, кого называли «антипартийными, антисоциалистическими представителями буржуазии» в столичном горкоме и Отделе пропаганды ЦК КПК. Еще до окончания совещания 10 мая 1966 г. арестовали и увезли из дома Дэн То. Вернувшись домой в ночь с 17 на 18 мая, он покончил жизнь самоубийством. В своем прощальном письме, направленном Пэн Чжэню и Лю Жэню, Дэн То заявил о своей преданности КПК и вере в «победу дела социализма и коммунизма в мире». Ляо Моша был объявлен «шпионом» и брошен в тюрьму, где просидел восемь лет, а затем три года пробыл в трудовом лагере. Был арестован и Лу Диньи, начались гонения на У Ханя и его семью. С июля 1966 г. У Ханя почти ежедневно подвергали мучениям. Его выставляли на палящее солнце, посыпали раскаленным песком, стегали ремнями, выдергивали волосы, крутили уши, иной раз митинги «борьбы» с У Ханем созывали по два-три раза в день. При этом ему заламывали руки за спину и нагибали низко голову, это называлось сделать «реактивный самолет». В воспоминаниях его дочери сообщалось, что если раньше в семье У Ханя были четыре человека, то в результате «великих лишений» осталась одна она. «В тот период я была еще маленькой, но я никогда не забуду, как хунвэйбины привязали моего отца к засохшему дереву под палящим летним солнцем, насыпая горячий песок ему на шею. Он был избит так, что у него были даже внутренние раны, он отплевывался алой кровью. На всем теле не зажили еще старые раны, но уже появились новые. Драгоценные книги отца, которые он собирал всю жизнь, были все дочиста разграблены». Эти мучения продолжались по март 1968 г. и были почти ежедневными. Затем без предъявления каких-либо обвинений У Ханя арестовали и заключили в тюрьму. 7 марта 1969 г. нашлись люди, которые ложно засвидетельствовали, что он — предатель и что еще в 1934 г. Кан Шэн лично занимался делом У Ханя. Когда же удалось «подтвердить», что У Хань был предателем, Кан Шэн заявил, что он наверняка шпион или иностранный агент. Кан Шэн в доказательство этого привел следующий факт: во время антияпонской войны У Хань рассказывал советскому послу А.С. Панюшкину о том, как интеллигенция выступала против Чан Кайши. На этом основании Кан Шэн назвал У Ханя «агентом советского ревизионизма» (автор этой книги может засвидетельствовать случаи переписки У Ханя с российскими китаистами, к примеру, с преподавателем МГУ Э.П. Стужиной, видимо, эта переписка могла также считаться «шпионской» деятельностью), и ему был вынесен приговор. Вслед за мужем начались беды и у жены У Ханя, ее поместили в лагерь «трудового воспитания», где она вскоре заболела. В больнице ее по-настоящему не лечили, так как знали, что она супруга «спецагента» У Ханя. В результате она умерла 18 марта 1969 г., а полгода спустя, 10 октября 1969 г. скончался в тюрьме и У Хань. Дочь его также была арестована и заключена в тюрьму после смерти родителей.

В устных выступлениях Линь Бяо, Кан Шэна, Чжан Чуньцяо и Чэнь Бода уже была названа группа лиц, в первую очередь это «четверка», как ее назвал Линь Бяо: Пэн Чжэнь, Ло Жуйцин, Лу Диньи и Ян Шанкунь. Устранение этих деятелей, которое было уже делом решенным, практически ликвидировало прежний состав Секретариата ЦК КПК, что выбивало из рук Лю Шаоци и Дэн Сяопина отлаженный годами механизм повседневного практического руководства партийным аппаратом. Однако были названы и другие анонимные «враги», «которые находятся бок о бок с нами», но еще не разоблачены. Эти заявления вызывали массу вопросов у присутствующих: кто эти люди, «подобные Хрущеву»? Кого имел в виду Мао Цзэдун и его ближайшее окружение? Как заявлял Чжан Чуньцяо, выступая на расширенном совещании «Шанхайского ревкома», «когда движение только началось… он еще не очень понимал, кто такие „лица, подобные Хрущеву“, думал, что это Пэн Чжэнь, и совершенно не думал, что это Лю Шаоци». Примерно то же самое отметил в своем докладе 30 апреля 1967 г. член ГКР Ци Бэньюй, сказав, что он «не очень понимал», кто эти люди[414].

Затем начался следующий этап совещания — этап «покаяний». 19 мая 1966 г. утром с «самокритикой» выступил Пэн Чжэнь. Его выступление длилось всего пять минут, в нем он сказал, что те обвинения, которые ему предъявили, (подготовка переворота, узурпация ЦК, поддержание тайных связей с заграницей, — он не может вспомнить даже во сне. А что касается его антипартийных связей с Ло Жуйцином и Лу Диньи, то он просит ЦК устроить проверку. Такое поведение Пэн Чжэня, как пишут историки КНР, вызвало раздражение Кан Шэна, который заявил, что его слова идут вразрез с «Сообщением от 16 мая», где указано, что «одних из этих людей мы уже распознали…», что эти слова подчеркнуты и вписаны Мао Цзэдуном, они являются «солью» документа. На них вчера акцентировал свое внимание и Линь Бяо, а как на это ответил Пэн Чжэнь? Он противопоставил себя партии, Председателю, Линь Бяо. Далее взял слово Линь Бяо и заявил, что «на самом деле даже сны нельзя забывать». «Такая „критика“, — пишет известный китайский историк Ван Няньи, — вызывала только усмешки»[415].

20 мая с «самокритикой» выступил Лу Диньи. Перед заседанием всем раздали копию документа, написанную собственноручно Линь Бяо, следующего содержания: «Е Цюнь — девственница. Линь Бяо». «Самокритика» Лу Диньи также была короткой. Он сказал, что 18 апреля написал письмо постоянному комитету Политбюро, Политбюро и Секретариату ЦК КПК, где пояснял, что он не знал о письме своей жены. На что Линь Бяо парировал, что такого не может быть, чтобы муж не знал о письме жены.

Следующим пунктом совещания было принятие решения по Пэн Чжэню, Ло Жуйцину, Лу Диньи и Ян Шанкуню, которое и было принято 23 мая утром. В нем говорилось следующее:

«1. Приостановить исполнение своих обязанностей в секретариате ЦК КПК товарищам Пэн Чжэню, Лу Диньи и Ло Жуйцину, приостановить исполнение своих обязанностей как кандидату в члены Секретариата ЦК КПК Ян Шанкуню, в дальнейшем просить пленум постфактум принять решение.

2. Освободить товарища Пэн Чжэня от обязанностей первого секретаря Пекинского горкома КПК и мэра города; освободить товарища Лу Диньи от обязанностей заведующего Отделом пропаганды ЦК.

3. Ввести товарища Тао Чжу в состав Секретариата ЦК в качестве постоянного секретаря, по совместительству назначить его заведующим Отделом пропаганды ЦК; ввести товарища Е Цзяньина в состав Секретариата ЦК в качестве секретаря, по совместительству назначить начальником секретариата Военного совета ЦК. Просить пленум ЦК КПК в дальнейшем постфактум утвердить их назначение секретарями Секретариата ЦК.

4. Товарища Ли Сюэфэна назначить первым секретарем Пекинского горкома партии.

5. Вышеизложенные решения довести до сведения местных партийных комитетов выше волостного уровня и в армии выше полкового уровня»[416].

24 мая 1966 г. ЦК КПК издал «Пояснения относительно ошибок товарищей Лу Диньи и Ян Шанкуня». В документе говорилось: «Совещание решило, чтобы ЦК учредил специальный комитет по расследованию, который в дальнейшем займется расследованием антипартийной деятельности 4 товарищей: Пэна, Лу, Ло и Яна, их отношениями… Материалы по вопросу ошибок Пэна и Ло уже имеются. Относительно ошибок товарищей Лу Диньи и Ян Шанкуня необходимо сделать следующие пояснения:

1. Жена товарища Лу Дини Ян Вэйбин является действующим контрреволюционным элементом. С марта 1960 по январь 1966 г. она одно за другим написала несколько десятков антипартийных контрреволюционных анонимных писем. В 90 % из них сосредотачиваются атаки на Линь Бяо и его семью, возводится на них клевета. Большое количество материалов свидетельствует, что контрреволюционное дело Ян Вэйбин тесно связано с товарищем Лу Диньи. В последние годы Лу Диньи, пользуясь случаем, бешено выступал против идей Мао Цзэдуна, против того, чтобы творчески изучать и творчески применять идеи Мао Цзэдуна — вершину современного марксизма-ленинизма. Он их ругал как „прагматизм“, „упрощенчество“ и „примитивизм“. Он также повсюду широко выступал против Сталина, против т. н. „догматизма“. В вопросе культурной революции позиция и взгляды Лу Диньи полностью идентичны позиции и взглядам Пэн Чжэня.

2. Что касается вопроса товарища Ян Шанкуня, то разъясняем, что основная ошибка товарища Ян Шанкуня — он за спиной ЦК незаконно устанавливал подслушивающие устройства, разглашал важные партийные секреты, имел ненормальные отношения с Ло Жуйцином, активно участвовал в антипартийной деятельности»[417].

В тот же день ЦК КПК сформировал специальный комитет по проверке Пэн Чжэня, Ло Жуйцина, Лу Диньи и Ян Шанкуня.

В связи с тем, что «Сообщение» обязывало создать новую «Группу по делам культурной революции» при Постоянном комитете Политбюро ЦК, Центральный Комитет потребовал, чтобы центральные руководящие органы партии, администрации и армии представили соответствующие кандидатуры для отбора (обращалось внимание на то, чтобы среди кандидатур руководящих кадровых работников были те, кто работает в области пропаганды и культуры). Аппарат ЦК предложил кандидатуры Чэнь Бода, Кан Шэна, Цзян Цин, Ван Ли (заместитель главного редактора «Хунци»), Гуань Фэна, Ци Бэньюя, Му Синя (главный редактор «Гуанмин жибао») и Инь Да. Центрально-Южное бюро ЦК предложило Ван Жэньчжуна, Восточное бюро ЦК — Чжан Чуньцяо, Яо Вэньюаня, армия — Лю Чжицзяня и Се Танчжуна. 28 мая ЦК КПК издал сообщение относительно списка «Группы по делам культурной революции» ЦК КПК следующего содержания:

ЦК решил создать «Группу по делам культурной революции», подчиняющуюся руководству Постоянного комитета Политбюро. Сейчас сообщаем Вам список группы по делам культурной революции при ЦК КПК: руководитель группы — Чэнь Бода, советник — Кан Шэн. Заместители руководителя группы — Цзян Цин, Ван Жэньчжун, Лю Чжицзянь и Чжан Чуньцяо. Члены группы: Се Танчжун, Инь Да, Ван Ли, Гуань Фэн, Ци Бэньюй, Му Синь, Яо Вэньюань.

В ней участвуют представители от 4 крупных регионов страны: Восточного, Северо-Восточного, Северо-Западного и Юго-Западного (4 человека).

Северное бюро ЦК, Северо-Восточное, Северо-Западное бюро ЦК дали свои кандидатуры слишком поздно, и они не были включены в первый списочный состав группы. Таким образом, была сформирована группа, которая вскоре практически заменила собой Политбюро и Секретариат ЦК КПК и стала руководящим органом по проведению «культурной революции» в стране.

Итак, совещание, по настоянию Мао Цзэдуна приняв «Сообщение» и сделав соответствующие перемещения в руководстве, практически санкционировало начало «культурной революции», как «великой политической революции, в результате которой один класс свергает другой класс». Цель новой кампании — сломать все существующие порядки, то есть «разрушить старый мир» и построить «новый мир». А ответ на вопрос, какой «новый мир» необходимо строить, Мао Цзэдун уже дал в ответном письме на «Доклад о дальнейшем развертывании подсобного сельскохозяйственного производства в армии» Главного управления тыла НОАК на имя Линь Бяо 7 мая 1966 г., обычно называемом «Указанием от 7 мая». В нем он концентрированно изложил свои утопические представления о социально-экономической модели развития Китая в духе «казарменного коммунизма». Замысел документа сводился к созданию во всем Китае автаркических аграрно-промышленных общин, которые должны были сами обеспечивать свои потребности. Подробнее план состоял из трех пунктов: 1) Создавать общество, в котором постепенно будет уничтожено разделение труда. В «Указании» содержались требования, обращенные ко всем ведомствам и производственным единицам, создавать «великие школы», где бы занимались как основным трудом, так и подсобным. Эти «школы» рассматривались как «маленькие общества», не связанные с внешним миром, в которых якобы могло осуществляться уничтожение разделения специализации. На деле осуществление этого «плана» вело к резкому подрыву производительных сил общества и его регрессу. Реализация «Указания» в учебных заведениях приводила к тому, что в них воспитывалось новое поколение недоучек, а в армии — к серьезному снижению ее боевых качеств.

2) Создать общество, в котором постепенно будут ликвидированы товарно-денежные отношения. Мао считал, что постепенно следует ликвидировать систему товарного производства и денежного обращения именно путем создания «великих школ», которые сами производят все необходимое для себя, либо наполовину снабжают себя всем необходимым. Характерно, что с момента обнародования данного «Указания» и вплоть до самой смерти он не менял своего мнения по этому вопросу. Мао Цзэдун хотел заменить товарно-денежную экономику не продуктопроизводящей, а натуральной, что на практике означало бы разрушение производительных сил. Ван Линь писал, что исторический опыт уже доказал, что «полное развитие товарной экономики является ступенью развития, которую нельзя перепрыгнуть»[418].

3) Создать общество, в котором будут ликвидированы «три больших различия». Ликвидация общественного разделения труда и товарно-денежных отношений, по мысли Мао Цзэдуна, ставили целью постепенное стирание различий между рабочими и крестьянами, между городом и деревней, между физическим и умственным трудом. Мао Цзэдун, игнорируя необходимость дальнейшего развития производительных сил общества, видел способ ликвидации «трех больших различий» в обществе с помощью всеобщей уравниловку.

Председатель в своем письме поддержал призыв Линь Бяо к превращению всей армии «в великую школу идей Мао Цзэдуна», одновременно требуя распространения военных форм организации на все сферы жизни и деятельности общества, тем самым требуя милитаризации всего народного хозяйства страны[419].

Получив ответное письмо, Линь Бяо понял, что «Указание» написано не как частное письмо ему лично, а как программный документ предназначенный для всей партии, в котором изложены теоретические взгляды Мао. Понимая, что данное «Указание» он один не сможет реализовать и не имеет права этого делать, Линь Бяо вскоре передал документ в ЦК КПК. А уже 15 мая 1966 г. письмо было разослано во все партийные организации страны с требованием его реализации всей партией. В сопроводительном документе говорилось: «Письмо, написанное товарищем Мао Цзэдуном товарищу Линь Бяо, является документом, имеющим крайне важное историческое значение, это является новым эпохальным развитием марксизма-ленинизма».

Еще до закрытия совещания ближайшее окружение Мао Цзэдуна спешило донести его содержание до своих людей и уже открыто начать новую политическую кампанию. 17 мая Кан Шэн дал указание специальной «группе теоретических исследований ЦК», возглавляемой его женой (его жена «осела» на точке в Пекинском университете уже с 4 марта 1966 г), выехать в Пекинский университет. Инструктируя эту «группу», он призвал «разжечь в Пекинском университете пламя („культурной революции“. — В.У.) и направить его наверх».

Однажды майским вечером в комнате, где сидела Не Юаньцзы со своим ребенком, раздался телефонный звонок, с ней говорила жена Кан Шэна Цао Иоу.

Справка. Не Юаньцзы, 1921 г. рождения, уроженка провинции Хэнань, из крестьянской семьи. У нее имелись еще четыре брата и две сестры. Старший брат участвовал в революции. В 13 лет в 1934 г. Не Юаньцзы окончила начальную школу в родных местах и поехала учиться в женскую школу в город Кайфэн. В 17 лет она вступила в КПК. Затем она оказалась в Яньнани, где училась и работала. В мае 1956 г. была послана в Цицикар (провинция Хэйлунцзян), где стала заместителем секретаря КПК 1-го района. В феврале 1947 г. была переведена в Харбин, там она была назначена заведующей отделом пропаганды районного парткома, заведующей теоретической группой горкома КПК, затем была направлена на учебу в Институт марксизма-ленинизма ЦК партии. В 1964 г. Не Юаньцзы была направлена в Пекинский университет и назначена заместителем декана экономического факультета, а в 1965 г. переведена на должность секретаря объединенного парткома философского факультета. В яньаньский период Не Юаньцзы встречалась с Кан Шэном, была знакома с его женой они вместе учились. Во время работы в 50-х годах в Харбине она также несколько раз общалась с женой Цао.

Цао Иоу пригласила Не Юаньцзы к себе домой. Поздно вечером гостья уже была в квартире Кан Шэна. Ее тепло встретили, усадили за стол, накормили, напоили. Затем Кан Шэн заговорил с ней о деле: «Сейчас обстановка развивается очень быстро, сегодня ЦК принял „Сообщение“, Пэн Чжэню капут. Однако у этих лиц в руках большая власть, множество дел вершится неправильно. Надо поднять людей внизу на бунт. Я и Цао Иоу думаем разворошить это осиное гнездо Пекинского университета. А тебя думаем использовать для написания дацзыбао. Как ты на это смотришь?» Видя, что она колеблется, Кан Шэн заявил, что после появления этой дацзыбао (она будет передана по всей стране) имя автора сразу же станет известно всему Китаю. «Почтенный Кан, когда надо написать дацзыбао? — наконец после раздумья спросила гостья. — „Чем раньше, тем лучше“, — был получен ответ. — „Тогда я сейчас же вернусь домой“, — сказала Не Юаньцзы. — „Хорошо, — ответил хозяин дома. — Когда напишете вариант дацзыбао, дайте мне посмотреть“». Итак, работа закипела. Не Юаньцзы по наущению Кан Шэна и выполняя его задумки, принялась за дело.

В университете «теоретическая группа» дважды встречалась с одним из членов парткома университета, провоцируя его вместе с Не Юаньцзы «подвергнуть разоблачению Лу Пина», секретаря парткома и ректора университета, члена Пекинского горкома партии, «очернить партком Пекинского университета». Цао Иоу подала Не Юаньцзы мысль написать дацзыбао с критикой Пэн Чжэня и некоторых других работников Пекинского парткома. Ею было раскрыто содержание «Сообщения ЦК от 16 мая».

20 мая партком Пекинского университета довел содержание «Сообщения» до всех членов партии и кадровых работников университета, подчеркнув, что это «программный» документ. Это подстегнуло сорокапятилетнюю Не Юаньцзы. «Случай предоставляется, наконец, случай предоставляется», — шептала она. Жена Кан Шэна, встретившись с ней, подтвердила: «Ты можешь писать дацзыбао».

Было наскоро составлено два проекта дацзыбао. 25 мая 1966 г. был написан третий вариант дацзыбао. Для усиления эмоционального воздействия на читателей Не Юаньцзы в конце собственной рукой приписала несколько лозунгов: «Разобьем господство ревизионизма и все коварные интриги и темные планы, решительно, до конца и полностью уничтожим всю нечисть, всех контрреволюционных ревизионистов хрущевского типа!»

После этого текст дацзыбао был к 14 часам по пекинскому времени наконец вывешен. Дацзыбао была подписана Не Юаньцзы и шестью студентами и аспирантами университета и озаглавлена: «Что делают, в конце-то концов, Сун Шо (заместитель заведующего отделом по работе в высших учебных заведениях Пекинского правительства. — В.У.), Лу Пин и Пэн Пэйюнь (заместитель секретаря парткома Пекинского университета и сотрудница отдела по работе высших учебных заведений столичного правительства) в культурной революции». В дацзыбао подвергались резким нападкам Лу Пин, Сун Шо и Пэн Пэйюнь, чернился партком университета, как «осуществляющий ревизионизм», содержался призыв «Решительно и полностью уничтожить все контрреволюционные ревизионистские элементы». В дацзыбао упоминался и Дэн То, с которым якобы поддерживали связи критикуемые. По воспоминаниям дочери Дэн Сяопина, ее сестра Дэн Нань, прочитав дацзыбао Не Юаньцзы, немедленно позвонила домой и спросила у матери, как относиться к таким действиям. Мать ей сказала, что «за Не Юаньцзы тянется дурная слава. Она плохо вела себя еще в Яньани».

Таким образом, «культурная революция» впервые в Китае выплеснулась из стен закрытых совещаний на улицу, и первым местом этого стал старейший в стране Пекинский университет. Появление дацзыбао в университете было первой акцией «Группы по делам культурной революции».

Получив 26 мая копию с содержанием дацзыбао Не Юаньцзы и ее шести «сотоварищей», Кан Шэн отослал ее Мао Цзэдуну, находившемуся на юге страны. Во второй половине дня 1 июня из Ухани Мао Цзэдун позвонил Кан Шэну и дал указание опубликовать эту «марксистско-ленинскую» дацзыбао. Сразу же без согласования с Лю Шаоци и Дэн Сяопином она была передана по центральному радио, а 2 июня напечатана в «Жэньминь жибао» вместе со статьей обозревателя газеты, под именем которого скрывались Чэнь Бода, Ван Ли и Гуань Фэн, под крупным заголовком: «Приветствуем первую дацзыбао Пекинского университета».

Однако чтобы дацзыбао появилась в центральной прессе, «Жэньминь жибао» должна была изменить свой облик, как этого требовал Мао. И еще 29 мая 1966 г. Лю Шаоци, Чжоу Эньлай и Дэн Сяопин созвали совещание руководителей центральных руководящих органов, где было принято решение направить в газету «Жэньминь жибао» рабочую группу во главе с Чэнь Бода, а в Пекинский университет (рабочую группу во главе с заместителем министра образования КНР Чжан Чэнсянем. О решении, принятом на этом совещании, Чжоу Эньлай по телефону доложил находящемуся в Ханчжоу Мао Цзэдуну и получил его согласие. 30 мая Мао Цзэдуну была послана телеграмма за подписью тройки: Лю Шаоци, Чжоу Эньлая и Дэн Сяопина, в которой запрашивались «указания» по дальнейшей работе. На телеграмме Мао в виде довольно аморфной и мало что значащей резолюции написал: «Согласен с тем, чтобы поступить таким образом»[420].

После появления в «Жэньминь жибао» Чэнь Бода уже 1 июня газета выступила с редакционной статьей «Решительно сметем всю и всякую нечисть», где прямо ставился вопрос о «захвате власти». Статья, написанная ночью под руководством Чэнь Бода, частично повторяла текст выступления Линь Бяо на совещании в Ханчжоу. В статье содержался призыв, обращенный к массам, «подняться и вымести многочисленную окопавшуюся на позициях идеологии и культуры всю и всякую нечисть», «разбить наголову, в пух и прах всех этих так называемых буржуазных „специалистов“, „ученых“, „авторитетных деятелей“, „основателей научных школ“», «добиться того, чтобы их авторитет низко упал и сравнялся с землей». В ней практически впервые в открытой печати была выдвинута сразу же подхваченная хунвэйбинами задача: «полной ликвидации старой идеологии, старой культуры, старых нравов и обычаев» (так называемые «четыре старых») и «формирования абсолютно новой, пролетарской идеологии, культуры, обычаев и нравов» (так называемые «четыре новых»).

В статье «Великая революция, затрагивающая души людей», появившейся в «Жэньминь жибао» вместе с дацзыбао Не Юаньцзы, подчеркивалось, что ход событий «выдвигает на первый план вопрос о пролетарской культурной революции», для решения которого народ должен «вести решительную и беспощадную борьбу против антипартийных, антисоциалистических представителей буржуазии, против „ученых авторитетов“».

3 июня 1966 г. в «Жэньминь жибао» появилась статья «Отвоевать у буржуазии захваченные ею позиции в исторической науке», где говорилось, что «представители буржуазии превратили историческую науку в важную позицию в их борьбе против партии, против социализма». Удар в основном был направлен по так называемым «буржуазным авторитетам» среди историков, некоторые из них, по мнению газеты, «уже стали антипартийными элементами, другие опасно близки к этому». Этим «авторитетам» газета приклеила ярлык «историков-монархистов».

В статье от 4 июня «Сорвать буржуазную маску „Свобода, равенство и братство“» развивалась мысль об обострении классовой борьбы. В ней критиковались те, кто «выдает серьезную политическую борьбу» за какую-то «чисто научную проблему», за какие-то «столкновения различных точек зрения».

И последняя в этой серии статья появилась 5 июня 1966 г. под названием «Быть пролетарским революционером или буржуазным „монархистом?“» В ней делался обзор событий за последние дни в Пекинском университете, подвергся резкой критике Лу Пин, которому был приклеен ярлык «буржуазного монархиста». Здесь же, намекая несведущему читателю на тех, кто стоял за спиной Лу Пина, от него «перекидывался мостик» к Пекинскому горкому партии.

Эти редакционные статьи и другие материалы, публиковавшиеся в первые пять дней июня, носили явно подстрекательский и провокационный характер, они должны были служить своеобразным «катализатором» для ускорения процесса развертывания новой политической кампании — «культурной революции».

«После 1 июня дворы пекинских учебных заведений были, как хлопьями снега, завалены множеством дацзыбао, — вспоминала дочь Дэн Сяопина. — Атмосфера кипучей лихорадочной деятельности распространялась неудержимо, как эпидемия. Высшие и средние учебные заведения Пекина внезапно полностью погрузились в атмосферу смуты. Бунтарские действия непрестанно расширялись, происходила их эскалация. В некоторых учебных заведениях критика директоров и преподавателей приняла крайние формы: их вытаскивали на сцену перед толпой и устраивали над ними форменную расправу; это называлось „вести борьбу“, при этом дело доходило до телесных наказаний и избиений»[421].

Известно, что для подавления оппозиционных сил в партии и стране Мао Цзэдун и его ближайшие сторонники использовали политически незрелую молодежь, из которых формировались штурмовые отряды хунвэйбинов — «красных охранников». Первые отряды хунвэйбинов появились в Пекине 29 мая 1966 г. в средней школе при столичном университете Цинхуа. Затем организации хунвэйбинов стали расти как грибы после дождя.

В первом манифесте «красных охранников» о целях организации говорилось: «Мы являемся стражами, защищающими красную власть, ЦК партии. Председатель Мао — наша опора. Освобождение всего человечества является нашей обязанностью. Идеи Мао Цзэдуна являются самыми высшими указаниями во всех наших действиях. Мы надеемся, что ради защиты ЦК, защиты великого вождя Председателя Мао, мы, не задумываясь, отдадим последнюю каплю крови, решительно доведем до конца культурную революцию».

А вот какую телеграмму Мао Цзэдуну приняли хунвэйбины, создавшие свою первую организацию в одной из школ Харбина, на митинге. «Великая столица Пекин не только сердце китайской революции, но и сердце мировой революции! Великий вождь Председатель Мао не только красное солнце в сердцах китайского народа, но и красное солнце в сердцах народов всего мира! Мы клянемся под водительством Председателя Мао в кровавой битве разгромить мировой капитализм, ревизионизм, контрреволюцию! Если только последует приказ Председателя Мао, мы не побоимся достать черепаху со дна океана, подняться в небо и изловить дракона! Мы не побоимся пойти на последний штурм мирового империализма, ревизионизма и контрреволюции! Мы готовы сразиться с прогнившим Парижем, сравнять с землей Нью-Йорк, освободить Лондон, восстановить былую славу Москвы! Доставить в Пекин кремлевскую звезду, установить ее на трибуне Тяньаньмэнь! Захватить и привести в Пекин мавзолей с Лениным! Установить его на площади Тяньаньмэнь! Выкрасить новый мир в багряный цвет своей крови!»[422]

Совершенно очевидно, что формирование первых хунвэйбиновских отрядов готовилось идеологически и, видимо, организационно инициаторами кампании втайне.

После публикации первой дацзыбао, подстрекательских статей в «Жэньминь жибао» инициаторам новой политической кампании удалось спровоцировать студентов и учащихся на выступление против руководства парткомов и профессуры в 55 вузах Пекина.

А в это время Мао Цзэдун оставался за пределами Пекина на юге страны, получая различную информацию о положении в столице и наблюдая за развитием событий. Он действовал по древней китайской стратагеме выжидания: «Наблюдать за пожаром с противоположного берега», ожидая, когда тенденции будут развиваться в его пользу, и лишь тогда он выступит и пожнет плоды. «Позволим другим заниматься политикой, — поделился он со своим лечащим врачом планами в то время. — Мы собираемся взять отпуск».

Поведение Мао Цзэдуна не вызывало восторга у партийной элиты в Пекине. «Культурная революция» нуждалась в его руководстве, тем более что настоящие цели кампании, которые он мог раскрыть своей жене, еще оставались тайной для большинства его бывших сподвижников. Без Мао в столице опасались принимать какие-либо радикальные политические решения по целому ряду важнейших вопросов. Поэтому 9 июня Лю Шаоци, Чжоу Эньлай и Дэн Сяопин вылетели к нему в Ханчжоу, где доложили вождю о сложившейся обстановке, надеясь получить вразумительные указания о дальнейших действиях. С 10 по 12 июня под Председательством Мао Цзэдуна были проведены два заседания, на которых обсуждались проблемы «культурной революции». На них речь шла о том, что развернутое Мао движение, возможно, будет проводиться на протяжении полугода, однако вождь не высказал конкретных соображений, которых от него так ждали прилетевшие в Ханчжоу, относительно того, как именно надо относиться в разворачивавшейся тогда «культурной революции». Относительно откомандирования рабочих групп, которые должны были направить движение в определенное русло, в ходе обсуждения Мао Цзэдун ограничился только одним незначительным замечанием, что нехорошо слишком быстро посылать рабочие группы, делать это без соответствующей подготовки; лучше позволить смуте развиваться в течение некоторого времени, и уж после того, как пройдут междоусобные схватки и ситуация прояснится, откомандировать рабочие группы. Проводив Лю Шаоци, Чжоу Эньлая и Дэн Сяопина в столицу, Мао Цзэдун заявил, что нуждается в отдыхе, «позволим им самим управляться» с движением.

В качестве отдыха вождь задумал поехать в свою родную деревню Шаошань, где он не был уже семь лет, с 1959 г. Нынешний первый секретарь Центрально-Южного регионального бюро ЦК КПК Тао Чжу построил для Председателя новую виллу в месте, которое называлось пещера Дишуй. Мао как-то сказал, что уйдя в отставку, он хотел бы жить в Шаошани, в доме с соломенной крышей. Возведенная Тао Чжу вилла как раз отвечала желанию вождя. Пещера Дишуй была уютным, тихим и красивым уголком у подножия гряды холмов. Ее окружали кустарники и лес, как бы отрезая от внешнего мира. Председатель Мао хорошо знал эти окрестности, ведь еще ребенком он собирал хворост в лесу и теперь вспоминал о своих поклонах огромному Бабушкиному камню на вершине Большого барабанного холма.

Он вел тихий, размеренный образ жизни, часто приходил в павильон «Отдыхающего тигра», построенный на соседнем холме, пофилософствовать, поразмышлять и подремать в уединении. Пекин отсюда, из павильона «Отдыхающего тигра», казался очень далеким, новости сюда пробивались довольно трудно. Специальные курьеры доставляли вождю необходимые документы, материалы и письма только через два-три дня. Стояла изнуряющая жара. Мао Цзэдун ежедневно плавал в бассейне, но это помогало избавиться от жары только на несколько минут, кондиционерами вилла не была оборудована, электрический вентилятор в такую жару помогал слабо, он также нагнетал горячий воздух, от которого не было спасения. Спасаясь от жары, Мао решил перебраться в Ухань.

В отличие от жаркой, но размеренной жизни в Шаошани жизнь в Пекине клокотала.

Для дальнейшей «раскачки» учащихся и развязывания им рук правительством под давлением сверху делаются следующие неоправданные шаги. Уже 13 июня 1966 г. Государственный совет КНР и ЦК КПК принимают решение «Об изменении порядка приемных экзаменов в высшие учебные заведения и об отсрочке на полгода набора новых студентов в вузы страны». В нем на неопределенное время отменялись занятия не только в вузах Китая, но и в средних школах второй ступени, чтобы «дать вузам и средним школам второй ступени достаточное время для полного внедрения культурной революции».

Еще 3 июня Лю Шаоци в экстренном порядке созвал расширенное заседание Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК для обсуждения вопроса о том, как реагировать на происходящие события. На заседании были сформулированы и приняты восемь пунктов, которые должны были удержать ситуацию в столице под контролем партии, удержать молодежь от экстремизма, предписывающие определенное поведение в рамках этих инструкций: различать вопросы, которые могут обсуждаться во внутрипартийном порядке, и вопросы, которые могут быть вынесены на широкое открытое обсуждение; обращать внимание на необходимость сохранения партийной и государственной тайны; не вывешивать и не расклеивать дацзыбао на улицах; не устраивать демонстраций и уличных шествий; не осуществлять смычку между массовыми организациями; не устраивать массовые митинги для обсуждения тех или иных лиц; не брать в осаду жилье «представителей черной банды»; не допускать избиений, оскорблений, клеветы. Было также принято решение срочно направить рабочие группы в учебные заведения, с тем чтобы взять ситуацию под контроль.

Лю Шаоци и Дэн Сяопин (Чжоу Эньлай в это время выехал за рубеж) полагали, что, направляя рабочие группы (этот испытанный в истории КНР способ, применявшийся в политических кампаниях ранее) в учебные заведения, они тем самым обеспечат руководство движением со стороны партии и одновременно предотвратят смуту и восстановят порядок там, где это необходимо. Они поддерживали деятельность рабочих групп и проявляли о них заботу.

Находясь в Ухани, Мао получил письмо от Цзян Цин, а через неделю, 8 июля 1966 г., решил на него ответить.

«Цзян Цин! Письмо от 29 июня получил. Будет лучше, если ты примешь предложение товарищей Вэя (имеется в виду секретарь Восточного бюро ЦК КПК, секретарь Шанхайского горкома КПК Вэй Вэнбо. — В.У.) и Чэня (первый комиссар воинского гарнизона Шанхая Чэнь Писянь. — В.У.) и поживешь там подольше. В этом месяце я дважды встречался с иностранными гостями; когда встретимся, я расскажу тебе о своей поездке. После отъезда из Улина 15 июня я прожил десять с лишним дней на западе в одной горной пещере. В те дни до меня доходила скудная информация. 28 июня я прибыл в Байюньхуанхэ, где живу уже десять дней. Каждый день просматриваю материалы, которые представляют большой интерес. Полный беспорядок в Поднебесной ведет ко всеобщему порядку. Это повторяется через каждые семь-восемь лет. Всякая нечисть сама вылезает наружу. Не вылезать она не может, ибо это определено ее классовой природой.

ЦК торопит меня с распространением выступления моего друга (имеется в виду Линь Бяо. — В.У.), и я готов согласиться с этим. Он специально говорил о политических переворотах (речь идет о выступлении Линь Бяо 18 мая 1966 г. — В.У.). Подобных высказываний в прошлом не было, некоторые его соображения вызывают у меня глубокое беспокойство. Я никогда не верил, что несколько моих книжонок могут обладать такой большой, волшебной силой. Теперь, после хвалебных слов, вся страна начала превозносить их, вот уж поистине „старуха Ван продает тыквы и при этом расхваливает свой товар“. Я вынужден пойти на это, так как, по-видимому, не согласиться с ними нельзя. В важном вопросе я вопреки своим убеждениям согласился с другими. Такое случилось впервые в моей жизни. Вот это и называется поступать не по своей воле. Жуань Цзи, живший во времена династии Цзинь, выступал против Лю Бана (Лю Бан — основатель династии Хань, правившей страной с 206 по 195 г. до н. э. — В.У.), он из Лояна дошел до Чэнго и сказал: „Когда в мире нет настоящих героев, тогда известность получают мелкие людишки“. Аналогичными были высказывания Лу Синя в отношении своих публицистических произведений, и мне нравится его откровенность. Он говорил: „К своим ошибкам зачастую приходится относиться строже, чем к ошибкам других“. Я несколько раз споткнулся и теперь, как правило, поступаю так же; но товарищи, как правило, не верят этому. Я верю самому себе, но в чем-то не верю. В молодости я говорил: „Жизнь человека длится двести лет, а поднятые им волны должны колыхаться три тысячи лет“. Как видно, гордыни хоть отбавляй, но в то же время я не уверен в себе, у меня всегда такое ощущение, что когда в горах нет тигра, тогда царем становится обезьяна. Вот и я стал таким царем, но это проявление эклектики, во мне есть и дух тигра, это — главное, есть и дух обезьяны, это — второстепенное. В свое время я использовал следующие несколько фраз из письма Ли Гу, жившего в династию Хань, к Хуан Цюну: „Твердое легко ломается, светлое легко пачкается; кто поет „янчунь байсюэ“ („янчунь байсюэ“ — древняя трудноисполнимая мелодия. — В.У.), тот легко может оказаться в одиночестве; большая слава вряд ли бывает заслуженной“. Последние две фразы как раз указывают на меня, и как-то на заседании Постоянного комитета Политбюро ЦК я процитировал их.

Самопонимание — ценное качество человека. В апреле этого года на совещании в Ханчжоу я выразил несогласие с тем, как ставят вопрос друзья. Что поделаешь? Вернувшись в Пекин, на майском совещании он [Линь Бяо] снова говорил в том же духе, а в печати тем более выступил весьма энергично. Прямо-таки превозносил меня как святого из святых. Таким образом, мне оставалось лишь пойти на это. Полагаю, что их подлинное намерение — ловить чертей с помощью Чжун Куя (глава демонов в китайской мифологии. — В.У.). В 60-х годах XX века я как раз и стал играть роль Чжун Куя в коммунистической партии. Но события, как правило, развиваются в обратном направлении — чем выше превозносят, тем больнее падать. Я готов в тому, чтобы разбиться вдребезги, но в этом нет ничего страшного, материя не исчезает, она просто распадается на мелкие части. В мире существует более ста партий, и подавляющее большинство из них не верит в марксизм-ленинизм. Они разбили на мелкие кусочки Маркса и Ленина, а о нас и говорить нечего. Советую тебе уделить внимание этому вопросу, не надо, чтобы от побед кружилась голова, надо постоянно думать о своих слабостях, недостатках и ошибках. Я уж и не знаю, сколько раз я говорил тебе об этом, надеюсь, ты помнишь, еще в апреле в Шанхае говорил. Написанное мной выше очень смахивает на „черные“ слова. Разве антипартийные элементы не говорят то же самое? Но они в целом хотят низвергнуть нашу партию и меня лично, я же говорю лишь о той роли, которую я играю, и считаю, что некоторые высказывания не совсем уместны. В этом разница между мной и черной бандой. То, что я здесь написал, сейчас нельзя обнародовать. Так говорят все „левые“ и широкие массы. Если это обнародовать, то тем самым окатишь их холодной водой, поможешь правым. Сейчас наша задача состоит в том, чтобы во всей партии и во всей стране в основном (полностью невозможно) свалить правых, и пройдет семь-восемь лет — и снова поднимем движение по выметанию нечисти; впоследствии еще надо будет много раз ее вычищать, поэтому сейчас нельзя обнародовать мои где-то граничащие с черными словами высказывания… Нынешняя великая культурная революция явилась серьезным маневром. В некоторых районах (например, в Пекине) они [правые] пустили глубокие корни и имели прочную основу, а пали за один день; в некоторых организациях (вроде Пекинского университета [и университета] Цинхуа) они занимали прочное положение, но были развалены в один миг. Везде, где правые будут все больше неистовствовать, там их крах будет наиболее сильным, там „левые“ будут выступать все более энергично, и это будет маневрами в масштабе всей страны. „Левые“, правые и колеблющиеся промежуточные элементы извлекут из этого полезный урок. В конце привожу все те же два старых высказывания: перспектива светлая, путь извилистый. Долго не обменивались письмами. Как начнешь писать, получается длинно».

Цзян Цин была так возбуждена, получив письмо вождя, что у нее немедленно возникла мысль (хотя супруг и предупреждал в письме, что сейчас не время его обнародовать, его публикация возможна после его смерти, «когда правые придут к власти») немедленно напечатать и распространить его, чтобы с ним могли ознакомиться другие. Тем более что Мао разделял некоторые из ее самых потаенных мыслей. Цзян Цин, по утверждением личного доктора Мао, не выдержала и стала делиться содержанием письма с приближенными. Но когда Мао Цзэдун обнаружил это, он своей волей изъял все копии. Письмо стало известно за рубежом только в начале 70-х гг. XX в., многие зарубежные историки и аналитики считали, что это очередная фальшивка. Однако существование такого письма подтвердили личный врач Мао Цзэдуна (в свое время скопировав его) и дочь Дэн Сяопина.

«На протяжении четверти века я часто думал об этом письме, — пишет Ли Чжисуй своих воспоминаниях. — К сегодняшнему дню, даже с учетом всего, что случилось, я все еще вижу в нем свидетельство того, что Мао был политически более зорким человеком, чем даже сам думал.

Линь Бяо, которому Мао никогда полностью не доверял и кого он использовал в борьбе против других своих врагов в партии, в итоге выступил против него, а после смерти Мао „правые“ возвратились к власти»[423].

Таким образом, когда Мао Цзэдун издалека наблюдал за событиями в Пекине и излагал своей супруге план дальнейших действий, призывая к «борьбе» со своими противниками, в столице обстановка все более накалялась.

В связи с тем, что отношение к приходу «рабочих групп» в учебные заведения было неодинаковым, в самих вузах и средних школах возникшие там массовые организации тут же разделились на два больших лагеря, то есть на «консерваторов», стоящих на позициях партийного руководства и представляемых Лю Шаоци и Дэн Сяопином, и «бунтарей», поддерживающих «левых». Возникновение такой обстановки по сути дела отражало как в зеркале противостояние ответственных руководителей ЦК партии во главе с руководителем правительства Лю Шаоци и Генеральным секретарем ЦК КПК Дэн Сяопином, с одной стороны, и сил провоцирующих новую политическую кампанию во главе с Мао Цзэдуном, Линь Бяо, Цзян Цин, Кан Шэном и их ближайшими сообщниками — с другой.

«Рабочие группы», даже в тех случаях, когда они вынуждены были идти на немедленное отстранение ректоров и секретарей парткомов вузов, принимали вместе с тем меры к восстановлению деятельности партийных и комсомольских организаций. Они пытались смягчить удары по «отстраненным с постов» руководителям высших и средних учебных заведений, ограничиваясь требованием представить «покаяние» или направлением на «курсы концентрации и воспитания» творческой интеллигенции, решительно пресекая применение физического насилия.

18 июня в Пекинском университете возникли беспорядки и драки. Была «вытащена для борьбы» большая группа руководящих кадровых работников, профессоров и преподавателей университета. «Рабочая группа» предприняла соответствующие меры, чтобы своевременно прекратить этот инцидент. 20 июня Лю Шаоци распространил информацию о пресечении драк и беспорядков «рабочей группой» по всей стране, считая ее действия «правильными и своевременными». Однако его оппоненты так не считали.

В пекинском руководстве возникла острая борьба по поводу оценки деятельности «рабочих групп». Трижды — 13, 19, и 22 июля собиралось центральное руководство и обсуждало этот вопрос. Чэнь Бода от имени ГКР заявлял, что рабочие группы подавляют развитие демократии, окатывают ледяной водой народные массы, он требовал их отзыва. Лю Шаоци выступал против такой точки зрения, у него произошел на эту тему крупный разговор с Кан Шэном. Дэн Сяопин также решительно встал на сторону Лю Шаоци и, парировав обвинения в свой адрес, указывая пальцем на Чэнь Бода, заявил: «Вы утверждаете, что мы боимся масс, а попробуйте вы сами отправиться на передовую!.. С отзывом рабочих групп я не согласен!»[424]

К началу июля 1966 г. Мао Цзэдун решил возвратиться в столицу. «Ситуация в Пекине стала очень жаркой, — заявил он своему врачу. — Мы не можем полагаться только на отчеты, чтобы узнавать, что происходит. Мы должны видеть все лично. Только тогда мы сможем отличить хороших людей от плохих».

В связи с долгим отсутствием Мао Цзэдуна в столице как в дипломатическом корпусе в Пекине, так и за рубежом поговаривали о плохом состоянии здоровья Мао, такие же слухи распространялись среди населения города. Чтобы рассеять эти слухи и предстать перед страной в облике «сверхчеловека», способного в 73 года на такое «плавание» (особенно в условиях Китая и традиционном отношении китайцев к плаванию как проявлению чего-то исключительного), продемонстрировать свою работоспособность и здоровье, Мао Цзэдун 16 июля устраивает знаменитый заплыв по Янцзы, после чего решает вернуться в столицу. За один час 15 минут Мао Цзэдун с видом героя воспользовавшись мощным течением Янцзы под Уханью, проплыл, как подчеркивали иностранные обозреватели, быстрее и дальше олимпийского чемпиона по плаванию.

Вот как об этом сообщало агентство Синьхуа: «Летом течение в реке Янцзы быстрее. Председатель Мао Цзэдун плавал то одним, то другим стилем. Он то плыл на боку, то лежал на спине. Вместе с ним плыли второй секретарь Южно-Центрального бюро ЦК КПК, первый секретарь Хубэйского провинциального комитета КПК товарищ Ван Жэньчжун и группа юношей и девушек». «К полудню на широкой поверхности реки подул ветер в пять баллов, поднялись большие волны. Катер, стоящий на якоре посредине реки, подплыл к Председателю Мао Цзэдуну. Несколько раз товарищ Ван Жэньчжун просил Председателя Мао Цзэдуна подняться на борт отдохнуть. Товарищ Мао Цзэдун поинтересовался, как долго он плавал». «Сорок пять минут», — ответили ему. Далее он бодро заметил: «Ведь еще не прошло и часа» и продолжал плыть к востоку. Когда стрелка часов показывала, что прошел час и пять минут, товарищ Ван Жэньчжун еще раз попросил Председателя Мао Цзэдуна подняться на борт передохнуть. Председатель Мао пошутил: «Вы первый секретарь здешнего провинциального партийного комитета, и я повинуюсь вашему приказу!»[425]

«Гуанмин жибао» следующим образом резюмировала смысл «заплыва»: «Наш любимый вождь Председатель Мао вполне здоров. Это самое большое счастье китайского народа!» Закрытая газета для кадровых работников «Цанькао сяоси», опровергая всевозможные слухи, сообщила, что многие иностранные специалисты-медики, исследовавшие Мао Цзэдуна, считают, что организм вождя настолько хорош, что он может уверенно прожить, по меньшей мере, до 150 лет[426].

В третьей декаде июля (а точнее, 18 июля) 1966 г., после своего сенсационного заплыва по Янцзы Мао Цзэдун неожиданно для многих (он не оповестил об этом даже Лю Шаоци и Дэн Сяопина) вернулся в Пекин (Цзян Цин вернулась в столицу 20 июля). Отказавшись от встречи с главой страны в тот же день он пригласил к себе в резиденцию Чэнь Бода и Кан Шэна.

«Жэньминь жибао» 26 июля опубликовала передовую статью «Вперед за Председателем Мао сквозь штормы и волны!», намекая, что Мао Цзэдун берет руководство движением в свои руки. 24 июля 1966 г. по его инициативе созывается совместное заседание членов постоянного комитета Политбюро ЦК КПК и ГКР, на котором подвергаются резкой критике Лю Шаоци и Дэн Сяопин, заявляется, что они «совершили серьезную ошибку» в откомандировании «рабочих групп» и принимается под давлением Мао решение «немедленно распустить „рабочие группы“».

29 июля Пекинский горком партии созвал расширенное совещание с участием 10 тыс. человек, включая представителей от хунвэйбинов, в здании ВСНП, на котором было официально объявлено об отзыве «рабочих групп». Лю Шаоци, Дэн Сяопин, Чжоу Эньлай выступили с «самоанализами», беря на себя ответственность за «рабочие группы» (одновременно подчеркивая, что направление групп в учебные заведения от имени нового Пекинского горкома КПК осуществлялось в соответствии с мнением ЦК партии), и заявляя, что «старые революционеры столкнулись с новыми проблемами».

Вот как это совещание описывала дочь Дэн Сяопина: «В качестве представителя хунвэйбинов своего учебного заведения я тоже принимала участие в этом заседании. И сегодня я совершенно отчетливо помню, как смотрела на необъятную сцену президиума, а в зале, где собрались десять тысяч человек, стояла мертвая тишина. Мы, то есть те, кто принадлежал к „защищавшим рабочие группы“, слушали то, что говорилось, и по щекам у нас текли слезы, а в душе, в самой глубине, под воздействием того, что говорили люди из поколения наших отцов, понимая их состояние, мы терзались противоречиями и ощущали свою беспомощность. Я также ясно помню, что, когда заседание закончилось и было закрыто, ко всеобщему удивлению, на сцене, где размещался президиум, появился Мао Цзэдун. В своей неподражаемой, харизматической манере великого вождя он стал размахивать рукой, посылая привет всем присутствующим. И тогда все вокруг как бы вскипело и заклокотало, юные генералы культурной революции — хунвэйбины, будучи потрясены этим явлением, начали восторженно кричать, приветствуя его, по лицам полились слезы. Стремясь увидеть Мао Цзэдуна, задние, сметая все на своем пути, карабкались на столы и стулья, громко кричали, вкладывая в это свою душу: „Десять тысяч лет Председателю Мао!“ И если в начале заседания в зале царили крайняя зажатость и подавленность, то тут стразу же все изменилось и обратилось в океан приветствий и восторгов»[427].

Оказывается, Мао Цзэдун не намеревался участвовать в данном совещании. Он, по воспоминаниям его врача, отказался показываться на людях рядом с Лю Шаоци и Дэн Сяопином, поэтому он тихо прошел за сцену и уселся там, внимательно слушая, что происходит, скрытый от любопытных глаз. Мао ничего не говорил до тех пор, пока Лю Шаоци не занялся «самокритикой», в которой он не признал за собой ничего плохого, сказав только, что «старые революционеры столкнулись с новыми проблемами», что они не понимали, как осуществлять «культурную революцию». Услышав такое, Мао Цзэдун не выдержав, фыркнул: «Какие старые революционеры? Старые контрреволюционеры — это куда вернее!» За Лю Шаоци выступал Чжоу Эньлай. В это время Мао встал, собираясь вернуться в свою любимую комнату № 118 в здании ВСНП. Но неожиданно изменил свое решение, заявив, что он должен поддержать революционные массы. Когда Чжоу Эньлай закончил речь, занавес позади сцены раздвинулся, и на сцену ступил Председатель Мао. Толпа, узнав его, заревела. Мао с безразличным лицом помахивая рукой приветствующему его залу, медленно двигался взад и вперед по сцене. При этом вождь не взглянул на Лю Шаоци и Дэн Сяопина, будто их тут не было вовсе, и они, ошеломленные, стояли на сцене.

Во всех высших и средних учебных заведениях занятия были прекращены, там непрерывно, сутки напролет шли митинги и диспуты. Представители ГКР и в первую очередь Чэнь Бода, Цзян Цин, Кан Шэн, Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюань почти ежедневно, начиная с 20-х чисел июля, направлялись в учебные заведения Пекина и раздували «пожар культурной революции», подстрекая учащихся к бунту, к борьбе с «рабочими группами», к созданию своих собственных организаций. Так, Кан Шэн, Цзян Цин и Чэнь Бода 22, 23, 25, 26 июля четырежды посетили старейший Пекинский университет. Их демагогические, разнузданные, полные самодовольства выступления нагнетали обстановку на местах, возбуждали студентов до крайности. Митинги проходили при массовом стечении учащихся, иногда яблоку было негде упасть, выступления транслировались через усилители и громкоговорители, громоподобные лозунги и крики типа «дадао!» (долой) «хэйбан» (черную банду), «ша, ша» (смерть, смерть), сотрясали небо.

«Председатель Мао послал нас сюда учиться у вас, — заявил, заигрывая с массами, Кан Шэн, выступая 25 июня. — Это обусловлено тем, что, как говорит Председатель Мао, лишь будучи учениками масс, можно стать учителями масс. На кого опирается великая культурная революция? В Пекинском университете опорой великой культурной революции являемся не мы, а прежде всего вы, учащиеся и преподаватели. Именно поэтому мы и намерены в ходе этой величайшей культурной революции учиться, учиться и еще раз учиться у вас… Некоторые утверждали, что рабочие группы якобы посылались Центральным Комитетом КПК, Председателем Мао. Не верьте этой лжи! В действительности эти группы посылал Пекинский горком. Председатель Мао не направил ни одной рабочей группы. …Сегодня мы получили много записок, из которых следует, что вы очень внимательно следите за каждым нашим словом, за каждым жестом, за каждой улыбкой и аплодисментами. Может оказаться так, словно достаточно наших аплодисментов, и вопрос решен. Это совсем не так. Все это зависит от вас; аплодировать или нет — это вам виднее; правильно или неправильно — это должны решать вы… На протяжении более 50 дней вас не мобилизовали на разоблачение Лу Пина и Пэн Пэйюня (партийный секретарь парткома университета и его заместитель. — В.У.). Это — серьезная ошибка. Борьба против Лу Пина должна была осуществляться при вашем общем участии». Далее Кан Шэн заявил, что они лучше знают, как бороться «против антипартийной, антисоциалистической черной банды Лу Пина и Пэн Пэйюнь», «против антипартийных, антисоциалистических буржуазных реакционных „авторитетов“, против Цзянь Боцзаня (декана исторического факультета, известного историка. — В.У.) и Фэнь Дина».

«Культурная революция в основном имеет две стороны и три этапа, — говорил Кан Шэн, выступая 27 июля в Пекинском педагогическом институте. — Одна сторона — борьба, другая — преобразования. Внутри партии ведется борьба против представителей буржуазии, облеченных властью и выступающих против партии, против социализма. В ходе борьбы мы критикуем эти буржуазные реакционные „авторитеты“, выступающие против партии, против социализма, против идей Мао Цзэдуна». К этому времени уже выделялись лидеры студенческих «бунтарских» организаций таких ведущих вузов Пекина, как Пекинский университет (Не Юаньцзы), университет Цинхуа (Куай Дафу), Педагогический университет (Тань Хоулань), Авиационный институт (Хань Айцин), Горный институт (Ван Дабин).

В последней декаде июля 1966 г., очевидно чтобы быстрее раскачать новую кампанию, Мао Цзэдун затеял переписку с учащимися университета Цинхуа. Если судить по текстам первых дацзыбао хунвэйбинов средней школы при Пекинском университете Цинхуа и сравнить их с последующими выступлениями лидеров ГКР, то можно сделать определенный вывод о том, что появление этих дацзыбао было инспирировано сверху. Именно дацзыбао от 24 июня «Да здравствует революционный бунтарский дух пролетариата!» и от 4 июля «Еще раз да здравствует революционный бунтарский дух пролетариата!» вместе с письмом пекинских учащихся оказались у Мао Цзэдуна. Лейтмотив у этих дацзыбао был один — призыв к бунту.

Эпиграфом второй дацзыбао были слова Мао Цзэдуна «Бунт — дело правое!». «Бунт — это традиция пролетарских революционеров, традиция, которую необходимо продолжать и развивать хунвэйбинам. Мы в прошлом бунтовали, сейчас бунтуем, и в будущем будем бунтовать! Пока существуют противоречия, необходим бунт! Революционный бунтарский дух необходим сто, тысячу, десять тысяч лет!»[428]

1 августа 1966 г. Мао Цзэдун ответил на письма и дацзыбао пекинских учащихся, с воодушевлением одобрил их лозунг «Бунт — дело правое!» и призвал к более активным действиям.

Одновременно с этим в «Жэньминь жибао» без ссылок на источник 1 августа были опубликованы отрывки из ответного письма Мао Цзэдуна Линь Бяо, датированного 7 мая 1966 г. Здесь уже для всей страны были изложены основные принципы предлагаемого Мао варианта социально-экономического переустройства страны, закрепленные сразу же в материалах 11-го пленума ЦК КПК 8-го созыва. Вульгарно-утопические представления Мао Цзэдуна концентрировались в таких лозунгах, как сельскому хозяйству учиться у Дачжайской большой производственной бригады, а промышленности — у дацинских нефтяников, всей стране учиться у НОАК, которые удалось отменить только после смерти вождя. Мао Цзэдун поддержал призыв Линь Бяо к превращению всей армии «в великую школу идей Мао Цзэдуна», одновременно в письме он требовал распространить военные формы организации на все сферы жизни и деятельности китайского общества[429].

С 1 по 12 августа 1966 г. по инициативе и под руководством Мао Цзэдуна был проведен 11-й пленум ЦК КПК 8-го созыва. В работе пленума не принимали участие «по решению» по меньшей мере 26 членов и кандидатов, и по «собственной просьбе» 13 членов и кандидатов в члены ЦК КПК, то есть 39 человек (28 %), из 74 членов и 67 кандидатов списочного состава 11-го пленума ЦК КПК. Очевидно, для кворума на пленум пригласили 47 человек, включая членов ГКР, ответственных сотрудников различных отделов ЦК КПК «делегатов» от «революционных преподавателей и студентов» из вузов столицы, включая Не Юаньцзы. Первоначально планировалось провести пленум за пять дней. В повестку дня пленума были включены следующие вопросы: 1. Принятие решения о «культурной революции». 2. Обсуждение и одобрение мероприятий в области внутренней и внешней политики, принятых в период после 10-го пленума ЦК КПК 1962 г. 3. Принятие коммюнике пленума. 4. Утверждение решения расширенного совещания Политбюро ЦК КПК (май 1966 г.) и персональных перемещениях в составе руководства, то есть об освобождении от обязанностей членов Секретариата ЦК КПК Пэн Чжэня, Ло Жуйцина и кандидата в члены секретариата ЦК КПК Ян Шанкуня.

На пленуме инициаторы кампании во главе с Мао Цзэдуном хотели задним числом от имени партии одобрить развязанную вождем «культурную революцию», санкционировать от имени ЦК КПК ее проведение, втянуть страну в то движение уже именем партийного форума, получить возможность для более интенсивной атаки на своих политических оппонентов и противников. Работа пленума проходила секретно и «в крайне напряженной обстановке».

В первый день работы пленума Лю Шаоци от имени партийного руководства сделал доклад об основных моментах работы ЦК КПК, начиная с 10-го пленума 1962 г., содержание которого не было опубликовано. Он взял на себя основную ответственность за откомандирование «рабочих групп». Упущения в движении он объяснял недостаточной ясностью цели, а не принципиальными ошибками в политической линии. Во время основного доклада Мао Цзэдун бросил реплику, что «рабочие группы» «сыграли роль в подавлении масс, препятствия на их пути», что «более 90 % рабочих групп совершали плохие дела». Такие реплики еще более нагнетали обстановку неуверенности, напряженности и страха ввиду того, что многие из присутствующих имели отношение к «рабочим группам». В последующие два дня, разбившись по секциям, некоторые члены ЦК КПК выступали с «самоанализами», заявляя, что они «не успевали за обстановкой», «не успевали за Председателем», «совершили ошибки в направлении и в линии». 4 августа на расширенном заседании Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, которое было созвано в период работы пленума, Мао Цзэдун выступил с его более суровой критикой, упреками и обвинениями в связи с откомандированием «рабочих групп», расценивая это как «самое настоящее подавление (студенческого движения), самый настоящий террор, причем террор, который исходил из ЦК партии», заявив, что сейчас предельно ясно, те, кто настаивали на откомандировании «рабочих групп», «стояли на буржуазной позиции, выступая против пролетариата». Он также заявил — и было совершенно очевидно, кого он при этом имел в виду — следующее: «Мы рассуждаем о нечисти, но ведь эта нечисть находится сейчас и здесь, среди присутствующих»[430].

В соответствии с первоначальной повесткой дня 5 августа планировалось принять Решение относительно великой пролетарской «культурной революции» и закрыть пленум. Однако в связи с тем, что 4 числа Мао очень резко выступил на заседании Постоянного комитета Политбюро, пленум решено было продлить. 5 августа Мао Цзэдун написал новый документ, назвав его: «Огонь по штабу! Моя первая дацзыбао». «На протяжении 50 с лишним дней некоторые руководящие товарищи в центре и на местах… заняв реакционные буржуазные позиции, осуществляют буржуазную диктатуру и пытаются подавить мощное движение великой пролетарской культурной революции, — писал он в дацзыбао. — Извращая истинное положение вещей и выдавая черное за белое, они преследуют революционеров, подавляют инакомыслие, организуют белый террор и, будучи преисполнены самодовольства, вовсю демонстрируют свою буржуазную спесь, принижая боевой дух пролетариата. До чего же это подло!»

В ней он осудил сам факт создания «рабочих групп», а также их действия, бросил обвинение «некоторым руководящим товарищам как в центре, так и на местах, от ЦК КПК до местных парторганов», что они «стоят на реакционных буржуазных позициях и осуществляют диктатуру буржуазии». И хотя в дацзыбао и не были упомянуты имена и фамилии, но было совершенно понятно, против кого направлено ее острие. Расшифровывая позже, что имел ввиду Мао Цзэдун под «штабом», по которому следовало «открыть огонь», журнал «Хунци» указывал: «Буржуазный штаб состоит из горстки самых крупных лиц в партии, облеченных властью и идущих по капиталистическому пути. Именно они — главный объект нынешней культурной революции, а ее главная задача — полностью ниспровергнуть их»[431]. Иными словами, первая дацзыбао Мао Цзэдуна призвала к разгрому центральных и местных партийных органов, как «буржуазных штабов», и в первую очередь центрального «штаба», возглавляемого Лю Шаоци и Дэн Сяопином.

Уже на следующий день после появления дацзыбао Мао Цзэдуна, Линь Бяо, который, как сообщалось ранее на пленуме, «отпросился на длительное лечение» и вместе с семьей спасался от летней жары в Даляне, спешно вылетел на самолете, присланном Мао, в Пекин для участия в работе пленума. В аэропорту его встретил Чжоу Эньлай, вкратце обрисовавший ситуацию, сложившуюся на пленуме.

По некоторым данным, затем, уже во время личной встречи с вождем, министр обороны узнал, что вот-вот займет место Лю Шаоци и станет заместителем Председателя партии. Зная характер Мао Цзэдуна, и отлично представляя себе все опасности столь головокружительного взлета, Линь Бяо под предлогом плохого здоровья (и это было правдой) попытался отказаться от столь почетного поста. Но вождь уже принял решение и отказываться от него не спешил.

«Начиная с этого момента (появления первой дацзыбао Мао Цзэдуна. — В.У.) на пленуме ЦК партии началось разоблачение „ошибок“ Лю Шаоци и Дэн Сяопина, — вспоминала дочь последнего. — И стала звучать критика в их адрес. Разного рода персонажи из лагеря „культурной революции“ ставили каждое лыко в строку и обвиняли Лю Шаоци и Дэн Сяопина, начиная с осуждения самого факта откомандирования рабочих групп с целью подавления движения учащихся и вплоть до обращения к прошлому, к тому, что происходило начиная с 1962 года, то есть выискивания всевозможных „ошибок“ в деятельности тех, кто, находясь на первой линии, руководил в те годы повседневной деятельностью ЦК партии. Тогда же Мао Цзэдун выступил с речью, в которой осуждал Лю Шаоци и Дэн Сяопина за подавление движения учащихся, называя это проблемой отношения к курсу партии, проблемой отношения к линии партии, характеризуя это как ошибочную линию. В результате критики, прозвучавшей на пленуме, был сделан вывод о том, что помимо Центрального Комитета Коммунистической партии Китая, возглавляемого Мао Цзэдуном, есть еще и иной буржуазный штаб во главе с Лю Шаоци»[432].

По свидетельству Мао Цзэдуна, принятие пленумом нужных ему документов и решений оказалось возможным только в результате «упорядочения» рядов Политбюро и Секретариата ЦК КПК, предпринятого по его инициативе в качестве дополнительного пункта повестки дня. Из состава Политбюро были официально выведены Пэн Дэхуай (давно уже находившийся под домашним арестом) и Пэн Чжэнь, из кандидатов в члены Политбюро ЦК КПК — Чжан Вэньтянь и Лу Диньи. Семь членов Секретариата ЦК были отстранены от выполнения своих функций. Пленум кооптировал в Политбюро шесть новых членов: Тао Чжу, Чэнь Бода, Кан Шэна, Сюй Сянцяня, Не Жунчжэня и Е Цзяньина. Число членов Постоянного комитета Политбюро было увеличено с семи до одиннадцати человек. В него были дополнительно введены Чэнь Бода, бывший первый секретарь Центрально-Южного бюро ЦК КПК Тао Чжу (по решению майского совещания Политбюро он уже был переведен на должность постоянного члена Секретариата ЦК и, по совместительству, заведующего Отделом пропаганды ЦК) и Кан Шэн, который долго ждал этого дня. Это изменило соотношение сил в высшем партийном органе в пользу Мао (семь к трем). «Упорядочение рядов, проведенное среди членов и кандидатов в члены Политбюро, членов Секретариата, членов Постоянного комитета, обеспечивает реализацию этого постановления, а также Коммюнике ЦК»[433], — заявил Мао в заключительном слове на пленуме.

Было принято решение об избрании Линь Бяо единственным заместителем Председателя ЦК КПК, остальные четыре поста заместителей (занимавшиеся Лю Шаоци, Чжоу Эньлаем, Чжу Дэ и Чэнь Юнем) были упразднены. При этом при расположении членов этих руководящих органов в порядке их значимости и важности Лю Шаоци был понижен и перемещен со второго на восьмое место. Линь Бяо же стремительно взлетел вверх на второе место, став единственным заместителем Председателя КНР.

В результате готовившихся организационных перемещений (по некоторым данным, этим занималась лично Цзян Цин), всевозможного давления на участников пленума, как на самом форуме, так и вне стен его (7 августа 1966 г. было обнародовано «Решение ЦК КПК об ускорении массового выпуска произведений Мао Цзэдуна», в котором призвали «кадровых работников и рабочих всех издательств, типографий и учреждений распространения книг страны немедленно мобилизоваться и приложить все усилия к выпуску и распространению трудов Председателя Мао как к выполнению первоочередной задачи») Мао Цзэдуну и его ближайшему окружению удалось большинством лишь в несколько голосов провести резолюцию, которая оформила пересмотр прежнего курса и развертывания «культурной революции». В «Постановлении ЦК КПК о великой пролетарской культурной революции» (так называемых «16 пунктах»), проект которого готовился ГКР при непосредственном участии Мао, призывали: «сосредоточить все силы для нанесения удара по горстке ультрареакционных буржуазных правых элементов, контрреволюционеров-ревизионистов, полностью разоблачить и поставить под огонь критики их преступления против партии, против социализма, против идей Мао Цзэдуна, максимально изолировать их»[434]. Однако детальный анализ «16 пунктов» говорит о том, что было бы неверным утверждать, как это делает в своей книге «Мао Цзэдун» американский синолог Филип Шорт, что «ЦК с покорным единодушием утвердил» данный документ[435]. По китайским данным, Чжоу Эньлаю, Тао Чжу и некоторым другим участникам пленума удалось выбросить из проекта документа такие термины, как «черная банда», «черная линия», и вписать такие слова, как «дискуссию необходимо вести словами, а не силой», о «сплочении свыше 95 % кадровых работников и масс», о «разрешении должным образом противоречий внутри народа» и т. д.[436]

Однако принятие определенных документов на пленуме еще не означало, что они будут полностью выполняться на местах всеми участниками партийного форума. Видимо, поэтому в заключительном слове на 11-м пленуме Мао заметил: «Сейчас-то они согласились, но что будет, когда они вернутся по домам?… Обязательно найдется часть лиц, которая не пожелает что-то проводить в жизнь»[437].

«Товарищ Мао Цзэдун является величайшим марксистом-ленинцем нашего времени, — утверждалось в Коммюнике пленума (чувствуете руку Кан Шэна и Линь Бяо! — В.У.). — Он гениально, творчески и всесторонне унаследовал, отстоял и развил марксизм-ленинизм, поднял его на совершенно новый этап. Идеи Мао Цзэдуна есть марксизм-ленинизм такой эпохи, когда империализм идет к всеобщему краху, а социализм — к победе во всем мире. Идеи Мао Цзэдуна служат для всей партии и всей страны руководящим курсом в любой работе»[438].

Коммюнике пленума призвало «еще выше поднять великое красное знамя идей Мао Цзэдуна, сплачивать всех, кого можно сплотить, одолевать противодействие со стороны контрреволюционного ревизионизма, „левого“ и правого оппортунизма, преодолевать трудности, исправлять недостатки и ошибки. Устранить внутри партии и в обществе теневые стороны, довести великую пролетарскую культурную революцию до конца»[439].

Эти, подготовленные ГКР и принятые по инициативе Мао Цзэдуна документы 11 — го пленума ЦК КПК явились завершающим шагом на внутрипартийном уровне, санкционировавшим развертывание «культурной революции». Как сегодня справедливо пишут историки КНР, они «породили слепое, стихийное, массовое политическое движение, в котором произошло стирание всех граней между своими и врагами». «Культурная революция» как мощный тайфун вскоре после 11-го пленума захватила все китайское общество.

После окончания XI пленума ЦК КПК Мао Цзэдун решил, что необходимо созвать под Председательством Линь Бяо расширенное заседание Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК. Первоначально было решено, что на нем будет продолжена критика Лю Шаоци, однако Линь Бяо, Цзян Цин, Кан Шэн и их сторонники полагали, что на практике Лю Шаоци уже повержен, и что главной опасностью и самым большим препятствием на пути развертывания нового массового движения сегодня является Дэн Сяопин. В связи с этим острие критики на совещании было повернуто против последнего. Линь Бяо открыто заявил, что вопрос о Дэн Сяопине — это вопрос, который «относится к категории борьбы между нами и нашими врагами».

После этого заседания Дэн Сяопин, понимая, что начинается полоса зубодробительной критики его деятельности, что ему попытаются припомнить все, поднимут всю историю, ему уже не дадут работать, передал Кан Шэну часть тех обязанностей, которые ранее были возложены на него: курирование Отдела ЦК КПК по связям с зарубежными партиями, Отдела расследований или инспектирования ЦК КПК, чему Кан Шэн был очень рад. «Я не могу работать, я передаю свою работу тебе»[440], — заявил он при этом Кан Шэну.

Хотя первые хунвэйбины, как уже упоминалось, появились в конце мая 1966 г., однако в КНР днем рождения «красных охранников» считается 18 августа 1966 г. В этот день Мао Цзэдун и его сторонники устроили хунвэйбиновским отрядам массовый митинг на площади Тяньаньмэнь. К этому времени со всех концов страны на него съехались около миллиона школьников и студентов (понятное дело, что их кто-то организовывал и направлял в столицу). В полночь 17 августа их отряды, распевая такие революционные песни, как «В открытом море не обойтись без кормчего» (читай Мао Цзэдуна. — В.У.), с красными флагами, транспарантами и портретами «кормчего» в руках прошли по главной и самой длинной улице столицы Чаньань дацзе («Проспекту Великого спокойствия», хотя этой ночью навряд ли было «спокойствие» для местных жителей на этом проспекте). Мао появился перед ними в первых лучах восходящего солнца под мелодию песни «Дунфанхун» («Восток заалел»). В начале шестого утра он вышел из ворот Запретного пурпурного города, несколько минут пообщался с толпой и поднялся на башню Тяньаньмэнь, где его уже ждали гордые своей исторической миссией представители хунвэйбинов — этих «маленьких генералов», как он их называл, «культурной революции».

Митинг начался со звуков песни «Восток заалел». «Мао — наш великий вождь, великий учитель, великий кормчий и великий главнокомандующий!» — неслись в толпу через громкоговорители немного протяжные, с сычуаньским акцентом, слова Чэнь Бода, председательствовавшего на митинге, и Линь Бяо, мастерски дирижировавшими миллионной толпой.

В выступлениях Чэнь Бода и Линь Бяо, а также Чжоу Эньлая неоднократно подчеркивалась мысль, что Мао Цзэдун и ГКР одобряют создание новых хунвэйбиновских организаций. Подчеркивалась роль Мао Цзэдуна в этой политической кампании, которого все выступавшие называли «верховным главнокомандующим» и «полководцем» «культурной революции», неслись призывы повсеместно «утверждать его идеи» и беспрекословно подчиняться вождю. «В открытом море не обойтись без кормчего, а нашим кормчим является Председатель Мао», — заявляли они. Кульминационным моментом митинга явилось вручение одной из школьниц, поднявшихся из толпы, красной повязки с написанными на ней белыми иероглифами «хун» — «вэй» — «бин» Мао Цзэдуну. Когда эта представительница «революционных учащихся» прикалывала булавками повязку на руке Мао, стоящая внизу миллионная толпа неистовствовала. Такие же повязки были вручены Линь Бяо и другим партийным руководителям. Мао, благосклонно принимая повязку, произнес единственную за весь митинг фразу: «Я решительно поддерживаю вас!». Этим он хотел еще раз показать, что лично узаконил организацию хунвэйбинов, санкционировал ее действия. Таким образом, основное значение этого митинга заключалось в том, что он дал возможность вождю через головы всех партийных, комсомольских, профсоюзных, пионерских и других общественных организаций прямо обратиться к «красным охранникам», тем самым официально от своего имени узаконивая новую организацию. Итак, с этого момента начали формироваться военизированные ударные отряды фанатичной учащейся молодежи, специально предназначенной для осуществления массового политического террора в отношении различных кадровых работников, интеллигенции и запугивания широких слоев населения страны и беспрекословной моральной (а часто и физической) поддержки Мао Цзэдуна и его ближайшего окружения.

С 18 августа по 26 ноября 1966 г. Мао Цзэдун в Пекине восемь раз подряд встречался с хунвэйбинами, а также с «революционными» преподавателями и студентами высших и средних учебных заведений страны. В этих встречах приняли участие в общей сложности свыше 11 миллионов человек. ЦК КПК и Госсовет (видимо, не без давления Мао Цзэдуна и ГКР, требовавших осуществления «великих смычек» хунвэйбинов по всей стране) обнародовали директиву (5 сентября 1966 г.) с требованием организовать на местах бесплатные поездки в Пекин учащихся высших и средних учебных заведений или их представителей, а также делегаций преподавателей, рабочих и служащих для ознакомления с мероприятиями «культурной революции», что привело к крупномасштабным бесплатным перемещениям десятков миллионов хунвэйбинов, обрядившихся в модную тогда поношенную ярко-зеленую военную форму, учащихся и преподавателей по всей территории Китая ради осуществления «великой смычки» между организациями.

17 августа 1966 г. хунвэйбины второй средней школы Пекина обнародовали документ «Объявляем войну старому миру», в котором провозглашалась «необходимость критики и уничтожения всех старых идеологии, культуры, привычек и обычаев». Этот лозунг на следующий день, как уже отмечалось, был поддержан в выступлении Линь Бяо на массовом митинге в столице, что послужило началом движения за «ликвидацию четырех старых». По всей стране начались широкомасштабные антиконституционные действия: совершались переименования площадей и улиц, акты вандализма в отношении памятников истории, архитектуры и культуры, погромы в домах, библиотеках и музеях, религиозных и культовых храмах, на старых кладбищах, избиение простых смертных.

В глазах хунвэйбинов все это выглядело как «четыре старых». Автор сам оказался свидетелем таких варварских действий в августе 1966 г. в Пекине, когда в специализированном магазине известного цзиньдэчжэньского фарфора на улице Цяньмэнь (наиболее знаменитого фарфора и в КНР и за рубежом) хунвэйбины пытались уничтожить всю фарфоровую посуду с традиционными старыми сюжетами и рисунками драконов, фей, известных красавиц старого Китая как посуду феодальную. И только находчивость смекалистых продавцов, убравших всю такого рода посуду с глаз долой в подсобные помещения и заявивших «бунтарям», что они обслуживают иностранцев и просили бы им не мешать выполнять свои обязанности и выставивших юнцов на улицу, временно спасла магазин от погрома. Автор также был свидетелем разгрома кладбища недалеко от Пекинского института иностранных языков на Вэйгунцуне, где был захоронен известнейший китайский художник Ци Байши и его семья. А уж сколько каменных львов, стоящих у старых китайских домов и особняков, было разбито — это не поддается никакому учету.

Аквариумы с золотыми рыбками, которые многие из китайцев держали дома, вытаскивались на улицу и разбивались.

Длинные косы у девушек и женщин также считались «феодальной традицией», и поэтому необходимо было немедленно сделать «революционную» короткую стрижку, а тех, кто вовремя этого не сделал, насильно стригли на улицах хунвэйбины.

Вслед за борьбой с «четырьмя старыми» следовали потасовки и драки различных молодежных группировок, избиения мирных граждан, откровенный грабеж. Видные ученые, общественные деятели, представители прессы, сферы образования, искусства, издательского дела, демократических партий и организаций, государственного и военного руководства стали рассматриваться хунвэйбинами при прямом подстрекательстве сверху как «буржуазные элементы, ревизионисты, контрреволюционная черная банда, нечисть». Причем Кан Шэн призвал в одном из своих выступлений в Центральной партийной школе, а он был очень активным в это время, одевание на таких лиц высокого шутовского колпака и навешивание черной дощечки с указанием, кем является этот человек — нечистью, ревизионистом, контрреволюционером, помещиком, буржуазным элементом и т. д. И вскоре пропагандируемый Кан Шэном метод стал широко применяться по всей стране. Все ведущие информационные агентства мира публиковали материалы и фотографии этой «нечисти», переданные из Китая.

Первой жертвой столичных хунвэйбинов стал известный писатель КНР, маньчжур Лао Шэ (3.2.1899-24.8.1966), автор романов «Рикша», «Развод», «Записки о Кошачьем городе», «Под пурпурными стягами». Лао Шэ был многогранным писателем. Он не только прославился своими рассказами, повестями, романами и пьесами, но и добился больших успехов в песенно-сказительном искусстве, в области прозы, поэзии и публицистики. В течение восьми лет, с начала 1938 года, когда был образован Всекитайский союз деятелей литературы и искусства, борющихся против врага, вплоть до победы китайского народа в войне сопротивления японским захватчикам, Лао Шэ неизменно руководил этим союзом.

Сразу же после образования КНР в 1949 г. Лао Шэ возвращается на Родину из США. Он становится одним из ответственных руководителей Всекитайской ассоциации работников литературы и искусства и Союза китайских писателей.

В 1951 г. Пекинское городское народное правительство присвоило Лао Шэ звание «народного деятеля искусства».

В китайской литературе, пожалуй, не было автора, который знал бы в таком совершенстве язык, быт и нравы старого Пекина, где он родился, его чайных и переулков — хутунов, его смех, горе и нужду. Неслучайно сейчас в Пекине в центре города воссоздана «Чайная» Лао Шэ, куда ежедневно водят иностранных туристов. У автора до сего дня как памятная реликвия хранится небольшой словарь «Пекинского языка», созданный под непосредственным участием Лао Шэ, написавшим для него предисловие в 1963 г. (очевидно, здесь власти не видели никакой крамолы и разрешили в 1965 г. издать словарь).

Лао Шэ, так же как и его старший современник известный писатель Лу Синь, разрабатывая проблему национального характера китайцев в своих произведениях, обращался к образу толпы — равнодушной, аморфной, жестокой группы, ищущей лишь увеселения в наблюдаемых событиях.

Жажда зрелищ сочетается у толпы с большой кровожадностью, и это, по мнению Лао Шэ, являлось характерной чертой китайцев. «Нация, в истории которой были Хуан Чао, Чжан Сяньчжун и государство тайпинов, — писал он в своем известнейшем романе „Рикша“, — умеет умирать, но при этом и сама любит посмотреть на казни… народ страны ритуалов обожает смотреть, как убивают».

В повести «Моя жизнь» Лао Шэ показывает, как резко меняются люди, когда они становятся частью безымянной массы, вышедшей из-под контроля. В одиночку никто из горожан не рискнул бы взломать лавку или напасть на полицейского, наоборот, их поведение очень законопослушно и безобидно. Однако ночью, во время военного бунта и пожара, высыпавшие на улицу мужчины и женщины, старики и дети превращаются в других людей. Их как будто охватывает коллективное безумие от ощущения безнаказанности, и толпа врывается не только в магазины, ограбленные солдатами, но и вскрывает нетронутые лавки, унося оттуда все, что можно унести, — от товаров до угла и вывесок. Беспредел доходит до того, что они, вооружившись кухонными ножами, начинают отбирать друг у друга награбленное. Оказывается, что отбросить представления о нравственности очень просто, и достаточно нескольких минут, чтобы люди превратились в стаю хищников, где властвуют первобытные инстинкты и выживает сильнейший. У толпы нет внутренних ограничителей, ее сдерживают только внешние факторы.

И вот этот эффект толпы, о котором писал Лао Шэ более 30 лет назад, он почувствовал на себе за несколько дней до своей смерти. Толпа подначивалась высказываниями Мао Цзэдуна и его ближайшего окружения, что «без разрушения нет созидания, разрушение — это критика, это революция, прежде всего разрушение, а в самом разрушении заложено созидание» (Сообщение ЦК КПК от 16 мая 1966 г.), «Надо отбросить слово „страх“». «Не следует бояться беспорядков, — говорилось в Решении 11-го пленума ЦК КПК 8-го созыва. — Председатель Мао Цзэдун постоянно учит, что революция не может совершаться так изящно, так деликатно, так чинно и учтиво. Пусть массы в ходе этого великого революционного движения сами воспитают себя и распознают, что верно, а что ошибочно, какие методы правильны, а какие неправильны» и т. д. и т. п. Министр общественной безопасности Се Фучжи отдал милиции распоряжение предоставить хунвэйбинам полную свободу действий. Причем информировали хунвэйбинов об «объектах» и лицах, по которым следовало наносить удар, не только министерство общественной безопасности, но и ведомство Кан Шэна.

Итак, 23 августа 1966 г., по воспоминаниям его сына, Лао Шэ вместе с другими тридцатью представителями творческой интеллигенции затащили во двор конфуцианского храма в Пекине и подвергли унизительной процедуре стрижки «по фасону инь-ян», обрив половину головы. Затем на лица им выплеснули пузырьки черной туши, а на грудь попытались повесить табличку с надписями: «проводящий контрреволюционную деятельность черный бандит». «Отец решительно отказался вновь склонять голову, вешать табличку и не желал больше разговаривать, — вспоминал его сын. — Он возмущенно поднял свою голову — всю в ранах, в кровоподтеках. — „Склони голову! Надень табличку!“ — послышался приказ хунвэйбинов.

Отец, собрав все оставшиеся силенки, выбросил находившуюся у него в руках табличку на землю. Он немедленно был схвачен, да, схвачен…»[441]

После этого хунвэйбины поставили свои жертвы на колени и принялись хлестать их прутьями и кожаными военными ремнями. Лао Шэ пинали ногами, били по голове, таскали за волосы. Разбили очки. Некая женщина лет сорока надрывно кричала: «Я хочу разоблачить его: до Освобождения Лао Шэ запродал Америке права на издание романа „Рикша“». — «Я не предавал родину. Я честный человек, — парировал писатель. — Говорить надо правду. Я не могу выдумывать того, чего не было». Когда от Лао Шэ хунвэйбины потребовали «признать свои преступления», сунув в его руку бумагу и ручку, он дрожащей рукой написал: «Я бил хунвэйбинов. Лао Шэ». И это было последней строкой знаменитого писателя.

Шестидесятисемилетний Лао Шэ потерял сознание. Когда рано утром следующего дня знаменитого писателя принесли домой, одежда его была так пропитана кровью, что жене его пришлось разрезать заскорузлую, засохшую корку из сочившейся крови ножницами. Она аккуратно промыла его раны.

Через сутки Лао Шэ покончил с собой, бросившись в воду неглубокого пруда рядом с Запретным городом.

На центральных площадях китайских городов (а не только в столице) высились горы книг, добытых хунвэйбинами в храмах и библиотеках, магазинах и частных коллекциях. Вот как вспоминал об аналогичной сцене, имевшей место далеко от Пекина в городе Аомэне в сентябре 1966 г., один из молодых людей:

«В городских библиотеках не осталось ни одного тома: в желтых и черных обложках, все они, ядовитые творения человеческого разума, были здесь. Большая их часть представляла собой вручную переплетенные фолианты. Своей очереди отправиться в огонь ждали „Сутра золотого лотоса“, „Троецарствие“, „Рассказы о людях необычайных“. Около шести вечера на груду вылили литров пятьдесят керосина и подожгли. Языки пламени взметнулись на три этажа вверх… Костер полыхал трое суток».

В качестве наиболее ярких примеров травли Мао Цзэдуном и его ближайшим окружением уже в начальный период «культурной революции» китайской профессуры можно привести в качестве примера также судьбу ректора Уханьского университета, известного ученого, участника I съезда КПК 1921 г., члена Общества китайско-советской дружбы Ли Да. Уже к лету 1966 г. в местной печати была начата кампания травли и преследований Ли Да. 19 июля 1966 г. он был вынужден обратиться к Мао Цзэдуну с письмом, в котором просил «спасти его жизнь». Однако это было гласом вопиющего в пустыне, 4 августа Ли Да в «Жэньминь жибао» был назван «черным бандитом». В результате жестоких репрессий 86-летний ветеран партии скончался 24 августа 1966 г.

По далеко неполным данным, представленным Пекинским отделением министерства общественной безопасности КНР, с 23 августа по конец сентября 1966 г., то есть в течение только одного месяца, в столице хунвэйбинами были убиты 1722 человека. Только с 27 августа по 1 сентября 1966 г. в 48 коммунах уезда Дасин под Пекином были уничтожены 325 человек, из них самому старшему было 80 лет, а самому маленькому — 38 дней от роду, 22 двора были вырезаны полностью[442]. За это время конфисковано имущество у 38 тыс. 695 семей, произведены обыски и изгнаны и сосланы из Пекина 85 тыс. 198 человек. В Шанхае только за две недели с 23 августа по 8 сентября 1966 г. произведены обыски в 84 тыс. 222 домах, и среди них 1231 дом преподавателя либо интеллигента, в Тяньцзине — в 12 тыс. Только в Сучжоу были конфискованы материальные ценности в 64 тыс. 56 домах — среди них: книги, свитки с каллиграфией, культурные ценности численностью более 170 тыс. экземпляров. Из 6843 исторических и культурных памятников Пекина, с 1958 г. охраняемых как национальное достояние, 4922 подверглись разрушению, причем большинство из них в августе-сентябре 1966 г.[443]

Во время обысков вызывало подозрение, а значит, подлежало конфискации абсолютно все: предметы антиквариата, каллиграфические свитки, иностранная валюта, золото, серебро, ювелирные изделия, музыкальные инструменты, живопись, фарфор, старые фотографии, манускрипты, научная литература. То, что не уносили с собой, ломали и разбивали вдребезги. В Шанхае в результате таких обысков конфисковали 32 тонны золота, 150 тонн жемчуга и нефрита, 450 тонн ювелирных изделий и более шести миллионов долларов США наличными деньгами[444]. В Пекине примерно только за месяц таких обысков, проводимых хунвэйбинами найдено 5 155 кг золота, 17 260 кг серебра и 55 млн. 456 тыс. 600 юаней наличными деньгами: было конфисковано 613 тыс. 600 единиц материальных ценностей и драгоценностей[445]. За 1966–1976 гг. у частных лиц незаконно было конфисковано 520 тыс. комнат, среди них 82 тыс. 230 домов частных владельцев. В 12 районах Шанхая в этот же период было незаконно конфисковано 1 млн. 240 тыс. кв. метров частной площади[446].

К 3 октября 1966 г. по всей стране из городов были изгнаны 397 тыс. 400 человек, попавших в разряд «нечисти»[447].

В итоге действий хунвэйбинов по борьбе с «четырьмя старыми» было разрушено, по неполным данным, более 6 тыс. памятников культуры, уничтожено 2 млн. 357 тыс. исторических книг, 185 тыс. картин и свитков с каллиграфией, 538 единиц других культурных ценностей[448], разбито более 1 тыс. стел, имеющих историческую ценность. Среди них более 70 единиц — это бесценные памятники литературы, охраняемые ранее государством как национальные реликвии[449].

Кан Шэн и здесь попытался погреть руки. У него были сведения о ценных литературных и художественных памятниках, хранящихся в личных канцеляриях, и он решил, что пришло время их изъять для своей коллекции с помощью отрядов хунвэйбинов. В 50-х годах он водил «дружбу» с Дэн То — главным редактором «Жэньминь жибао», и будучи однажды в него дома в гостях, увидел несколько очень ценных книг. Дэн То по простоте душевной раскрыл свой книжный шкаф и с гордостью показал все имеющиеся у него уникальные старые издания и рассказал, что они были куплены в столице на Люличане сразу же после освобождения страны по довольно умеренным тогда ценам. Кан Шэн это запомнил. Известно, что Дэн То стал первым объектом, по которому был нанесен удар в начале «культурной революции», и он в знак несогласия с проводимой политикой покончил жизнь самоубийством в ночь с 17 на 18 мая 1966 г.

Кан Шэн позвонил одному своему человеку и пригласил его приехать в Дяоюйтай — резиденцию для высокопоставленных гостей, которую он, Чэнь Бода и Цзян Цин облюбовали для работы в летний жаркий период в столице. Они жили в восемнадцатиэтажном новом здании под номером 10: Чэнь Бода занимал первый этаж, Кан Шэн — восьмой, Цзян Цин — семнадцатый. Вскоре гость уже был в кабинете Кан Шэна. «Сегодня я пригласил тебя, чтобы поручить тебе очень важную задачу, — начал хозяин. — Ты должен подобрать несколько надежных ребят для проведения обыска в квартирах Дэн То, А Иня, Лун Юя, Чжан Кайци, Чуань Сихуа, Чуань Чжунмо, Чжао Юаньфана, Ци Байши, Шан Сяоюя. При обыске смотреть только ценные книги, известную каллиграфию и живопись, старинные вещицы. Не должно быть укрыто ни одной вещи. Все эти предметы являются государственным достоянием, однако они превратились в частные коллекции. Сейчас вы пойдете и конфискуете эти вещи… Вы должны произвести тщательный обыск, чтобы не исчезло ни одной вещи. Затем передайте их в хранилище, занимающееся охраной культурных ценностей». Далее Кан Шэн предупредил, что действовать они должны следующим образом: надеть повязки с иероглифом «хунвэйбин» и ни в коем случае не обнаруживать, из какого они ведомства на самом деле. Во время операции сохранять абсолютную секретность, в квартирах обыскиваемой интеллигенции не говорить ни слова, чтобы не выдать себя.

Вскоре были образованы несколько групп, которые под видом «красных охранников» приступили к выполнению задания по указанному шефом списку. Для удобства и быстроты действий им были предоставлены армейские грузовики. И вот одетые в зеленые военные шинели с нарукавными повязками «хунвэйбин» молодые люди шныряли по Пекину по указанным адресам, исполняя указания своего шефа. Через некоторое время в квартире Кан Шэна раздался телефонный звонок, хозяин взял трубку и услышал отчет о проделанной операции: задание выполнено, потерь в живой силе нет, кроме одного раненого во время потасовки, вся операция осуществлялась в тайне. Шеф был доволен.

Через определенное время Кан Шэн уже был в государственном хранилище культурных ценностей. Он спешил, так как знал, что к конфискованным ценностям проявляют интерес также Чэнь Бода, Линь Бяо, да и сама мадам Цзян Цин. Проникнув на склад, он сел перед грудой конфискованных в последнее время вещей, внимательно рассматривая каждую из вещиц, находящихся в куче, при тусклом свете лампочки. Он не обращал внимания на пыль, которая осела на вещах, его интересовало содержание этой кучи. Гость не спеша внимательно разглядывал и оценивал каждую вещицу, а затем откладывал ее в одну их трех новых горок, которые потихонечку росли по мере уменьшения основной общей кучи конфискованных вещей. Он так увлекся своей работой, что незаметно прошло несколько часов. Кан Шэн, посмотрев на часы, закончил осмотр вещей, встал, позвал смотрителя и заявил, что вещи из первой горки у него вызывают сомнение насчет их реальной ценности, поэтому он просит отнести их в свою машину, он позже не спеша еще раз определит их ценность и вернет в хранилище. Описывать пока эти вещицы не обязательно, так как он их все вскоре вернет. Однако позже даже след самых ценных из этих вещей пропал. Кан Шэн приезжал в хранилище еще несколько раз, вернул незначительные вещи, некоторые вещицы из второй и третьей кучки забрал для оценки, часть из них затем подарив Чэнь Бода, Цзян Цин и Линь Бяо.

В те дни китайская пресса подробно освещала деятельность хунвэйбинов по переименованию улиц, магазинов, зданий, больниц Пекина, Шанхая. Тяньциня, Нанкина, Уханя, Чанша, Наньчана, Гуйчжоу, Хэфэя, Цзинани, Харбина, Чунцина, Наньнина, Гуйяна, Куньмина, Гуанчжоу и других городов. Страну захватила охота к перемене имен: старые «феодальные» вывески сменялись звучными современными названиями типа «Вэйдун» («Защитим Мао Цзэдуна»), «Ханьбяо» («Сплотимся вокруг Линь Бяо»), «Юнгэ» («Непрерывная революция»). В Шанхае 29 августа 1966 г. на одном из крупнейших универмагов города хунвэйбины предлагали его из «Юнхун» («Вечно красный») переименовать в «Юндоу» («Постоянная борьба») или «Хунвэй» (от слова хунвэйбин). На развлекательном и увеселительном центре Шанхая «Да шицзе» («Великий мир») сняли вывеску вообще. В Тяньцзине все из 400 отделов и магазинов, названия которых существовали до 1949 г., были переименованы. Пассаж «Цюанье чан» в этом городе был переименован в «Народный пассаж». А такой же пассаж в Пекине «Дунань шичан» («Восточное спокойствие») был переименован в «Дунфэн шичан» («Ветер с Востока»), улица, ведущая к советскому посольству, была переименована в «Антиревизионистскую» улицу. На улице были вывешены лозунги и дацзыбао воинственного, националистического содержания, которые должны были запугать сотрудников советского посольства. Вот что писалось в одной дацзыбао от 20 августа 1966 г., подписанной «красными охранниками» Пекинского института китайской медицины: «Довольно! Довольно! В наших сердцах клокочет вся старая и новая ненависть! Мы не забудем о ней ни через сто, ни через тысячу, ни через десять тысяч лет. Мы обязательно отомстим. Сейчас мы не мстим только потому, что еще не пришло время мщения. Когда же настанет это время, мы сдерем с вас шкуру, вытянем из вас жилы, сожжем ваши трупы и прах развеем по ветру!»

Итак, уже первые недели деятельности хунвэйбинов в Пекине и на периферии ознаменовались разгулом политического хулиганства, актами вандализма и изуверства, кровавыми насилиями над неугодными инициаторам «культурной революции» кадрами, интеллигенцией, взрывом антисоветизма. В ходе «культурной революции» и после нее стали известны факты жесточайших пыток при допросах ни в чем не повинных людей, в ходе которых применялось от 50 до 100 видов изощренных пыток, «ничем не уступающих фашистским».

Бесчинства хунвэйбинов встретили отпор сознательных слоев трудящихся и общественности страны. По призыву местных партийных руководителей, а также чаще всего стихийно, рабочие, служащие, часть трудящихся, члены КПК и КСМК вставали на защиту парткомов, выгоняли хувнэйбинов из захваченных ими учреждений, взывали к Центру с требованием пресечь произвол и беззаконие. Так, когда приезжие «красные охранники» вкупе с местными из института торговли в г. Бэньпу (провинция Аньхуй) попытались устроить погромы в парткомах различных степеней, около 2 тыс. рабочих Бэньпу под руководством секретарей парткомов в течение трех дней с 1 по 3 сентября 1966 г. блокировали их. 4 сентября приехавшие в Шанхай хунвэйбины (более 1 тыс. человек), осадили здание Бюро ЦК КПК по Восточному Китаю и горком партии для расправы над «окопавшимися там ревизионистами», но получили должный отпор со стороны шанхайских рабочих и служащих. 6 и 7 сентября, когда хунвэйбины окружили здание парткома провинции Цзянси, рабочие, крестьяне и партийные работники разогнали их и устроили манифестацию под лозунгом: «Долой правых студентов!», «Решительно защитим партийные комитеты!». Организованные и стихийные выступления рабочих и крестьян против «красных охранников» в тот период имели место также в Циндао, Чанша, Тяньцзине, Сиани и многих других городах и районах страны.

Ознакомившись со срочным донесением Линь Бяо, Кан Шэна, Чэнь Бода и Цзян Цин о сопротивлении рабочих и крестьян, Мао Цзэдун 7 сентября 1966 г. недовольно ответил им: «С материалами ознакомился. Положение, создавшееся в Циндао, Чанша, Сиани и других местах, везде однозначно, всюду рабочие и крестьяне организованно выступают против учащихся. Если так будет продолжаться и дальше, разрешить имеющиеся проблемы будет невозможно. По-видимому, следует от имени ЦК издать директиву о повсеместном запрещении подобных действий, а затем выступить с редакционной статьей, убеждающей рабочих и крестьян не вмешиваться в движение учащихся». Вскоре был издан ряд директив (в частности, «Решение ЦК КПК из 4 пунктов» от 11 сентября), запрещавших рабочим и крестьянам вмешиваться в «движение» учащихся и бороться с ними, кадровым работникам запрещалось «подстрекать» рабочих на борьбу с хунвэйбинами.

4-5 октября состоялось заседание Военного совета ЦК КПК, на котором по указанию Мао Цзэдуна и Линь Бяо было принято решение о проведении «культурной революции» в военных академиях и училищах. Еще летом 1966 г. Военный совет ЦК КПК образовал внутри Главного политического управления «Канцелярию по культурной революции», которая в августе была расширена до «Всеармейской группы по делам культурной революции», подчинявшейся непосредственно Военному совету ЦК. Группу возглавил заместитель начальника Главпура Лю Чжицзянь. Специальная резолюция ЦК КПК от 5 октября 1966 г. одобряла вышеназванное решение и считала пригодным для применения в обычных вузах и школах. Вслед за заявлениями в китайской пропаганде, инициированными ГКР и, видимо, Мао Цзэдуном, что «среди руководства НОАК имеется горстка негодяев, с которыми необходимо бороться», была развернута кампания по дискредитации таких известных военачальников, героев китайской революции, как Пэн Дэхуай, Хэ Лун, Чжу Дэ, Не Жунчжэнь и других.

Одновременно требовали усиления идеологической обработки КПК и НОАК. 10 октября 1966 г. «Жэньминь жибао» сообщила об «исключительно важных указаниях» Линь Бяо, который требовал «последовательно внедрять идеи Мао Цзэдуна во всю партию, всю армию и весь народ», чтобы достигнуть «единства на основе идей Мао Цзэдуна» во всей армии.

С 9 по 28 октября в Пекине по инициативе Мао Цзэдуна и под его руководством было проведено рабочее совещание ЦК КПК, которое фактически явилось «продолжением 11-го пленума ЦК». Первоначально планировалось провести совещание за три дня, в течение которых следовало обсудить вопрос об отношении различных руководящих кадровых работников к «культурной революции», причинам неожиданного сопротивления новой политической кампании. Однако в связи с тем, что «большинство участников совещания» выразили резкое недовольство участием членов ГКР в совещании, обстановкой в стране, связанной с серьезными беспорядками, созданными анархистскими действиями под лозунгом «бить всех», провоцируемыми инициаторами «культурной революции», совещание растянулось на 17 дней, став более длительным, чем 11-й пленум ЦК 8-го созыва.

На рабочем совещании было роздано более десятка подготовленных документов и материалов, якобы подтверждающих «большие достижения» «культурной революции». В одном из них говорилось, что к 3 октября 1966 г включительно уже раскрыто 1788 «контрреволюционных» дел, собрано 1 млн. 188 тыс. лян (59,4 тонны) золота, из городов выгнаны 397 тыс. 400 лиц «нечисти»[450]. В другом документе говорилось, что хунвэйбинами были произведены обыски в 1776 домах работников министерств (культуры, образования, здравоохранения), комитетов (комитет спорта, комитет по реформе письменности) и непосредственно им подчиняющихся ведомств. Проверенными оказались 6 % от общего числа (составляющего 29 тыс. 975 человек) сотрудников этих министерств и ведомств[451].

С основным докладом на совещании «Две линии в великой пролетарской культурной революции» 16 октября 1966 г. выступил Чэнь Бода. Уже само название доклада говорило за то, что Мао Цзэдун и руководители ГКР фактически разработали план перевода «культурной революции» на этап непосредственной борьбы против главных политических противников — Лю Шаоци и его сторонников, против центральных и местных руководящих органов партии и народной власти.

Чэнь Бода, подводя итог нескольких месяцев кампании, констатировал, что «линия культурной революции одержала большие победы», а противоположная линия «потерпела поражение». Чэнь Бода подверг резкой критике «рабочие группы» и их деятельность как «ошибки в линии». Он набросал программу, в соответствии с которой следовало определить виновных и разобраться в вопросах об «ошибках в линии». «Вопрос о линии нужно рассматривать раздельно: выдвижение линии и ее осуществление. Представителями тех, кто выдвинул ошибочную линию, являются два товарища — Лю Шаоци и Дэн Сяопин. На этих двух товарищах лежит главная ответственность». «Ошибочная линия Лю Шаоци и Дэн Сяопина имеет социальную основу. Этой социальной основой является главным образом буржуазия. Ошибочная линия имеет определенный сбыт внутри самой партии, поскольку в ней есть ничтожная горстка лиц, облеченных властью и идущих по капиталистическому пути». Всех, совершивших ошибки в линии, он разделил на тех, кто совершил их сознательно (меньшинство), и тех, кто совершил их несознательно (таких оказалось большинство).

Характерно, что на этот доклад Чэнь Бода Мао Цзэдун наложил резолюцию со словами «Прекрасно!», «Распространить массовым тиражом».

На совещании дважды выступал Линь Бяо (17 и 25 октября), с одной стороны, изо всех сил прославляя необходимость и важное значение «культурной революции», а с другой стороны, выступив с поименными нападками на Лю Шаоци и Дэн Сяопина. Последних он назвал «главными вдохновителями ошибочной линии», утверждая, что они проводили «линию на подавление масс, выступали против революции», и требуя критики последних и искоренения их влияния. Он заявил, что «в течение довольного короткого периода времени эта линия Лю Шаоци, Дэн Сяопина заняла почти господствующее положение». Дэн Сяопину со стороны Линь Бяо были предъявлены обвинения в том, что он в прошлом вел борьбу против 4-й полевой армии, которой командовал Линь Бяо, был дезертиром (имелся в виду период деятельности Дэн Сяопина в 7-м корпусе Красной армии). Относительно секретарей региональных бюро ЦК, парткомов провинциального уровня Линь Бяо заявил, что «они тоже несут свою часть ответственности за допущенные ошибки, и в зависимости от степени тяжести ошибок, совершенных на местах, должна определяться и мера их ответственности».

Примерно в таком же духе, как утверждает дочь Дэн Сяопина, выступил и Кан Шэн, резко критикуя Лю Шаоци и Дэн Сяопина.

Министр общественной безопасности Се Фучжи одним из первых обрушился с критикой на Дэн Сяопина. «В умах людей представление о Дэн Сяопине, — сказал он, — это представление о том, кто „всегда прав“ вот уже на протяжении тридцати лет. В партии влияние Дэн Сяопина стало очень большим. Причем нельзя сказать, что не существует связи между этим влиянием и тем обстоятельством, насколько велика сила сопротивления буржуазной реакционной линии»[452].

В таких условиях 23 октября 1966 г. Лю Шаоци и Дэн Сяопин вынуждены были выступить с критическими «самоанализами» на пленарном заседании.

Первый вариант «самоанализа» Лю Шаоци написал еще в сентябре и передал его Мао Цзэдуну. Тогда, просмотрев его, Мао 14 сентября написал: «Товарищ Шаоци, в основном написано очень хорошо, очень серьезно, особенно хорошо сделана вторая половина. Предлагаю, распечатав материал, передать его для обсуждения каждому в Политбюро, Секретариат, в рабочую группу (руководящим кадрам), Пекинский горком, в Группу по делам культурной революции»[453]. Здесь Лю Шаоци представил расширенный вариант «самоанализа», состоящий из трех частей.

Свою «самокритику» Дэн Сяопин также направил Мао Цзэдуну «на просмотр и выверку» еще 22 октября. «Товарищ Сяопин! — писал Мао в резолюции на документе — Можно выступать в соответствии с этим текстом. Однако… в первой строке после слов „восполнить недостатки и добиваться самообновления, преображаться и стать новым человеком“, не добавить ли несколько фраз, чтобы это звучало более позитивно. Например, сказать, что „при условии приложения собственных активных усилий и при активной же помощи со стороны товарищей, я верю, что смогу своевременно исправить ошибки. Прошу товарищей дать мне время. Я сумею подняться и встать. Ведь я уже полжизни занимаюсь делом революции. Ну, оступился, свалился с ног. Так что же, я, раз упав, не смогу ободриться и воспрянуть духом, не буду в состоянии оправиться?“»[454]

Как Лю Шаоци, так и Дэн Сяопин формально «повинились» в отдельных ошибках, совершенных ранее, но заявили, что исправили их благодаря Мао Цзэдуну и совещаниям ЦК. Однако они отказались признать выдвинутые против них главные обвинения — в выступлении против партии, Мао Цзэдуна и социализма, в проведении линии «современного ревизионизма» на реставрацию капитализма. Характеризуя ошибки «культурной революции», они отмечали, что кое-чего недопонимали, ибо «старые революционеры столкнулись с новыми проблемами». Подводя итог, оба обвинили себя в том, что недостаточно изучали работы Мао Цзэдуна.

Однако в своем выступлении 25 октября 1966 г. Мао Цзэдун высказал свое недовольство Дэн Сяопином. Он заявил, что тот «туг на ухо, но во время заседаний садится всегда как можно дальше от него, Мао Цзэдуна». Мао Цзэдун также сказал, что «Дэн Сяопин никогда не обращался к нему с вопросами, а начиная с 1959 г. вообще перестал докладывать ему о своей работе»[455]. Чэнь Бода также в своем выступлении от 25 октября обрушился на Дэн Сяопина: «Дэн Сяопин — это такой человек, который выставлял свой ум и так подавал себя, как будто бы он — это небом рожденная энциклопедия, как будто бы нет таких вещей, которые бы он не знал, в чем бы он не разбирался. Он… произвольно решал вопросы… и в то же время, какое бы дело не заваривалось, он любил стучать молотком в знак того, что дело решено, и даже премьеру оставалось только вторить ему. Обсуждать вопросы с Дэн Сяопином, — заявил Чэнь Бода, — было труднее, чем взбираться на гору».

Тогда Мао Цзэдун откровенно заявил: «Пожар культурной революции, полыхающий уже пять месяцев, разжег я». Через всю свою речь он проводил мысль о том, что не было бы «нынешних ошибок», если бы с ним советовались по принципиальным вопросам и правильно информировали о реальном положении дел в Центре и на местах после 1959 г., когда он отошел «на вторую линию». «Будучи на второй линии, я не занимался повседневной работой, многие вопросы решались другими… Кое-какие дела должны были решаться мной, но я ими не занимался», — говорил Мао Цзэдун.

Подстрекаемые Мао Цзэдуном и членами ГКР на открытую борьбу миллионы «красных охранников» со всех концов страны стекались в Пекин. 13 октября Мао Цзэдун дал указание армии сформировать из прибывших в столицу хунвэйбинов «взводы, роты, батальоны, полки и дивизии» и провести среди них политическую и строевую подготовку. Для отработки и взаимодействия армии и «красных охранников» были выделены 300 тыс. кадровых военных. К началу ноября 1966 г. общее количество молодых людей, приехавших в столицу, стало превышать ее население. Ими были буквально забиты все вузы, военные академии, партийные и государственные учреждения, школы. Они атаковали различные ведомства и государственные учреждения в Пекине, вплоть до резиденции ЦК КПК — Чжуннаньхая.

Планируя активнее использовать их для массовых расправ над инакомыслящими, Мао Цзэдун и руководители ГКР предприняли ряд мер, развязывающих руки хунвэйбинам. Они в первую очередь позаботились о том, чтобы собранные парткомами и «рабочими группами» материалы о «преступлениях хунвэйбинов» были уничтожены. 16 ноября от имени ЦК КПК и Госсовета КНР было издано уведомление, на основании которого каникулы учащихся вузов и средних школ были вновь официально продлены еще на год — до осени 1967 г. В ноября 1966 г. была проведена «реорганизация» Пекинского управления общественной безопасности, так как якобы сотрудники этих органов в ряде мест открыто выступали против хунвэйбинов.

Члены ГКР считали, что пришло время пойти на более решительный штурм позиций своих потенциальных «противников». Сигналом к этому послужило выступление Цзян Цин 28 ноября 1966 г. на 20-тысячном митинге, формально посвященном вопросам «культурной революции» в литературе и искусстве. В работе митинга также принимали участие Чжоу Эньлай и Чэнь Бода, которые в своих выступлениях основное внимание уделили «большому вкладу Цзян Цин в культурную революцию». Цзян Цин обвинила старый Пекинский горком, Отдел пропаганды ЦК, министерство культуры в том, что они «вступили во взаимный сговор», который необходимо разоблачить. Цзян Цин, расширяя рамки «оппозиции», назвала «контрреволюционерами-ревизионистами» помимо Пэн Чжэня и пятерых других секретарей столичного горкома партии — Лю Жэня, Чжэн Тяньсяня, Вань Ли, Дэн То, Чэнь Кэханя, а также заведующего Отделом пропаганды ЦК КПК Лу Диньи и его заместителей Чжоу Яна и Линь Моханя, а также заместителя министра культуры Ли Ци, потребовав их окончательной дискредитации. Здесь же заведующий отделом культуры Главпура НОАК Се Танчжун объявил о назначении Цзян Цин «советником по делам культурной революции» в НОАК решением Военного совета ЦК КПК, а также вхождении в состав НОАК «ряда художественных коллективов» (уже к концу ноября 1966 г. были фактически распущены творческие союзы и Всекитайская ассоциация работников литературы и искусства) в качестве воинских частей, означавшее, что они брались под контроль армии.

Первый удар был обрушен на Пэн Чжэня. В ночь на 4 декабря 1966 г. хунвэйбины провели «операцию» по его захвату. Судя по их сообщениям, операция была разработана заранее и, очевидно, к ней имели отношение члены ГКР. Вот как выглядела «операция» глазами очевидцев. В 1 час 30 мин. ночи 80 хунвэйбинов, сев в грузовики, любезно предоставленные им командованием военного округа, направились к дому Пэн Чжэня. Один из «красных охранников» ударной группы перелез через забор и открыл ворота. Войдя внутрь, хунвэйбины заявили охраннику, что их действия являются революционными. Выставив со всех сторон посты, они вошли в дом Пэн Чжэня. За семь минут подняли спящего хозяина с постели, протащили через двор и втиснули в грузовик. Затем, разделившись на два отряда, поехали брать остальных. На задержание второго секретаря Пекинского горкома партии, комиссара Пекинского гарнизона Лю Жэня, заместителей заведующего Отдела пропаганды ЦК КПК Линь Моханя и Сюй Лицюня, заместителя министра культуры Ся Яня им потребовалось в общей сложности около двух часов. В ту же ночь были схвачены Вань Ли, Ляо Моша и Тянь Хань.

18 декабря 1966 г. Чжан Чуньцяо вызвал в Чжуннаньхай вожака хунвэйбинов Пекинского университета Цинхуа Куай Дафу для тайной беседы и наметил с ним план конкретных мероприятий с целью «окончательной дискредитации и свержения» Лю Шаоци и Дэн Сяопина. Было предложено шире расклеивать и распространять листовки и дацзыбао с критикой этих двух лиц. Чуть позже, выступая перед руководимыми им хунвэйбинами, Куай Дафу заявил: «Первая битва… нашего полка — нанесение удара по Лю Шаоци, распространение кампании за его уничтожение на все общество».

Уже через неделю, 25 декабря, пять тысяч «революционных учащихся» и преподавателей университета Цинхуа, невзирая на страшный холод, прошествовали к центру города на площадь Тяньаньмэнь, где и состоялся массовый митинг «принесения клятвы окончательно свергнуть Лю Шаоци и Дэн Сяопина». А 27 декабря «красные охранники» высших учебных заведений Пекина провели на стадионе «Рабочий» массовый 100-тысячный митинг под лозунгом «окончательного свержения буржуазной реакционной линии Лю Шаоци и Дэн Сяопина». От ГКР на митинге присутствовали Ци Бэньюй и Му Синь. Среди выступавших были Не Юаньцзы и Куай Дафу. Не Юаньцзы злобно нападала персонально на Лю Шаоци и Дэн Сяопина, возводя на них всевозможную клевету, первый был назван «китайским Хрущевым». На митинге заставили выступить дочь Лю Шаоци Лю Тао с критикой своего отца, представив его как «палача по подавлению культурной революции, представителя реакционной линии», и мать Ван Гуанмэй, как «буржуазного элемента». В тот же день на этом же стадионе состоялся второй аналогичный «митинг участников великого похода в Пекин по обмену опытом», на котором присутствовали Чжоу Эньлай, Кан Шэн и Цзян Цин. После этого волна «борьбы с Лю Шаоци и Дэн Сяопином» быстро распространилась по всей стране. Для документированного подтверждения «преступлений» Лю Шаоци по инициативе ГКР был разослан в различные парторганизации страны текст его «самоанализа», однако без одобрительной пометки Мао Цзэдуна.

По указанию Цзян Цин член ГКР Ци Бэньюй потребовал доставить из Сычуани маршала Пэн Дэхуая для «борьбы» против него. Требование Ци поддержал Кан Шэн. Ци Бэньюй лично позвонил руководителю одной из хунвэйбиновских организаций, заявив, что «культурная революция» сейчас углубляется и вы можете из Сычуани доставить «Хай Жуя» для расследования в Пекин. Хунвэйбины из «специального боевого полка по поимке Пэн Дэхуая» ворвались 25 декабря 1966 г. в дом Пэн Дэхуая, связали его и увезли, заявив, что они были посланы Цзян Цин и выполняют ее приказ. 27 декабря Пэн Дэхуай был доставлен в Пекин и посажен в тюрьму. Он подвергся избиениям, старого маршала таскали по улицам со связанными руками и большой доской с надписью на шее, выкручивали руки.

В конце декабря усилились нападки на другого маршала, одного из основателей Красной армии Китая Чжу Дэ, которого в дацзыбао и плакатах называли «крупным милитаристом», а также Хэ Луна, как человека, замышлявшего совершить «военный переворот» и «узурпировать власть в армии». Усилились нападки на Чэнь Юня, Дэн Цзыхуя, Ван Жэньчжуна, Ли Цзиньцюаня и Бо Ибо.

Члены ГКР пытались активизировать движение хунвэйбинов в Шанхае. Туда в октябре 1966 г. по приказу Цзян Цин для организации разгрома горкома партии была направлена Не Юаньцзы. 6 октября Ван Хунвэнь, работавший на 17-й текстильной фабрике, и его сторонники начали подстрекать массы «сосредоточить атаки на Шанхайском горкоме», ими был создан «Штаб революционных цзаофаней — рабочих Шанхая».

Справка. Ван Хунвэнь (1935–1992), уроженец Чанчуня (провинция Цзилинь). Служащий 17-й текстильной фабрики в Шанхае.

После публикации в печати первой дацзыбао Не Юаньцзы Ван Хунвэнь и шесть его сторонников с 17-й текстильной фабрики написали в свою очередь дацзыбао, обвинив руководство фабрики в том, что оно «идет по капиталистическому пути». Шанхайский горком направил на фабрику «рабочую группу», которая назвала действия Ван Хунвэня и его соавторов «контрреволюционными». В октябре, когда рабочие группы в Шанхае уже были распущены, Ван Хунвэнь отправился в Пекин, где был принят членами ГКР — Чэнь Бода, Цзян Цин, Чжан Чуньцяо. Его также приняли Мао Цзэдун и Линь Бяо и оказали ему поддержку, после чего он вновь вернулся в Шанхай.

Созданный Ван Хунвэнем штаб цзаофаней в начале 1967 г. захватил власть в Шанхае. В 1972 г. после гибели Линь Бяо Мао Цзэдун выбрал его своим очередным преемником. В 1973 г. стал заместителем Председателя КПК и третьим по рангу партийным чиновником. Арестован вместе с Цзян Цин и двумя другими членами «банды четырех» через месяц после смерти Мао. В 1981 г. приговорен к пожизненному заключению «за политические преступления». Умер от рака желудка в 1992 г.

Таким образом, в Китае появилась новая, вскоре ставшая массовой, организация цзаофаней (бунтарей). Она формировалась из молодых рабочих, недавно пришедших на производство, из категории лиц «рабочий и крестьянин» (крестьяне, на время отпускавшиеся из коммун в города для работы по найму), из выпускников техникумов и производственных школ при крупных заводах и фабриках, а также из служащих и некоторых рядовых деятелей партийно-государственного аппарата. Данную новую массовую организацию инициаторы «культурной революции» пытались активно использовалась для раскола рабочего класса и желания распространить движение «культурной революции» на заводы и фабрики.

Чтобы активизировать создание новых организаций бунтарей по всей стране, Цзян Цин, Чэнь Бода, Кан Шэн, Чжан Чуньцяо, Ци Бэньюй приняли в Пекине делегатов Всекитайского главного корпуса красных цзаофаней и потребовали прекратить деятельность Всекитайской федерации профсоюзов, закрыть ее печатный орган — газету «Гунжэнь жибао».

25 ноября 1966 г. на «массовом митинге» Не Юаньцзы призвала молодежь разгромить Шанхайский горком партии. 30 ноября была сделана попытка штурмом взять редакцию «Цзефан жибао» — орган Шанхайского горкома КПК. Более 200 молодых людей ворвались в редакцию газеты и вынудили сотрудников прекратить ее издание и напечатать свою газету с призывом Не Юаньцзы. Горком партии мобилизовал членов партии на защиту своего печатного органа. Десятки тысяч шанхайцев окружили здание газеты с засевшими там «штурмовиками». После девятидневной борьбы они были изгнаны из здания, где находилась редакция.

В декабре 1966 г. в Пекине из детей высших кадровых работников средних школ столицы была создана новая хунвэйбиновская организация — Комитет объединенных действий (сокращенно «Ляньдун»), которая выступила против ГКР. Организация была довольно сильной и имела поддержку в различных районах страны. С комитетом координировали свои действия члены другой организации — «Патрульные отряды столицы». Этими организациями было вывешено довольно много лозунгов и воззваний в поддержку Лю Шаоци, с критикой членов ГКР, с требованием, чтобы хунвэйбиновские организации страны были поставлены под контроль КПК. В начале декабря хунвэйбины патрульных отрядов Пекина выступили с резкой критикой членов ГКР. В Пекине появились даже дацзыбао, обращенные против Мао Цзэдуна. Так, учащиеся и преподаватели Пекинского института лесного хозяйства писали в дацзыбао, что Мао Цзэдун не может представлять все руководство ЦК КПК, а тем более узурпировавшая власть ГКР. Они предлагали «вышвырнуть» ГКР и самим осуществлять революцию. В их поддержку выступили хунвэйбины ряда других учебных заведений. Цзян Цин и ее сторонники дали указание Куай Дафу и Не Юаньцзы с помощью подконтрольных им хунвэйбинов вузов атаковать «сборища» участников «Ляньдуна», с помощью силы бороться с лидерами этой организации. Члены ГКР использовали верные им части армии и органы общественной безопасности (Се Фучжи издал специальный приказ о необходимости схватить и арестовать костяк организации «Ляньдун») для роспуска неугодных им отрядов молодежи. 17 декабря 1966 г. в Пекине органы общественной безопасности арестовали и посадили в тюрьму 139 руководителей этих организаций[456]. Среди них были арестованы сын Хэ Луна, 36 детей кадровых работников в ранге министра и заместителя министра, 20 детей кадровых работников в ранге начальника отдела. Более 70 % из них были в возрасте до 20 лет. Самым младшим было по 13 лет. Их поместили в концлагере под условным названием «Учебных курсы для детей кадровых работников». Арестованные были лишены каких-либо контактов с внешним миром, подвергались побоям и издевательствам, кормили их впроголодь, заставляли выполнять тяжелые физические работы, отказывали в элементарном медицинском уходе, провоцировали драки в среде заключенных[457].

На промышленных предприятиях страны при поддержке парткомов стали создаваться отряды рабочих. В главном индустриальном центре Китая — Шанхае из рабочих были сформированы отряды чивэйдуев («красной гвардии»). Отряды чивэйдуев стали создаваться 26 ноября 1966 г. и состояли из членов комсомола, КПК, партийного актива, старых рабочих, передовиков труда. Они были недовольны возглавляемыми Ван Хунвэнем действиями шанхайских цзаофаней, создающими разрушения, хаос и анархию в городе, и в связи с этим встали на защиту КПК и партийных организаций), сформированные горкомом партии, насчитывавших к декабрю более 400 тыс. человек. Представители шанхайских цзаофаней признавались, что «их путь на заводы полон серьезных препятствий», что «горком партии их не поддерживает».

К этому времени в Шанхае сложилась очень острая ситуация. После побоища, устроенного 28 декабря 1966 г. отрядами Ван Хунвэня, в результате которого был убит и ранен 91 человек, 28 декабря 1966 г. рабочие с согласия горкома КПК прекратили работу. В городе была прекращена подача электроэнергии, воды, не работал транспорт, бездействовали и порт, и железная дорога.

В последние несколько дней уходящего 1966 г. Мао Цзэдун утверждал, что следующий год будет годом «развертывания всесторонней классовой борьбы в масштабах всей страны», планируя закончить в будущем году «культурную революцию». 1 января 1967 г. эту идею озвучила «Жэньминь жибао» в своей редакционной статье «Довести до конца великую пролетарскую культурную революцию». В ней призывали «развернуть генеральное наступление» и «одержать решающие победы в деле разгрома облеченных властью в партии и идущих по капиталистическому пути» и захвате у них власти. Мао Цзэдун дал указание сосредоточить усилия на «захвате власти» прежде всего в Пекине, Шанхае, Тяньцзине, Северо-Восточном Китае. С этой целью предусматривалось увеличить ряды бунтарей вдвое. Период «захвата власти» был назван инициаторами новой политической кампании «январской революцией», которая связывается с событиями в Шанхае. «Захват власти» в Шанхае начался с попыток отрядов цзаофаней и хунвэйбинов овладеть центральными городскими газетами «Вэньхуй бао» и «Цзефан жибао». 1 января 1967 г. бунтари «Вэньхуй бао» получили команду сверху «захватить власть» в своей газете. Немедленно последовали атаки на редакцию этой газеты (с осени 1966 г., когда Мао Цзэдун уехал из Шанхая, а шанхайские деятели Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюань стали проводить большую часть времени в Пекине, «Вэньхуй бао» постепенно утрачивала роль «застрельщика» и «глашатая» «культурной революции», и контроль над газетой начал переходить в руки руководителей Шанхайского горкома КПК) и «Цзефан жибао». К вечеру 3 января редакция «Вэньхуй бао» оказалась под контролем нескольких шанхайских цзаофаневских и хунвэйбиновских организаций. Редакция была обвинена в том, что она «активно проводила реакционную буржуазную линию секретарей Шанхайского горкома партии Чэнь Писяня и Цао Дицю». 4 января Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюань срочно прибыли из Пекина в Шанхай. В тот же день было официально объявлено о «захвате власти» в «Вэньхуй бао». Газета приступила к публикации передовых статей, посвященных «культурной революции».

4 января 1967 г. 11 организаций «бунтарей» выступили с «Обращением ко всем жителям Шанхая», которое было опубликовано 5 января в «Вэньхуй бао». «В нем вина за серьезную обстановку, сложившуюся в результате подстрекательских действий Чжан Чуньцзяо и Яо Вэньюаня в отношении цзаофаневских организаций, которые своими действиями создавали обстановку паралича на производстве, затора на транспорте, сеяли черный вихрь экономизма, была переложена на плечи руководящих кадровых работников Шанхайского горкома партии и городского народного правительства, — говорилось в одном из вариантов „Лекций по истории КПК“, вышедших в КНР в 1982 г. — Тем самым они обманывали Центр, вводили в заблуждение массы»[458]. Данное «Обращение» было высоко оценено Мао Цзэдуном.

5 января вечером под контроль цзаофаней была взята газета «Цзефан жибао». Захват газет провозглашался в печати как «подвиг», совершенный цзаофанями Шанхая. В передовой статье «Вэньхуй бао» «Да здравствует правота революционного бунта» действия бунтарей были названы «революцией и бунтом», а «бунт, — заявляла газета, — дело правое».

6 января Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюань от имени цзаофаневских организаций Шанхая с помощью Ван Хунвэня организовали миллионный митинг, транслировавшийся по местному телевидению, на котором в присутствии руководителей прежнего горкома было заявлено, что бунтари больше не признают Цао Дицю секретарем горкома КПК и мэром города и что Чэнь Писянь снимается со всех постов в горкоме, что необходимо «полностью разгромить» горком партии и «вести борьбу» с его секретарями. На митинге были подвергнуты критике также сотни кадровых работников Шанхайского горкома, Бюро ЦК КПК по Восточному Китаю и различных отделов городского правительства. После митинга закрылись учреждения и канцелярии, подчинявшиеся горкому КПК и народному правительству Шанхая.

6 января, видимо опасаясь стихийных грабежей и погромов с непредсказуемым результатом, армейские части заняли здания банков и других важных учреждений Шанхая.

8 января «захват власти» в Шанхае поддержал Мао Цзэдун, назвав его законной акцией и заявив, что «это свержение одного класса другим, это великая революция». «Если поднимутся революционные силы в Шанхае, то будут хорошие перспективы для всей страны. Шанхай не может не оказывать влияния на весь Восточный Китай, на все провинции и города страны». По словам Чжан Чуньцзяо, термин «захват власти» и «январская революция» были предложены Мао Цзэдуном, таким образом, ясно, кто был режиссером этого красочного «спектакля».

9 января 1967 г. шанхайские цзаофани при поддержке армии ринулись на штурм горкома КПК, который продолжался неделю до 14 января. Здание защищали рабочие отряды чивэйдуев. 10 января хунвэйбины схватили и водили по улицам двух заместителей мэра Шанхая.

Современные публикации КНР приоткрывают завесу над секретом победы бунтарей во время уличных беспорядков в Шанхае. Оказывается, достижение успеха оказалось возможным в результате того, что сторонникам Мао Цзэдуна удалось обезглавить руководство воинскими частями, дислоцированными в городе, которые поддерживали Чэнь Писяня. В частности, такую роль играл заместитель командующего ВМС НОАК, командующий флотом Восточного моря, заместитель командующего Нанкинским военным округом Тао Юн. Известно, что Тао Юн на некоторое время укрыл в расположении штаба флота Восточного моря первого секретаря горкома КПК Шанхая Чэнь Писяня и Председателя народного комитета Шанхая Цао Дицю. 21 января 1967 г. Тао Юн трагически погиб при невыясненных обстоятельствах. Его труп был найден в канализационном колодце на территории штаба флота в Шанхае. Вскоре погибла и его жена, которую до этого долго допрашивали.

ГКР была недовольна тем, что ей не подчиняются все армейские части, часть армейского руководства на местах поддерживает местных партийных функционеров, выступает в их защиту от наскоков хунвэйбинов и цзаофаней. Понимая, что без армии в сложившихся условиях не удастся полностью захватить власть в стране, видимо, с их подачи Мао Цзэдун решил произвести новую чистку и реорганизацию Всеармейской группы по делам культурной революции (ВГКР). 5 января 1967 г. был опубликован «самоанализ» руководителя этой группы Лю Чжицзяня. В тот же день было сообщено о «10 его преступлениях». К этому времени уже был изолирован заместитель Председателя Военного совета ЦК КПК Хэ Лун. 11 января 1967 г. Военный совет ЦК КПК издал уведомление о «реорганизации» ВГКР, утвержденное Мао Цзэдуном. Она была подчинена теперь не только Военному совету ЦК КПК, но и непосредственно ГКР при ЦК КПК. Руководителем группы был назначен маршал Сюй Сянцянь, советником Цзян Цин. От ГКР в группу были введены в качестве заместителей главы — Гуань Фэн и Се Танчжун, а также жена Линь Бяо — Е Цюнь (член группы). Чтобы устранить своих «оппонентов» в армейских частях, 10 января 1967 г. руководители ГКР выдвинули лозунг: «Вытащить горстку в армии». 13 января дочь Мао Цзэдуна Ли На вывесила в редакции армейской газеты «Цзефанцзюнь бао» дацзыбао «Куда идет „Цзефанцзюнь бао“?» с нападками на газету. А уже 14 января 1967 г. в передовой статье этой армейской газеты указывалось, что объектом «культурной революции» в армии «является главным образом горстка облеченных властью и идущих по капиталистическому пути, а также ничтожное число твердолобых, упорно проводящих буржуазную реакционную линию». 19 января Чэнь Бода обвинил НОАК в «обуржуазивании». К этому времени были отстранены со своих постов четыре заместителя начальника Генштаба и 20 его высокопоставленных работников были арестованы, отстранены начальники ряда его отделов и их заместители, позднее 52 кадровых военных работника выше полкового уровня Генштаба подверглись репрессиям, четверо скончались. В Главном управлении тыла НОАК подверглись репрессиям 3224 человека, среди них 143 были доведены до смерти[459].

В результате «вытаскивания» и борьбы «с горсткой облеченных властью в армии» в период «культурной революции» репрессии коснулись свыше 70 % командных кадров (многие попали в тюрьмы, были изувечены или убиты, более 40 % из них были незаконно арестованы, остальные сосланы в деревни на «трудовое воспитание»). По официальным, далеко неполным китайским данным, в обвинительном документе по делам «четверки» и Линь Бяо признавалось, что «на основании надуманных обвинений» в НОАК от клеветы и травли пострадали 80 тыс. человек, 1169 высокопоставленных военных погибли[460]. 13 января ЦК КПК и Госсовет издали «Некоторые установки по усилению работы в области общественной безопасности» в период «культурной революции». В них заявлялось, что все, кто «обрушится с нападками и клеветой» на Мао Цзэдуна и Линь Бяо, будут наказаны по закону. Вскоре в список тех, кого запрещалось критиковать, были включены также Цзян Цин, Кан Шэн и Чэнь Бода. Данные «установки» служили основным «документом», на основании которого в период «культурной революции» в широких масштабах осуществлялись гонения, люди арестовывались по ложному доносу, на них заводились дела.

Вслед за пропагандой «захвата власти» в Шанхае в крупных городах страны спешно стали создаваться отряды цзаофаней, которые совместно с хунвэйбинами приступили к «захвату власти». По образцу Шанхая его начинали с захвата печатных органов того или иного района, провинции, города. 7 января 1967 г. бунтарями был взят под контроль печатный орган парткома Гуанси-Чжуанского автономного района газета «Гуанси жибао», а уже 10 января следующие партийные газеты: орган Шаньдунского парткома «Дачжун жибао», Чжэцзянского парткома — «Чжэцзян жибао», орган парткома Тибетского автономного района «Сицзан жибао», газеты «Наньтун жибао», «Наньцзин жибао», «Циндао жибао». На следующий день, 11 января, органы парткома провинции Гуандун — «Нанофан жибао», 12 января — «Хэйлунцзян жибао» и «Харбин жибао», 15 января — «Хубэй жибао» «Цинхай жибао». 12 января в Пекине стали появляться сообщения, что сменено руководство в редакциях «Жэньминь жибао», «Цзефанцзюнь бао», агентстве Синьхуа, на радиостанции и в других учреждениях. В тот же день дацзыбао сообщили, что Ван Ли стал заведующим Отделом пропаганды ЦК КПК.

Во второй декаде января 1967 г. началась так называемая «январская революция», то есть цепь «захватов власти» в провинциальных центрах Китая.

Информация о «захвате власти» в Шанхае была широко распространена по личному указанию Мао Цзэдуна, который предложил транслировать по всей стране «Обращение ко всем жителям Шанхая» от 5 января и «Экстренное уведомление» 32 «бунтарских организаций» от 9 января 1967 г. 11 января ЦК КПК, Госсовет КНР, Военный совет ЦК и ГКР направили «Поздравительную телеграмму» «организациям революционных цзаофаней Шанхая», призывая «все партийные организации и органы власти, армию и народ всей страны» перенимать их «опыт» и «приступить к активным действиям». Данная телеграмма вместе с призывами Мао Цзэдуна способствовала «раздуванию ветра по захвату власти на всю страну».

Члены ГКР и Линь Бяо также призывали активно включиться в этот процесс бунтарей. Чжан Чуньцяо 22 января 1967 г., выступая в Шанхае, говорил, что «культурная революция от начала до конца — это захват власти от низовых организаций до ЦК, захват партийной, административной, финансовой власти, власти в сфере культуры и т. д.» «Мы должны захватить всю имеющуюся власть», — констатировал он. 23 января Линь Бяо заявил: «Независимо от того, верхние слои, средние слои или низшие слои, у всех надо захватывать (власть)… У некоторых захватывать раньше, у некоторых позже… и вверху захватывать, и внизу захватывать, и сочетать захват власти сверху и снизу».

Тогда же 22 января 1967 г. на заседании Политбюро ЦК КПК было принято решение о лишении права участия в его заседаниях Лю Шаоци, Дэн Сяопина, Тао Чжу, Чэнь Юня, Хэ Луна. Члена Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК Тао Чжу члены ГКР клеветнически называли «самым крупным защитником императора» (читай Лю Шаоци. — В.У.).

После призывов ГКР и Мао Цзэдуна одного за другим сместили с занимаемых постов первых секретарей комитетов КПК многих провинций. В обвинительном заключении (ноябрь 1980 г.) по делам групп Линь Бяо и Цзян Цин отмечалось, что были сфабрикованы дела и по ним оклеветаны «более 30 секретарей горкомов КПК, Председателей народных комитетов и их заместителей».

Однако не все шло так гладко, как планировали инициаторы «культурной революции». Мао Цзэдун считал, что в связи с «захватом власти» во второй половине января положение в стране становится крайне напряженным. Как в центре, так и на местах усилилась фракционная борьба, переходившая в вооруженные столкновения. К власти рвались различные молодежные группировки, ее не хотели отдавать кадровые работники, военные должны были также принимать одну из соперничавших «за захват власти» сторон. «Революционные бунтари», начав со штурма учебных заведений, перешли к атакам на СМИ, а затем на партийные и правительственные учреждения на местах, подстрекаемые сверху, далее они уже стали осаждать армейские учреждения; одно за другим возникали серьезные беспорядки в ходе этой смуты и хунвэйбиновского разгула, принимавшие все большие размеры. Во многих местах то и дело вспыхивали разного рода инциденты с применением оружия[461].

Было приостановлено производство, не работал транспорт, был нарушен общественный порядок. Усилились нападки на членов ГКР (персонально на Цзян Цин, Кан Шэна), а также на Линь Бяо, Чжоу Эньлая и Се Фучжи. Так, рядом организаций учащихся был создан «пункт связи по проверке Кан Шэна». Хунвэйбины 26-й средней школы Пекина атаковали в своих материалах членов ГКР, министерство общественной безопасности, предлагали «зажарить» Се Фучжи, Куай Дафу, требовали ниспровергнуть Чжоу Эньлая, кричали, что в феврале «утопят Пекин в крови». Увеличилось число организаций, которые по заявлениям членов ГКР и некоторых других руководителей заносились в разряд «контрреволюционных» либо «реакционных». Активнее стали действовать члены организаций «Ляньдун» и ряда других. Линь Бяо в это время открыто заявлял, что в стране складывается ситуация «настоящей гражданской войны». Приезд иногородних хунвэйбинов и цзаофаней создавал хаос в крупных городах. Инициаторы «культурной революции» стали срочно решать, как изменить ситуацию в стране в лучшую сторону и более действенно осуществлять контроль за положением на местах. «Контроль за властью неизбежен, — изрек Мао Цзэдун. — Так называемое невмешательство — это вещь ложная, (армия) уже давно включилась (в борьбу)». После таких заявлений 23 января 1967 г. ЦК КПК, Госсовет, Военный совет ЦК и ГКР приняли решение «относительно решительной поддержки революционных левых масс Народно-освободительной армией». В нем упоминалось недавнее указание Мао Цзэдуна и говорилось о недопущении «невмешательства» армии в «культурную революцию», о том, что «впредь следует удовлетворять просьбу подлинных революционеров, когда они обращаются за помощью и поддержкой к НОА». В документе делался акцент на то, что «армия не должна быть убежищем для горстки облеченных властью и идущих по капиталистическому пути» (видимо, имелось в виду, что некоторые партийные и государственные деятели скрывались от преследований хунвэйбинов и цзаофаней в местах расположения Пекинского и других военных округов и гарнизонов. Известно, что в дальнейшем, несмотря на эти «директивы», на территории размещения Пекинского военного округа находились такие опальные руководители КНР, как Чэнь И, Хэ Лун, Сюй Сянцянь, Пэн Чжэнь и другие).

В Военном совете ЦК КПК была создана специальная «группа по поддержке левых», руководителем которой был назначен кооптированный туда Се Фучжи. Аналогичные группы были созданы в каждом округе. Се Фучжи немедленно выезжал в те районы, где борьба за «захват власти» принимала особо ожесточенный характер и где он решал конфликты от «имени и по поручению ЦК КПК». В случае необходимости туда бросались части особого назначения, либо специальная воинская часть № 8341, которые решали исход борьбы силой оружия.

Справка. Воинская часть № 8341 подчинялась непосредственно Военному совету ЦК КПК и несла охрану наиболее важных учреждений ЦК КПК и района, где жили руководители КПК. С декабря 1960 г. командиром этой части стал Ван Дунсин, бывший телохранитель Мао Цзэдуна. Мао Цзэдун всегда уделял пристальное внимание этой части и предъявлял самые суровые требования к отбору кандидатов в свои будущие телохранители. В эту часть набирались полуграмотные солдаты, которых Мао Цзэдун лично обучал грамоте. Он требовал от солдат, чтобы после посещения родных и близких они докладывали ему обстановку на местах, чтобы солдаты раз в два месяца посылали домой письма и давали ему читать ответы. Это была самая надежная воинская часть Мао Цзэдуна. В руках Ван Дунсина оказалась и Канцелярия ЦК КПК. «Мао Цзэдун развернул и возглавил культурную революцию, — писал Ван Дунсин. — Он лично следил за этим движением в ряде промышленных предприятий и вузов, посылал туда группы товарищей из воинской части № 8341 и Канцелярии ЦК, чтобы выполнить задачи по оказанию поддержки… широким массам левых, по осуществлению военного контроля и военно-политического обучения, для уяснения обстановки, а также, чтобы сообщить о существующих проблемах, претворять в жизнь политические установки и налаживать борьбу, критику и преобразования»[462].

Следует отметить, что инициаторы «культурной революции», пользуясь тем, что в прошлых документах не было ясности насчет того, как осуществлять «культурную революцию» в армии, требовали более широких чисток в НОАК и развертывания в ней активной кампании. Против этого выступил ряд опытных военных руководителей, которые требовали стабилизации положения в армии, запрещения формирования «боевых отрядов» типа хунвэйбиновских и цзаофаневских, запрещения смычек в армии, проведения так называемой «широкой демократии» в войсках. Они требовали, чтобы армия действовала на основе приказов и уставов, а не директив ГКР.

На совещании Постоянного комитета Военного совета ЦК КПК несколько заместителей Председателя совета прямо заявили: «Если в армии создать хаос, в Поднебесной создать хаос, на что тогда будешь опираться ты — министр обороны?» В результате острых дискуссий было принято решение, в котором говорилось, что «нельзя проводить широкую демократию в полевой армии, но можно в военных академиях и училищах, однако в последних не разрешается осуществлять смычку». Это положение нашло отражение в приказе Военного совета ЦК КПК от 28 января 1967 г., видимо принятом под давлением военных, где «запрещалось предпринимать штурм, а также осуществлять смычку в армейских подразделениях, обеспечивающих боеготовность и секретность».

13-16 февраля 1967 г. в Пекине в зале Хуайжэньтан Чжуннаньхая под руководством Чжоу Эньлая состоялось совещание с участием, с одной стороны, таких членов Политбюро ЦК КПК, Военного совета ЦК КПК, Госсовета КНР, как Тань Чжэньлинь, Чэнь И, Е Цзяньин, Сюй Сянцянь, Не Жунчжэнь (четыре последних — бывшие маршалы КНР), Ли Фучунь, Ли Сяньнянь, Юй Цюли и Гу Му, а с другой — членов ГКР в составе Чэнь Бода, Кан Шэна, Чжан Чуньцяо, Яо Вэньюаня, Ван Ли, Гуань Фэна, Ци Бэньюя. Первая группа лиц, которая была ответственной в тот период за те или иные участки повседневной работы в партии, правительстве и армии, и испытывая «опасения за перспективы государства и нации», считая, что «Родина в опасности», выступила открыто с резкой критикой «культурной революции», решительно осудив действия ГКР, которая подстрекала хунвэйбинов и цзаофаней на создание хаоса в стране, подстрекала атаковать армию и ряд ее руководителей.

Е Цзяньин, обращаясь к сидевшему напротив него Чэнь Бода, тогда заявил: «Вы внесли смуту в партию, внесли хаос в правительство, в работу заводов и фабрик; этого вам недостаточно, вы непременно хотите внести сумятицу и в армию! Что же вы замыслили, поступая таким образом?» «Армия — это опора диктатуры пролетариата: если вы вносите сумятицу в армию, — продолжил Сюй Сянцянь, — то спрашивается, нужна ли вам такая опора? Неужели мы все уже ни на что не годимся, и вы хотите, чтобы армией командовали люди типа Куай Дафу?». Кан Шэн стал атаковать Ли Фучуня, который помогал Чжоу Эньлаю руководить производством в Китае, называя его «заведующим антипартийным клубом». Последний заявил, что «если он в дальнейшем не будет заниматься этой работой, то нагрузка на Чжоу Эньлая будет еще большей», а если у Кан Шэна появились какие-то подозрения в его адрес, то пусть создает комиссию по проверке его «дела». Тань Чжэньлинь, Не Жунчжэнь, Ли Сяньнянь и их сторонники выступили в защиту подвергшихся репрессиям детей высокопоставленных работников, указав, что 17-18-летние юнцы из организации «Ляньдун» не могут рассматриваться как контрреволюционеры и консерваторы. «Вы наносите по ним удары, осуществляете в отношении них репрессии, подстрекаете других, не разбирающихся в подлинной картине событий, молодых людей на то, чтобы вести борьбу против них, а некоторых из них даже арестовываете, — заявил Ну Жунчжэнь. — Такой метод действий, при котором „не учат, а наказывают“, является крайне ошибочным! Вы не можете, исходя из желания свергнуть отцов, хватать их детей и вести борьбу против детей, наказывать членов семей, жестоко притеснять тем самым старых кадровых работников; бросать их в колодец и швырять в этот колодец камни; именно это и называется отсутствием добросердечия»[463]. Далее они указали, что борьба, которая велась в то время, «является самой жестокой по сравнению с борьбой, имевшей место в прошлом, что она превзошла по жестокости любой вид борьбы, имевшей место в истории!» Примечательно, что со стороны ГКР самую активную роль в этом «противостоянии» играли Кан Шэн и Чжан Чуньцяо, а затем уже другие члены ГКР. С другой стороны наиболее активными были Тань Чжэньлинь и бывший министр иностранных дел Чэнь И. Тань Чжэньлинь предложил новым после «захвата власти» руководителям Шанхая Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюаню обратиться к своим хунвэйбиновским и цзаофаневским организациям, потребовав от них, чтобы они «защитили» прежнего партийного руководителя Шанхая Чэнь Писяня. При обсуждении этого вопроса новых шанхайских лидеров «обвинили в том, что они в Шанхае нанесли удар по большой группе кадровых работников, осуществили контрреволюционный захват власти», изменили наименование органа власти, назвав его «Шанхайской коммуной». «Но ведь это очень большой вопрос, он касается структуры государства, и вот, не обсудив его на заседании Политбюро, самовольно изменяется наименование, и тут возникает вопрос о том, — говорили они, — чего же тут добиваются, что хотят сделать?». Далее Тань Чжэньлинь прямо заявил: «Я не согласен с тем, что избивают столь многих старых кадровых работников, рубят головы, исключают из партии. Неправильно, что все дела вершатся хунвэйбинами… Кто такой Куай Дафу? Он контрреволюционер»[464]. Обращаясь к членам ГКР 16 февраля 1967 г., Тань Чжэньлинь вновь повторил: «Ваша цель состоит в желании скинуть всех кадровых работников, выбивая одного за другим». «Если все старые кадры будут ниспровергнуты, — поддержал его Ли Сяньнянь, — на что же будет опираться революция?» Опальные маршалы заявили, что они вполне хорошо «уяснили», зачем нужна критика в их адрес, в адрес кадрового состава армии, который «ведет солдат в бой!». «Может быть, позовем таких молодчиков, как Куай Дафу, командовать армией», — задавал риторический вопрос, в частности, Сюй Сянцянь, обращаясь к Чэнь Бода и его сторонникам.

Тань Чжэньлинь, обращаясь к присутствующим, отметил, что Цзян Цин хочет из него сделать «контрреволюционера», в это время присутствующий ответственный сотрудник органов общественной безопасности подал реплику, что Цзян Цин и ГКР защищают Тань Чжэньлиня. На что последний немедленно парировал: «Я не разрешаю ей защищать меня! Я работаю для партии, а не для нее!» Далее он заявил: «Я буду бороться до конца, пусть даже мне отрубят голову, посадят в тюрьму и исключат из партии!»[465] (Тань Чжэньлинь, отсидев положенное, в отличие от многих пережил «культурную революцию». Во второй половине 70-х и начале 80-х годов играл заметную роль в китайском руководстве. Он дожил до 81 года и умер 30 сентября 1983 г. на посту заместителя Председателя Центральной комиссии советников КПК.) Хунвэйбины в своих пекинских дацзыбао в мае 1967 г. рассказывали, что якобы Тань Чжэньлинь тогда заявил, что он 40 лет следовал за Мао Цзэдуном, но при таких обстоятельствах больше не будет идти за ним, якобы тогда же он направил письмо Мао Цзэдуну, посоветовав тому «уйти на покой». Официальная китайская литература признает, что он 17 февраля написал письмо в ЦК КПК, Линь Бяо с критикой Цзян Цин. В нем говорилось, что применяемых ныне таких «жестоких и коварных средств не было в истории партии», что «старые кадры, кадровые работники высокой категории уровня от провинциального и выше, кроме тех, кто живет в Чжуннаньхае и военных, почти все подвергаются избиениям, на них надеты высокие колпаки, они сидят в позах „самолета“, их здоровье подорвано, их насильно разъединили со своими женами и детьми», далее не упоминая имени Цзян Цин, Тань Чжэньлинь писал, что «это более свирепо, чем действовала У Цзэтянь (императрица династии Тан, правила в 684–705 гг., на которую хотела походить Цзян Цин, отличалась своей свирепостью. — В.У.)». В заключение он писал, что «долго думал, и в последние дни принял решение, что готов пожертвовать собой», однако он «не покончит жизнь самоубийством» и не «предаст Родину, но не позволит им так действовать в дальнейшем»[466]. (Данное письмо со своим комментарием Линь Бяо передал Мао Цзэдуну.)

Чэнь И, в свою очередь, обвинил членов ГКР и Линь Бяо в том, что «они рвутся к власти, осуществляют ревизионизм». «В Яньани эти люди внешне защищали Председателя Мао, а на практике выступали против него», — заявил Чэнь И. Далее он признал, что «в период чжэнфэна в Яньани» «много людей было арестовано ошибочно» и что следует «извлечь уроки из этого опыта».

Сразу же после совещания 17 февраля 1967 г. Чжан Чуньцяо, Яо Вэньюань и Ван Ли (следует заметить, что Кан Шэн открыто мало выступал на этом совещании, но активно действовал за кулисами) тайно составили «Протокол совещания 16 февраля (1967 г.) в Хуайжэньтане» и передали его Цзян Цин, а та сделала доклад Мао Цзэдуну по итогам совещания. Она использовала высказывания Чэнь И о «яньаньском чжэнфэне» как свидетельство недовольства со стороны этих деятелей «упорядочением партии» в 40-х годах. Мао Цзэдун немедленно «подверг резкой критике» Тань Чжэньлиня и его соратников, заявив: «Мы против всякого, кто выступает против Группы по делам культурной революции при ЦК КПК. Разве „яньаньский чжэнфэн“ ошибочен? Разве необходимо думать о его пересмотре? Нужно просить Ван Мина вернуться? Тогда я и тов. Линь Бяо вместе с Е Цюнь уедем на Юг. Тов. Цзян Цин останется с вами, так же как и товарищи из Группы по делам культурной революции при ЦК КПК. Вы можете обезглавить тов. Цзян Цин и изгнать тов. Кан Шэна. Все это вы можете сделать». Вскоре Цзян Цин, доводя до своих сторонников содержание дискуссий в руководстве страны, отражая настроения Мао, демагогически заявляла, что она «готова сидеть в тюрьме», готова, если понадобится, «снова вместе с Председателем Мао уйти в горы и начать там борьбу на новых опорных базах». В то же время она утверждала в одном из своих выступлений, что «главное острие» противоречия было направлено против «пролетарского штаба во главе с Председателем Мао Цзэдуном» и Линь Бяо, против НОАК, против «нарождавшихся ревкомов», заменявших бывшие органы власти. По словам Кан Шэна, это «была контратака на ГКР при ЦК КПК, на ее руководителя тов. Чэнь Бода и на заместителя руководителя тов. Цзян Цин».

Подобные совещания, где собирались члены Политбюро ЦК КПК, Военного совета ЦК и Госсовета КНР для решения практических вопросов, больше не созывались. Была приостановлена работа Политбюро ЦК КПК, его функции были полностью переданы ГКР. С 22 февраля по 18 марта 1967 г. Цзян Цин, Кан Шэн, Чэнь Бода, Се Фучжи повели решительное наступление на своих оппонентов под предлогом их виновности в «февральском противотечении». К сторонникам этого течения были причислены также Чэнь Юнь и старейший маршал Чжу Дэ. Борьбу с «февральским противотечением» они распространили на всю страну. 14 марта 1967 г. по инициативе Линь Бяо, Цзян Цин, Чэнь Бода и Кан Шэна в Пекине была проведена стотысячная демонстрация против этого течения и его участников.

В ответ на недовольства части военных, кадровых работников сложившейся ситуацией в стране, убийствами ни в чем не повинных людей, хаосом и беспорядками, дезорганизацией производства, вызванными «культурной революцией», Линь Бяо в своем выступлении на совещании армейских кадровых работников 20 марта 1967 г. заявил: «Наблюдатели со стороны видят только беспорядки, отмечают известное сокращение объема производства… Небольшому числу людей кажется, что потери очень велики. Фактически они не только не идут ни в какое сравнение с потерями во время народно-освободительной войны или антияпонской войны, но и не достигают и потерь, которые бывают в ходе одного сражения. Ну, убивали людей во Внутренней Монголии, убивали людей в Синьцзяне; за дело убивали, по ошибке ли — все равно не так уж много, — оправдывал он убийства, совершенные в ходе кампании. — Убивали еще в Нанкине и других местах, но все равно в целом меньше, чем уничтожают в одной битве». Далее Линь Бяо заявил, что «потери» «культурной революции минимальны, минимальны, минимальны», а «достигнутые успехи — максимальны, максимальны, максимальны». В качестве одного из достижений кампании он назвал то, что «политический уровень народа поднялся на новую ступень» «Идеи Председателя Мао, — подчеркнул министр обороны, — стали известны каждому, включая женщин и детей; каждый мальчишка знает теперь несколько цитат из произведений Председателя Мао, и это очень хорошо».

В свержении «плохих людей» Линь Бяо подчеркнул роль «красных охранников», вождя и ГКР. «Хунвэйбины — небесные воины, хватающие, вытаскивающие всю нечисть, вытаскивающие облеченных властью главарей буржуазии, — утверждал он. — В их выявлении и ниспровержении хунвэйбины сыграли огромную роль. Однако самая главная роль принадлежит все-таки Председателю Мао, а также товарищам из Группы по делам культурной революции при ЦК КПК».

Затем он призвал и далее «захватывать инициативу», и «активно наступать», «подняв десяти-одиннадцати-двенадцатибалльный тайфун» и разнести своих «противников» «в клочья». Линь Бяо констатировал, что «многие провинциальные парткомы фактически опрокинуты» и что все дела приходится вести военным, что в ряде мест «осуществляется военный контроль», а для этого необходимо иметь много кадровых работников.

Это выступление Линь Бяо было оценено Мао Цзэдуном как «важное марксистко-ленинское».

12-18 апреля 1967 г. было проведено расширенное совещание Военного совета ЦК КПК, на котором присутствовали представители военных округов, члены ГКР, Линь Бяо, Кан Шэн. Цзян Цин в своем выступлении уведомила присутствующих и в первую очередь военных, что ГКР фактически является Секретариатом ЦК КПК, а она сама — секретарем Мао Цзэдуна. На совещании вновь резкой критике со стороны Линь Бяо, Цзян Цин, Чэнь Бода, Чжан Чуньцяо и Кан Шэна подвергся Лю Шаоци. Кан Шэн вновь поднял вопрос о «61 предателе» и связал его с Лю Шаоци, заявив, что последний прикрыл этих предателей и дал им важные посты как в ЦК партии, так и в партийных организациях на местах. Затем Кан Шэн и его сторонники подвергли критике «преступления» Лю Шаоци в вопросах единого фронта, вооруженной борьбы и партийного строительства. Подвергся критике и Дэн Сяопин.

12 руководителей фронта культуры и пропаганды, бывших руководителей Отдела пропаганды ЦК КПК, министерства культуры и творческих союзов, были вытащены на митинги «критики и борьбы», проходившие с 6 по 12 июля 1967 г. Лу Диньи — в Центральный театральный институт, Чжоу Ян — в Центральную консерваторию, Линь Мохань — в театр оперы и танца, Ся Янь — на Пекинскую киностудию, Сяо Вандун — в министерство культуры, Ян Ханьшэн — в Художественный театр китайской молодежи, Тянь Хань — в первую труппу Пекинской оперы.

В июле 1967 г. Линь Бяо призвал разбить «дворец владыки ада в Главном политическом управлении» НОАК, после чего четыре заместителя начальника Главпура, 20 заместителей начальников отделов были названы «антипартийными элементами, узурпировавшими власть в армии», «предателями», «спецагентами», «контрреволюционерами», арестованы и подвергнуты проверке, в результате чего руководство Главпуром полностью перешло в руки Линь Бяо. Подверглась атаке большая группа руководителей в Генеральном штабе НОАК, штабе тыла, ВВС, ВМС и различных родов войск.

В сложившихся условиях многие партийные руководители на местах создавали многочисленные крестьянские массовые организации, основной костяк которых составляли народные ополченцы, выступавшие под старым маоцзэдуновским лозунгом «деревня окружает город». Эти вооруженные отряды вводились в города с целью подавления контролируемых ГКР цзаофаневских и хунвэйбиновских организаций. Причем крестьянам, участвовавшим в отрядах, власти провинций предоставляли определенные «привилегии» в виде начисления дополнительных трудовых единиц и т. п. Крестьяне устраивали преграды на железных дорогах, шоссе, на каналах, задерживали поезда, автомашины и речные суда. По словам Кан Шэна, «при организации движения крестьян, направленного против городов, повсюду существует одна и та же закономерность: крестьян на это мобилизуют военные подокруга́ и отделы народного вооружения». Формально это прикрывалось приказом, дававшим «местным гарнизонам и войскам» право определенного контроля над деятельностью хунвэйбинов и бунтарей.

13 июля 1967 г. от имени Секретариата ЦК КПК был издан документ, запрещавший вводить в города вооруженные крестьянские отряды. Исполнять приказ предписывалось армии (имелись в виду надежные части НОАК).

Одним из наиболее серьезных проявлений острой политической борьбы в стране явились события в Ухани во второй половине июля 1967 г. Командующий Уханьским военным гарнизоном, ветеран НОАК Чэнь Цзайдао и его части встали на защиту первого секретаря парткома провинции Хубэй и второго секретаря Бюро ЦК КПК по Центрально-Южному Китаю Ван Жэньчжуна. Когда над Ван Жэньчжуном нависла угроза расправы со стороны «бунтарских» организаций, тесно связанных с ГКР, Чэнь Цзайдао укрыл его в расположении командования военным округом (Чэнь Цзайдао, недовольный деятельностью ГКР, говорил, что это «всего-навсего несколько сюцаев, оторванных от жизни умников-писателей», он упрекал Цзян Цин в том, что она не прислушивается к мнению армии и слушает только учащихся). Затем его части стали подавлять все организации, выступающие с нападками на Ван Жэньчжуна и других провинциальных руководителей. Одновременно партийные руководители развернули широкую деятельность по созданию своих организаций, состоящих в большинстве случаев из рабочих и служащих Ухани. Наиболее активной из них была организация «Байвань сюнши» («Миллион героев»), насчитывавшая около 1 млн. человек. Ее костяк составляли члены народного ополчения Ухани. Эта организация при поддержке военного округа, а также отдельной дивизии войск общественной безопасности решительно подавляла силы «культурной революции».

14 июля 1967 г. в Ухань прибыли министр общественной безопасности Се Фучжи и член ГКР Ван Ли. Еще раньше туда прилетел Чжоу Эньлай. Они потребовали от командования округом пресечения деятельности организации «Миллион героев» как «консервативной». «Се Фучжи и Ван Ли, — говорилось в „Лекциях по истории КПК“, — поддержали в Ухани одну группировку и подавили другую, строили козни, провоцируя выступление против армии и беспорядки в НОА». Ранним утром 20 июля 1967 г. вооруженные отряды из «Миллиона героев» в количестве более 2 тыс. человек на 28 грузовиках и восьми пожарных машинах направились с расположение учреждений Уханьского военного округа, 200 человек представителей «Миллиона героев» и несколько солдат в семь часов утра ворвались в дом, где жил Ван Ли, и потребовали, чтобы он поехал вместе с ними. Ван Ли отказывался ехать, тогда они втолкнули его в машину и увезли. Се Фучжи удалось скрыться и перебраться под охрану бунтарей, верных ГКР. На следующий день в Ухани прошла массовая манифестация, более 400 грузовиков с представителями «Миллиона героев» проехали по центру города, после обеда был устроен семидесятитысячный митинг. Это было самое массовое движение со времени начала «культурной революции» (аналогичное по масштабности было только на Тяньаньмэне в 1976 г.) На улицах 21 и 22 июля появились большие транспаранты: «Долой Се Фучжи», «Долой Ван Ли», «Долой Ци Бэньюя», «Долой Чжан Чуньцяо», «Се Фучжи, катись из Ухани!»

О происшедшем стало сразу же известно Мао Цзэдуну (Мао Цзэдун в тот момент также тайно находился в Ухани, живя на острове в гостевом доме «Мэйюань» на Восточном озере). Представители одной из группировок бунтарей, узнав, где находится Мао, решили добраться до него вплавь, чтобы объяснить свою позицию. Однако охранники Мао вовремя задержали непрошенных вооруженных визитеров. Чжоу Эньлай, беспокоясь за ситуацию, попросил Мао немедленно покинуть Ухань, обещая, что он сам уладит конфликт. Напуганный Мао Цзэдун, послушавшись, покинул город. В адрес Чэнь Цзайдао последовал приказ обеспечить безопасность Се Фучжи и Ван Ли и освободить их. В Ухань были срочно переброшены воздушно-десантные части и направлены к городу корабли речной флотилии. Ван Ли был освобожден и 22 июля вместе с Се Фучжи вернулся в Пекин. На столичном аэродроме их как «героев» встречали Чэнь Бода, Кан Шэн и Цзян Цин. После Уханьского инцидента Мао Цзэдун потребовал, чтобы Чэнь Цзайдао и Чжун Ханьхуа прибыли в Пекин для беседы. Однако Кан Шэн (при поддержке Линь Бяо) отдал приказ охранным частям арестовать Чэнь Цзайдао, затем тайно сам его допрашивал, требуя поставить свою подпись на уже заранее подготовленном в отпечатанном на машинке тексте признания в антипартийной деятельности и в участии в вооруженном мятеже. Кан Шэн требовал, чтобы Чэнь Цзайдао признал в письменной форме, что приказ о мятеже получен от маршала Е Цзяньина. Чэнь отказался подписать такую бумагу, тогда к нему применили тактику непрерывных допросов. Только требование Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая о необходимости немедленно доставить Чэнь Цзайдао и Чжун Ханьхуа в Пекин для участия в совещании представителей массовых организаций и различных группировок Уханя спасло их жизнь. Уханьский военный округ был «реорганизован», а Отдельная дивизия (воинская часть № 8201) была выведена на переформирование. (Чэнь Цзайдао был реабилитирован 26 ноября 1978 г. специальным документом ЦК КПК и назначен командующим железнодорожными войсками). Чэнь Цзайдао и комиссар Уханьского военного округа Чжун Ханьхуа были названы «подстрекателями» этого «инцидента».

25 июля 1967 г. Линь Бяо и Цзян Цин созвали в Пекине массовый митинг в поддержку группировки цзаофаней Ухани, на котором объявили о реорганизации Уханьского округа и «открыто провозгласили» лозунг «ниспровергнуть горстку облеченных властью и идущих по капиталистическому пути в армии». В «Письме ЦК КПК, Госсовета КНР, Военного совета ЦК КПК и ГКР революционным массам, всем командирам и бойцам г. Ухань» (27 июля 1967 г.) говорилось: «Отдельные ответственные лица из Уханьского военного округа оказали открытое противодействие пролетарской революционной линии, представляемой Председателем Мао. Они выступили против правильных директив Военного совета ЦК КПК, подстрекали не разбирающиеся в действительной обстановке массы оказывать сопротивление ЦК КПК, а также ГКР при ЦК КПК. Они дошли даже до применения таких фашистских и варварских методов, как нападение, избиение и похищение представителей центральных властей». В результате этого инцидента более 184 тыс. кадровых работников, военных и представителей масс были убиты, ранены и изувечены, в городе Ухань пострадали более 66 тыс. человек, среди них более 600 человек убиты[467].

После пересмотра роли и деятельности Кан Шэна в истории партии и страны его прямо обвинили в осуществлении репрессий в отношении Лю Шаоци, Пэн Чжэня, Хэ Луна, Пэн Дэхуая, Ань Цзывэня, Ян Сяньчжэня, Фу Цзои, Уланьфу и других. В период «культурной революции», по официальным китайским данным, Кан Шэн поименно оклеветал или дал распоряжение оклеветать 839 человек, в том числе 33 высших руководителя партии и государства. В составленных им списках «ренегатами», «спецагентами», «контрреволюционными ревизионистами» и т. п. были названы 71 % членов и кандидатов в члены ЦК КПК 8-го созыва, 61 % членов Контрольной комиссии ЦК КПК, около 50 % членов Постоянного комитета ВСНП 3-го созыва и Постоянного комитета ВК НПКСК 4-го созыва[468].

Как утверждается в обвинительном документе Верховного суда КНР по делу Цзян Цин и Линь Бяо, 21 июля 1968 г. Кан Шэн лично написал секретное письмо Цзян Цин, в котором сообщал: «Посылаю необходимый тебе следующий список фамилий». В нем Кан Шэн назвал фамилии 193-х членов и кандидатов в члены ЦК КПК 8-го созыва, 88 из них он отметил как «спецагентов», «предателей», «имеющих связи с заграницей», «антипартийных элементов». В списке также значилось 29 человек, у которых якобы были ошибки в прошлом и к которым имелись вопросы, семь человек, по которым работают «специальные комиссии»[469]. Подавляющее большинство лиц из этого списка позднее были ошельмованы и подверглись репрессиям со стороны Кан Шэна.

Вот только несколько крупных «дел», к которым прямо или косвенно причастен Кан Шэн.

«Дело» Лю Шаоци

Самое громкое «дело» в «культурной революции» было связанно с бывшим Председателем КНР Лю Шаоци.

Атаки на Лю Шаоци и его супругу Ван Гуанмэй и расследование их дела со стороны Кан Шэна и Цзян Цин начались с создания «специальной группы по расследованию дела Ван Гуанмэй» 18 декабря 1966 г., причем о создании такой «группы» не знали ни Ван Гуанмэй, ни ее супруг Лю Шаоци.

С началом «культурной революции» в 1966 г. спецгруппы, расследовавшие такого рода особые дела (их было около десятка по самым крупным руководителям партии и страны), были выведены из подчинения Организационному отделу ЦК КПК (так как сам этот отдел во главе со своим руководителем Ань Цзывэнем, долгие годы работавшим под непосредственным руководством Лю Шаоци, сразу же попал в жернова «культурной революции», многие его работники подверглись репрессиям и были замучены). Они находились в прямом ведении Кан Шэна. По его предложению или по собственной инициативе Мао Цзэдун лично принимал решение о заведении особого дела, о создании группы по особому делу того или иного руководителя партии и страны. Их судьбы фактически определяли два человека: Мао Цзэдун и Кан Шэн. Бесспорно, что при этом решающее слово было за Мао Цзэдуном. Именно он принимал решения о том, какой должна быть судьба того или иного руководителя. Кан Шэн был всего лишь хорошим исполнителем воли вождя, хотя и самым высокопоставленным.

Созданную «спецгруппу» помимо Кан Шэна курировали Цзян Цин (у нее были свои счеты с женой Лю Шаоци) и министр общественной безопасности Се Фучжи.

«Спецгруппа» занималась сбором таких материалов, которые могли дать основания для осуждения Ван Гуанмэй, а за ней сразу же и Лю Шаоци. Иначе говоря, хотя формально «группа» была создана по делу Ван Гуанмэй, но по существу инициаторы «культурной революции» таким образом пытались набрать необходимый «компрометирующий» материал на Лю Шаоци. В марте 1967 г. Кан Шэн дал задание своим шести группам из «Боевого отряда Хунци» хунвэйбинов Пекинского авиационного института начать сбор материалов, компрометирующих Лю Шаоци.

Историки КНР подчеркивали, что доступные им документы и материалы свидетельствовали о том, что первоначально в «штабе Мао Цзэдуна» существовал замысел представить Лю Шаоци агентом специальных служб США.

Возможно, Мао Цзэдун и его ближайшее окружение попытались воспользоваться хорошо известным им советским опытом и в данном случае взять в качестве примера дело Л.П. Берия в СССР; недаром в свой второй приезд в СССР в 1957 г. при встрече с Н.С. Хрущевым, как утверждают свидетели, Мао Цзэдун в первую очередь интересовался делом Берия. А может быть, Мао Цзэдуну и его подельникам хотелось создать «дело» наподобие дела одного из крупнейших советских полководцев 20–30 гг. XX в., героя Гражданской войны В.К. Блюхера (1890–1938), когда И. Сталин приказал расстрелять его за то, что тот якобы был завербован японской шпионкой.

Совершенно очевидно, что был составлен тайный план, плелась сложная интрига. Прежде всего, намеревались доказать, что Ван Гуанмэй была агентом Управления стратегической информации США по Дальнему Востоку. Затем планировалось всенародно объявить, что она завербовала и втянула в свою агентурную деятельность и Лю Шаоци, который также стал американским шпионом[470].

Справка. Ван Гуанмэй родилась в США в 1922 г. Училась в пекинской начальной школе, в средней школе Тяньцзиня, затем в Яньцзиньском университете. В свое время Ван Гуанмэй получила хорошее образование в привилегированном университете Пужэнь в Пекине. Она блестяще владела английским языком, встречалась и общалась с иностранцами, в том числе и с американцами. Ван Гуанмэй, как и ее братья, вступили в КПК, принимала участие в подпольной работе партии.

Когда в 1946 г. КПК вела переговоры с Гоминьданом, в Пекине был создан орган из представителей вооруженных сил трех сторон (КПК, Гоминьдана и США), ведавший передислокацией вооруженных сил противоборствующих сторон. Делегация КПК, которую возглавлял видный деятель партии Е Цзяньин, должна была вести переговоры с американцами, и подпольная партийная организация в Пекине рекомендовала Ван Гуанмэй в качестве переводчицы для делегации КПК, через нее поддерживалась связь с американскими представителями.

В феврале 1947 г. начался новый виток гражданской войны в Китае, и делегация КПК была отозвана из Пекина. Ван Гуанмэй вместе с членами делегации прибыла в район, находившийся под контролем КПК и расположенный на стыке провинций Хэбэй, Чахар, Ганьсу. Затем она попала в Пиншань, где и познакомилась с Лю Шаоци, за которого в 1948 г. вышла замуж. От Лю Шаоци у нее две дочери: Лю Пинпин (1950 г. рождения) и Лю Тинтин (1953 г. рождения), обе учились в женском педагогическом училище при Пекинском педагогическом институте. В свое время в первой половине 60-х годов Ван Гуанмэй принимала участие в общекитайской кампании за «социалистическое воспитание» (так называемые «четыре чистки»), выехала вместе с другими членами КПК в составе группы, направленной партийной организацией, в деревню, в производственную бригаду Таоюань, изучала там опыт работы, представила отчет о ней, который заслужил положительную оценку ЦК КПК и Мао Цзэдуна. Именно эту резолюцию Мао Лю Шаоци хранил как доказательство несправедливости обвинений, которые обрушились на Ван Гуанмэй в ходе «культурной революции» в связи с ее работой на селе.

Кан Шэн особенно жаждал выбить показания против Лю Шаоци у Ань Цзывэня, который вместе с Лю работал в «белых районах». Ань Цзывэня трижды пытались принудить дать ложные показания по «делу» Лю Шаоци. Кан Шэн давно был недоволен тем, что Ань Цзывэнь возглавлял довольно важный Организационный отдел ЦК КПК в течение 21 года, перебежав ему дорогу. Он считал, что у Ань Цзывэня накоплено достаточно материалов, которые можно использовать против Лю Шаоци. Еще в 1966 г. Кан Шэн послал своего человека в тюремную камеру Ань Цзывэня, чтобы тот дал письменные показания о якобы готовившемся в феврале 1966 г. контрреволюционном путче во главе с Лю Шаоци. За такое лжесвидетельство Ань Цзывэню обещали в очередной раз избрать его в состав ЦК[471].

Однажды представитель «спецгруппы», явившись в камеру к Ань Цзывэню, стал уговаривать его: «Только напиши свидетельские показания о том, что Лю Шаоци — предатель, и ты немедленно выйдешь из тюрьмы, вернешься домой к семье, родным и близким, снова приступишь к работе, а когда будет созван IX съезд партии, сможешь стать членом нового ЦК». Ань Цзывэнь ответил, что ему ничего не известно о предательстве Лю Шаоци, как же он может писать такое? «Если ты не знаешь, что Лю Шаоци — предатель, то этому легко помочь, — последовало предложение неожиданного гостя. — Я расскажу тебе, при каких обстоятельствах был арестован Лю Шаоци и как он стал предателем; от тебя требуется только написать все в соответствии с тем, что я скажу». — «Ну, тогда ты сам и отличись, — предложил Ань Цзывэнь. — Пусть тебе будет принадлежать эта заслуга; пиши, пожалуйста, сам!»[472]

В марте 1967 г. была создана «спецгруппа по особому делу Лю Шаоци», которая продолжала активно собирать и выбивать «компрометирующие» Председателя КНР материалы и документы. В связи с этим были арестованы члены подпольной организации КПК, действовавшей в Пекине в 40-х годах. В тюрьме оказался, к примеру, известный деятель компартии Цуй Юэли, некогда работавший в подполье в Пекине, а после 1 октября 1949 г. занимавший пост заместителя мера Пекина Пэн Чжэня, который также стал одним из первых объектов нападок в 1966–1968 гг. Были схвачены и несколько профессоров университета Пужэнь. Из всех этих невинных жертв пытались выбить свидетельские показания, но так и не сумели ничего добиться, хотя и замучили их до смерти.

Одновременно в поле зрения сотрудников «спецгрупп» по «делу» Ван Гуанмэй и Лю Шаоци попал профессор расположенного в столице Хэбэйского (провинциального) педагогического института Чжан Чжуньи. Хотя он был из поколения Лю Шаоци, но не был знаком ни с Лю, ни с его супругой. Зато он был приятелем профессора Ян Чэнцзо и его супруги Юань Шаоин, а те, в свою очередь, знали Ван Гуанмэй. Этим и решили воспользоваться сотрудники «спецгрупп». 67-летний Чжан был болен раком, болезнь находилась в последней стадии, и дни больного были сочтены. 24 октября 1967 г. сотрудники «спецгруппы» доложили наверх, что Чжан Чжуньи может умереть в любой момент и даже при лечении в больнице долго не протянет. Было принято решение: — продолжать лечить больного в тюрьме и одновременно интенсивно выбивать признания. Се Фучжи лично препроводил документ с этим предложением Цзян Цин, которая наложила следующую резолюцию: «Читала. Согласна. Цзян Цин».

26 октября 1967 г. состояние больного настолько ухудшилось, что через два дня его перевезли в военный госпиталь, где врачи «обеспечили ему семь дней жизни для допросов». В целом за последние 27 дней жизни Чжан Чжуньи у него «брали показания» 21 раз, а 31 октября его допрашивали 15 часов подряд, с 9 до 24 часов. Через два часа после такого допроса больной скончался. После его смерти сохранилось 20 магнитофонных кассет с записью этих допросов. Как выбивались показания, говорит фрагмент одного из последних допросов лежащего под капельницей Чжана, представленных на суде.

«Вопрос: Чжан Чжуньи, поделись-ка, что ты знаешь о Ван Гуанмэй? Ван Гуанмэй что за человек?

Чжан: А… эээ… это, это совершенно необходимо. Дайте мне получше вспомнить…

Вопрос: Сколько дней ты будешь вспоминать?!

Чжан: Я должен сказать, что я вспоминаю этого человека, Ван Гуанмэй, но сейчас еще не вспомнил четко.

Вопрос: Ван Гуанмэй спецагент или нет?

Чжан: (тихо что-то бурчит, неясно).

Вопрос: Что ты знаешь об обстановке?

Чжан: Ее отношения с отцом.

Вопрос: Какие у нее были отношения с отцом?

Чжан: А, ээ… Я… у меня так все помутилось, сейчас я не скажу четко.

Вопрос: Ты сейчас совершенно в здравом уме! Сегодня ты отвечал на вопросы четко, мы тебя отправим в больницу.

Чжан: (что-то говорит бессвязно)… Я согласен.

Вопрос: Как звали ее отца?

Чжан: А, аа. Я забыл… э, я чувствую, здесь вкралась ошибка. Я говорил, возможно, что Лю Шаоци, я говорил беспорядочно.

(Звуки агонии, крики нескольких человек „не трогайте“, „не надо трогать“. Длительное время беспорядочный шум).

Вопрос: Ты когда узнал, что Ван Гуанмэй — спецагент?

Чжан: Эээ… я вчера… как будто уже говорил.

Вопрос: Спецагент Ван Гуанмэй какие отношения имела с Лю Шаоци?

Чжан: Отношения… с Лю Шаоци, я не знаю.

Вопрос: Ты должен занимать честную позицию, в противном случае это тебе пойдет во вред!..

Вопрос: Сколько знаешь, столько и расскажи, расскажи-ка о ее прошлом.

Чжан: Расскажу, расскажу, немного погодя…

Вопрос: Ты сейчас говори!

Чжан: А… Этот человек заразен для страны, очень опасен. Ааа… Этот человек не такой уж простачок. Ван Гуанмэй — это действительно спецагент, она не обычный агент, а особый агент… Совершенно очевидно, что этот человек — спецагент. Эта тварь — очень серьезный и очень сильный агент.

Вопрос: Ты от кого слышал, что Ван Гуанмэй — спецагент?

Чжан: Я… сложилось конкретное впечатление.

Вопрос: Откуда ты знаешь, что Ван Гуанмэй — спецагент?

Чжан: Эээ, я знаю из того письма.

Вопрос: Чье письмо?

Чжан: Да не письмо, я знаю из коммюнике нашего правительства…»[473]

В своем первом письменном докладе по материалам допросов скончавшегося Чжан Чжуньи сотрудники «спецгруппы» доносили наверх: «В основном можно утверждать, что Ван Гуанмэй является агентом Управления стратегической информации США». Цзян Цин, прочитав этот доклад, в гневе швырнула его исполнителям и устроила им разнос. Ее не устраивал набор и качество материалов, их было недостаточно, чтобы обвинить Лю Шаоци в предательстве и шпионаже. Затем этот доклад она направила Кан Шэну, который быстро нашел «выход» из затруднительной ситуации, внеся в текст документа некоторые поправки, исключающие всякую неясность. «Имеющиеся в настоящее время материалы», гласил правленый Кан Шэном документ, не только «свидетельствуют о том, что Ван Гуанмэй является „агентом“, но и „подтверждают“, что „агентом“ является и сам Лю Шаоци»[474].

Организаторы этого «дела» решили использовать и тот факт, что Лю Шаоци побывал в гоминьдановской тюрьме. «После движения 30 мая 1925 г. я направился в Хунань, — писал Лю Шаоци в своей биографии в период „чжэнфэна“ 1942 г., экземпляр которой был у Кан Шэна. — Там я был арестован Чжао Хэнти. Благодаря массовому движению протеста и другим формам борьбы меня, в конце концов, выдворили за пределы провинции. В 1929 г. я был арестован в Маньчжурии. Но ввиду того, что доказательств было недостаточно, а также благодаря тому, что я твердо держался во время судебного процесса, спустя два месяца было объявлено, что я не виновен, и меня выпустили из тюрьмы»[475]. Действительно, в июле 1929 г. Лю Шаоци был направлен для работы в Маньчжурию в качестве секретаря Маньчжурского провинциального комитета КПК. 22 августа он был арестован местной полицией, его привели в участок и устроили допрос. Он отвечал, что приехал из Ухани, так как там нет работы, и хотел устроиться на работу в Маньчжурии. Однако жандарм не поверил этому и попросил Лю Шаоци показать руки. Убедившись, что на руках нет мозолей, он заявил, что арестованный врет, что приехал он сюда бунтовать, устраивать беспорядки. Лю Шаоци был переведен в тюрьму и провел там около месяца, но поскольку следственным и тюремным властям не удалось установить его личность (он называл иную фамилию) и принадлежность к КПК, в конце концов, он был освобожден из тюрьмы.

Все эти материалы Кан Шэн стремился использовать в своих целях для решения одной задачи (поставленной Мао Цзэдуном) — дискредитации Лю Шаоци.

Затем были перевернуты архивы японских и прояпонских марионеточных властей периода оккупации Маньчжурии и создания «Маньчжоу-Го». Ничего компрометирующего Лю Шаоци в них обнаружить не удалось. Работники «спецгруппы» продолжали поиски материалов, пытаясь найти необходимые свидетельские показания для обвинения Лю Шаоци в предательстве КПК в пользу Гоминьдана. Было известно, что долгое время вместе с Лю Шаоци в «белых районах» работал член КПК Ван Шиин (на VIII съезде КПК в 1956 г. был избран членом Центральной комиссии контроля при ЦК КПК). На начальном этапе «культурной революции» его схватили и установили над ним так называемую «опеку», или «содержание под наблюдением». Это понятие было введено для оправдания не оформленного официальными государственными документами ареста без суда и следствия многих лиц, членов партии, что фактически приравнивалось к тюремному заключению.

Ван Шиина вынуждали давать письменные свидетельские показания в подтверждение того, что Лю Шаоци якобы предал партию. «Опекаемый», однако, ответил категорическим отказом: «Расстреливайте меня, но я этого писать не буду»[476]. У Ван Шиина был к тому времени рак легких, но это не остановило палачей, и они прибегли к пыткам. Вана начали допрашивать с пристрастием 31 октября 1967 г., а 26 марта 1968 г. он скончался[477].

Цзян Цин, вновь недовольная недостаточностью прямых улик и доказательств против Лю Шаоци, выступая в марте 1968 г. перед сотрудниками восьми «спецгрупп по особым делам» откровенно говорила: «Одно из дел вызывает у меня большое неудовлетворение (имелось в виду именно дело Ван Шиина. — В.У.)… Надо вести допрос по принципу: умрет, так умрет. Надо действовать со злостью, бить в одну точку. Если нескольких человек недостаточно — надо привлечь к работе десять, двадцать человек и вести борьбу злее. Некоторые (из допрашиваемых. — В.У.) хотят умереть; они сами этого хотят — значит, владыка ада пригласил их на выпивку в загробный мир!»[478]

Ключевыми «доказательствами виновности» Лю Шаоци, которые в конце концов добыли сотрудники «спецгруппы», стали показания двух измученных пытками китайцев — Дин Цзюецюня и Мэн Юнцяня.

Дин Цзюецюнь в середине 20-х годов был членом КПК, а в 1927 г. работал вместе с Лю Шаоци в Ухани. Позднее Дин вышел из КПК, а после образования КНР в 1949 г. выступал как деятель, представлявший демократические круги Китая. Он работал в канцелярии советников в провинции Хунань. Во время «культурной революции» его схватили, посадили в тюрьму и подвергли допросу с пристрастием, требуя дать клеветнические показания против Лю Шаоци. Сначала подследственный ничего дурного о Лю не говорил, лишь сообщил, что в свое время он, Дин Цзюецюнь, работал в партотделе города, а Лю Шаоци тогда же — в центральном совете профсоюзов провинции Хубэй. Дин уверял, что никаких отношений, кроме чисто деловых, между ними не было и никаких сведений он дать не может.

Когда эти материалы сотрудники «спецгруппы» доложили «тройке»: Кан Шэну, Цзян Цин и Се Фучжи, последние были явно недовольны ведущимся расследованием, потребовав действовать более наступательно. Се Фучжи, к примеру, наставлял своих подчиненных: «Допрос надо вести со злостью, с рукоприкладством»; «надо допрашивать сосредоточенно, несколько часов подряд, не отступать, не прекращать, атаковать до тех пор, пока не удастся пробить брешь».

После таких заявлений министра общественной безопасности руки у его сотрудников практически были развязаны. Началось новое «наступление» на Дин Цзюецюня, которое последний уже не смог выдержать и написал все, что от него требовали. Именно эти показания послужили основанием для обвинения Лю Шаоци в том, что в 1927 г. он стал предателем.

Второе ложное показание, ставшее также «ключевым» в деле Лю Шаоци, дал Мэн Юнцянь. В подписанном им документе говорилось, что Лю Шаоци стал предателем, когда был арестован в 1929 г. в Шэньяне.

Мэн был старым партийным активистом. В 1929 г., когда Лю Шаоци был секретарем парткома провинции Маньчжурия, в состав этого комитета входил и Мэн Юнцянь. Оба они были арестованы. Из тюрьмы их тоже освободили одновременно. После образования КНР Мэн несколько лет работал на руководящей должности во Всекитайском совете кооператоров. В период «культурной революции» его арестовали и потребовали заявить, что он считает Лю Шаоци предателем. Мэн отлично знал, что в те далекие годы, когда они вместе с Лю Шаоци попали в тюрьму в Шэньяне, никакого предательства его товарищ по партии не совершал. Уже арестованный, Мэн Юнцянь вначале держался твердо и не соглашался давать ложных показаний. Сотрудники «спецгруппы» в своем докладе, представленном Цзян Цин и Кан Шэну, жаловались, что подследственный «никак не желает раскрыть существо вопроса, занимает в высшей степени нечестную позицию». После того как Цзян Цин и Кан Шэн в наложенной на документ резолюции потребовали продолжения допросов, Се Фучжи вызвал сотрудников группы для очередного инструктажа. Им было в простой форме разъяснено, как именно следует вести это дело: «необходимо действовать безостановочно, по принципу крутящегося колеса, допросы вести днем и ночью, привлечь десять-пятнадцать сотрудников». «Пусть семь-восемь человек работают языками, а другие — руками и ногами»[479], — наставлял министр общественной безопасности. После семи суток непрерывного допроса в соответствии с полученными сверху новыми инструкциями Мэн Юнцянь не выдержал и написал все, что от него требовали. Указание было выполнено. И было уже неважно, что будучи вынужденным оговорить старого товарища, Мэн Юнцянь, как, впрочем, и Дин Цзюецюнь, через некоторое время написал опровержение. Более двадцати раз он напоминал тюремщикам о том, что желал бы взять свои слова назад, что показания были вырваны у него силой и не соответствуют действительности, что их следует аннулировать и что дело Лю Шаоци вообще велось ошибочно — его никто не слушал и его заявления не принимались во внимание, маховик дискредитации Лю Шаоци был запущен и его не могли остановить эти просьбы. (После ареста «банды четырех» чудом выживший в «культурной революции» Мэн Юнцянь написал о том, как выбивался нужный компромат в 1967–1968 гг. в Центральную комиссию по проверке дисциплины КПК.)

Выбив необходимые ложные показания о предательстве Лю Шаоци, «спецгруппа» составила отчет и представила его Мао Цзэдуну, который утвердил этот доклад и санкционировал предложенные «спецгруппой» выводы.

На представленные Кан Шэном «материалы» Мао Цзэдун 16 марта 1967 г. наложил следующую резолюцию: «В партийные, правительственные, военные, гражданские органы, учебные заведения, на заводы, в деревню, в организации торговли проникла горстка контрреволюционеров, правых элементов, перерожденцев». Мао требовал «выявить» их, то есть официально санкционировал их травлю, шельмование и преследование.

С начала апреля 1967 г. по указке сверху начался новый тур борьбы с Лю Шаоци. 1 апреля его открыла статья члена ГКР, референта Мао Цзэдуна Ци Бэньюя «Патриотизм или национальное предательство (о реакционном кинофильме „Тайны Цинского двора“)», опубликованная в «Жэньминь жибао» и журнале «Хунци». До публикации статья просматривалась и редактировалась лично Мао Цзэдуном[480]. Фильм Ци Бэньюем критиковался не с «искусствоведческой» точки зрения, а с политической, он совершенно отвлекался от исторического фона, рассматривая фильм как произведение современности. Подняв вопрос о фильме «Тайны Цинского двора», автор по сути дела обвинил Лю Шаоци в национальном предательстве. В статье, где было перечислено восемь «преступлений» Председателя КНР, хотя имя его прямо не упоминалось, он был впервые в официальной печати назван «стоящим у власти в партии самым крупным лицом, идущим по капиталистическому пути». Итак, хотя имя Лю Шаоци в статье названо не было (в отличие от хунвэйбиновской печати, где его уже давно называли по имени), однако каждому было ясно, о ком идет речь. Ему был приклеен также ярлык «апологета империализма, феодализма и реакционной буржуазии». Было заявлено, что Лю Шаоци «фальшивый революционер, контрреволюционер», «буржуазный компрадор», «подпевала, пропагандирующий империализм, феодализм и контрреволюцию». Его называли «Хрущевым, находящимся рядом с нами», «китайским Хрущевым», которого необходимо «раскритиковать до конца». В статье, «извращая факты и приписывая надуманные обвинения», Лю Шаоци и его сторонники осуждались за «смертельный страх перед империалистической агрессией, угрожавшей Китаю», за то, что они «поддались давлению со стороны империализма». Эту статью Мао Цзэдун отнес к числу «программных», ибо, по его же словам, она открывала «новый этап» в развитии «культурной революции».

Прочитав программную статью, Лю Шаоци сказал своим дочерям: «В данной статье много лжи. Когда это я называл этот фильм патриотическим? Когда говорил о себе как о „красном компрадоре“? Это все не соответствует фактам, это поклеп! Никогда еще внутрипартийная борьба не характеризовалась таким отсутствием строгости в подходе к делу. Я не против революции и не против Председателя Мао Цзэдуна; именно я выдвинул на VII съезде партии положение об идеях Мао Цзэдуна. Я вовсе не меньше других пропагандировал идеи Мао Цзэдуна… Еще в августе прошлого года на заседании я говорил, что ничего не боюсь (не боюсь, что отрубят голову, посадят в тюрьму, выгонят с работы, исключат из партии, заставят развестись с женой. — В.У.); если этим людям нечего бояться и они чувствуют правоту и ясность своей позиции, то можно начать дискуссию! Поспорить на пленуме ЦК, вынести дискуссию в массы! Я хотел бы кое-что сказать; мне есть что сказать стране, народу, нашей партии и широким массам кадровых работников!»[481]

7 апреля 1967 г. Лю Шаоци представил в ЦК КПК свой письменный ответ на обвинения, предъявленные ему в статье Ци Бэньюя, пытался разъяснить истинное положение вещей, приводя факты. С подлинника его письма тут же сняли копию и в виде дацзыбао вывесили в Чжуннаньхае. Однако вскоре эта дацзыбао была сорвана бунтарями со стены и порвана в клочья.

На следующий день Лю Шаоци уведомили, что его супруга вновь должна отправиться в университет Цинхуа «для проверки». Зная, чем это может кончиться, он был потрясен, несколько раз терял сознание.

9 апреля, несколько придя в себя, Лю Шаоци в волнении говорил своим домочадцам: «Я никогда не выступал против партии, не выступал против Председателя Мао. Другие выступали против Председателя Мао. Линь Бяо выступал против, Цзян Цин тоже выступала против. Я же всегда защищал Председателя. В те десятилетия, когда я руководил работой ЦК, были ошибки, то есть действия, которые шли вразрез с идеями Мао Цзэдуна. Но не было выступлений против. Ошибки в работе были! Но при всем том строго соблюдались партийные принципы. Я не занимался заговорами и интригами. Работу все делали сообща. Если хотите, чтобы я взял на себя ответственность, что же, и это можно! Но ошибки человек должен исправлять сам!.. Что же это получается: неужели другие всегда и во всем правы? Нет, надо и здесь видеть обе стороны вопроса. Почему, собственно говоря, не разрешается критиковать Группу по делам культурной революции? Что же, если кто-то думает иначе — надо его хватать? …В августе прошлого года перестал ведать работой ЦК, но ошибки продолжают совершаться. В будущем ситуация, при которой массы борются против масс, станет еще тяжелее. Если положение не изменить, то последствия будут гораздо тяжелее. Нельзя больше сваливать ответственность на меня. Стольких работников выгнали, кто же будет работать? Кто будет руководить производством?»

Далее он заявил: «Кое-кто хочет, чтобы я выступил против революции. Но, положа руку на сердце, я могу сказать, что ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем я никогда не выступал, не выступаю, и не буду выступать против Председателя Мао, против марксизма-ленинизма, идей Мао Цзэдуна! Революционер живет ради революции, умирает он за дело коммунизма, никогда ему не изменяя».

Совершенно очевидно, что Лю Шаоци понимал, что дело может кончиться его смертью, и поэтому он свою речь перед родными закончил такими словами: «Когда я умру, вы должны рассеять мой прах над морем, как прах Энгельса. Море соединяется с океанами. Я хочу увидеть, как во всем мире будет построен коммунизм. Вы должны запомнить: это вам мое завещание…»[482]

Ван Гуанмэй после таких слов расплакалась и выразила сомнение «смогут ли дети увидеть его прах» в ситуации, которая сложилась в Китае. Лю Шаоци продолжал настаивать, чтобы прах передали его детям, сыновьям и дочерям. Они (имея в виду инициаторов «культурной революции») должны это сделать. «Вы не беспокойтесь, я не покончу жизнь самоубийством… я буду бороться. А вы должны выжить…» Закончив говорить, под плач детей Лю Шаоци встал и решительно и громко сказал: «Да здравствует дело коммунизма! Да здравствуют марксизм-ленинизм, идеи Мао Цзэдуна! Да здравствует КПК!»[483] и ушел в свою комнату.

Маховик критики Лю Шаоци продолжал раскручиваться. 8 мая 1967 г. в «Жэньминь жибао» и журнале «Хунци» появилась редакционная статья Ци Бэньюя «Главное зло книги „О самовоспитании коммуниста“ — измена диктатуре пролетариата» (здесь уместно отметить, что слишком долго, почти пять лет с публикации работы Лю Шаоци, Ци Бэньюй и те, кто за ним стояли, доходили до мысли о «главном зле» в книге). Было указано, что статья одобрена на расширенном заседании Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК. Статья появилась как ответ на указание Мао Цзэдуна по вопросу о критике брошюры Лю Шаоци, данное в марте. В нем вождь характеризовал книгу Лю Шаоци как «произведение, представляющее классическую форму ревизионизма», как «антимарксистскую книгу», которая «оказывает очень вредное влияние как внутри страны, так и за ее пределами». Здесь следует сказать несколько слов о появлении этой работы. Текст «О самовоспитании коммуниста» (другое название «О работе коммуниста над собой») был первоначально подготовлен в июле 1939 г. в виде доклада для института марксизма-ленинизма в Яньани, а затем доклад был переработан и издан в 1939 г. вначале в журнале «Цзефан» № 81–84, а затем уже в виде брошюры. Эта работа была одним из основных материалов, предложенных для изучения во время чжэнфэна в Яньани. В августе-сентябре 1960 г. Секретариат ЦК КПК по предложению Мао Цзэдуна принял решение подготовить и издать «Избранные произведения Лю Шаоци». Ответственными за подготовку издания были назначены Кан Шэн и Чэнь Бода. Они организовали группу из пяти человек для черновой подготовки материалов. Уже к февралю 1961 г. было просмотрено и отобрано в архивах материалов объемом более 3 млн. иероглифов. Их опись на просмотр отослали Лю Шаоци. Последний, сославшись на отсутствие времени (а на самом деле, видимо хорошо зная нрав Мао Цзэдуна, считал, что публиковать его «избранные» еще не время), не изъявил желания детально знакомиться с материалами. В марте-апреле 1961 г. Кан Шэн специально послал одного из членов группы в Хунань, где Лю Шаоци, как и многие из партийного руководства того времени, по призыву Мао Цзэдуна проводил обследование в «низовых точках», с докладом о ходе работы по подготовке «Избранных произведений». Лю Шаоци, не проявляя никакой активности, предложил все вопросы обсудить после его возвращения в Пекин. К его возвращению в столицу Кан Шэн подготовил новый доклад о работе группы, во время его обсуждения Лю Шаоци предложил остановиться пока на подготовке и переиздании его книги «О самовоспитании коммуниста». Он отметил, что она издана на некоторых иностранных языках, получила хороший отзыв у братских партий, многие в стране ее читают с интересом и просят переиздать. По его мнению, она, видимо, является «классическим марксистским произведением», главным в ней является то, что там в комплексе рассказывается об идеологической, политической и организационной линии партии, о партстроительстве. Далее на совещании обсудили, какие формулировки следует доработать, как сделать новую разбивку по главам, что следует изъять. К примеру, в прошлом варианте книги имелся раздел, называвшийся «Быть достойными учениками Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина». Учитывая международную обстановку того времени и понимая, что прежнее заглавие раздела может вызвать у читателя недоразумение, было предложено изменить его на «Быть достойными учениками Маркса и Ленина». Наибольшие изменения были сделаны именно в этой части книги, с чем согласился Лю Шаоци. Он активно включился в работу по подготовке и изданию своей книги. Он добавил туда часть о «самовоспитании члена партии в организационном и дисциплинарном плане». В редактировании книги принимал активное участие Дэн Лицюнь, который дописал в книгу около 2 тыс. иероглифов и вставил одну цитату Ленина. Лю Шаоци, просмотрев этот кусок, отметил, что не стоит пересказывать Ленина, надо рассказать о собственном богатом китайском опыте. После переработки он, несколько раз просмотрев текст, сказал, что замечаний нет, и предложил послать его для окончательного чтения Чэнь Бода и Кан Шэну. Чэнь Бода внес кое-какие исправления, три главы превратил в восемь параграфов. 1 августа 1962 г. этот вариант книги был опубликован в партийном журнале «Хунци». Была заменена примерно одна восьмая часть текста. В отличие от старого издания, где имя Мао Цзэдуна не упоминалось ни разу, в новой редакции Мао упоминался и цитировался. Вместе с тем, в главе «Быть достойными учениками Маркса и Ленина», несмотря на оговоренную редакцию, имя Мао в числе учеников не упоминалось (это и вызвало позднее недовольство и возмущение как вождя, так и его ближайшего окружения). Одновременно были усилены разделы и главы, посвященные критике так называемого «абсолютизируемого подхода» к внутрипартийной борьбе, при которой «кадрам партии наносятся тяжелые удары», «искусственно вытаскиваются объекты для ведения борьбы ради борьбы», в мягкой форме осуждался культ личности. Акцент делался на необходимость «товарищеского подхода». В обстановке нараставшей тогда в стране, хотя часто и в завуалированной форме критики особых претензий Мао Цзэдуна на роль теоретика международного масштаба актуально и остро звучали сохраненные в статье замечания о позиции «некоторых товарищей» (хотя раньше эти замечания относились к Ван Мину, но сейчас без упоминания имени, учитывая, что Ван Мин с 1956 г. находился в Москве на лечении, они звучали довольно двусмысленно, и некоторые могли их вполне резонно отнести к Мао Цзэдуну): «Ничего не смысля в марксизме-ленинизме или жонглируя марксистко-ленинской терминологией, — говорилось в работе, — они мнили себя „китайским Марксом“ либо „китайским Лениным“, строили из себя Маркса и Ленина в партии. Более того, они без зазрения совести требовали от членов нашей партии, чтобы их уважали как Маркса и Ленина, чтобы их поддерживали как „вождей“, чтобы им были верны и их любили»[484]. И, понятное дело, все это не могло не вызывать резкого раздражения Мао Цзэдуна и его ближайшего окружения, особенно в начальный период «культурной революции», когда махровым цветом расцветал культ личности вождя.

Однажды хунвэйбины ворвались на квартиру Лю Шаоци и, оклеив кабинет «антиревизионистскими» плакатами и лозунгами, потребовали от него произносить наизусть фразы из «цитатника» Мао со страниц, номера которых они ему назовут. «Я не могу этого сделать, — объяснял им Лю. — Спросите меня о содержании той или иной работы Председателя Мао, об исторической обстановке и ее появлении, ее направленности, о роли, которую она сыграла в свое время, о ее теоретической новизне… Я Председатель Редакционной комиссии по изданию избранных произведений Мао Цзэдуна и могу разъяснить любую проблему из любой работы»[485].

В обнародованной 8 мая 1967 г. статье Ци Бэньюя с помощью выдергивания цитат из текста книги и манипулирования ими доказывалась абсолютная непримиримость взглядов Мао Цзэдуна и Лю Шаоци. «Книга много раз переиздавалась, — говорилось в статье, — но во всех изданиях нет ни слова о том, что нужно быть достойным учеником Председателя Мао Цзэдуна, совсем не упоминается об идеях Мао Цзэдуна». На этом основании Ци Бэньюй делает вывод, что Лю Шаоци «является мнимым марксистом и подлинным ревизионистом». Как и в предыдущую статью Ци Бэньюя в эту статью Мао Цзэдун вновь внес свою правку. Как подчеркивалось в уведомлении ЦК КПК, разосланном по стране 11 мая 1967 г., «эта статья была утверждена лично Председателем Мао Цзэдуном» и с ее помощью «нанесен точный удар по самому крупному лицу в партии, облеченному властью и идущему по капиталистическому пути». Документ требовал «еще более углубленно разворачивать самое крупное в истории партии движение за широкую критику горстки лиц, облеченных властью в партии и идущих по капиталистическому пути».

Только за пять месяцев — с мая по сентябрь 1967 г. — в различных средствах массовой информации было опубликовано более 150 статей с критикой работы Лю Шаоци «О самовоспитании коммуниста», а количество статей в дацзыбао и малоформатных газетах хунвэйбинов не поддается подсчету.

В июле-августе 1967 г. при активной роли Кан Шэна, Се Фучжи и Ци Бэньюя был создан специальный «фронт борьбы против Лю Шаоци». Иначе говоря, хунвэйбиновские и цзаофаневские организации по всему Китаю стали проводить собрания, посвященные критике Председателя КНР. Летом 1967 г. к новому этапу травли Лю Шаоци подключили и обслуживающий персонал Чжуннаньхая, который на его территории начал проводить «митинги борьбы», обыски на квартире Лю Шаоци.

Семья Лю Шаоци все больше склонялась к мысли, что ему лучше всего было бы отказаться от поста Председателя КНР, и Ван Гуанмэй предложила мужу еще раз поставить этот вопрос официально, так как она и дети смогут прокормить его.

«Не так-то это просто, — ответил Лю. — Не позволят мне уехать в деревню пахать землю. Ведь если я уеду, кого они будут критиковать?»

18 июля 1967 г. в Чжуннаньхае прошло «собрание борьбы против Лю Шаоци». Во время этого сборища, применив грубую физическую силу, Лю Шаоци заставили низко согнуться и в течение двух часов не позволяли выпрямиться, не давая сказать ни слова, а затем критикуемого отделили от членов его семьи — как оказалось, навсегда.

Вечером того же дня, придя в чувство в своем кабинете, Лю Шаоци звонком вызвал секретаря и продиктовал ему письменный протест, в котором требовал соблюдения Конституции КНР: «Я — Председатель КНР. Не имеет значения, как вы ко мне относитесь лично, но я должен защищать престиж Председателя страны. Кто меня освобождал с этого поста? Хотите меня судить? Но на это нужна санкция ВСНП, — диктовал Лю Шаоци. — А то, что вы делаете, порочит нашу страну. Я к тому же еще и ее гражданин. Почему вы лишаете меня слова? Конституция гарантирует неприкосновенность личности. Нарушителей Конституции надо сурово карать на основании закона»[486]. Попустительства в деятельности кадровых работников и чиновников различного ранга, нарушающих законы и Конституцию КНР, которые в широком масштабе совершались в 50-60-е годы в КНР, нарушение принципа коллективного руководства, телефонное право, неуважение к личности простого гражданина КНР, чистки интеллигенции, массовые кампании, в результате которых часто без суда и следствия многие оказывались в тюрьмах и исправительных лагерях, частое нарушение законности в Китае, на которое сквозь пальцы смотрел раньше Председатель КНР — все это бумерангом отразилось в эти дни на личном положении Лю Шаоци. Страна жила по старым законам, сложившимся в КНР.

7 августа 1967 г. Лю Шаоци направил письмо Мао Цзэдуну, в котором опроверг обвинение в том, что он выступает против партии и социализма, заявил о своей отставке с поста Председателя КНР и сообщил вождю, что он «лишен свободы». Ответа не последовало.

13 сентября 1967 г. детям Лю Шаоци, которых до тех пор держали дома, хотя и отдельно от родителей, было приказано отбыть в общежития своих учебных заведений, взяв только узел с постелью и велосипед. А младшую дочь вместе с няней просто выставили за ворота Чжуннаньхая. Вечером того же дня Ван Гуанмэй была официально арестована и заключена в тюрьму. Она провела в заключении одиннадцать лет. В тюрьме оказались и трое ее сыновей, двое из которых погибли, трое детей Лю Шаоци также были репрессированы.

В сентябре Лю Шаоци поручил прикрепленному к нему охраннику: «Передай детям: пусть они отрекутся от меня и от мамы». То был последний наказ отца, последние его слова, дошедшие до детей. Он попытался этим актом сохранить свой род, своих детей в этой бесчеловечной мясорубке — дать им выжить и пережить это страшное время. Здесь следует отметить, что в КПК в результате бесконечных чисток и чжэнфэнов сложилась традиция, согласно которой в тех случаях, когда кого-то из членов семьи относили к числу политических противников Мао Цзэдуна и его партии, от остальных требовали порвать с ним все имеющиеся связи, политически отмежеваться от него, осудить его политическую платформу, взгляды и деятельность. Поэтому Лю Шаоци и приказал своим детям послать в адрес партии и Мао Цзэдуна письменные заявления о том, что они отрекаются от своих родителей как от контрреволюционеров.

А к этому времени «спецгруппой» был уже состряпан «Доклад по расследованию преступлений изменника, провокатора и штрейкбрехера Лю Шаоци».

Материалы к докладу готовились Цзян Цин, Кан Шэном, Се Фучжи, которые лично руководили «спецгруппой» по расследованию «дела» Лю Шаоци. Было подготовлено три объемистых тома документов, плюс к этому несколько десятков кассет аудиозаписей, полученных под пытками признаний, свидетельствовавших, что в интересах Гоминьдана Лю Шаоци предавал партию по крайней мере трижды: в 1925 г. в Чанша, в 1927 г. — в Ухани и в 1929 г. — в Шэньяне. Чтобы добыть данные о событиях сорокалетней давности, следователи Кан Шэна допросили 28 тыс. человек, большая часть которых была отправлена в лагеря. Для убедительности собранных материалов Цзян Цин лично вписала в материалы и последние, наиболее яркие, как она считала, доказательства измены Председателя КНР: связь с «секретным агентом американского империализма Ван Гуанмэй», пересылка «ценной секретной информации» гонконгской резидентуре ЦРУ и «бешеное сопротивление пролетарской революционной линии Председателя Мао». Цзян Цин обещала, что документальные подтверждения последних обвинений будут обнародованы позже, но, увы, они так и не появились.

Стремясь побыстрее покончить с Лю Шаоци и его «делом», доклад «спецгруппы по особому делу Лю Шаоци» был поставлен (не без участия Мао Цзэдуна) на 12-м пленуме ЦК КПК 8-го созыва.

К лету 1968 г. уже давно отменены прогулки Лю Шаоци, его кабинет превращен в тюремную камеру строгого режима. В который раз перевернуто все в квартире. Лю сбивают с ног за отказ сдать свой ремень. Слабый и беспомощный, он после этого полдня пролежал на полу, прежде чем смог подняться. Узник часто впадает в беспамятство. Из-за побоев у него вновь открылась на руке старая, полученная еще в годы гражданской войны, рана. Ему трудно одеваться, на это он тратит от часа до двух часов. Ему становится неимоверно трудно передвигаться, 30 метров до столовой он проходит за 50 минут, иногда ему требуется и все два часа. Мучает бессонница, сложно есть оставшимися после побоев всего семью зубами, трясутся руки, одна из которых перестает двигаться вообще, он с огромными усилиями подносит ложку ко рту, пища часто не достигая рта размазывается по лицу и одежде, обостряется болезнь желудка, вскоре он перестает двигаться, все время лежит, у него мертвеет ткань на ногах.

По-хунвэйбиновски его лечат врачи. Осмотр начинается с проклятий в адрес больного, почерпнутых из лексикона «культурной революции». Называя больного «китайским Хрущевым», врач бьет его по голове стетоскопом, затем царапает тело шприцем. В результате протестов больного ему отказывают в лекарствах, необходимых для лечения застарелого диабета. В первую очередь перестают выдавать витамины, которыми Лю Шаоци пользовался много лет, отказывают в препарате Д-860 (одна из разновидностей инсулина).

Он прикован к постели и вынужден испражняться под себя. При этом ему отказывают в смене белья. В его медицинской карте «лечащий» врач фиксирует: «полное поражение сосудистой системы». К тому же он заболевает (случайно или специально простудили?) тяжелым воспалением легких.

5 октября 1968 г. обреченный на мучения Лю Шаоци, как было зафиксировано в записях наблюдателей, дважды рыдает, часто теряет сознание и в прострации начинает царапать себя, ему надевают на руки твердые пластиковые мешки.

С 13 по 30 октября 1968 г. В Пекине под руководством Мао Цзэдуна прошел 12-й пленум ЦК КПК 8-го созыва. Одной из главных задач пленума, по мнению вождя, было «проштамповать» «дело» Лю Шаоци в его отсутствие и тем самым придать своим действиям законный характер. К этому времени уже более половины членов и кандидатов в члены ЦК КПК подверглись репрессиям, были дискредитированы, арестованы либо находились под следствием и не могли принимать участия в работе пленума. На пленуме присутствовали 40 из 97 членов (10 человек с августа 1966 г. уже скончались) и 19 из 96 кандидатов в члены ЦК КПК 8-го созыва. Чтобы создать видимость кворума, 10 кандидатов в члены ЦК в начале работы пленума были переведены в состав ЦК КПК. Места прежних членов и кандидатов в члены ЦК КПК, чтобы заполнить вакуум, заняли все члены ГКР, «ответственные товарищи» центральных руководящих органов, представители новых органов власти — «ревкомов» провинциального уровня, а также «ответственные товарищи из НОАК» в количестве 74 человек, что составляло почти 57 % от всего состава пленума.

Главное внимание пленум уделил докладу Чжоу Эньлая «О расследовании преступной деятельности ренегата, предателя и штрейкбрехера Лю Шаоци», в котором Лю инкриминировалась серия преступных деяний, начиная с 1925 г. Заканчивался доклад общим утверждением, что после победы народной революции в Китае Лю Шаоци — активный проводник линии на буржуазную реставрацию внутри страны, который к тому же «во внешнеполитической сфере и международном коммунистическом движении вошел в сговор с империализмом и реакцией для подрыва революционного движения всех стран».

«Единодушно, — отмечается в коммюнике 12-го пленума, — была принята резолюция: навсегда исключить Лю Шаоци из партии, аннулировать все его посты в партии и государстве, продолжить борьбу за ликвидацию антигосударственных, антипартийных преступных деяний Лю Шаоци и его подручных».

Как стало известно позднее, единственным, кто отказался голосовать за резолюцию, исключающую Лю Шаоци, была заместитель Председателя Всекитайской федерации профсоюзов, долгие годы связанная с Лю Шаоци совместной работой в китайском рабочем и профсоюзном движении, член ЦК КПК с 1945 г. Чэнь Шаоминь. За такие действия сразу же после пленума она была брошена за решетку (скончалась после реабилитации в декабре 1977 г.). Да и маршал Чжу Дэ, который сказал после этого пленума: «Лю Шаоци не уничтожить», за что был назван в высших партийных кругах «человеком, не разбирающимся в конъюнктуре», и подвергся резкой критике уже на IX съезде КПК в апреле 1969 г.

Лю Шаоци уведомили об исключении его «навечно» из КПК на 12-м пленуме ЦК КПК только 24 ноября 1968 г., видимо, специально приурочив этот «подарок» ко дню его 70-летия. С этого момента он не произнес ни слова и промолчал почти целый год до самой своей смерти.

Выступив с заключительным словом на 12-м пленуме ЦК КПК, Мао Цзэдун признал, что Лю Шаоци «впал в полунормальное состояние и прежде, чем предпринимать что-либо по отношению к нему, его следует немного подлечить». Чжоу Эньлай заявил, что двух опытных медицинских сестер к нему уже направили. Из-за расстройства вегетативной нервной системы больного кормили через зонд, продолжали отказывать, как и раньше, в необходимых от диабета лекарствах.

17 октября 1969 г. около девяти часов вечера тяжело больного Лю Шаоци, лишенного нательного белья и завернутого в красное атласное одеяло, на самолете по приказу сверху из Пекина доставляют в специальную тюрьму Кайфэна (провинция Хэнань). Заключенный пробыл в этой тюрьме, окруженной высокой стеной и колючей проволокой, по которой был пропущен ток высокого напряжения, 27 дней. Там в результате нового воспаления легких и отсутствия элементарной медицинской помощи (его запретили перевозить в больницу) он 12 ноября 1969 г. в 6 часов 45 минут утра скончался. Карета «скорой помощи» прибыла лишь через два часа после смерти. Труп Лю Шаоци, похожий на щепку, был сфотографирован в узком проеме коридора, а затем спущен в бывший подвал гоминьдановского банка и заперт на тяжелый замок. Там он пролежал три дня. 15 ноября ровно в полночь труп увезли в крематорий. По безлюдным улицам города мчалась небольшая машина, из кузова которой торчали голые ноги покойника.

Чтобы не допустить к покойнику работников крематория, из боязни, что они узнают Председателя КНР, труп был объявлен «инфекционным». Срочно вызвали специального рабочего крематория, который этой же ночью же и сжег останки Лю Шаоци.

Те, кто травил и измывался над Лю Шаоци, боялись его даже мертвого. Видимо поэтому даже в акте о кремации трупа, текст которого сохранился, под «регистрационным номером» 123 умерший был записан под фамилией, которую он носил в юности, — Лю Вэйхуан.

Судя по сведениям, опубликованным в КНР после того, как началась травля Лю Шаоци в ходе «культурной революции», из его подвергшихся репрессиям родных четверо умерли от издевательств, шестеро были посажены в тюрьму.

Брат Ван Гуанмэй Ван Гуаньэнь, служивший помощником директора Фэнтяньской прядильной фабрики в Тяньцзине, был арестован, и от него потребовали дать показания о «предательстве», которое якобы совершил Лю Шаоци «в 1929 г., когда его подвергли аресту в г. Шэньяне». После длительных пыток он скончался в тюрьме. Другой брат Ван Гуанмэй, шурин Лю Шаоци, Ван Гуанин был приговорен к смертной казни с отсрочкой приведения приговора в исполнение. После восьми лет пребывания в тюрьме он через четыре года после смерти Мао Цзэдуна в 1980 г. был реабилитирован. После реабилитации он (ему исполнился 61 год) занял пост заместителя мэра Тяньцзиня. Ван был назначен также генеральным директором Тяньцзиньской международной корпорации, которая привлекает иностранные капиталовложения, технологию и оборудование (другое время — другие песни!). Впоследствии он представителем частного капитала из КНР в Сянгане.

Старший сын Лю Шаоци Лю Юньбин погиб в годы «культурной революции». Старшая дочь Лю Айцинь была сослана на «трудовое перевоспитание» и долгое время находилась «на перевоспитании в хлеву». В таком же «хлеву», в «одиночном стойле» содержалась и ее сестра Лю Пинпин. Сыновья Лю Юньжо (был арестован и брошен в тюрьму 7 января 1967 г.) и Лю Юаньюань побывали в тюремном заключении. Дочь Лю Тинтин также стала объектом «борьбы». 6 января 1967 г. Лю Пинпин заставили «каяться» в средней школе при Пекинском пединституте. В квартиру Лю Шаоци позвонил врач больницы, который сообщил родителям, что Лю Пинпин, возвращаясь домой после «самоанализа», якобы попала в автомобильную катастрофу, у нее перелом ноги, нужна срочная операция, на что требуется согласие родителей. Ван Гуанмэй сразу же разгадала смысл сообщения, сделанного врачом под давлением хунвэйбинов, и ответила согласием, но врач настаивал на письменном заявлении.

Решение Ван Гуанмэй отправиться на встречу с опасностью вызвало возражение Лю Шаоци, который поехал с женой в сопровождении своих телохранителей. Однако у ворот больницы супруги увидели дочь Лю Юаньюань и сына Лю Тинтина, которых хунвэйбины схватили и держали в качестве заложников. Ван тут же была схвачена, брошена в машину и увезена на расправу в университет Цинхуа. «Делаем мы это по заданию Цзян Цин», — объяснили ей «красные охранники». Совершенно очевидно, что это не была самодеятельная акция хунвэйбинов. Домашний телефон такой фигуры, как Председатель КНР Лю Шаоци, мог попасть к «красным охранникам» только через охрану Чжуннаньхая, которая вряд ли бы соединила врача без особого на то разрешения с квартирой, взятой под специальное наблюдение. Обращает на себя внимание и то, что Лю Шаоци с супругой выпустили из резиденции, несмотря на уже имеющийся строжайший запрет. Вероятно, здесь не обошлось без Кан Шэна, который был мастером на такие «штучки». Когда Лю Шаоци с детьми вернулся домой, то нашел там Лю Пинпин, рассказавшую ему, что версия о повреждении ее ноги — всего лишь провокационный прием, чтобы выманить Ван Гуанмэй из Чжуннаньхая.

Самая младшая в семье Лю Шаоци дочь Сяосяо, которая только пошла в школу, также терпела унижения в эти годы. Ее соученики, возможно, по наущению взрослых, зная, кто ее отец, избивали Сяосяо. Как-то раз, не выдержав избиений, она, громко плача, бросилась к проходившему мимо милиционеру со словами: «Дядя, я не выступала против Председателя Мао Цзэдуна!». Таковы были трагические события, связанные с Лю Шаоци и его семьей.

«Дело» Дэн Сяопина

Мао Цзэдун критиковал Дэн Сяопина и Лю Шаоци на рабочем совещании ЦК КПК еще в марте 1967 г. В статье Ци Бэньюя «Патриотизм или национальное предательство», опубликованной 1 апреля в «Жэньминь жибао» и журнале «Хунци», помимо резкой критики Лю Шаоци открытой критике также подвергся Дэн Сяопин, который был назван «вторым самым крупным в партии лицом, находящимся у власти и идущим по капиталистическому пути». То есть центральная печать открыто указывала кого следует критиковать в первую очередь, по кому следует «открыть огонь». «Персональное указание при открытой и публичной критике в печати также имело различные формы, — писала дочь Дэн Сяопина. — Одна форма — это персональное указание на человека, при котором его открыто называли по имени и фамилии. Другая форма персонального указания на критикуемого — это указание без прямого упоминания его имени и фамилии, а лишь с употреблением специального ярлыка, специальной формулировки, которая, собственно, и выступала в качестве персонального указания. В то время персональное указание на человека действительно очень многое означало; указали на человека персонально или не указали, когда именно указали, каким образом было сделано персонально указание, — все это и было проявлением своего рода „отношения“ к тому или иному человеку.

Когда в самых главных печатных органах партии персонально указывали на людей, это означало, что критика Лю Шаоци и Дэн Сяопина как двух „самых крупных лиц в партии, которые находились у власти и шли по капиталистическому пути“, поднималась на новую, еще более высокую ступень»[487].

Совершенно очевидно, что Дэн Сяопин все это отлично понимал и для более точного выяснения ситуации и отношения к нему Мао Цзэдуна направил последнему 3 апреля 1967 г. личное письмо (обратите внимание, в каком стиле оно написано, не как соратник и товарищ пишет другому, а как будто письмо пишется императору Китая. — В.У.).

«Начиная с 12 января, я все время хочу повидаться с Вами, чтобы испросить у Вас наставления. Не был уверен, подобает ли просить Председателя о встрече в момент столь острой массовой критики нашей реакционной линии и ее зловещих последствий. Поэтому я все продолжал пребывать в состоянии нерешительности. В последние дни я прочитал статью товарища Ци Бэньюя и ощущаю, что теперь характер моих ошибок уже определен. При таких обстоятельствах мое желание просить Председателя дать мне возможность лично выслушать наставления крайне настоятельно. Если Председатель сочтет, что это подобающая просьба, прошу в соответствующее время уведомить меня, чтобы я мог прибыть на эту встречу»[488]. Письмо было отправлено, но ответа, как и на другие письма подобного рода, не было. Только через месяц, в мае, в дом Дэн Сяопина неожиданно забежал Ван Дунсин и передал, что Мао Цзэдун только что возвратился в Пекин и потребовал, чтобы Ван Дунсин встретился с Дэном. Неожиданный гость передал три соображения вождя: «Во-первых, надо проявлять терпение и не нужно нервничать, давать волю чувствам; во-вторых, можно отделять вопрос о Лю Шаоци от вопроса о Дэн Сяопине; в-третьих, если понадобится, то можно ему (Мао Цзэдуну) написать письмо».

Дэн Сяопин хорошо знал характер Мао Цзэдуна, знал, что всякого, кто не слушался Мао, тот всегда стремился наказать.

Мао Цзэдун всегда играл людьми как марионетками в кукольном спектакле. И в данном случае все было точно так же, разыгрывался очередной кукольный спектакль. Позднее Ван Ли, который в свое время был членом ГКР, вспоминал, что 16 июля 1967 г., то есть после того, как Дэн Сяопин был свергнут, Мао Цзэдун имел с ним, Ван Ли, беседу наедине, в которой высказал следующие мысли: «Если у Линь Бяо подкачает здоровье, я все-таки думаю выпустить на сцену Дэн Сяопина. Дэн Сяопин по крайней мере будет членом Постоянного комитета Политбюро»[489].

Именно с этого времени, а именно в марте-апреле 1967 г., по всей стране началось развязанное членами ГКР, и в первую очередь Кан Шэном, движение по поиску всевозможных «предателей» и «большой революционной критики».

16 мая 1967 г. в центральных газетах впервые открыто опубликовали «Сообщение ЦК КПК», принятое ровно год назад. При содействии «левого крыла» членов «штаба Мао Цзэдуна» была создана хунвэйбиновская «Организация имени 16 мая» (она называлась так по дате «Сообщения ЦК КПК» — 16 мая 1966 г. Члены организации считали, что многие пункты и установки этого документа, приятого при непосредственном участии Мао Цзэдуна, не выполняются. В распоряжение организации, видимо Кан Шэном, было предоставлено обширное досье на многих руководителей КПК, в котором содержались их подробные биографические данные). Ответвления этой организации имелись в ряде крупных городов. Филиалы назывались «армиями» и имелись в системе учреждений Госсовета КНР, министерства обороны, МИДа, в органах пропаганды, а также в учебных заведениях. Эта организация была использована в целях «захвата власти» в МИДе КНР, в учреждениях Госсовета КНР. Ей было дано разрешение на поименную критику видных партийных и государственных деятелей Китая. 13 июня 1967 г. такой митинг с разрешения Чжоу Эньлая состоялся в Пекинском сельскохозяйственном институте, куда из Чжуннаньхая был доставлен Тань Чжэньлинь. Сама правительственная резиденция Чжуннаньхай была окружена 200 тысячами хунвэйбинов и цзаофаней. У ее стен стали создаваться палаточные городки, где с утра до вечера проводились митинги, писались и расклеивались дацзыбао, листовки, малоформатные газеты с изложением «преступлений» критикуемых и требований к ним. Ежедневно с пяти часов утра окружавшие Чжуннаньхай толпы начинали утро с громкого скандирования: «Долой Лю Шаоци!»

15 июля 1967 г. Канцелярия ЦК КПК запросила у ГКР указания относительно своих предложений о критике Лю Шаоци и борьбе против него. Руководитель ГКР Чэнь Бода в наименовании документа к фамилии Лю Шаоци добавил фамилии Дэн Сяопина, Тао Чжу и их жен. Так возник документ, в котором содержался призыв критиковать «Лю, Дэна, Тао и их жен» и вести против них борьбу.

18 июля Цзян Цин, Кан Шэн и Чэнь Бода инспирировали и организовали проведение массового митинга под лозунгом «Критиковать Лю Шаоци и бороться против него», на нем подверглись критике с рукоприкладством также Дэн Сяопин, Тао Чжу и их жены.

19 июля 1967 г. цзаофани, выманив Дэн Сяопина с женой в зал Хуайжэньтан, устроили обыск на их квартире, обратив особое внимание на кабинет Дэн Сяопина. Они долго искали, но ничего не найдя, возмущались: «Нет ни одной записки. Что это за Генеральный секретарь; не понимаем, как он может занимать такой пост!» Затем они потребовали от детей Дэн Сяопина, чтобы те передали им банковские вклады и сберкнижки отца. Дети ответили, что в доме таковых нет. Как писала дочь Дэн Сяопина, «из-за того, что семья у нас была очень многочисленная и расходов было много, у нас не только не было ни одного фэня накоплений, но, наоборот, за нами был долг государству в размере двухсот юаней»[490]. В результате бесполезных поисков бунтарям, которые должны были найти улики и затем растрезвонить о том, что Дэн Сяопин ведет безнравственный образ жизни, пришлось ретироваться в полном разочаровании.

Этот обыск означал, что против Дэн Сяопина началась кампания «борьбы и критики» и он был свергнут уже «официально».

29 июля 1967 г. «революционные массы» под предлогом проведения собрания партийных ячеек устроили сеанс критики Дэн Сяопина и борьбы против него и обязали его в три дня представить «повинную». Было заявлено, что с этого дня ограничивается свобода передвижения его и его жены. Дэн Сяопин в тот же день написал письмо Ван Дунсину. «Сегодня в первой половине дня состоялось собрание партячеек, о чем уже известно, — сообщал он в своем письме. — Институт иностранных языков требует от меня до 30 июля представить объяснение. Партячейки же ограничивают это сроком в три дня. Как мне относиться ко всему этому? Считаю своим догом запросить указаний у Председателя и ЦК партии. По телефону разговаривать на эти темы неловко. Поэтому я пишу письмо с просьбой о встрече с Председателем. Прошу передать это письмо в качестве моего рапорта». Обращаясь уже к Мао Цзэдуну, Дэн далее писал: «При встрече в мае Вы, Председатель, сказали, что в случае необходимости увидеться, можно написать письмо непосредственно Председателю. Я еще раз пишу письмо и прошу о встрече с Председателем и в этой связи действительно чувствую себя виноватым. Сегодня (29 июля 1967 г.) в первой половине дня было проведено собрание нескольких наших партийных ячеек, во время которого разоблачили мои ошибки и преступления и вели против меня борьбу. Во время собрания мне было строго приказано в три дня представить повинную, целиком и полностью повиниться в преступлениях против партии, против социализма, против идей Мао Цзэдуна, одновременно были также предприняты некоторые меры применительно к моему быту и деятельности. В настоящее время я действительно нахожусь в тревожном состоянии, в полном смятении и растерянности. Не знаю, как мне быть. Поэтому я убедительно и слезно прошу и надеюсь, что окажется возможным получить наставления Председателя. Я и сам чувствую, что эта моя просьба не является целиком и полностью подобающей к случаю. Но у меня просто нет иного выхода, и я могу лишь изложить Председателю целиком и полностью то, что у меня на душе. Если Председатель слишком занят, может быть, другой товарищ поговорит со мной»[491].

Однако Мао Цзэдун не ответил на последнее письмо Дэн Сяопина и не принял его. 1 августа Дэн Сяопину сменили телохранителя, а его личного секретаря перевели на другую работу. Новый секретарь, присланный из Канцелярии ЦК, сразу же вызвал жену Дэн Сяопина в свой кабинет и потребовал от нее изобличать преступления Дэн Сяопина. «Товарищ Сяопин никогда не говорил дома о служебных делах и делах организации, — заявила та. — Мне об этом также ничего не известно. Что же касается документов, то каждый день после ознакомления с документами принимаются решения по тем из них, которые требуют решения в тот же день, а остальные отсылаются в Канцелярию ЦК для принятия по ним решений; если тебе что-нибудь нужно, ты можешь сам найти и посмотреть!»[492]

5 августа 1967 г., в годовщину написания Мао Цзэдуном своей «дацзыбао», бунтарями в дворцовом комплексе Чжуннаньхай были вновь устроены судилища над Лю Шаоци, Дэн Сяопином и Тао Чжу, «которых выволокли вместе с женами из мест проживания». Вот как описывает это событие, которое хорошо запечатлелось в ее памяти, дочь Дэн Сяопина, которая наблюдала за всем происходящим сквозь щель зашторенного окна своей квартиры, так как ее мать запретила детям выходить из дома: «После того как бунтари Чжуннаньхая вломились в наш дом, они вывели из комнаты под конвоем наших родителей. Бунтари окружили их плотным кольцом во дворе нашего дома. Кто-то из толпы выступил вперед и насильно заставил отца и маму склонить головы; их головы просто пригнули вниз; они также заставили их согнуться в три погибели, согнуть спины; все это называлось „склонить голову и признать вину“. Раздались оглушительные крики: „Долой!“, „Свергнуть!“. Бунтари с грозным видом, злобно и воинственно непрерывно выкрикивали лозунги. Таким был первый этап борьбы и критики. Затем они наперебой стали задавать вопросы по существу и требовали ответа. Я отчетливо помню, как особенно противно и пронзительно визжала бунтарка, сотрудница Секретариата Канцелярии ЦК КПК, переведенная туда из Шанхая. Ее визг резал слух. Бунтари отобрали очки моей мамы. Ее голову пригнули к земле, она старалась взглянуть на отца, но не могла ничего разглядеть. Отец плохо слышал, к тому же его заставили согнуть спину, и он ничего не мог разобрать в этом реве. Поэтому он также ничего не отвечал. Когда же он произнес в свое оправдание несколько слов, ему даже не дали закончить и грубо оборвали. Бунтари утверждали, что он занимает плохую политическую позицию и, загнанный в угол, оказывает отчаянное сопротивление. Затем снова поднялась беспорядочная волна криков. Бунтари установили у нас во дворе громкоговоритель, через который они могли слышать, что в это время происходило на массовом митинге на площади Тяньаньмэнь». А в это время на площади Тяньаньмэнь под дикий рев толпы проходил миллионный митинг осуждения и критики «двух самых главных лиц в партии, облеченных властью и идущих по капиталистическому пути», организованный Се Фучжи и Ци Бэньюем.

В сентябре, видимо по указке сверху, было принято решение выселить детей Дэн Сяопина из Чжуннаньхая. К 13 сентября 1967 г. оттуда уже были выселены дети Лю Шаоци, поэтому в семье Дэн Сяопина были готовы к такому же развитию событий. «Вскоре к нам действительно заявились бунтари и сотрудники Канцелярии ЦК партии, — вспоминала дочь Дэн Сяопина Маомао. — Они вели себя как нечисть, как зверье. Приказали нам вернуться в школьные помещения. Приказали нашей бабушке вернуться на ее родину, в деревню. При этом было сказано, что в течение двух часов мы должны „выматываться из Чжуннаньхая“! Отец и мама находились под домашним арестом и не имели возможности выйти из комнаты. Мы с сестрой вступили в спор с бунтарями, защищались и опровергали обвинения. Мы говорили, что если нужно, то мы можем уйти, но надо, чтобы для нас нашли место, где мы могли бы жить. Потому что мы ни в коем случае не пойдем в общежития наших учебных заведений. Наша бабушка тоже не может вернуться в деревню, потому что там у нас нет никого из родных; неужели она просто должна уйти из дома и умереть на улице? Вы можете нас выволочь из дома, только связав веревками. В противном случае мы ни за что не уйдем! Бунтари орали, мы тоже кричали. Они свирепели, мы тоже не проявляли слабости. Мы твердо и бесповоротно решили поступать таким образом и старались перекричать их; и мы не могли сдержать слез, которые ручейками бежали у нас по щекам. А эти бунтари увидели, в какое состояние мы пришли, что с нами сейчас не справиться, и временно отступили. Когда они ушли, мы заплакали навзрыд»[493]. Через несколько дней цзаофани вновь пришли в дом Дэн Сяопина, заявив, что для детей найдено жилье за стенами Чжуннаньхая, и детям было приказано немедленно «убраться» отсюда. Вскоре они уже жили в переулке Фанхучжай за воротами Сюаньумэнь — бывшего Запретного города. В одной комнате жили четыре человека: три дочери Дэн Сяопина и их двоюродная сестра со стороны матери. В другой комнате жили их брат Фэйфэй и бабушка. Вода была во дворе, общественная уборная находилась за воротами дома на улице. Естественно, это жилье разительно отличалось от помещений Чжуннаньхая, которые особенно сейчас казались детям «персиковым садом, который находится вдали от мира». В округе было известно, что здесь живет «отродье» Дэн Сяопина, его «щенки». Когда дети выходили за двери дома, то их часто ругали, бросали в них камнями, показывали на них пальцами, осыпали упреками. Часто группа за группой днем, а часто и ночью, к ним приходили «революционные бунтари», устраивали обыски, переворачивая все вверх дном и бросая на пол, били стекла в доме, обклеивали стены своими лозунгами и дацзыбао, устраивали собрания критики, срывали злобу на детях Дэн Сяопина, пускали в ход кулаки, сбивали детей с ног, осыпали руганью, заставляли стоять, склонив головы, и слушать их «революционные» речи. «Во время „культурной революции“ жизнь человека, по сути дела, ничего не стоила, — справедливо писала Маомао. — И тем более, когда речь шла о нас, то есть о „сыновьях и дочерях члена черной банды“».

Дети Дэн Сяопина приносили воду со двора, в любую погоду ходили на улицу в уборную, стояли в очереди как простые смертные с талонами, отоваривая зерно в магазине, по карточкам получали уголь на угольном складе. Перед Новым годом стояли в очередях, чтобы купить древесные грибы «муэр» и «желтые цветы» (лилейник), а также пряности и специи. Раз в неделю ранним утром, где-то в четыре-пять часов, вставали в очередь, чтобы купить соевый творог «доуфу». Канцелярия ЦК КПК установила, что на каждого из детей выдается ежемесячно на житье двадцать пять юаней, бабушке выдали двадцать юаней, причем эти деньги удерживались из зарплаты Дэн Сяопина и его жены.

«В темные комнатушки в переулке Фанхучжай зимний солнечный свет проникал сквозь щели стоявшей на расстоянии вытянутой руки от наших окон высокой стены, — вспоминала дочь Дэн Сяопина те дни. — Пронзительно завывавший северный ветер задувал через старые и разбитые деревянные рамы окон. Мы натягивали на себя толстые ватные куртки, ватные штаны, ватные туфли, сжавшись в комок, сидели у нашей печурки, которую топили прессованными угольными шариками… Угольные шарики в печке раскалялись докрасна; чайник на плите тихонечко вздыхал и шипел. Эта печурка отдавала нам максимум того жара, который она могла дать, приносила хоть какое-то тепло в этот равнодушный мир»[494].

Однако вскоре старшего сына и старших дочерей Дэн Сяопина затребовали в их учебные заведения, где они подвергались критике и «перевоспитанию трудом». Так, старшую дочь Дэн Линь цзаофани посадили под арест в Центральном институте изобразительных искусств, ее часто выволакивали и проводили сеансы борьбы и критики заодно с другими. Затем ее заставляли ежедневно чистить все институтские женские туалеты.

Членами ГКР постепенно накапливались материалы на Дэн Сяопина. 5 марта 1968 г. группа, состоящая из Чжоу Эньлая, Чэнь Бода, Кан Шэна, Цзян Цин, Яо Вэньюаня, Се Фучжи, Е Цюнь и Ван Дунсина, представила на рассмотрение Мао Цзэдуна и Линь Бяо доклад, в котором говорилось, что целый ряд материалов, содержащих разоблачения деятельности Дэн Сяопина, негде хранить надлежащим образом; в этой связи членами этой группы предлагалось создать в рамках «группы по особому делу Хэ Луна» подгруппу, где сконцентрировать все касающееся «вопроса» о Дэн Сяопине. Мао Цзэдун наложил резолюцию: «Разрешаю». Линь Бяо поставил на полях кружок, что означало: с докладом он ознакомился и выражает свое согласие[495]. Таким образом, это означало, что официально была создана «спецгруппа по делу Дэн Сяопина». 16 мая эта «группа» уже провела свое заседание в Доме Всекитайского собрания народных представителей. На заседании, как и положено, присутствовал Кан Шэн, так как он был за старые «заслуги» ответственным за работу всех групп по особым делам в ЦК партии. Он, задавая тон заседанию, выступил с речью, заявив, что «необходимо искать доказательства» против Дэн Сяопина, «вести расследование как внутри партии, так и вне ее». Кан Шэн подчеркнул, что вплоть до настоящего времени еще полностью не выяснены вопросы, касающиеся прошлого Дэн Сяопина: «как он, находясь в Седьмом корпусе Красной армии, перед самым сражением в решающий момент струсил, бежал с поля боя, стал дезертиром; как во время „исправления стиля“ в Яньани проявлял пассивность в борьбе против Ван Мина; что за „хорошие отношения“ имел он с Пэн Дэхуаем; как в период нахождения в горах Тайханшань он проводил линию Ван Мина; как в 1962 г. в Москве он трубил о „трех примирениях и одном уменьшении“, то есть о примирении с империализмом, с ревизионизмом, с реакцией и об уменьшении поддержки мировой революции. Если все это обобщить, — заявил Кан Шэн, — то получается, что в прошлом он проводил линию Ван Мина; ведая организационной работой, вербовал, привлекал к себе на службу капитулянтов и предателей; занимаясь военной работой, узурпировал и захватил руководство армией и выступал при этом против партии»[496].

О создании «спецгруппы по делу Дэн Сяопина» Дэн не был уведомлен. От него потребовали, чтобы он написал подробнейшую автобиографию, начиная с восьмилетнего возраста и доведя ее до настоящего времени. Дэн Сяопин полагал, что таково требование ЦК партии, тем более что в истории КПК аналогичные вещи уже имели место. От него потребовали, чтобы документ был подробный и конкретный, вносил точность при изложении содержательных моментов, чтобы в нем были указаны точные свидетели всех исторических событий и их местонахождение, адрес, разрешалось, учитывая большой объем и обилие фактов, предоставлять его по частям, но завершить работу следовало уже к началу июля 1968 г. Пятнадцать дней, с 20 июня по 5 июля 1968 г. Дэн Сяопин, не покладая рук, писал свою автобиографию, которую он назвал «Мой рассказ о себе». Автобиография была объемом в 26,5 тыс. иероглифов (что составляет в русском варианте около 70 страниц машинописного текста).

Группами по «спецделам» и «особым делам» ЦК КПК (а таковых было 23) официально ведали «Первая канцелярии» (15 дел) и «Вторая канцелярия» (восемь дел) ЦК КПК, находившиеся в подчинении Линь Бяо, Кан Шэна и их сторонников. «Высококлассный» специалист в сфере расправ над людьми, Кан Шэн проводил несколько раз подряд серию совещаний в малом зале заседаний в Доме ВСНП, требуя подробных отчетов о ходе расследования особых дел, включая «дело» Дэна.

В то время, как Дэн Сяопин готовил свою автобиографию, «группа» по его «делу» тоже «активно работала». Инициаторы борьбы с Дэн Сяопином полагали, что его дети, особенно его старшие сын и дочь, непременно должны что-то знать, что поможет им в дальнейшем дискредитировать Дэн Сяопина. Было поручено «застрельщику» «культурной революции», предводительнице хунвэйбинов Пекинского университета Не Юаньцзы схватить детей Дэн Сяопина и выжать из них «доказательства преступлений» их отца. Вскоре к дому, где жили дети Дэн Сяопина, были посланы несколько грузовых машин с отрядом хунвэйбинов с целью обыскать жилище, схватить старших детей Пуфана и Дэн Нань, доставить их в университет и учинить допрос с пристрастием, чтобы выбить необходимые показания. Не Юаньцзы приказала обязательно выколотить что-нибудь из старшего сына Дэн Сяопина Пуфана.

«Бунтари удвоили усилия; они допрашивали Пуфана и жестоко мучили его, — вспоминала его сестра. — Когда „культурная революция“ только-только разворачивалась, Цзян Цин, однажды выступая на большом учебном плацу Пекинского университета, своим визгливым голосом выкрикивала подстрекательства; видя ее оголтелость, Пуфан тогда произнес всего одну фразу, он сказал: „Посмотрим, как долго тебе удастся устраивать эту свистопляску!“ Бунтари привязались в этому „факту“ и требовали от Пуфана сказать, не хотел ли он тем самым „поносить“ „товарища“ Цзян Цин. Они стремились приклеить ему ярлык виноватого в „контрреволюционных“ преступлениях, они также вновь и вновь безостановочно принуждали его разоблачать „преступления“ и „сомнительные деяния“ его отца, члена „черной банды“ Дэн Сяопина. Усиливая давление, допрашивая Пуфана, бунтари били, ругали и оскорбляли его, издевались над ним; они также применяли все, что могли, чтобы мучить его и физически, и морально»[497]. Опубликовано довольно много материалов о пытках и зверствах, которые чинили «революционные бунтари», «красные охранники» со своими жертвами во время массовых судилищ в период «культурной революции». Пекинский университет, по словам детей Дэн Сяопина, был превращен в «фашистский концентрационный лагерь», «в место, где изуверы, руки которых обагрены кровью, обрекали людей на бесчеловечные мучения». Невозможно подсчитать, со сколькими невинными людьми там расправились, скольких замучили и скольких искалечили по указке сверху «красные охранники» во время допросов под пытками. Известен случай, когда один из преподавателей университета, не выдержав оскорблений и унижений, жестокого обращения и пыток, решил, что лучше умереть, чем так жить, и в конце концов после первой неудачной попытки самоубийства совершил вторую, оказавшуюся также неудачной, а затем третью и четвертую попытки; он бросался вниз с крыши здания, принимал яд, отрубил себе кисть руки, бросался под поезд, пытался убить себя электрическим током. Как надо было довести человека, чтобы он пошел на все это. Одному из студентов, выступавших против Не Юаньцзы, гвоздем раздробили коленную чашечку, загнали ему бамбуковые иглы под ногти на пальцах рук, клещами раздробили запястья, а потом запихнули в мешок и сбросили с крыши здания; в результате жестоких пыток он оказался при последнем издыхании. Бывшему ректору Пекинского университета и секретарю университетского парткома Лу Пину связали тонкой стальной проволокой вместе большие пальцы обеих рук и подвесили его к потолку, под пытками выжимая из него показания; от него добивались, чтобы он признал, что является «лжечленом партии», «предателем». Знаменитый философ Фэн Дин, против которого имел зуб Кан Шэн, был доведен до того, что трижды пытался покончить с собой. По далеко неполным данным дочери Дэн Сяопина, пытками и мучениями в Пекинском университете были доведены до смерти более шестидесяти преподавателей, служащих, рабочих и студентов[498]. В такой же трудной ситуации оказался старший, 24-летний сын Дэн Сяопина.

«Когда Дэн Нань пришла домой, — вспоминала Маомао, — она сказала нам, что наш старший брат, не вынеся бесчеловечного обращения, не захотел больше терпеть оскорблений и, улучив момент, когда надсмотрщик отвлекся, выпрыгнул из окна верхнего этажа здания, выразив тем самым свой последний протест. Перед этим он написал письмо, в котором говорилось: „Я ничего не понимаю в великой культурной революции, и особенно ничего не понимаю из того, что ставится в вину моему отцу… Бунтари запрещают мне говорить и позволяют мне открывать рот только тогда, когда они сами этого потребуют, я лишен возможности высказаться; и в таких условиях у меня действительно нет выхода“. После того как Пуфан выпрыгнул из окна, разбился и потерял сознание, бунтари Пекинского университета заволновались и растерялись. Сначала они отвезли Пуфана в одну из больниц, но там врач, как только услышал, что речь идет о сыне „второго главного из идущих по капиталистическому пути“, наотрез отказался лечить его. Затем они попытались отвезти Пуфана еще в несколько больниц, но его нигде не принимали. Это была поистине эпоха мрака, ужасающей бесчеловечности. Жизнь человека в то время стоила не больше, чем сорная трава».

«Когда Пуфан разбился, — вспоминала его сестра, — то у него оказался перелом одиннадцатого и двенадцатого грудных позвонков и первого поясничного позвонка; хотя нижними конечностями он не владел, но от области живота и выше у него по-прежнему сохранилась чувствительность. Как известно любому медику, при таких обстоятельствах необходимо было немедленно делать операцию; надо было очистить раны и снизить давление, в противном случае при кровотечении в позвонках кровоток мог устремиться в противоположном направлении, то есть вверх, а когда кровь сгустилась бы, мог бы усугубиться паралич. Если бы в то время было проявлено хотя бы немного человеколюбия, если бы оказалось возможным своевременно сделать операцию Пуфан не стал бы инвалидом. Но в то время, в той политической атмосфере Пуфана считали „отродьем“, которое „поставило себя вне общества, само отреклось от народа, само себя отделило от народа“. То, что в этих условиях его не оставили просто подыхать, а поместили в больницу (в конце концов его поместили в Третью Пекинскую городскую больницу, персонал которой принадлежал к группировке Не Юаньцзы. — В.У.), уже рассматривалось как проявление „великодушия“ и тут уж ни о каком лечении не могло быть и речи. Именно поэтому область паралича у Пуфана день ото дня распространялась все выше, и если в самом начале ее граница была на уровне одиннадцатого грудного позвонка, то потом она поднялась до уровня седьмого позвонка. Иными словами, он потерял чувствительность везде, во всем теле ниже груди; он не мог справлять ни большую, ни малую нужду; это был паралич, распространившийся на высокие области, состояние, при котором уже не было возможности вылечится»[499].

18 июня 1968 г. во время заседания, на котором заслушивались отчеты о расследовании «преступлений» Дэн Сяопина, Цзян Цин заявила: «Вы обязаны самым серьезным образом проанализировать материалы, касающиеся Дэн Сяопина. Весьма вероятно, что он предатель. Я постоянно анализирую материалы, которые касаются Дэн Сяопина. Я вместе с вами веду против него борьбу. Необходимо ухватиться одновременно и за вопросы, которые имеют отношение к настоящему, и за вопросы, которые имеют отношение к его биографии, к истории»[500]. После этого заседания Кан Шэн вызвал к себе руководителя «Группы по особому делу Дэн Сяопина» и передал ему десять огромных папок, которые были составлены цзаофаневской «Группой по критике Дэн Сяопина» и которые до той поры хранились у него лично. Кроме того, он предал эту «группу» «показания», или «признания о преступлениях», выбитые у старых товарищей, которые в свое время служили в 7-м корпусе Красной армии, а также соответствующие фотографии.

Следует сказать, что градация наказаний в период «культурной революции» была разной. Те, которых признавали совершившими ошибки в «линии», применительно к «линии» партии, либо Мао Цзэдуна, или те, кого признавали «идущими по капиталистическому пути» и кого после этого «свергали», могли быть «реабилитированы» после пересмотра их дела. А вот те, кто обвинялся в национальном предательстве, в шпионаже, те, к кому имелись «вопросы» об их прошлом (за примерами далеко ходить не надо: Гао Ган, Жао Шуши, Пэн Дэхуай, Лю Шаоци), уже при жизни не подлежали «реабилитации», и они до смерти находились в изгнании.

За полтора летних месяца «Группа по особому делу Дэн Сяопина» после нескольких переделок составила «сводный доклад» о «преступных деяниях» Дэн Сяопина. 25 июля 1968 г. члены «группы» собрались в Восточном зале Дома ВСНП для специального доклада Кан Шэну и людям Линь Бяо: Хуан Юншэну, У Фасяню, Е Цюнь, Ли Цзопэну. Прослушав доклад, Кан Шэн заявил, что теперь, как видно, материалов собрано немало, и весь вопрос в том, как их использовать, какое применение им найти, одновременно он отметил, что историческая часть деяний Дэна выглядит при этом слабее. У Фасянь сказал, что существуют вопросы относительно того, как именно Дэн Сяопин вступил в партию; ведь все те, кто его рекомендовал, уже мертвы, и теперь сопоставить показания свидетелей невозможно[501]. После полученных указаний Кан Шэна «группа» еще около суток дорабатывала материалы, и наконец, был подготовлен окончательный вариант «сводного доклада», называвшийся: «Главные преступления Дэн Сяопина — второго самого крупного в партии лица, стоящего у власти и идущего по капиталистическому пути». Доклад состоял из семи разделов общим объемом более чем в 15 тыс. иероглифов. Данный доклад затем был представлен во «вторую канцелярию». Вскоре на этом докладе поставили свои кружочки в знак того, что они с ним ознакомились, Кан Шэн, Хуан Юншэн, Е Цюнь, Ли Цзопэн. Кан Шэн наложил на документ следующую резолюцию: «Как можно скорее направить на просмотр Председателю, заместителю Председателя Линь Бяо и товарищам из ЦК КПК, ГКР ЦК КПК. Отпечатать 52 экземпляра»[502]. Спустя два дня из канцелярии Кан Шэна несколько раз звонили в «Группу по особому делу Дэн Сяопина» и говорили, что достопочтенный Кан Шэн весьма доволен этим сводным докладом.

Материалы по всем «особым делам» спешили закончить до осени 1968 г., так как по решению Мао Цзэдуна планировалось провести 12-й пленум ЦК КПК 8-го созыва, на который и представить подготовленные материалы.

22 и 24 сентября 1968 г. «первая» и «вторая» канцелярии по особым делам ЦК КПК провели заседания в Восточном зале Дома ВСНП, заслушав все 23 «дела» и квалифицировав все «преступления» обвиняемых. Лю Шаоци клеветнически назвали «предателем, провокатором, штрейкбрехером», «самым крупным лицом в партии, находящимся у власти и идущим по капиталистическому пути»; Дэн Сяопина квалифицировали как «второе самое крупное лицо в партии, облеченное властью и идущее по капиталистическому пути», «преступления» которого «относительно глубоко скрыты»[503].

«Группа по особому делу Дэн Сяопина», не жалея ни сил, ни времени, начиная с июня 1968 г. в течение полугода 93 раза направляла своих людей на периферию. В общей сложности в такие командировки выезжали 223 человека, они побывали в 15 провинциях, городах центрального подчинения и автономных районах; в более чем 140 городах, уездах; проехали в общей сложности более 300 тыс. километров. В докладе, который эта «группа» после таких неимоверных усилий в сборе материалов и компрометирующих документов и признаний представила Кан Шэну, Хуан Юншэну, У Фасяню, Е Цюнь, Цю Хуйцзо, не без сожаления констатировалось: «Что же касается вопросов исторического характера к биографии Дэн Сяопина, то после многократного наведения справок в архивных документах, после расследования и опросов к настоящему времени, за исключением вопросов о том, как он вступил в Союз молодежи и как он перешел в ряды членов партии, по которым все еще не найдены непосредственные свидетели, а также некоторых вопросов, где речь идет о проведении оппортунистической линии, все еще не удалось найти материалов, которые вели бы к расследованию таких важных проблем, как аресты, предательство, связи с врагом»[504]. Далее в докладе говорилось: «Дэн Сяопин в сговоре с Ян Шанкунем под боком у Председателя Мао Цзэдуна занимался контрреволюционным подслушиванием того, что говорилось; привлекал на службу капитулянтов и предателей, набирал всякий сброд; выгораживал негодяев, скрывал и покрывал дурных людей, предателей, шпионов или агентов; по этим двум направлениям его преступлений уже получено немало свидетельств, и мы готовимся представить наш доклад на рассмотрение руководства. На следующем этапе работы мы предполагаем во главу угла поставить расследование его замыслов и попыток осуществить контрреволюционный переворот, узурпировать власть в партии, политическую власть, вопрос заговорщической деятельности, а также о его тайных связях с заграницей. Соответственно, будут точно установлены и доказаны его преступления, относящиеся к категории выступлений против партии, против социализма, против идей Мао Цзэдуна»[505]. Спустя три дня Кан Шэн наложил на докладе свою резолюцию, согласившись с ним, а также предложил направить этот документ Чжоу Эньлаю, Чэнь Бода, Цзян Цин и Се Фучжи на рассмотрение.

Когда этот документ попал к Чжоу Эньлаю, где составлявшая его «группа» выражала сомнения и подозрения относительно вступления Дэн Сяопина в партию, Чжоу Эньлай внизу на полях этого материала написал: «Дэн Сяопин вступил в Союз молодежи, а затем был переведен в члены партии во время пребывания во Франции, где он работал и учился; об этом известно мне и товарищам Ли Фучуню, Цай Чан (жена Ли Фучуня. — В.У.)»[506].

На 12-м пленуме ЦК КПК помимо решения об исключении из партии и лишения всех постов Лю Шаоци был также распространен документ под названием «Главные преступления Дэн Сяопина — второго самого крупного лица в партии, облеченного властью и идущего по капиталистическому пути». На пленуме предлагалось исключить из партии Дэн Сяопина, однако якобы по предложению Мао Цзэдуна по нему решения не было принято, хотя Дэн Сяопин практически лишился всех постов в партии и вне ее.

IX съезд КПК и новое руководство

27 декабря 1968 г. в КНР было проведено испытание водородной бомбы. В лозунгах, расклеенных по этому случаю в Пекине 29 декабря, в частности отмечалось: «Успешное испытание термоядерной бомбы в нашей стране — подарок созываемому в скором времени IX съезду КПК». Другим «подарком» съезду, который подготовили инициаторы кампании во главе с Мао Цзэдуном, явилась организация вооруженной провокации на советско-китайской границе на реке Уссури в районе острова Даманский (Чжэньбаодао). Пограничные инциденты и провокации на советско-китайской границе имели место начиная с 1964 г., со времени ухудшения советско-китайских отношений и активной полемики между двумя партиями — КПСС и КПК. Однако самой крупной из них считаются вооруженные столкновения на острове Даманский. В ночь на 2 марта 1969 г. специально заранее подготовленные подразделения китайской армии численностью около 300 человек, нарушив существовавшую тогда советскую границу, вышли на остров Даманский. На китайском берегу заблаговременно были сосредоточены резервы и огневые средства, в том числе батарея противотанковых орудий, минометы, гранатометы и крупнокалиберные пулеметы. Когда советские пограничники подошли к нарушителям границы с намерением заявить протест и потребовать удалиться, нарушители вероломно, без всякого предупреждения открыли огонь и в упор расстреляли советских бойцов. Одновременно из засады на острове и с китайского берега был открыт огонь по другой группе пограничников СССР.

Вооруженная провокация потребовалась Мао Цзэдуну и его ближайшему окружению для еще большего раздувания антисоветской истерии в стране, разжигании шовинистического угара, нагнетания атмосферы якобы надвигающегося военного конфликта с СССР. «Курс на подготовку к войне» как генеральную линию политики КНР и КПК, все антисоветские установки после таких акций уже можно было открыто включить в программные документы съезда.

1-24 апреля 1969 г. в Пекине состоялся IX съезд КПК. Съезд собирался в обстановке обострения внутриполитического кризиса в стране, острой фракционной борьбы в руководстве. Чтобы отвлечь внимание народа от провалов во внутренней политике, было решено провести съезд на волне шовинистического угара и антисоветского психоза.

В число 1512 участников съезда были включены прежде всего военные, часть кадровых работников, а также руководителей хунвэйбинов и цзаофаней. Однако в число делегатов съезда не попали две трети членов и кандидатов в члены ЦК КПК, избранных на VIII съезде партии, три четверти членов Секретариата ЦК КПК и более половины членов Политбюро ЦК КПК, более половины (37 из 60) членов и кандидатов в члены Комитета партийного контроля ЦК КПК 8-го созыва, подвергшихся к этому времени репрессиям.

В отличие от VIII съезда КПК, широко освещавшегося в китайской печати, ни одно из выступлений на IX съезде в Китае не было опубликовано. После завершения работы съезда был опубликован в сокращенном и исправленном виде лишь «политический отчет», с которым выступил Линь Бяо. Мао Цзэдун, вопреки историческим фактам, в материалах съезда изображался «создателем КПК», все успехи партии связывались с его именем. Из истории КПК вычеркивались имена таких видных деятелей, как Цюй Цюбо, Ван Мин, Гао Ган, Пэн Дэхуай, Лю Шаоци и многих других. «Идеи Мао Цзэдуна» были названы теоретической основой партии, что расценивалось как самое крупное достижение «культурной революции», была утверждена «теория Мао Цзэдуна о классовой борьбе». Съезд официально определил классовую борьбу в качестве «основной линии партии на всем историческом этапе социализма» и на этом основании еще раз подтвердил «неизбежность» и «современность» развертывания «культурной революции».

С точки зрения Мао Цзэдуна, проведение этого съезда было чрезвычайно важным шагом в деле защиты и отстаивания его «революционной линии, направленной на борьбу против ревизионизма и предотвращение его возникновения» в Китае.

Новый Устав партии, принятый съездом, принципиально отличался от Устава, утвержденного VIII съездом КПК. В нем было опущено определение основных задач партии в области строительства страны, неуклонного улучшения жизни народа, развития и совершенствования социалистической демократии, осуществления социалистической внешней политики КНР. Были сняты прежние развернутые положения о демократическом централизме, развитии внутрипартийной демократии, принципе коллективного руководства, сплоченности и единстве партии, недопустимости раскольнической фракционной деятельности и действий, ставящих личность над коллективом.

В программной части Устава КПК содержалось положение о назначении Линь Бяо «преемником Мао Цзэдуна». (В начале 1980-х годов в КНР справедливо критиковали практику назначения вождем своего «преемника» и принципа пожизненного занятия руководителями своих постов. При этом отмечалось, что в истории Китая система назначения «преемника» существовала при монархическом абсолютизме. Тогда вся страна рассматривалась в качестве частной собственности императора и вся власть сосредоточивалась в одних руках. Начиная с 60-х годов, термин «смена», подразумевающий обычное явление замены одного поколения другим, более молодым, стал постепенно перерастать в понятие «человека, который является преемником вождя». Принцип назначения «преемника» непосредственно связан с явлением «культа личности». Положение о «преемнике» было вписано в Устав КПК Кан Шэном, который считал это «новаторским явлением» в истории международного коммунистического движения, «великим почином», касающимся судеб Китая и всего мира. «Это действительно было „новаторством“ в том смысле, что со времени появления международного коммунистического движения такого странного явления еще не было… Трудно сказать, сколь „великое значение“ имело оно для всего мира, однако на судьбу Китая оно воистину оказало немалое влияние, приведя Китай на грань катастрофы»[507]).

На съезде был избран новый состав ЦК КПК, в котором оказалось более половины (53 %) военных, большинство из которых ранее служили под командованием Линь Бяо. В ЦК вошли 19 % представителей «массовых организаций» хунвэйбинов и цзаофаней. После съезда состоялся 1-й пленум ЦК КПК 9-го созыва, на котором были избраны руководящие органы партии. Председателем ЦК партии был избран Мао Цзэдун, его заместителем — Линь Бяо. Из состава нового Политбюро, состоящего из 21 члена и 4 кандидатов в члены Политбюро ЦК КПК, больше половины мест заняли инициаторы и проводники «культурной революции»: Цзян Цин, Чжан Чуньцяо, Яо Вэньюань, Чэнь Бода, Кан Шэн, Се Фучжи, а также 12 военных деятелей, среди них такие сторонники Линь Бяо, как Хуан Юншэн, Ли Цзопэн, Цю Хуйцзо, У Фасянь, Е Цюнь. Из старого состава Политбюро были выведены Лю Шаоци, Дэн Сяопин, Ли Фучунь, Пэн Дэхуай, Пэн Чжэнь, Хэ Лун, Чэнь И, Чэнь Юнь, Тань Чжэньлинь, Ли Цзинцюань и кандидаты: Бо Ибо, Уланьфу, Чжан Вэньтянь.

В Постоянный комитет Политбюро ЦК КПК вошли пять человек: Мао Цзэдун, Линь Бяо, Чэнь Бода, Чжоу Эньлай и Кан Шэн (последний был на седьмом небе от счастья в связи с таким повышением). Из прошлого состава (7 человек) в новый не вошли четверо: Лю Шаоци, Дэн Сяопин, Чэнь Юнь и Чжу Дэ.

Распределение направлений работы в Постоянном комитете Политбюро ЦК КПК было следующим: Мао Цзэдун — общее руководство, Линь Бяо — заместитель Мао, ответственный за военные дела, Чэнь Бода и Кан Шэн — партийные вопросы (у первого теоретические, у второго — организационные). Чжоу Эньлай — административные дела.

«Особенность IX съезда состояла в том, — отмечается в „Краткой истории КПК“, — что с самого начала и до конца он проходил в накаленной атмосфере ультралевых идей и культа личности Мао Цзэдуна»[508].

Как сейчас стало известно, накануне IX съезда КПК после событий на Даманском Мао Цзэдун пришел к выводу о неизбежности в ближайшем будущем мировой войны. В связи с этим он принял решение о новом витке подготовки Китая к войне, подчеркивая необходимость «готовиться к крупным битвам». Об этом он заявил на совещании ГКР накануне IX съезда. На съезде устами Линь Бяо были озвучены недавно сказанные слова Мао Цзэдуна: «Что касается вопроса о мировой войне, то существует только две возможности: либо война вызовет революцию (имеется в виду мировая революция. — В.У.), либо революция предотвратит войну»[509]. В политическом отчете Линь Бяо IX съезду речь уже шла о необходимости обеспечения готовности КНР к ведению быстрой, крупномасштабной войны, не исключая ядерной, против СССР и США.

Начиная с этого момента по всей стране во всех сферах жизни стали осуществляться крупномасштабные мероприятия по подготовке на случай войны, повсеместное рытье бомбоубежищ и форсирование строительства «третьей линии» обороны, то есть стратегического тыла.

В первой декаде мая 1969 г. ЦК КПК провел совещание по подготовке к войне. С последней декады июня по первую декаду июля 1969 г. было созвано совещание «Трех северных регионов» по подготовке к войне. 27 августа 1969 г. в свете подготовки к войне ЦК партии принял решение о создании Всекитайской руководящей группы по противовоздушной обороне и создании аналогичных групп в каждой провинции.

26 сентября 1969 г. Мао Цзэдун дал указание о том, что «армия не должна расслабляться», необходимо повышать бдительность. На следующий день Линь Бяо издал директиву, что следует «подходить ко всему через призму подготовки к войне, взвешивать все, вникать во все».

17 октября 1969 г. Линь Бяо издал «Экстренные указания относительно подготовки на случай войны и предотвращения внезапного удара со стороны противника» (известный также как «Боевой приказ № 1 заместителя главнокомандующего Линя»).

18 октября начальник Генерального штаба НОАК Хуан Юншэн передал на места эти экстренные указания в качестве «Приказа № 1 Линь Бяо», в котором говорилось о необходимости повысить боеготовность к военным действиям всех трех родов войск НОАК — сухопутных войск, ВВС и ВМФ, привести их в состояние экстренной готовности к войне.

Во второй половине 1969 г. накануне начала советско-китайских переговоров по пограничному вопросу, как утверждается в китайских материалах, «ЦК партии, основываясь на некоторых разведывательных материалах и советских стратегических концепциях того времени, стал подозревать, что СССР может использовать переговоры как ширму для внезапного нападения на Китай». Исходя из этой тенденции, по данным китайских историков, ЦК КПК якобы решил до 20 октября 1969 г. (дата прибытия советской делегации на переговоры в Пекин. — В.У.) рассредоточить центральное руководство партии, армии и государства (сюда же включались и руководящие лица, которые подверглись шельмованию и дискредитации в «культурной революции») по всему Китаю. Работа по рассредоточению людей велась под непосредственным руководством Чжоу Эньлая. В связи со срочностью и большим объемом работы (а также видимо, чтобы перестраховаться) Чжоу Эньлай попросил Мао Цзэдуна временно оставить в Пекине начальника Канцелярии ЦК Ван Дунсина для оказания ему помощи в этом деле, Мао согласился оставить Вана на десять дней в столице.

Доклад о рассредоточении и обустройстве руководящих товарищей был подписан Ван Хунвэнем и заместителем начальника Канцелярии ЦК Ван Лянэнем и после резолюции Чжоу Эньлая (обратите внимание, что это было сделано до «Приказа № 1 Линь Бяо», так как некоторые недобросовестные китайские историки, чтобы обелить разработчиков данного материала, приписывают этот документ Линь Бяо, объединяя его с его Приказом № 1. — В.У.) разослан для исполнения. Этот документ включал такие пункты: «Те канцелярии, которые ЦК решит сконцентрировать в Пекине, должны остаться и работать в Пекине под непосредственным руководством Чжоу Эньлая. Мао Цзэдун, Линь Бяо также должны разъехаться по стране. Мао Цзэдун направится в Ухань (уже уехал), Линь Бяо (в Сучжоу), Дун Биу едет в Гуанчжоу (туда же отправили и Чжу Дэ), Е Цзяньин едет в Чанша (затем поменяли на Гуанчжоу), Чэнь И едет в Шицзячжуан, Лю Бочэн едет в Ханькоу». Не Жунчжэнь по первоначальному плану должен был ехать в Ланьчжоу, но затем, учитывая его мнение, маршрут изменили на уезд Ханьдань в провинции Хэбэй[510]. Чэнь Юня и министра сельского хозяйства Ван Чжэня отправляли в Цзянси.

Когда этот документ Ван Дунсин показал Мао Цзэдуну, тот заявил: «Надо Чэнь Юня, Ван Чжэня поместить в пределах досягаемости, там, где есть соответствующие коммуникации, вблизи от железных или шоссейных дорог, чтобы им было удобно и приезжать и уезжать… Если паче чаяния придется воевать, их нужно будет найти. Я все-таки не могу без них обойтись. Эти люди еще пригодятся; они мне еще нужны»[511].

После принятия документа о высылке партийных руководителей Тань Чжэньлиня (в Гуйлинь), Ван Цзясяна (в Синьян), Тао Чжу в Хэфэй (Аньхуй), Дэн Сяопина было решено отправить в провинцию Цзянси. Всем им запрещалось покидать место их назначения и возвращаться без приказа в Пекин, запрещалось поддерживать контакты между собой.

18 октября 1969 г. Чжоу Эньлай позвонил в канцелярию революционного комитета провинции Цзянси и передал им следующее: «ЦК партии принял решение о том, что часть руководителей ЦК должна быть отправлена на низовую работу, чтобы соприкоснуться с реальной жизнью, а также по мере возможности принимать участие в том или ином физическом труде, учиться у масс. В провинцию Цзянси направляется товарищ Чэнь Юнь; при нем будут секретарь, телохранитель и повар; кроме того, будут товарищ Ван Чжэнь с супругой; они всей семьей выезжают в Цзянси… Всем им уже за шестьдесят, трудиться физически они не могут. Они сразу попадут с севера страны на юг, следовательно, условия для них окажутся не особенно привычными. Вы должны соответствующим образом проявить заботу об их быте. Конечно, на питание они будут тратить свои деньги, но надо, чтобы плата за жилье не была слишком высокой. О втором вопросе, вероятно, товарищ Ван Дунсин вам уже говорил: Дэн Сяопин с супругой тоже выезжают к вам в провинцию Цзянси… Он направляется на низовку для того, чтобы пройти закалку в труде. Конечно, эти люди также не могут физически работать в полную силу. Им тоже за шестьдесят, да и со здоровьем у них неважно. При взимании с них квартирой платы также нужно предоставить некоторые льготы»[512].

22 октября Дэн Сяопин с супругой вылетели на стареньком самолете ИЛ-14 с бортовым номером 3287 в Наньчан (провинция Цзянси). Их конвоировали сотрудники «Группы по особому делу Дэн Сяопина». После возвращения в Пекин они подали своему начальству следующий доклад: «22 октября сопровождали Дэн Сяопина… в Цзянси. Сегодня (то есть 28 октября) возвратились в Пекин. Дэн Сяопин сопровожден под конвоем в пункт в 13 км. к северу от Наньчана. Этот городок бывшего пехотного училища. В настоящее время это „школа имени 7 мая“ для кадровых работников артиллерийского полка энской дивизии энской части, а также строения бывшего пехотного училища, оставленные под охраной. Дэн Сяопин находится под надзором провинциального ревкома; надзор осуществляется отделением из двенадцати солдат артиллерийского полка. Поднадзорные располагаются на верхнем этаже небольшого здания; в самом здании внизу надзор за Дэн Сяопином осуществляют ответственный сотрудник и боец. Во время участия в физическом труде его будут по-прежнему называть Дэн Сяопином».

26 ноября 1969 г. Дэн Сяопин написал письмо Ван Дунсину, в котором рассказывалось, в каких условиях он живет и работает. «Мы отбыли из Пекина 22 октября, — писал он. — В тот же день прибыли в Наньчан. Четыре дня жили в гостинице военного округа. 26 октября перебрались на новое местожительство. Дом оказался очень хорошим. Несколько дней ушло на устройство домашних дел. Закупили то, что нужно для приготовления пищи, и предметы первой необходимости. 9 ноября я и Чжо Линь (жена Дэн Сяопина. — В.У.) начали трудиться в мастерских. Ежедневно с 6 часов 30 минут утра мы встаем; в 7 часов 35 минут выходим из дома; дорога в мастерские занимает 20 минут. Трудимся примерно три с половиной часа. В 11 часов 30 минут возвращаемся домой. Обедаем, после обеда спим. Затем, когда встаем, читаем избранные произведения Председателя Мао Цзэдуна (стараемся каждый день читать не менее часа) и газеты. Вечером слушаем радио. Кроме того, делаем кое-какие домашние дела. Время летит быстро. Мы сами готовим себе пищу (главным образом этим занимается моя мачеха, а мы с Чжо Линь помогаем ей на кухне)… Мы трудимся в мастерских по ремонту тракторов уезда Синьцзянь (в пригороде Наньчана). Эти мастерские раньше были уездным пунктом по ремонту тракторов, а теперь здесь занимаются ремонтом и делают новые детали. В мастерских работают более 80 человек… Работа, которой я занимаюсь в мастерских, не тяжелая; вот только у Чжо Линь сейчас произошло обострение ее болезни сердца, давление крови сейчас 200 на 100; чуть напряжется, и ей приходится трудновато; однако она старается и каждый день выходит на работу»[513].

В Цзянси Дэн Сяопин с супругой прожили более трех лет до февраля 1973 г. 22 февраля они по разрешению Мао Цзэдуна вернулись в Пекин.

Однажды, после 1973 г., когда он был восстановлен на руководящей работе, Дэн Сяопин вместе с женой и дочерью навестил Кан Шэна в доме № 10 резиденции Дяоюйтай. «Кан Шэн, — вспоминала дочь Дэн Сяопина, — которого мы тогда увидели, был уже серьезно болен; он был худой, как щепка. К тому моменту в погоне за властью и личными выгодами он уже разошелся с „группой четырех“. Во время встречи Кан Шэн при удобном случае ругал Цзян Цин и Чжан Чуньцяо. Отец сидел тихо, внимательно слушал, но было видно, как он то переживает, то еле сдерживает гнев и возмущение. При этом он не проронил ни слова. Я сидела сбоку и с удивлением слушала, иногда у меня возникало сомнение, как такое вообще могло произойти»[514].

«Дело» о 61 предателе

16 марта 1967 г. ГКР, узурпировавшая верховную власть в стране, от имени ЦК КПК издала документ, одобренный Мао Цзэдуном, под № 96, первоначально подготовленный канцелярией «Спецгруппы по расследованию особого дела Пэн Чжэня». «Материалы предварительного расследования о предательстве 61 человека, в том числе Бо Ибо, Лю Ланьтао, Ань Цзывэня и Ян Сяньчжэня, явившихся к врагу с повинной», в которых они назывались не иначе, как «шайкой предателей», «спецагентами», «провокаторами», «шпионами» и «контрреволюционерами». В этом документе выход из тюрьмы в 1936 г. Бо Ибо и других, который был осуществлен по решению организации КПК, характеризовался как «явка добровольно с повинной к властям и совершение предательства». В резолюции к этому документу говорилось: «Выход из тюрьмы после того, как явились к врагу с повинной таких людей, как Бо Ибо, являлся акцией, инспирированной Лю Шаоци и поддержанной Чжан Вэньтянем (который тогда исполнял обязанности Генерального секретаря ЦК партии. — В.У.), совершенной за спиной Мао Цзэдуна». Чжан Вэньтянь и Лю Шаоци приняли «предательское решение». «Выведение на чистую воду предательской группировки является великой победой великой культурной революции, великой победой идей Мао Цзэдуна». «Эти ренегаты… после того как многие из них вновь пролезли в партию, превратились в упорных проводников контрреволюционной буржуазной линии Лю (Шаоци) и Дэна (Сяопина), превратились в контрреволюционных ревизионистских элементов, превратились в лиц, облеченных властью и идущих по капиталистическому пути»[515].

К разосланной резолюции по документу о «деле» 61 «предателя», изданной от имени ЦК КПК, была добавлена резолюция Мао Цзэдуна от 31 января 1967 г., наложенная на доклад Тань Чжэньлиня об обстановке классовой борьбы в некоторых сельскохозяйственных ведомствах следующего содержания: «В партийные, правительственные, военные, гражданские органы, учебные заведения, на заводы, в деревню, торговые организации проникла горстка контрреволюционеров, правых элементов, перерожденцев. Положительным фактором является то, что в ходе этого движения многие из них разоблачили себя сами. Революционным массам надо серьезно организовать выявление подобных людей, их последовательное осуществление и решение их дел в зависимости от серьезности их проступков».

История дела такова. После ноября 1935 г. Лю Шаоци как представитель ЦК КПК руководил работой Бюро Северного Китая в Тяньцзине. Когда японские агрессоры захватили Северный Китай, в сложившейся обстановке, когда по всей стране поднялось движение за сопротивление японской агрессии и спасение Родины, многие коммунисты сидели в тюрьмах. Заведующий организационным отделом Бюро Северного Китая Кэ Цинши в 1936 г. выдвинул предложение выполнить установленные врагом формальности по выходу из тюрьмы арестованных военными властями коммунистов. Было принято решение, санкционированное ЦК. Следовало реализовать его быстро, до захвата японцами этого района. Из-за важности принятия такого решения Чжан Вэньтянь считал необходимым посоветоваться с ответственными руководителями ЦК КПК. ЦК КПК утвердил данное решение, и оно было передано сотрудниками Бюро Северного Китая в тюрьмы. Однако коммунисты, сидящие в тюрьмах, опасаясь провокаций, не верили, что руководством партии может быть принято такого рода решение и считали, что его не следует выполнять. Только когда региональное бюро снова подтвердило свое решение и вновь сообщило его в тюрьмы, коммунисты опубликовали свои заявления о «выходе из компартии» с целью выхода из тюрем. В то время не считалось, что они склонили головы перед врагом, а подчинились организационному решению партии и вышли из тюрьмы. Признавалось, что эти коммунисты находясь в тюрьме, вели решительную борьбу с врагом, и после выхода из нее стали руководящим костяком партии, ведущим антияпонскую борьбу[516].

«Дело» о группе 61 человека во главе с Бо Ибо и Ань Цзывэнем Кан Шэн попытался поднять после 11-го пленума ЦК КПК еще в августе 1966 г. Им вменялось в вину то, что в 1936 г. по инструкции Лю Шаоци в соответствии с решением ЦК КПК они написали гоминьдановским властям формальное заявление о выходе из КПК и были в этой связи освобождены из тюрем.

Кан Шэн приказал канцелярии «Спецгруппы по расследованию особого дела Пэн Чжэня» заняться и «делом» о 61 «предателе». Сотрудники канцелярии занялись расследованием данного «дела». Члены ГКР: Цзян Цин, Гуань Фэн, Ци Бэньюй и Се Фучжи повсюду поддерживали определенные хунвэйбиновские организации, требовавшие «вытащить на свет» этих людей, они заявляли, что необходимо вопрос о 61 «предателе» изложить обществу.

16 сентября 1966 г. Кан Шэн написал Мао Цзэдуну письмо, где утверждал: «Я давно сомневаюсь в решении товарища (Лю) Шаоци, желавшего, чтобы такие люди, как Ань Цзывэнь и Бо Ибо, „пришли с повинной ради выхода из тюрьмы“. Недавно я нашел человека, который перелистал пекинские газеты за август-сентябрь 1936 года. В них найденное и опубликованное „антикоммунистическое заявление“ свидетельствует, что это заявление совершенно ошибочно, оно антикоммунистическое»[517]. К этому письму он приложил фотокопию заявления из газеты 1936 г. и отослал Мао Цзэдуну. Видимо, в то время главной целью Мао была борьба с Лю Шаоци и Дэн Сяопином (остальных он пока оставлял в стороне), и он не дал хода этому делу. Он якобы предложил Чжоу Эньлаю лично разобраться с региональным Бюро ЦК КПК по Северному Китаю и дать ответ относительно материалов хунвэйбинов по вопросу о выходе из тюрьмы Лю Ланьтао. Чжоу Эньлай занялся этим делом и затем написал ответное письмо Мао, где утверждал, что «решение ЦК КПК, представляемое в то время Лю Шаоци, уже расследовалось на VII и VIII съездах КПК», оно хорошо знакомо ЦК, что следует указать товарищам из Сианьского «Боевого отряда штаба хунвэйбинов по открытию огня» и хунвэйбинам Нанкайского (Тяньцзиньского) университета «Вэйдун» («Защитим Мао Цзэдуна»), что в ЦК знают об этом[518].

Однако Кан Шэн на этом не успокоился, его люди связались с тяньцзиньскими организациями хунвэйбинов «Защитим Мао Цзэдуна» и «18 августа», призывая их вытащить на суд масс «61 предателя». Прикрываясь «специальным разрешением ЦК» и именем «спецгруппы ЦК КПК», бунтари этих организаций хватали людей, устраивали драки, допрашивали, знакомились с секретными материалами из архивов, их главари в Нанкайском университете «расследовали» дела старых кадровых работников. Именно с этого времени кампания по «вытаскиванию на свет» «предателей» распространилась по всей стране.

Подстрекаемые членами ГКР хунвэйбины в конце декабря 1966 г. поехали в Гуанчжоу, где нашли больного Бо Ибо и привезли его для «критики и борьбы» в Пекин[519]. В 1966 г. был также арестован причисленный к этому «делу» Ань Цзывэнь и «изолирован для самоанализа», а в январе 1968 г. он был заключен в тюрьму.

10 января 1967 г. Ци Бэньюй, встречаясь с одной «бунтарской» организацией наставлял: «Маленькие генералы-хунвэйбины проверяют предательство партии Ань Цзывэнем, самым крупным организатором этих предателей партии и ренегатов является именно Лю Шаоци»[520]. 12 февраля 1967 г. Гуань Фэн, выступая перед военными, заявил: «Ань Цзывэнь, а также Бо Ибо, Лю Ланьтао захватили множество важнейших отделов — организационный отдел, контрольный комитет… вся власть находится в их руках, осуществляют диктатуру буржуазии. В том, что развернулась великая культурная революция, очень большая заслуга маленьких генералов. А эти люди — элементы, пришедшие с повинной, — предатели»[521].

В вопросе по «Специальному делу» 61 «предателя» Кан Шэн не брезговал никакими подлыми приемами и махинациями. Он велел кое-кому побеседовать с Чжан Вэньтянем и сказать тому, что «это дело состряпано Лю Шаоци за спиной ЦК, и зачем же Чжан Вэньтяню признаваться, что он его утвердил? Если он этого не сделает, то в дальнейшем будет ответственен за данное дело». Чжан Вэньтяню советовали хорошо подумать, как следует поступить, чтобы «оставить выход для своих потомков»[522]. Чжан Вэньтянь решительно отверг такое предложение, в результате этого он подвергался различным притеснениям (его содержали в маленькой комнате под арестом 523 дня)[523].

Ань Цзывэнь, соратник и старый друг Лю Шаоци, обещанной свободе предпочел тюремное заключение, отказавшись принять участие в этих грязных интригах. Кан Шэн, негодуя, когда ему доложили о поведении узника, воскликнул: «Он хочет умереть, либо хочет жить. Если хочет жить — пусть пишет и передает материалы, если хочет умереть — пусть сопротивляется до конца. Есть два пути — пусть выбирает сам — какой хочет!». Члены «спецгруппы» не верили, что Мао Цзэдун знал в 1936 г. о сделанных заявлениях Бо Ибо, Ань Цзывэня и других. Таким образом, обвинение в предательстве 61 коммуниста, которые якобы отказались от членства в партии, чтобы ускорить тем самым выход на свободу в 1936 г., вновь проверявшееся в 1945 г. на VII и в 1956 г. на VIII съездах КПК и признанное неправильным, помогло Мао Цзэдуну, Цзян Цин, Кан Шэну и их ближайшему окружению дискредитировать в глазах китайского общества Лю Шаоци и его сторонников, явилось одним из предлогов, чтобы упрятать их за решетку или надолго посадить под домашний арест, уничтожить некоторых из них. Так, Бо Ибо, сидя в камере, на обрывках газет вел подобие дневника, считая, что если он сможет его сохранить и выйти на свободу, это будет неопровержимым документом против инициаторов и активных проводников «культурной революции». «Сегодня избиение продолжалось, — читаем мы в его дневнике. — Все тело покрыто ссадинами и язвами, одежда превратилась в лохмотья. Когда голова закружилась, я, по-видимому, качнулся, и на меня обрушился град ударов. На днях мне заломили руки за спину и заставили совершить „полет на самолете“: я расставил ноги, согнулся и выставил голову вперед, у них это называлось еще и „ласточкой“. Затем меня начали таскать за волосы, пинать и избивать. Пальцы не могут удержать ручку… Как же я напишу им признание?»[524]

О пересмотре «дела» 61 было объявлено в КНР только после смерти Мао Цзэдуна и ареста «четверки» в январе 1979 г. Ли Сяньнянь по этому поводу заявил: «Дело было сфабриковано, предъявлены ложные обвинения старейшим кадровым работникам, еще до освобождения работавшим в гоминьдановских районах. Эти работники и те, кто был связан с ними, подверглись жестоким преследованиям, подвергались гонениям ни в чем не повинные люди во всех районах Китая. От такой жестокости волосы вставали дыбом»[525]. Как отмечал в своем выступлении в центральной партшколе 9 ноября 1978 г. Ху Яобан, к группировке 61 «предателя» были причислены в годы «культурной революции» более 10 тыс. руководящих кадровых работников, которые считались «изменниками и людьми, явившимися с повинной» к врагу. А число лиц, которые «подверглись проверке, выведению на чистую воду (судилища. — В.У.), лиц, в отношении которых были приняты окончательные выводы», по стране достигло 940 тыс. человек. «Около 10 % населения всей страны были членами семей предателей, спецагентов, элементов, якобы явившихся с повинной, — подчеркивал Ху Яобан. — Сколько же было несправедливо обиженных и умерших или претерпевших гонения и погибших в результате того. Вплоть до настоящего момента это еще невозможно подсчитать»[526].

«Дело» У Хао

После обнародования документа ЦК КПК от 16 марта 1967 г. началась уже санкционированная «охота на ведьм».

По китайским данным, уже к 7 июня 1967 г. Кан Шэном были «выявлены» более 5 тыс. 200 «предателей» Родины[527].

В период «поимки предателей» в ходе активной фазы «культурной революции» 17 мая 1967 г. Цзян Цин написала письмо Линь Бяо, Чжоу Эньлаю и Кан Шэну, утверждая, что необходимо «проверить одно антикоммунистическое заявление (группы. — В.У.), сделанное ее главарем У Хао»[528]. К письму она приложила материалы о так называемом «Заявлении о выходе из коммунистической партии (группы лиц) У Хао», опубликованном в 30-х годах гоминьдановскими изданиями, которое обнаружили и ей якобы передали цзаофани Нанкайского университета в Тяньцзине, требуя личной встречи с Цзян Цин. Чжоу Эньлай на полученном письме Цзян Цин 19 мая написал: «Заявление У Хао о выходе из коммунистической партии является чистой фабрикацией врага», «я в то время уже был в Центральном советском районе, находящиеся в Шанхае товарищи Кан Шэн и Чэнь Юнь оба знали, что это действия врага, поэтому предприняли (определенные) меры»[529].

История этого дела такова: 24 апреля 1931 г. гоминьдановские спецслужбы арестовали в Ханькоу видного руководителя разведки КПК, кандидата в члены Политбюро ЦК КПК Гу Шуньчжана, находящегося в непосредственном подчинении у Чжоу Эньлая. Не выдержав истязаний, Гу Шуньчжан стал на путь предательства. Чтобы предотвратить возникшую в связи с этим реальную опасность ареста руководящих органов партии, находящихся в подполье, угрозу провала всех связей, захвата партийных документов и т. д., Чжоу Эньлай провел ряд срочных мер по смене явочных квартир, паролей, обеспечению отъезда из Шанхая лиц, известных Гу Шуньчжану, тем самым сведя к минимуму последствия предательства и угрозу разгрома руководящей группы КПК в Шанхае. 22 июня 1931 г. Генеральный секретарь ЦК КПК Сян Чжунфа, скрывавшийся на конспиративной квартире Чжоу Эньлая, самовольно ночью покинул дом и был немедленно арестован полицией Французской концессии. Французы выдали его гоминьдановской контрразведке, которая 24 июня казнила Сян Чжунфа. Опасаясь возможных показаний со стороны Сян Чжунфа и дальнейших действий со стороны гоминьдановских спецслужб, члены Политбюро ЦК КПК не без помощи Чжоу Эньлая вновь срочно поменяли места своего конспиративного проживания. Чжоу Эньлаю, из-за опасения быть пойманным гоминьдановскими спецслужбами, которые буквально шли за ним по пятам, пришлось временно прекратить личное общение с членами Политбюро. Гоминьдановские спецслужбы от обиды, что коммунисты вновь от них ушли, вначале объявив о хорошей награде за поимку Чжоу Эньлая, но вновь не достигнув результата, прибегли к методам фальсификаций, сфабриковав «Заявление 243 человек во главе с У Хао о выходе из коммунистической партии». Во второй половине февраля 1932 г. оно было опубликовано в 20 шанхайских газетах, в том числе в «Шэньбао» и «Синьвэньбао», в тяньцзиньской «Дагунбао» и даже в газетах, издававшихся в Маньчжоу-Го. В них говорилось, что 243 коммуниста во главе с Чжоу Эньлаем вышли из компартии из-за несогласия с политикой создания советских районов и Красной армии, а также с политикой Советского Союза и о переходе их на сторону Гоминьдана[530]. Однако еще более чем за два месяца до этого события Чжоу Эньлай нелегально покинул Шанхай и в то время был уже в столице Центрального советского района Жуцзине[531]. Временный ЦК КПК, образованный в тот момент в Шанхае, немедленно предпринял контрмеры, распространив свои листовки с опровержением этой лжи, а 22 февраля 1932 г. во влиятельной шанхайской газете «Шэньбао», имевший самый большой тираж в городе, было помещено невинное на первый взгляд коммерческое объявление, что некий У Хао продолжает оставаться на своей прежней работе, о чем извещает своих клиентов[532]. Временный комитет также опубликовал в своей подпольной газете «Шибао» официальное опровержение. В Центральном советском районе от имени Мао Цзэдуна, как Председателя правительства этого района, было заявлено, что «на самом деле товарищ У Хао занимает должность в Военном комитете Центрального советского правительства, и не только не заявлял о выходе из КПК, но и не мог опубликовать такого контрреволюционного заявления. Это является злостной клеветой продавшего Китай империализму Гоминьдана»[533].

19 мая 1967 г., когда Чжоу Эньлай написал письмо Цзян Цин, он одновременно написал письмо и Мао Цзэдуну. Там он сообщил, что «так называемое „Заявление У Хао“ является ложной фабрикацией от 18 февраля 1932 года». Сфабрикованное заявление в виде доноса являлось документом гоминьдановских спецслужб, и было опубликовано после того, как он уже был в Цзянси[534]. К письму он приложил полученные от Цзян Цин документы. Однако к концу 1967 г. Мао Цзэдуну кое от кого попало еще одно письмо на Чжоу Эньлая с этим же старым делом. И только через восемь месяцев, 16 января 1968 г., Мао Цзэдун, учитывая, что Чжоу Эньлай ему еще нужен для реализации своих замыслов, соизволил поставить свою резолюцию на документе: «Это дело давно уже расследовано — оно является злостной клеветой Гоминьдана[535], передать каждому члену ГКР для прочтения»[536].

«Дела» маршалов

Следующими объектами борьбы ГКР в «культурной революции» была атака на маршалов и бывших высших военачальников КНР: Хэ Луна, Пэн Дэхуая, Чжу Дэ, Чэнь И и других.

Сразу же после августовского 11-го пленума ЦК КПК 1966 г. были созданы «спецгруппы» хунвэйбинов «по поимке и по расследованию» дел Пэн Дэхуая и Хэ Луна.

Напомним, как жил опальный маршал Пэн Дэхуай в прошлые годы. Еще после Лушаньского пленума 1959 г. он написал письмо Мао Цзэдуну, где заявил, что он дает партии три обязательства, которые будет свято выполнять: во-первых, никогда не станет контрреволюционером, во-вторых, не покончит жизнь самоубийством, в-третьих, будет трудом зарабатывать на жизнь. После снятия маршала с должности министра обороны он вынужден был перебраться жить из Чжуннаньхая в западный пригород Пекина, парк Уцзя, где его поместили в полуразрушенном домике У Саньгуя, имя которого после того, как он помог маньчжурам проникнуть в Китай, стало потом символом национального предательства. Там Пэн Дэхуай прожил почти шесть лет. Он чистил сточные канавы, убирал нечистоты, занимался выращиванием овощей, стирал и штопал свою одежду, сам убирал дом. Его жена Пу Аньсю в то время работала в педвузе и приезжала к нему из Пекина только по воскресеньям. Пэн Дэхуай передал в ЦК свою маршальскую форму, свои награды и ордена, отказался от услуг медсестры, хотя здоровье у него было уже неважное. Часто он в шутку говорил: «Без службы дышится легко… а все эти вещи простому человеку ни к чему».

Как-то в беседе с племянницей, когда она заявила ему, что не следовало выступать на Лушаньском пленуме и писать письмо, Пэн Дэхуай взволнованно заявил: «Я — коммунист, к тому же член Политбюро, каким же я буду считаться коммунистом, если буду видеть крупные проблемы, затрагивающие интересы страны и народа, и не поставлю о них вопроса?! Я несу ответственность перед народом. Коммунист должен помнить о своих обязанностях. Не нужно бояться отстранения от должности, отчуждения, исключения из партии, тюремного заключения, обезглавливания. Я уже не боюсь смерти, чего бояться? С тех пор как я включился в революционную борьбу, я всего себя целиком посвятил партии и народу, ничего не оставил себе»[537].

На опального маршала продолжало оказываться давление, от его жены потребовали, чтобы она развелась с мужем.

Осенью 1965 г. первый секретарь Пекинского горкома КПК Пэн Чжэнь встретился с Пэн Дэхуаем и передал ему предложение Мао Цзэдуна поехать на юго-запад страны, чтобы руководить строительством военных сооружений. В связи с принятым Мао Цзэдуном во второй половине 60-х годов курсом на «подготовку к войне» на рабочем совещании ЦК КПК (май-июнь 1964 г.) по инициативе вождя был выдвинут план создания «трех основных линий обороны» — зона военно-промышленного строительства в районах глубокого тыла, где намечалось в кратчайшие сроки (за пять лет) создать самостоятельные промышленные комплексы. Строительство, начавшееся в середине 60-х годов, шло под лозунгом «строить в горах и под землей». Предусматривалось также переместить на «третью линию обороны» важнейшие промышленные предприятия военного назначения из других зон. (В 80-х годах XX в. меры по созданию «третьей линии обороны» подверглись критике в китайской печати как необоснованные и приведшие к крупным экономическим потерям.) Пэн Дэхуай не согласился на предложение Пэн Чжэня, сославшись на то, что давно отошел от армии и ничего не понимает в военном строительстве, попросив Мао Цзэдуна в письме, чтобы его послали работать в деревню.

Через несколько дней рано утром Мао Цзэдун сам позвонил Пэн Дэхуаю и предложил ему приехать. Пэн Дэхуай знал, что Мао Цзэдун имеет привычку работать ночью, поэтому ответил: «Вы работали всю ночь, отдохните, я найду другое время приехать». Однако Мао настаивал на том, чтобы опальный маршал быстрее приехал. Пэн Дэхуай поехал в Чжуннаньхай.

Мао Цзэдун предложил опальному маршалу поехать в район Юго-Западного Китая для руководства созданием «стратегического тыла» на случай войны. «Сейчас необходимо создавать стратегический тыл, готовиться к войне… — заявил тогда Мао. — Выбор твоей кандидатуры для поездки в район Юго-Запада вполне оправдан. В будущем ты еще сможешь водить солдат в бой и восстановишь свое доброе имя. Возможно, правда на твоей стороне (имелся в виду эпизод на Лушаньском совещании и пленуме 1959 г. — В.У.), пусть история нас рассудит»[538]. Итак, 28 ноября 1965 г., за несколько месяцев до начала «культурной революции», по поручению Мао Цзэдуна Пэн Дэхуай выехал скорым поездом в район назначения — Чэнду. Он сразу же с головой окунулся в новую для него конкретную работу, по которой давно истосковался. За первую половину 1966 г. он посетил более 20 уездных городов, 15 предприятий горнодобывающей промышленности, объездил обширные отдаленные районы, обследовал фабрики, рудники, электростанции. Казалось, жизнь маршала после шести лет опалы и домашнего ареста нормализуется. Однако на Китай надвигались черные тучи «культурной революции».

Однажды ночью в конце декабря 1966 г. хунвэйбины из «специальных отрядов по поимке Пэн Дэхуая» (они ссылались на указания Цзян Цин и Ци Бэньюаня, но, видимо, здесь не обошлось и без Кан Шэна) нагло ворвались к нему в дом, связали его и увели. 17 декабря 1966 г. маршала на поезде в сопровождении «красных охранников» доставили в Пекин, где он был заключен в тюрьму. Ему пришлось перенести надругательства и пытки. 1 января 1967 г. Пэн Дэхуай пишет последнее в своей жизни письмо Мао Цзэдуну: «Председатель! Вы приказали мне поехать в партком „третьей линии“ (обороны. — В.У.). Кроме назначения третьим заместителем начальника, другой какой-либо работы мне не дали… 22 декабря вечером в Чэнду я был схвачен хунвэйбинами Пекинского авиационного института и доставлен в филиал их штаба в Чэнду. 23-го числа передан хунвэйбинам организации „Дунфанхун“ Пекинского геологического института. 27 декабря под конвоем доставлен в Пекин, сейчас нахожусь под стражей. С самым последним приветом к вам! Желаю вам долгих лет жизни!»[539]

Надругательствам, избиениям и оскорблениям подверглась и его жена Пу Аньсю, которая была арестована хунвэйбинами, а затем направлена в «исправительно-трудовой лагерь». По словам Пу Аньсю и племянницы Пэн Дэхуая, во время «культурной революции» маршал подвергался избиениям более ста раз. В период «культурной революции» в 1969 г. была сформирована «специальная группа по расследованию преступлений Пэн Дэхуая», которая неоднократно допрашивала его, пытаясь выбить угодные ей признания. 17 сентября 1970 г. она представила в ЦК итоговый доклад «О расследовании преступлений Пэн Дэхуая, антипартийного главаря, имеющего тайные связи с заграницей», где утверждалось, что он «непрерывно выступал против партии и Председателя Мао, имел тайную связь с заграницей, постоянно совершал преступления» В документе предлагалось «навсегда исключить Пэн Дэхуая из партии, лишить его гражданских прав и вынести приговор — пожизненное заключение». Под докладом стояла резолюция начальника Генштаба НОАК, начальника секретариата Военного совета ЦК КПК, члена Политбюро ЦК Хуан Юншэна: «Согласен».

«Во время десятилетней смуты, — писала племянница маршала, — дядя подвергался жестокому преследованию. После того как ЦК КПК пересмотрел дело дяди, мне попался один материал, где было запротоколировано, как в ходе „расследования спецгруппы ЦК КПК“ дядя оставался олицетворением честности. Однажды, когда его в очередной раз стали вынуждать к признанию, он возмущенно ударил кулаком по столу: „Не будет этого, хоть голову отрежьте! Я не желаю писать, я ничего не боюсь, я буду твердо стоять за правду!“»

Вот что сказано в одном из документов, подготовленном для ГКР: «Вчера в Пекинском авиационном институте был проведен митинг борьбы с Пэн Дэхуаем, на котором присутствовали около 40 человек. На митинге били Пэн Дэхуая, били семь раз. Был разбит лоб, в области легких имеются внутренние раны. Завтра будет новый раунд… После митинга борьбы 19 июля 1967 года, — говорилось далее в документе, — Пэн Дэхуай лег на кровать отдохнуть. Болела грудь, было трудно дышать, он непрерывно стонал, вечером не мог сплевывать. Когда от него потребовали, чтобы он написал материалы, он сказал: „Я сейчас не могу писать“. 22-го числа боль в груди всесторонне расширилась, стало еще тяжелее. Даже трудно встать с постели. Не может сказать и нескольких слов». Врач обнаружил, что у него сломаны два ребра, учащен пульс и повышено кровяное давление, имеются внутренние повреждения. Моральные и физические истязания подорвали здоровье Пэн Дэхуая. В 1973 г. у него было обнаружено раковое заболевание, и он был переведен в тюремный госпиталь. В 1974 г. болезнь обострилась, метастазы раковой опухоли распространились на легкие, грудь. Он испытывал страшную боль, однако не нашлось человека (а точнее сказать, не хотели найти), который мог бы делать ему обезболивающие уколы. 29 ноября 1974 г. в 3 часа 35 минут ночи Пэн Дэхуай скончался на 76-м году жизни. Все последние годы он был «изолирован и крайне одинок». На его похоронах не было ни души.

Те, кто травили и измывались над Пэн Дэхуаем, боялись его даже мертвого. Во время похорон они изменили его имя и фамилию на «Ван Чуань». Прах Пэн Дэхуая после сожжения был тайно отправлен в урне под номером 327 в Сычуань, были изменены возраст и место работы умершего, в сопроводительном документе значилось, что ему 32 года, он уроженец Чэнду. Более 60 книг, которые маршал читал и просматривал в тюрьме и во время болезни, были немедленно сожжены.

«История, — как-то сказал Пэн Дэхуай, — самое беспощадное лекарство. Она сможет дать мне справедливую оценку». Эти слова маршала оказались пророческими. «Банда четырех» и ее ближайшее окружение были арестованы через месяц после смерти Мао Цзэдуна в октябре 1976 г., затем состоялся суд над ними и они получили по заслугам, а на 3 м пленуме ЦК КПК 11-го созыва в декабре 1978 г. Пэн Дэхуай был реабилитирован. Ему было возвращено доброе имя верного сына Родины и великого борца-революционера.

За время «культурной революции», по данным материалов суда над «четверкой» и их сообщниками, подверглись репрессиям и травле более 142 тыс. человек преподавателей и кадровых работников из сферы образования, начиная от министерства образования и ведомств прямого подчинения этому министерству, а также из учебных заведений по 17 провинциям и городам центрального подчинения. Среди них такие известные профессора, как Цзянь Боцзань, Хэ Сыцзин, Ли Гуантянь, Ван Шоужун, Ли Да и многие другие.

В аналогичном положении оказался в эти годы заместитель Председателя Военного совета ЦК КПК маршал Хэ Лун (1896–1969), который начал подвергаться репрессиям и травле с августа 1966 г. После известного выступления Линь Бяо от 18 мая 1966 г. с его так называемой «теорией переворотов и заговоров», Кан Шэн уже с июля 1966 г. стал фабриковать так называемое дело, связанное с «февральским переворотом», утверждая, что его пытались совершить мэр Пекина Пэн Чжэнь и Хэ Лун. А дело было в следующим. Весной 1966 г. в Пекинский военный округ по решению Военного совета ЦК КПК в окрестности столицы передислоцировали из других мест один полк для проведения военных учений и отработки взаимодействия, а также для усиления Пекинского военного округа. В связи с нехваткой мест для жилья часть солдат и командиров разместили в арендуемых помещениях Пекинского и Народного университетов. В начале июля в Пекинском университете кто-то вывесил дацзыбао, где говорилось, что имеются некоторые сомнения по поводу аренды помещений военными в университете, скорее всего, готовится «военный переворот». Кан Шэн сразу же достал этот сомнительный материал и на митинге «революционных учащихся» 27 июля 1966 г. в Педагогическом университете Пекина рассказал о планируемом «черным бандитом» Пэн Чжэнем «февральском военном перевороте», он заявил о наличии «абсолютно точных» данных что как в Пекинском, так и в Народном университетах планируется разместить по батальону военных[540]. Почти одновременно Кан Шэн, выступая на совещании ГКР, утверждал, что Хэ Лун передислоцировал войска для совершения «февральского военного переворота», что в «окрестностях Пекина он отремонтировал блокгауз» и «тайно организует отряды для переворота». Позже на рабочем совещании по спецделам он заявил, что «спорткомитет (возглавляемый тогда также Хэ Луном. — В.У.) является главным местом по осуществлению контрреволюционной деятельности», что Хэ Лун уже «раздал огнестрельное оружие в спорткомитете», что они намечают «стрелять по Чжуннаньхаю»[541]. Эта ересь тогда быстро распространилась по Пекину, многие были схвачены и причислены к данному «делу». (В 1980 г. ЦК КПК заявил, что дело Хэ Луна о «февральском перевороте» — чистый вымысел).

В сентябре с санкции Мао Цзэдуна Линь Бяо на Военном совете ЦК КПК указал, что к маршалу Хэ Луну есть «вопросы», после этого маршал не мог присутствовать на заседаниях Военного совета. В декабре 1966 г., выступая в университетах Цинхуа и Пекинском, Цзян Цин, обращаясь к хунвэйбинам, заявила, что к Хэ Луну имеются вопросы, что «красные охранники» должны против него «бунтовать». Сыну Хэ Луна она заявила, что его «отец совершил серьезные ошибки», что у нее есть материалы на Хэ Луна, чтобы он передал отцу, что она хочет взяться за него, здесь же заявив, что и мать у него «нехороший человек». Вскоре на улицах Пекина появились лозунги «Добьем Хэ Луна». 9 января 1967 г. Линь Бяо по указанию Мао провел совещание Военного совета ЦК КПК, на котором атаковал Хэ Луна, называя его «крупным бандитом»[542]. Как писали китайские газеты после «культурной революции», «вскоре после начала культурной революции… Цзян Цин в сговоре с Линь Бяо применила жестокие политические репрессии в отношении Хэ Луна». В печати сообщалось, что в период с 1966 по 1969 г. Линь Бяо, его жена Е Цюнь, командующий ВВС НОАК У Фасянь и политкомиссар ВМС НОАК Ли Цзопэн «навесили на Хэ Луна бесчисленное количество ярлыков». Среди них: «крупный милитарист», «капитулировал перед врагом», «поддерживал контакты с заграницей», «замышлял контрреволюционный мятеж». Якобы уже в августе 1966 г. У Фасянь по указанию Линь Бяо (жены Линь Бяо и Хэ Луна ненавидели друг друга еще с Яньани) написал доклад, из которого следовало, что Хэ Лун тайно собирался «узурпировать власть в ВВС НОАК, и передал этот документ Линь Бяо». Маршала обвиняли в тесных связях с Ло Жуйцином, Пэн Чжэнем и Ян Шанкунем. По воспоминаниям его жены, Хэ Луну запретили жить в Чжуннаньхае, его изолировали и 19 января 1967 г. переместили в окрестности Пекина. Как то 45 дней ему, больному диабетом, не давали воды, жена собирала дождевую воду, чтобы напоить супруга, ему отказывали в лекарствах и в медицинской помощи, 18 дней он не мог двигаться. И вот в тюремной больнице от острого приступа диабета он скончался 9 июля 1969 г. в 15 час. 30 минут[543]. Только в конце сентября 1974 г. ЦК КПК принял решение о «восстановлении доброго имени» Хэ Луна, а 9 сентября 1975 г. он был перезахоронен на пекинском кладбище Бабаошань.

Другие «дела», заведенные Кан Шэном

Анализируя документы по делу Кан Шэна и основываясь на уже упоминавшемся выступлении Ху Яобана по его делу из 14 основных тягчайших преступлений, предъявленных Кан Шэну, одним из самых серьезных были девятое и десятое обвинения, гласящие: «В период „культурной революции“, являясь „черным советником“ и палачом у „банды четырех“, сфабриковал дела о так называемых предателях и спецагентах. В эти годы вред от его деятельности был наибольшим, яд проник очень глубоко, страна подверглась величайшим разрушениям.

Создав тайную полицию, Кан Шэн подрывал социалистическую законность, попирал Конституцию и партийную дисциплину, за спиной Председателя Мао и ЦК партии прибрал к рукам Отдел по охране ЦК и Госсовета, организовывал мобильные отряды действия спецслужбы, тайно учредил камеры пыток, в широких масштабах практиковал вынуждение к признанию, доносы, установил слежку за пролетарскими революционерами старшего поколения, руководителями партии, включая Председателя Мао и премьера Чжоу».

По китайским данным, в 60-е годы Кан Шэн учредил пункты секретной агентуры в 54 важнейших городах страны, каждый пункт находился под непосредственным контролем его доверенного лица, которое отвечало за сбор информации об ответственных работниках партии, и в любое время докладывало Кан Шэну. Кан Шэн имел нескольких секретарей, 10 с лишним связных. С 1969 по 1975 гг. Кан Шэн потратил 230 млн. юаней государственных денег, чтобы через внешнеторговые организации тайно приобрести за границей шпионское оборудование. Из Китая поступала информация, что даже за Председателем Мао, Председателем ВСНП Чжу Дэ, премьером Чжоу Эньлаем, заместителем премьера Дэн Сяопином велась слежка, якобы были направлены специальные люди для установки подслушивающих устройств в кабинете и канцелярии Мао Цзэдуна и премьера Чжоу. Трудно со стопроцентной достоверностью утверждать, были ли установлены подслушивающие устройства в кабинете и канцелярии Мао Цзэдуна, но что у Чжоу Эньлая стояли подслушивающие устройства — это реальный факт. Весной 1974 г. в советском посольстве в Пекине автор разговаривал с советскими дипломатами, встречавшимися с Чжоу Эньлаем по своим делам, и они подтвердили, что в кабинете премьера на столе во время их бесед с Чжоу Эньлаем стоял микрофон, прикрытый носовым платком. В КНР рассказывали, что когда Чжоу Эньлай в последние годы жизни заболел и находился в больнице, он как-то в шутку сказал маршалу Е Цзяньину: «Там мне жить стало невмоготу, осталось лишь спрятаться в больнице, по крайней мере, в больнице я могу говорить то, что хочу».

Серию крупных «дел» Кан Шэн совместно с Цзян Цин провел в некоторых регионах страны.

Так, во Внутренней Монголии они сфабриковали три крупных дела: об «Антипартийной предательской клике Уланьфу», «Февральском противотечении во Внутренней Монголии» и «Новой народной партии Внутренней Монголии». 4 февраля 1968 г. Кан Шэн утверждал, что «до сего дня Народная партия Внутренней Монголии ведет подпольную деятельность, не надо бояться, следует начать расширять рамки вытаскивания на свет» членов этой партии, он заявил, что в «войсках также есть Народная партия Внутренней Монголии и это вопрос слишком серьезен»[544]. Кан Шэн утверждал, что во Внутренней Монголии «еще очень много врагов, имеются советские спецагенты, имеются монгольские ревизионисты, имеются японские шпионы, а также представители Маньчжоу-Го, Фу Цзои».

Были использованы два анонимных письма, на основе которых и были сфабриковали обвинения, где говорилось, что «бывшее руководство автономного района Внутренняя Монголия планировало создание новой революционной партии, которая выдала бы Китай врагу». Только по третьему делу проходили несколько сотен тысяч человек членов КПК, кадровых работников, преследованию подверглись 346 тыс. человек, из них 16 тыс. 222 человека погибли в результате преследований. Кан Шэн лично подписал смертный приговор 839 ни в чем не повинным кадровым руководящим работникам[545].

Сотни людей проходили по так называемому делу «Дунбэйской банды» в провинции Ляонин. К «делу» привлекли лиц, прямо или косвенно участвовавших в составлении в 1946 г. петиции на имя Чан Кайши, в которой содержалось требование об освобождении организаторов известного «сианьского инцидента» гоминьдановских генералов Чжан Сюэляна и Ян Хучэна. Среди проходивших в 1968 г. по этому «делу» были бывший заместитель губернатора провинции Ляонин, заместитель Председателя провинциального комитета НПКСК Чэнь Сяньчжоу, бывший заместитель командующего Ляонинским военным округом Чжао Чэньцзинь и многие другие. Осенью 1978 г. по данному «делу» были реабилитированы 90 человек[546].

Приложил руку Кан Шэн и к «чисткам» в структуре Академии наук Китая. По данным, опубликованным в газете «Гуанмин жибао», в период «культурной революции» подверглись преследованию более трех тысяч научных сотрудников Академии наук. Более 100 человек были объявлены «идущими по капиталистическому пути», более чем 60 ученым навесили ярлык «проводников влияния реакционной науки», а более 70 сотрудников были заклеймены как «современные контрреволюционные элементы». Кроме того, свыше 1300 человек были обвинены в принадлежности к «агентуре спецслужб» противника[547].

По официальным данным, подверглись репрессиям более 2600 работников литературы и искусства, известных писателей и драматургов. Только в сфере образования по 17 провинциям и городам были ошельмованы более 142 тыс. кадровых работников и преподавателей. Свыше 53 тыс. работников сферы науки и техники подверглись репрессиям[548].

Был дискредитированы и подверглись репрессиям 674 профессора и доцента 14 медицинских вузов, непосредственно подчинявшихся министерству здравоохранения, из них более 500 человек погибли. Кан Шэн с Цзян Цин попытались начать «дело» против лечащего врача Мао Цзэдуна Ли Чжисуя и его жены Лилиан. Кан Шэну известно было, что Лилиан служила как у британцев, так и у американцев, кроме того, она имела родственников на Тайване. Этого было достаточно, чтобы открыть «дело». Ли Чжисуй в связи с этим также подозревался как «контрреволюционер». Все материалы на них Кан Шэном и Цзян Цин были переданы Ван Дунсину, который заявил им, что личный врач Мао Цзэдуна «уже просвечен со всех сторон», и «ничего серьезного за ним не числится»[549].

Под большое сомнение Кан Шэном и его единомышленниками была поставлена прошлая работа с китайскими эмигрантами «хуацяо» на территории 19 провинций и городов Китая. Под «жернова» «культурной революции» попало в связи с этим более 13 тыс. человек, 381 из них скончались в результате репрессий, в том числе руководитель Комитета по работе с китайскими эмигрантами при Госсовете КНР Фан Фан[550].

Причем масштабы репрессий были огромны. Только по «делу» Лю Шаоци, сфабрикованному Кан Шэном, привлекались свыше 28 тыс. человек.

В Китае хорошо знали вероломство Кан Шэна. Вот, к примеру, как он арестовал старейшего члена КПК, бывшего посла КНР в СССР Лю Сяо. Однажды Кан Шэн пригласил Лю Сяо к себе домой на ужин. Лю Сяо не знал, в связи с чем Кан Шэн вдруг стал таким гостеприимным, и любезно согласился зайти в гости. Уже за столом хозяин неожиданно спросил Лю Сяо: «Есть один двойной шпион, сначала он был гоминьдановским спецагентом, а потом — советским спецагентом, скажи, следует ли его схватить?» В тот момент Лю Сяо решил, что Кан Шэн перебрал спиртного и у него просто заплетается язык. Но на всякий случай он парировал: «Неужели ты проявляешь интерес ко мне и имеешь какие-то виды на меня?» Хозяин дома, криво улыбаясь, ответил: «Я еще не дошел до того, чтобы иметь какие-либо виды в отношении тебя». Но когда Лю Сяо вышел из дома коварного хозяина и садился в машину, подскочили «молодцы», быстро надели не него наручники и отвезли в тюрьму.

Характерно, что Кан Шэна, по китайским данным, «высоко ценила» и группа Линь Бяо. Якобы когда они готовили в 1971 г. покушение на Мао Цзэдуна, между ними встал вопрос и о Кан Шэне. Тогда один из заговорщиков, Цюй Хуйцзо, сказал: «Если оставить его (Кан Шэна. — В.У.) в стороне, то не будешь знать, когда он может всадить тебе нож в спину». А Линь Бяо отметил следующее: «Ленин нуждался в Дзержинском, Сталин нуждался в Берии, Гомулка боялся потерять голову, однако все-таки нуждался в Моша (глава польской секретной службы. — В.У.), нам тоже нужны такие люди, как Кан Шэн, нужно мечом, находящимся у него в руках, рубить головы другим людям». Далее он продолжил: «Вы должны знать, что самое доверенное лицо у Б-52 (у Мао Цзэдуна. — В.У.) — это Кан Шэн, и самый ненадежный человек — тоже Кан Шэн, иначе зачем при нем держать Се Фучжи (министра общественной безопасности в то время. — В.У.), Ван Дунсина (бывшего телохранителя Мао, командующего специальной воинской частью № 8341, отвечающей за охрану Мао Цзэдуна и ЦК КПК. — В.У.) для контроля? Поскольку Кан Шэн лучше всех в этом разбирается, почему бы нам не включить его в свой список».

В результате своих активных действий на начальном этапе «культурной революции» Кан Шэн на 1-м пленуме ЦК КПК 9-го созыва 28 апреля 1969 г. в возрасте 71 года стал членом Постоянного комитета Политбюро, чего он так долго жаждал, а на X съезде КПК в 1973 г. был избран заместителем Председателя партии, достигнув практически самого высшего поста за всю свою жизнь, однако к этому времени к нему подкралась болезнь, первые признаки которой проявились в 1971 году.

Чэнь Юнь, выступая на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва, дал ему довольно нелестную характеристику, заявив, что «Кан Шэн не человек, а исчадие ада».

Порой задают вопрос: зачем трогать призраки, ворошить прошлое и разоблачать давно разоблаченное зло? Видимо, для того, чтобы попытаться исследовать механизм, складывающийся исподволь, и ту роль, которую исполняли в нем личности типа Кан Шэна. Старая китайская пословица гласит: «Не забывай прошлого. Оно учитель будущего». И объективное и правдивое исследование биографии «исчадия ада» Кан Шэна поможет будущему стать окончательно свободным от ошибок прошлого.

По понятным причинам до сегодняшнего дня историки еще не располагают всей суммой фактов и документов (пока еще закрыты архивы КНР, некоторые фонды в архивах нашей страны и т. д.), чтобы воссоздать в полной мере истинный портрет Кан Шэна на фоне эпохи. Но можно быть уверенным, что пыльные архивные полки в КНР и у нас в стране хранят еще много неожиданных открытий и ошеломляющих находок. Документы с этих полок помогли бы ответить на те многочисленные вопросы, которые пока остались без ответа. К примеру, подтвердить или опровергнуть точку зрения, что Кан Шэн в 30-х годах в Шанхае в подполье сотрудничал с советским разведчиком Рихардом Зорге, как утверждает Ричард Дэкон в своей книге, вышедшей в Нью Йорке в 1974 г. «Китайские секретные службы»[551]. Действительно ли Кан Шэн одно время учился разведывательному делу в СССР, как утверждают на Западе? Узнать более подробно о его взаимоотношениях с Цзян Цин в 30-е годы и многое другое. Однако даже при наличии «белых пятен» в биографии Кан Шэна ясно, что этот «яован» более всего не терпел в людях гордое чувство собственного достоинства, путь на самый верх наш «герой» пробивал себе через горы трупов. Кан Шэн выбрал себе ремесло палача партии, и очевидно, ему претила китайская древняя мудрость, что «сохранить жизнь человека лучше, чем построить пагоду в семь этажей».

Примечания

1

Шии цзе Сань чжунцюаньхуй ихоу чжуняо вэньсянь (После 3-го пленума ЦК КПК. Сборник важнейших документов). Пекин, 1982. Кн. 2. с. 551: Чжунхуа жэньминь гунхэго цзвыляо шоуцэ. 1949–1985. (Справочник материалов по истории КНР (1949–1985). Пекин, 1986. с. 128 (на кит. яз.).

2

«Движение 4 мая» (массовое антиимпериалистическое (преимущественно антияпонское) движение в Китае в мае-июне 1919 г., возникшее под влиянием Октябрьской революции в России. Развернулось в ответ на решение Пражской мирной конференции не возвращать Китаю захваченные Японией бывшие германские концессии в Шаньдуне. Началось 4 мая 1919 г. в Пекине студенческой демонстрацией протеста против этого решения, а также против предательства национальных интересов Китая продажными деятелями Пекинского правительства. В начале июня в активную борьбу включились рабочие вместе с широкими средними городскими слоями и мелкой буржуазией. Главный центр движения переместился из Пекина в Шанхай, где забастовали 50–70 тыс. рабочих, а также почти все торговцы. Под нажимом народных масс Пекинское правительство было вынуждено заявить о непризнании Версальского мирного договора и снять с постов наиболее скомпрометировавших себя государственных деятелей. «Движение 4 мая» ускорило распространение марксизма в Китае. Это движение стало как бы прологом единого антиимпериалистического фронта, сформировавшегося пять лет спустя.

3

В нашей литературе иногда ошибочно его именовали как Чжао Юн. К примеру, см. Отто Браун. Китайские записки. 1933–1939. М., 1974. с. 293.

4

Наньчанское восстание — вооруженное выступление революционных частей в г. Наньчане, организованное КПК 1 августа 1927 г. в ответ на контрреволюционный переворот Ван Цзинвэя. Было поддержано рабочими дружинами и крестьянскими отрядами самообороны. В восстании приняли участие более 30 тыс. солдат и офицеров частей под руководством Чжоу Эньлая, Чжу Дэ, Хэ Луна и Е Тина. 5 августа 1927 г. повстанцы двинулись на юг с целью организовать революционную базу в Гуанчжоу. Однако на пути в районе Шаньтоу они подверглись нападению превосходящих сил Гоминьдана. Часть повстанцев (во главе с Е Тином) пробилась на территорию Хайлуфэнской республики, другая (под командованием Чжу Дэ) в апреле 1928 г. прибыла в горы Цзинган, где, объединившись с отрядом Мао Цзэдуна, образовала 4-й корпус Рабоче-крестьянской Красной Армии. Поэтому 1 августа 1927 г. отмечается в КНР как день рождения Народно-освободительной армии Китая (НОАК).

5

Гоминьдан (национальная партия) — политическая партия в Китае. Создана после Синхайской революции[552] в 1912 г., до 1927 г. играла прогрессивную роль в жизни страны, затем превратилась в правящую буржуазно-помещичью партию, связанную с иностранным империализмом. Власть Гоминдана была свергнута КПК в 1949 г. После 1949 г. Гоминдан существует на Тайване.

6

Ян Минчжай (1882–1931), уроженец Шаньдуна, приехал в Россию в 1901 г. Во время Октябрьской революции он вступил в РСДРП(б), учился в Коммунистическом университете трудящихся Востока (КУТВ). В апреле 1920 г. РКП(б) и Дальневосточный секретариат ИККИ направили в Китай группу работников во главе с сотрудником Коминтерна Г.Н. Войтинским, которого сопровождал Ян Минчжай, для выяснения обстановки и завязывания контактов с китайскими коммунистами. В Пекине группа Войтинского через профессора Пекинского университета С.А. Полевого установила контакт с Ли Дачжао, с которым Войтинский имел множество бесед. Ян Минчжай тогда исполнял функции переводчика. Приехав в Шанхай Ян Минчжай вместе с Войтинским посетили редактора журнала «Синь циннянь» («новая молодежь») Чэнь Дусю, а также «Общество по изучению коммунизма».

7

Чжунго гунчаньдан жэньминь цыдянь (Словарь персоналий КПК). Шэньян, 1988. с. 132 (на кит. яз.); П.П. Владимиров. Особый район Китая. 1942–1945. М., 1973. с. 106.

8

Чжунгун данши женьу бемин лу (Список псевдонимов персоналий из истории КПК). Пекин, 1985 (для внутреннего пользования). с. 145.

9

Подробнее об этом см.: А.М. Григорьев. Коминтерн и революционное движение в Китае под лозунгом Советов (1928–1930) // Коминтерн и Восток. М., 1969. с. 313–349; Новейшая история Китая. 1917–1970. М., 1972. с. 134–136.

10

Подробнее об этом см.: Лин Нун. Чжоу Эньлай и Особый отдел ЦК. Цит. по: Maochun Yu. OSS in China. Prelude to Cold War. New Haven and London, 1996. p. 286.

11

С.Л. Тихвинский. Путь Китая к объединению и независимости. 1898–1949. М., 1996. с. 211.

12

Maochun Yu. OSS in China. Prelude to Cold War. p. 34.

13

Ibid. p. 193.

14

С.Л. Тихвинский. Путь Китая к объединению и независимости. с. 180.

15

Гунчаньдан цзучжиши цзыляо хуйбянь. Линдао цзигоу яньгэ хэ чэнюань минлу. Ида чжи шисыда (Сборник документов по истории организаций КПК. История развития руководящих органов и фамилии их состава. От 1-го до 14 съезда КПК). Пекин, 1995. с. 117.

16

Маомао. Мой отец Дэн Сяопин. М., 1995. с. 161.

17

Гунчаньдан цзучжиши цзыляо хуйбянь. с. 117.

18

Maochun Yu. OSS in China. Prelude to Cold War. p. 34.

19

В начале 50-х годов Чэнь Ген участвовал в корейской войне, затем с 1958 г. стал заместителем министра обороны КНР, скончался в марте 1961 г.

20

Maochun Yu. OSS in China. Prelude to Cold War. p. 34.

21

Го Шаотан (А.Г. Крымов). Историко-мемуарные записки китайского революционера. М., 1990. с. 350.

22

«Красные отряды», «отряды по истреблению псов», задачей которых была борьба с провокаторами, предателями, сыщиками, а также защита подпольных парторганизаций и партийных кадров.

23

Ф. Шорт. Мао Цзэдун. М., 2001. с. 242.

24

С.Л. Тихвинский. Указ. соч. с. 231.

25

Ф. Шорт. Указ. соч. с. 242.

26

С.Л. Тихвинский. Указ. соч. с. 368–374.

27

Maochun Yu. OSS in China. Prelude to Cold War. p. 35.

28

Ф. Шорт. Указ. соч. с. 242.

29

«Доучжэн» («Борьба») от 10 июля 1934 г. Центральный советский район Китая.

30

W. Kuo. Analytical History of Chinese Communist Party. Taipei, 1968. Vol. 2. p. 290–313; Цит. по: А.М. Григорьев. Коммунистическая партия Китая в начальный период советского движения. с. 376.

31

Ф. Шорт. Указ. соч. с. 242.

32

С.Л. Тихвинский. Указ. соч. с. 232.

33

РГАСПИ. ф. 495. оп. 74. д. 299. л. 33.

34

Ван Вань. Пань Ханьнянь юя Тайпин чжаньчжэн баофа (Пань Ханьнянь и разразившаяся война на Тихом Океане // Тэбье фатин цзиши (Из истории специальных судов). Пекин, 1998. с. 170.

35

РГАСПИ. ф. 495. оп. 74. д. 299. л. 34.

36

Там же, л. 35.

37

Гунчаньдан цзучжиши цзыляо хуйбянь. с. 117.

38

W. Kuo. Analytical History of Chinese Communist Party. Vol. 2; Цит. по: А.М. Григорьев. Коммунистическая партия Китая в начальный период советского движения. с. 344–345.

39

Там же, с. 362.

40

Там же, с. 363.

41

Гунчаньдан цзучжиши цзыляо хуйбянь. с. 117.

42

Гунчаньдан цзучжиши цзыляо хуйбянь. с. 117.

43

W. Kuo. Analytical History of Chinese Communist Party. Vol. 2; Цит. по: А.М. Григорьев. Коммунистическая партия Китая в начальный период советского движения. с. 346.

44

Маомао. Указ. соч. с. 147.

45

Там же, с. 147.

46

Там же.

47

С.Л. Тихвинский. Указ. соч. с. 216.

48

Маомао. Указ. соч. с. 147.

49

Там же, с. 148.

50

С.Л. Тихвинский. Указ. соч. с. 181.

51

Бай Синь окончил академию Вампу (в составе первого выпуска), работал комиссаром учебного батальона 24-й дивизии, которой командовал коммунист Е Тин. Участвовал он и в советском движении в Хайлуфэне, возглавлявшемся Пэн Баем. В 1929 г. Бай Синь был послан на работу в Военную комиссию ЦК в Шанхае. У него было много секретных материалов, он знал явки и адреса членов комиссии. Узнав о его измене, Особый отдел ЦК предупредил всех, кто мог стать жертвой его предательства. Бай Сянь по решению Особого отдела был приговорен к смерти. Приговор был приведен в исполнение 11 ноября 1929 г.

52

Маомао. Указ. соч. с. 165.

53

С.Л. Тихвинский. Указ. соч. с. 217.

54

Маомао. Указ. соч. с. 165.

55

Год спустя, 20 августа 1930 г., в «Хунци» была опубликована статья Чжоу Эньлая, посвященная памяти Пэн Бая и его товарищей. «Сколько революционеров и их вождей погибло от открытых и тайных ударов врага в нынешнем Китае, раздираемом ожесточенной классовой борьбой! Подобные жертвы неизбежны, пока не победит революция, и пролитая кровь — залог ее победы. Без мужественных и самоотверженных борцов-революционеров не проложить путь к великой победе революции!» — писал Чжоу Эньлай. Чжоу Эньлай сюаньцзи (Чжоу Эньлай. Избранные произведения). Пекин, 1981. т. 1. с. 39.

56

С.Л. Тихвинский. Путь Китая к объединению и независимости. с. 180.

57

С.Л. Тихвинский. Указ. соч. с. 211.

58

Там же, с. 316.

59

Ло Инун (Бухаров, он же Ло Цзюе, 1901–1928), родился в Хунани. В 1919 г. — участник «движения 4 мая» в Шанхае, с 1920 г. — член Социалистического союза молодежи Китая, в 1921 г. вступил в КПК, вскоре прибыл в Москву для учебы в КУТВ под псевдонимом Бухаров. В 1925 г. вернулся в Китай, был на ответственной работе в Гуанчжоу и Пекине. С 1 января 1926 г. работал секретарем партийного комитета провинций Цзянсу и Чжэцзян, одновременно был секретарем Шанхайского горкома. В 1926–1927 гг. участвовал в руководстве вооруженным восстанием шанхайского пролетариата. На V съезде КПК избран в члены ЦК, а на ноябрьском пленуме ЦК избран в члены Политбюро, занимал должность заведующего Орготделом. В 1927–1928 гг. член ЦК КПК, член Временного ПБ ЦК КПК, Председатель Оргбюро ЦК КПК. В 1927–1928 гг. — секретарь комитета КПК провинции Хубэй, секретарь Чанцзянского бюро ЦК КПК. 15 апреля 1928 г. сразу же после возвращения в Шанхай из поездки в провинции Хунань и Хубэй был арестован и казнен гоминьдановцами.

60

Маомао. Указ. соч. с. 164.

61

Го Шаотан (А.Г. Крымов). Указ. соч. с. 359–360.

62

Там же, с. 359.

63

Цянь Чжуанфэй был родом их Чжэцзяна, член КПК с 1925 г. Был земляком Сюй Эньцзэна и пользовался большой симпатией и доверием последнего. Через некоторое время Сюй был назначен начальником Управления по делам радиосвязи и радиотехники при центральном правительстве, а Цянь Чжуанфэй, к этому времени успешно закончивший курсы, стал его секретарем.

64

Ли Кэнун участник «движения 4 мая», член партии с 1926 г., длительное время вел подпольную работу в Аньхуе.

65

Maochun Yu. OSS in China. Prelude to Cold War. p. 34.

66

Ibidem. p. 35.

67

Ibidem. p. 35–36.

68

Маомао. Указ. соч. с. 163.

69

Там же, с. 162.

70

Дэн Инчао (1903–1992), видная партийная и государственная деятельница Китая, родилась в провинции Хэнань в обедневшей семье шэньши. Рано лишилась отца, она с матерью, домашней учительницей, переехала в Тяньцзинь, где поступила в среднюю школу. Уже в школе проявила большие организаторские способности, участвуя в движении за отмену варварского феодального обычая бинтования ступней ног девочкам, в патриотическом антияпонском движении школьниц Тяньцзиня, бойкоте японских товаров, стала одной из руководительниц женской Патриотической ассоциации Тяньцзиня, участвовала в «движении 4 мая 1919 г.», была членом Общества пробуждения сознания, основанного Чжоу Эньлаем. После окончания школы вела педагогическую работу в одной из средних школ Тяньцзиня, вступила в Гоминьдан. После возвращения Чжоу Эньлая из Европы в 1925 г. переехала в Гуанчжоу и вышла за него замуж. В Гуанчжоу выполняла разные поручения гуандунского провинциального парткома КПК. В 1926 г. участвовала в работе II съезда Гоминьдана и была избрана кандидатом в члены Ревизионной комиссии ЦИК Гоминьдана. После поражения Наньчанского восстания эмигрировала в Советский Союз. В 1928 г. возвратилась в Китай, где находясь на нелегальном положении, выполняла различные партийные поручения КПК.

71

Цай Чан — жена Ли Фучуня.

72

Маомао. Указ. соч. с. 163–164.

73

Там же, с. 164.

74

Т.Н. Акатова. Рабочее движение в гоминьдановском Китае 1927–1937 гг. М., 1983. с. 160.

75

А.М. Григорьев. Революционное движение в Китае в 1927–1931 гг. (проблемы стратегии и тактики). М., 1980. с. 232.

76

Ф. Шорт. Указ. соч. с. 242.

77

Т.Н. Акатова. Указ. соч. с. 153.

78

Там же, с. 154.

79

А.М. Григорьев. Указ. соч. с. 233.

80

Т.Н. Акатова. Указ. соч. с. 160.

81

С.Л. Тихвинский. Указ. соч. с. 232.

82

Чжоу Эньлай няньпу. 1898–1949 (Хроника жизни Чжоу Эньлая. 1898–1949). Пекин, 1990. с. 218.

83

Линь Циншань. Кан Шэн вайчжуань (Неофициальная биография Кан Шэна). Чанчунь, 1988. с. 21; Китай, 1976. № 9. с. 6.

84

Линь Циншань. Указ. соч. с. 19.

85

Новейшая история Китая 1928–1949. М., 1984. с. 46.

86

С.Л. Рыкова. «Общество синерубашечников» // Общество и государство в Китае. XXXI научная конференция Института востоковедения РАН. М., 2001. с. 167.

87

Eastman L.E. Fascism in Kuomintang China: The Blue Shirts // The China Quarterly. 1972. № 49. p. 1–31.

88

В. Воронцов. Судьба китайского Бонапарта. М., 1989. с. 126.

89

С.Л. Рыкова. «Общество синерубашечников». с. 168.

90

Роже Фалиго, Реми Коффер. Всемирная история разведывательных служб. М., 1997. т. 1. с. 231.

91

Там же, с. 168.

92

А.С. Титов. Материалы к политической биографии Мао Цзэдуна. Том первый. Ранние годы жизни и политическая деятельность Мао Цзэдуна до 1935 года. (В двух томах). Информационный бюллетень ИДВ АН СССР. М., 1969. с. 280.

93

Ф. Шорт. Указ. соч. с. 231.

94

Там же, с. 231–232.

95

Т.Н. Акатова. Указ. соч. с. 202.

96

Отто Браун. Китайские записки. 1933–1939. М., 1974. с. 293.

97

РГАСПИ. ф. 495. оп. 74. д. 299. л. 1.

98

А.С. Костяева. Тайные общества Китая в первой половине XX века. М., 1995. с. 183.

99

Р. Фалиго, Р. Коффер. Указ. соч. с. 231.

100

Edgar Snow. Red Star over China. N.Y. 1961. p. 419–420.

101

Отто Браун. Китайские записки (1932–1939). с. 8.

102

Там же, с. 9–10.

103

РГАСПИ. ф. 495. оп. 74. д. 299. л. 7.

104

Отто Браун. Указ. соч. с. 10.

105

РГАСПИ. ф. 495. оп. 74. д. 299. л. 48–49.

106

Чжунгун данши жэньу бемин лу. с. 144.

107

П.П. Владимиров. Особый район Китая. М., 1969. с. 179.

108

Ван Мин. Полвека КПК и предательство Мао Цзэдуна. М., 1975. с. 144.

109

Г.М. Адибеков, Э.И. Шахназарова, К.К. Шириня. Организационная структура Коминтерна. 1919–1943. М., 1997. с. 175.

110

РГАСПИ. Документ № 207. ф. 495. оп. 3. д. 398. л. 80.

111

РГАСПИ. ф. 495. оп. 74. д. 299. л. 7-14.

112

РГАСПИ. ф. 495. оп. 184. д. 47 (исх. 1934 г.). л. 198–199.

113

РГАСПИ. ф. 514. оп. 1. д. 825. л. 14–15.

114

Там же, л. 14.

115

Там же, л. 15–16.

116

РГАСПИ. ф. 495. оп. 3. д. 18. л. 104.

117

Г.М. Адибеков, Э.И. Шахназарова, К.К. Шириня. Организационная структура Коминтерна. с. 183.

118

Коммунистический Интернационал. Краткий исторический очерк. М., 1969. с. 421–422.

119

Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории. 1990. № 3. с. 78–79.

120

Коминтерн и идея мировой революции. Документы. М., 1998. с. 131.

121

Там же, с. 131.

122

2-й конгресс Коммунистического Интернационала. Стенографический отчет. М., 1921. с. 165–166.

123

Подробнее об этом см.: В.Н. Усов. Интернациональная помощь СССР в деле подготовки китайских партийных и революционных кадров в 20-30-е годы // Проблемы Дальнего Востока. 1987. № 5. с. 79–85.

124

Маомао. Указ. соч. с. 127.

125

Sheng Yueh. Sun Yatsen University in Moscow and the Chinese Revolution. A Personal Account. Lawrense. 1972. p. 42; А.М. Григорьев. Революционное движение в Китае 1927–1931 гг. М., 1980. с. 161.

126

Там же. p. 16–18; с. 161.

127

Г.В. Ефимов. Из истории Коммунистического университета трудящихся Китая // Проблемы Дальнего Востока. 1966. № 2. с. 172; А.В. Панцов. Из истории идейной борьбы в китайском революционном движении 20-40-х годов. М., 1985. с. 48, 50; Хуан Цзилян. Московские Университет трудящихся Востока и Университет им. Сунь Ятсена // Хэйлунцзян шэхуй кэсюэ. 1997. № 5. с. 66.

128

В. Бармин. Синьцзян в истории советско-китайских отношений 1918–1931 гг. // Проблемы Дальнего Востока. 1999. № 4. с. 117.

129

Там же.

130

Архив МО, 1920. оп. 68. д. 4. л. 275. Цит. по: Р.А. Мировицкая. Советско-китайские отношения: проблемы военной помощи Компартии Китая в 1927–1929 гг. // И не распалась связь времен… К 100-летию со дня рождения П.Е. Скачкова. М., 1993. с. 309.

131

А.В. Панцов. Тайная история советско-китайских отношений. М., 2001. с. 265.

132

Р.А. Мировицкая. Указ. соч. с. 309–310.

133

ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. Документы. т. III. 1927–1931. М., 1999. с. 162.

134

ВКП(б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. т. 2. 1926–1927. М., 1996. с. 777.

135

Там же, с. 777.

136

ВКП(б), Коминтерн. т. 3. с. 113.

137

Там же. т. 3. с. 195.

138

Там же. т. 3. с. 352.

139

Там же. т. 3. с. 352.

140

РГАСПИ. ф. 530. оп. 1. д. 34. л. без №. — Цит. по: А.В. Панцов. Тайная история советско-китайских отношений. с. 266–267.

141

Ши Чжэ (Карский) (1905–1998) — впервые приехал в СССР в 1925 г. Из Москвы его вместе с более чем 20 китайскими слушателями школы инженерных войск направили в Киев в Объединенную военную школу командиров, где он проучился до весны 1927 г. Из китайцев была сформирована самостоятельная специальная группа, состоящая из 50–60 человек, там имелась также небольшая группа слушателей, приехавших из школы Хуанпу, они все были членами Гоминьдана. Китайские слушатели ежемесячно получали 80 рублей стипендии. К октябрю 1927 г. все китайские слушатели вместе с Ши Чжэ из Киева прибыли в Москву и были распределены в 4 военных училища, которые располагались в Лефортово. Во время VI съезда КПК, проходившего под Москвой, он обслуживал китайскую делегацию, работал переводчиком. В 1929 г. он выехал на работу в Сибирь. В 1929–1938 гг. — оперуполномоченный Полномочного представительства ОГПУ (НКВД) СССР по Новосибирской области. По данным Ю Маочуня, именно в это время Ши Чжэ стал агентом ОГПУ. В 1939 г. — заместитель директора 2-го интернационального детского дома ЦК МОПР, помощник преподавателя китайской партшколы (Москва). В 1939–1940 гг. — корреспондент Отдела печати ИККИ. С 1940 г. находясь в Яньани (Китай), был специальным секретарем Мао Цзэдуна по радиосвязи с Москвой (учитывая его хорошее знание русского языка). В дальнейшем на работе в органах безопасности ЦК КПК и в Бюро переводов ЦК КПК. В 1991 г. написал книгу воспоминаний под названием «Рядом с историческим исполином» (Yu Maochun. OSS in China. Prelude to Cold War. Р.280; Ши Чжэ. Цзай лиши цзюжэнь шэньбянь. Шичжэ хуйи Лу. Рядом с историческим исполином. Воспоминания. Хэбэй. 1991).

142

Ши Чжэ. Указ. соч. с. 28.

143

ВКП(б), Коминтерн. т. 3. с. 193.

144

Там же, с. 194.

145

Р.А. Мировицкая. Указ. соч. с. 310.

146

ВКП(б), Коминтерн. т. 3. с. 498–499.

147

Там же, с. 351–352.

148

Архив МО, 1920. оп. 68. д. 4. л. 278. Цит. по: Р.А. Мировицкая. Указ. соч. с. 310.

149

Фортус М. (П.А. Миф, Вильгельм, Джозеф, Жозеф, Копер, Купер) (1901–1938) — в 1926 г. проректор, в 1927–1929 гг. — ректор УТК (КУТК). В 1928–1935 гг. — заместитель заведующего Восточным секретариатом ИККИ, в 1930–1931 гг. — секретарь Дальбюро ИККИ. В 1936 г. — ректор КУТВ, в 1937 г. — директор НИИ по изучению национальных и колониальных проблем. Незаконно репрессирован, реабилитирован посмертно.

150

Р.А. Мировицкая. Указ. соч. с. 310.

151

Там же, с. 311.

152

Там же.

153

Иван Кириллович Мамаев (1896-?) — окончил коммерческое училище в Харбине. Участник Первой мировой войны и Гражданской войны в России. Окончил Восточный факультет Военной академии РККА. В Китае находился с октября 1924 по 1926 г. Преподавал в школе Вампу. Участвовал в боевых операциях в Гуандуне и Северном походе в качестве военного советника при 7-м (Гуансийском) корпусе, а также в штурме Учана. В 1927–1937 гг. — на командных постах в Разведупре. С 1937 г. преподавал в Военной академии им. М.В. Фрунзе.

154

ВКП(б), Коминтерн. т. 3. с. 572.

155

Архив МО, 1920. оп. 68. д. 4. л. 278. Цит. по: Р.А. Мировицкая. Указ. соч. с. 315.

156

ВКП(б), Коминтерн. т. 3. с. 222.

157

Там же, с. 221–222.

158

Я.Э. Стэн (1899–1937), в 1924–1927 гг. — член ЦК ВКП(б), заведующий сектором АПО ИККИ, в 1928–1930 гг. — заместитель директора ИМЭЛ.

159

ВКП(б), Коминтерн. т. 3. с. 320–322.

160

Там же, с. 322.

161

Там же, с. 547.

162

Там же.

163

ВКП(б), Коминтерн. т. 3. с. 550.

164

Там же, с. 683–684.

165

Ши Чжэ (Карский) впервые приехал в СССР в 1925 г.

166

ВКП(б), Коминтерн. т. 2. с. 484.

167

Там же, с. 729.

168

Там же, с. 854.

169

Коминтерн и идея мировой революции. Документы. с. 792–793.

170

Там же, с. 793.

171

Лин Циншань. Указ. соч. с. 41, 43.

172

Рукопись статьи Жэнь Я «Мой отец Цю Вэнь» (Сяо Шоухуан), любезно переданная автору.

173

Там же.

174

Лин Циншань. Указ. соч. с. 44.

175

Рукопись статьи Жэнь Я.

176

Там же, с. 44, 45, 47.

177

Там же, с. 47–48.

178

Там же, с. 49–50.

179

Советская Россия от 7 мая 1989 г.

180

Китай. 1986. № 5. с. 36.

181

Линь Циншань. Указ. соч. с. 49–50.

182

Китай. 1986. № 5. с. 36–37.

183

Ван Вань Указ. соч. с. 169.

184

«Сианьский инцидент», или «Сианьские события». Арест 12 декабря 1936 г. под Сианью Чан Кайши генералами Чжан Сюляном и Ян Хунчжом. Они требовали прекратить гражданскую войну и дать отпор японской агрессии. В переговорном процессе участвовали и коммунисты. Конфликт был мирно разрешен.

185

Там же, с. 170.

186

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). ф. 495. оп. 4. д. 188. л. 7, 9, 26.

187

Архив внешней политики Российской Федерации. ф. 8/08 (фонд Карахана). оп. 16. п. 162. д. 117. л. 9. Цит. по: Бармин В. Синьцзян в истории советско-китайских отношений 1931–1934 гг. // Проблемы Дальнего Востока. 1999. № 6. с. 96.

188

Чжоу Гоцюань, Го Дэхун. Ван Мин няньпу (Хроника жизни Ван Мина). Аньхуй, 1991. с. 91.

189

Данши цзунхэн. Шэньян. 1989. № 1. с. 11.

190

А.С. Титов. Материалы к политической биографии Мао Цзэдуна. Борьба Мао Цзэдуна за власть (1926–1945 гг.) Выпуск третий. Информационный бюллетень ИДВ АН СССР. М., 1974. с. 377.

191

Чжунго гунчаньдан дану гунцзо да цыдянь (Большой словарь партийной работы КПК). Пекин, 1989. с. 686.

192

Ф. Шорт сообщает, что она пробыла в тюрьме восемь месяцев (Ф. Шорт. Указ. соч. с. 330). Однако официальные китайские справочники пишут о двух месяцах.

193

Ф. Шорт. Указ. соч. с. 328.

194

Там же, с. 108.

195

А.С. Титов. Материалы к политической биографии Мао Цзэдуна. Том первый. М., 1969. с. 227–228.

196

Witke Roxane. Comrade Chiang Ch'ing. Boston-Toronto, 1977. p. 160–161.

197

Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 6. с. 132.

198

Отто Браун. Указ. соч. с. 332–333.

199

Цитируется по: Ф. Шорт. Указ. соч. с. 329.

200

Узнав эту новость, Хэ Цзычжэнь говорила своим немногочисленным друзьям, что желает Мао только добра и счастья и полностью отдает себя учебе. Ее неотступно преследовал образ умершего десятимесячного сына, она впала в такую депрессию, что врачам не оставалось ничего иного, как поместить ее в психиатрическую больницу. Какое-то время она была устроена в международном детском доме в Иваново, где ей предложили преподавать китайский язык, но она отказалась, и по воспоминаниям интердомовцев, жила в домике для преподавателей. Как раз в это время там учились двое сыновей Мао Цзэдуна от второй жены Ян Кайхуй. В 1947 г. Мао Цзэдун организовал ее возвращение в Китай, где она продолжала получать необходимую медицинскую помощь. До конца дней Хэ Цзычжэнь страдала манией преследования: она была убеждена, что лечащие врачи пытаются ее отравить.

201

А.М. Ледовский. СССР и Сталин в судьбах Китая. Документы и свидетельства участника событий 1937–1952 гг. М., 1999. с. 67.

202

П.П. Владимиров. Указ. соч. с. 122, 150.

203

Ф. Шорт. Указ. соч. с. 331–332.

204

Там же, с. 333.

205

Чжу Чжунли. Нюй хуан мэн — Цзян Цие вайчжуань (Сон императрицы. — Неофициальная биография Цзян Цин). Пекин, 1988. с. 74–77.

206

Китай в период войны против японской агрессии (1937–1945). М., 1988. с. 91, 299, 305.

207

Ван Вань. Указ. соч. с. 171.

208

Там же, с. 169–170.

209

П.П. Владимиров. Указ. соч. с. 107.

210

Там же, с. 110.

211

Линь Циншань. Указ. соч. с. 82, 84, 85–87.

212

Yu Maochun. OSS in China. Prelude to Cold War. p. 41.

213

Ibid. p. 41.

214

Ibid. p. 42.

215

Чжун Кань. Кан Шэн пинчжуань (Критическая биография Кан Шэна). Пекин, 1981. с. 74–77. Цит. По: Yu Maochun. OSS in China. Prelude to Cold War. p. 42.

216

П.П. Владимиров. Указ. соч. с. 107.

217

Ван Мин. Полвека КПК и предательство Мао Цзэдуна. М., 1975. с. 58.

218

Цзефан жибао от 2 сентября 1941 г.

219

Китай в период войны против японской агрессии. с. 244.

220

Мао Цзэдун. Избранные произведения. М., 1953. т. 4. с. 85, 96.

221

Байнянь чао. 2002. № 12. с. 21.

222

Там же, с. 20.

223

Буров В. Памятные места Китая. Яньань // Проблемы Дальнего Востока. 2002. № 6. с. 161.

224

Мао Цзэдун. Избранные произведения. т. 4. с. 128.

225

Байнянь чао. 2002. № 12. с. 20.

226

Байнянь чао. 2002. № 5. с. 23.

227

Там же, с. 45.

228

Там же.

229

Там же.

230

Там же.

231

Ли Жуй. Чжи янь. Ли Жуй люшиняньдэ ю юй сы (Правдивые слова. Шестидесятилетние печаль и думы Ли Жуя). Пекин, 1998. с. 36, 37.

232

Там же, с. 47.

233

Ван Мин. Указ. соч. с. 131–132.

234

Там же, с. 46.

235

Общая история новодемократической революции в Китае. Пекин, 1961. т. 3. с. 248 (на кит. яз.).

236

Ф. Шорт. Указ. соч. с. 346.

237

П.П. Владимиров. Указ. соч. с. 174–175, 219.

238

Там же, с. 181–182.

239

Ван Мин. Указ. соч. с. 132.

240

Лин Циншань. Указ. соч. с. 88.

241

«Впечатления о северной Шэньси». Сборник статей / Под ред. Жун Дадуна. 1943. c. 1, 11, 15.

242

Там же, с. 1.

243

Цзефан жибао от 1 июля 1943 г.

244

Линь Циншань. Указ. соч. с. 103.

245

П.П. Владимиров. Указ. соч. с. 142.

246

Воспоминания Ши Чжэ. с. 250.

247

Линь Циншань. Указ. соч. с. 104.

248

Воспоминания Ши Чжэ. с. 249.

249

Там же, с. 250.

250

Китай в период войны против японской агрессии. с. 252.

251

О. Владимиров, В. Рязанцев. Страницы политической биографии Мао Цзэдуна. М., 1975. с. 54, 56.

252

Линь Циншань. Указ. соч. с. 107, 114, 115.

253

Подробнее об этом: Ван Мин. Полвека КПК и предательство Мао Цзэдуна; П.П. Владимиров. Указ. соч. с. 150–151, 158–159, 179, 180–195.

254

Китай в период японской агрессии. с. 250.

255

О. Владимиров, В. Рязанцев. Страницы политической биографии Мао Цзэдуна. с. 56.

256

Ван Мин. Указ. соч. с. 64.

257

Н. Токуда. Яньаньское движение по исправлению стиля работы // «Развивающаяся экономика». 1971. № 629. с. 95–96. (на яп. яз.).

258

П.П. Владимиров. Указ. соч. с. 102.

259

Чжоу Эньлай сюаньцзи (Избранные работы Чжоу Эньлая). Пекин, 1980. т. 1. с. 110–111.

260

Воспоминания Ши Чжэ. с. 251.

261

Ф. Шорт. Указ. соч. с. 347.

262

Коммунист. 1982. № 9. с. 81–82.

263

П.П. Владимиров. Указ. соч. с. 252.

264

Там же, с. 254.

265

Там же, с. 480, 482, 492, 496.

266

Там же, с. 480–481.

267

Там же, с. 485.

268

Там же, с. 522–523, 526.

269

Воспоминания Ши Чжэ. с. 260.

270

Там же, с. 260–261.

271

О. Владимиров, В. Рязанцев. Страницы политической биографии Мао Цзэдуна. с. 57.

272

Ю. Власов. Повесть об отце // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 6. с. 127.

273

Перевод М.И. Басманова

274

Перевод А.С. Торопцева.

275

Перевод М.И. Басманова.

276

Цзянго илай Мао Цзэдун вэньгао (Рукописи Мао Цзэдуна с основания КНР). Пекин, 1996. т. 2. с. 448.

277

Ван Вэй. Движение по идеологическому перевоспитанию интеллигенции на начальном этапе основания КНР // Чжунго данши цзыляо. № 66, июнь 1998. с. 98.

278

Ф. Шорт. Указ. соч. с. 394.

279

А. Ледовский. Стенограммы переговоров И.В. Сталина с Чжоу Эньлаем в августе-сентябре 1952 г. // Новая и новейшая история. 1997. № 2. с. 77.

280

Ф. Шорт. Указ. соч. с. 395.

281

ГАЭ РФ. ф. 8592. оп. 5. д. 474. л. 1-28. Цит. по: Т.Г. Зазерская. Советские специалисты и формирование военно-промышленного комплекса Китая (1949–1960 годы). СПб, 2000. с. 37, 184.

282

Там же, с. 37.

283

Там же, с. 39.

284

Ли Чжисуй. Мао Цзэдун. Записки личного врача. Смоленск, 1996. Кн. 1. с. 105–106.

285

Там же, с. 107.

286

Мао Цзэдун о китайской политике Коминтерна и Сталина. Запись беседы П.Ф. Юдина с Мао Цзэдуном / Публикация А. Григорьева и Т. Зазерской // Проблемы Дальнего Востока. 1994. № 5.

287

Цун Цзинь. Указ. соч. с. 324.

288

Там же, с. 85.

289

Воспоминания Ши Чжэ. Указ. соч. с. 594–596.

290

Лю Сяо хуйи (Воспоминания Лю Сяо) // Шичжэ чжиши. Пекин, 1987. № 12.

291

Впервые эта цитата появилась в статье «Ленинизм или социал-империализм» 22 апреля 1970 г., одним из основных авторов которой был Кан Шэн // Жэньминь жибао от 22 апреля 1970 г.; Мао Цзэдун. Избранные произведения. Пекин, 1977. т. 5. с. 409.

292

Мао Цзэдун. Избранные произведения. Пекин, 1977. т. V. с. 364–365 (на рус. яз.).

293

Чжунгун данши цзяньмин сыдянь (Краткий словарь по истории КПК). Пекин, 1986. т. 1. с. 536.

294

Да луньчжэн. Цзянго илай чжуняо луньчжэн шилу (Большая полемика. Правда о важнейшей полемике, ведущейся начиная с основания страны). Пекин, 2001. т. 2. с. 220–221.

295

Данши яньцзю. 1981. № 2. с. 23.

296

Редакционная статья «Жэньминь жибао», «Хунци» и «Цзефанцзюнь бао» «Борьба двух линий в китайской деревне» от 23 ноября 1967 г.

297

Линь Циншань. Указ. соч. с. 135–136.

298

Чэнь Бо. Чжунгун «Бада» цзюэцэ нэйму (Закулисная сторона решений «VIII съезда КПК»), Пекин, 1999. с. 341.

299

Ли Жуй вэньцзи (Избранные работы Ли Жуя). т. 2. Трагедия Мао Цзэдуна в последние годы жизни. Ханькоу, 1999. с. 71.

300

В.Н. Усов. Китайские авторы о культе личности // Проблемы Дальнего Востока. 1988. № 4. с. 67.

301

Ли Жуй. Указ. соч. с. 357, 363–364.

302

Ли Жуй. Указ. соч. с. 71.

303

Линь Циншань. Указ. соч. с. 148.

304

Ли Жуй. Указ. соч. с. 74.

305

В.Г. Буров. Современная китайская философия. М., 1980. с. 249.

306

Там же, с. 215–219.

307

Никита Сергеевич Хрущев. Воспоминания. Избранные фрагменты. М., 1997. с. 416, вкладка 4.

308

Ли Чжисуй. Мао Цзэдун. Записки личного врача. с. 317.

309

Мао Цзэдун сысян ваньсуй (Да здравствуют идеи Мао Цзэдуна). Пекин, 1969. с. 162; Чжунгун яньцзю. 1982. № 5. с. 55; Ли Жуй. Указ. соч. с. 91–92.

310

Чжунгун данши яньцзю. 1988. № 5. с. 55.

311

Ф. Шорт. Указ. соч. с. 485.

312

Пэн Дэхуай. Мемуары маршала. М., 1988. с. 359–360.

313

Там же, с. 360–361.

314

В 1980 г. Ху Яобан, первым из китайских руководителей официально признавший факт голода в период «большого скачка», назвал цифру погибших, равную 20 млн. человек. Подсчет осуществлялся согласно статистическим данным, подготовленным для высшего руководства страны. Позже некоторые западные и китайские исследователи приводили цифру в 40 и даже 60 млн., основываясь на статистике смертности в наиболее пострадавших районах и экстраполируя ее на масштабы всей страны. Подобная методика представляется нам ошибочной, поскольку слабо соотносится с общей демографической ситуацией в КНР того периода. При отсутствии доказательств противного более или менее объективной следует признать цифру между 20 и 30 млн. человек.

315

В.Н. Усов. КНР: от «большого скачка» к «культурной революции» (1960–1966 гг.) М., 1998. ч. 1. с. 15.

316

Гуанмин жибао от 27 июня 1980 г.

317

Архив внешней политики РФ. ф. 0100. оп. 52. д. 10. п. 443. л. 179–186. Цит. по: Б.Т. Кулик. Советско-китайский раскол: причины и последствия. М., 2000. с. 262.

318

Там же.

319

Ли Жуй. Правдивые записки о Лушаньском совещании. Хунань, 1989. с. 59.

320

Там же, с. 58.

321

Ли Чжисуй. Указ. соч. с. 355–356.

322

Ли Чжисуй. Мао Цзэдун. Кн. 1. с. 365–366.

323

Там же, с. 368–369.

324

Ли Жуй вэньцзи (Ли Жуй. Избранное в трех томах). т. 1. Истинное лицо Лушаньского совещания. Чжуншань (Гуандун), 1999. с. 55.

325

Пэн Дэхуай. Мемуары маршала. с. 363.

326

Пэн Дэхуай. Там же, с. 379–381.

327

Пэн Дэхуай. Там же, с. 280–281.

328

Там же, с. 371.

329

Ли Жуй. Указ. соч. с. 272.

330

Ли Чжисуй. Указ. соч. Кн. 1. с. 124.

331

Там же, с. 272.

332

Ли Жуй. Указ. соч. с. 171.

333

Ли Чжисуй. Указ. соч. Кн. 2. с. 13–14.

334

Ли Жуй. Указ. соч. с. 176.

335

Ли Жуй. Указ. соч. с. 240–244.

336

Ли Жуй. Указ. соч. с. 276.

337

Ли Жуй. Избранное. т. 1. с. 185.

338

Там же, с. 185–186.

339

Там же, с. 294.

340

Там же, с. 186.

341

Там же. 295.

342

Там же, с. 326.

343

Цюши сюэкань. 1985. № 2. с. 74.

344

Дэн Сяопин вэньсюань (Дэн Сяопин. Избранное). Пекин, 1985. с. 329.

345

Ма Ло, Пэй Пу, Ма Тайцюань. Гофанбу чжан фучээнь цзи (Записки и взлете и падении министра обороны). Пекин, 1989. с. 125.

346

Макфаркуар в своей книге, пересказывая эту цитату, дает еще фамилию Чжоу Эньлая. (MacFarquhar R. The Great Leap Forward. 1958–1960. London, 1983. с. 241.)

347

Данный отрывок из выступления Лю Шаоци был опубликован в 1982 г. в журнале «Данши яньцзю». № 2. с. 28.

348

Цун Цзинь. Указ. соч. с. 305–306.

349

Лиши яньцзю. 1982. № 2. с. 28.

350

Цун Цзинь. Указ. соч. с. 306–307.

351

Взлет и падение министра обороны. Пекин, 1989. с. 124, 126.

352

Сяо Дунлянь и др. Цюсуо Чжунго. Вэньгэ цянь шинянь ши (Китай в поиске. История десяти лет до «культурной революции»). Пекин, 1999. т. 1. с. 565.

353

Ян Сяньчжэнь. Записки 1959 года // Синьхуа вэньчжай. 1984. № 2. с. 160.

354

Там же.

355

Справочные материалы для преподавания по истории КПК. Пекин, 1987. т. 23. с. 229.

356

Ли Чжисуй. Указ. соч. Кн. 2. с. 113–114.

357

Ли Чжисуй. Мао Цзэдун. Кн. 1. с. 359.

358

«Жэньминь жибао», 16 июня 1959 г.

359

Там же.

360

У Хань. Дэн цзи (Под лампой). Пекин, 1961. с. 167.

361

Су Шуанби, Ван Хунчжи. У Хань чжуань (Биография У Ханя). Пекин, 1984. с. 308–314.

362

Линь Циншань. Неофициальная биография Кан Шэна. с. 236–237.

363

Дэн То. Вечерние беседы в Яньшани. Заметки публициста. М., 1974. с. 43.

364

Дэн То. Указ. соч. с. 24–25.

365

Мао Цзэдун. Избранные произведения. т. V. с. 515 (на рус. яз.).

366

Гун Юйчжи. Совещание в Гуанчжоу // Байнянь чао. 1999. № 1. с. 10.

367

Данши яньцзю. Пекин, 1981. № 4. с. 21.

368

М.Ф. Юрьев. Вооруженные силы КПК в освободительной борьбе китайского народа в 20-40-е годы. М., 1983. с. 66, 67, 168, 169, 176, 177; О. Браун. Китайские записки. 1932–1939. с. 194; Чжунго гунчаньдан жэньминь цзыдянь (Словарь деятелей КПК). Шэньян, 1988. с. 218–219.

369

Синь Чжунго сыши нянь яньцзю (Исследования, посвященные 40-летию развития нового Китая). Пекин, 1969. с. 259.

370

Бо Ибо. Жугань чжунда цзюэцэ юй шицзяньдэ хуйгу (Воспоминания о некоторых важнейших решениях и событиях). Пекин, 1993. т. 2. с. 1096.

371

Линь Циншань. Указ. соч. с. 186.

372

Великая пролетарская культурная революция (важнейшие документы). Пекин, 1970. с. 25–26 (на рус. яз.).

373

Бо Ибо. Указ. соч. с. 1096; Чэнь Минсянь. Синь Чжунго сышинянь (Сорок лет нового Китая). Пекин, 1988. с. 265.

374

Там же, с. 114–115.

375

Сяо Дунлян, Цюсо Чжунго. — «Вэньгэ» цянь шиняньши (Поиски Китая. — История десяти лет до «культурной революции»). т. 2. Пекин, 1999. с. 932.

376

Чжоу Ян. Боевые задачи работников философских и общественных наук. Пекин, 1963. с. 3, 4, 29.

377

Выступления Мао Цзэдуна, ранее не публиковавшиеся в китайской печати. М., 1976. Вып. 4. с. 70.

378

Там же, с. 123.

379

В своем анализе «Мои преступления в философии» 1975 г. Ян Сяньчжэнь писал, что «соединение двух в одно» — это не его изобретение, а китайских философов древности и что он не хочет приписывать себе чужие заслуги. Действительно, мыслитель династии Мин Фан Ичжи уже выдвигал тезис «соединение двух в одно». «Пары всегда спариваются, поэтому нет двух, которые бы не соединялись в одно. Они восстают друг против друга, следуют друг за другом, помогают друг другу, и, действительно, без двух не было бы одного» (История китайской философии. М., 1989. с. 407).

380

Маомао. Указ. соч. с. 154.

381

У Лэнси. Шинянь луньчжань 1956–1966. Чжун Су гуаньси хуйилу (Десять лет полемики. 1956–1966. Воспоминания о китайско-советских отношениях). Пекин, 1999. с. 540–541.

382

R. Witke. Comrade Chian Ch’ing. Boston-Toronto, 1977. p. 518.

383

Ли Чжисуй. Мао Цзэдун. Кн. 2. с. 119–121.

384

Там же, с. 121.

385

У Лэнси. И Мао чжуси (Вспоминая Председателя Мао). Пекин, 1995. с. 148.

386

Е. Либерман — профессор Инженерно-экономического института в Харькове, советский экономист, чьи взгляды в статье «План, прибыль и премии» были опубликованы 9 сентября 1962 г. в «Правде». Он предлагал сделать критерием оценки деятельности предприятия его рентабельность, то есть прибыльность. Это значило учитывать неизвестные советской экономике принципы — спрос и предложение, используя материальное стимулирование рабочих и предприятий.

387

Синь Чжунго бяньняньши (Хроника нового Китая) / Под ред. Ляо Гайлуна. Пекин, 1989. с. 237.

388

Г.А. Арбатов. Затянувшееся выздоровление (1953–1985 гг.). Свидетельство современника. М., 1991. с. 112–113.

389

Даньюань вэньчжай. 1989. № 1. с. 14.

390

Snow Edgar. The Long Revolution. New York, 1973. p. 17.

391

Сяо Дунлян. Указ. соч. с. 1102.

392

Линь Циншань. Неофициальная биография Кан Шэна. с. 239.

393

Два молодых литературоведа, Ли Сифань и Лань Лин, опубликовали в провинциальном научном журнале статью с критикой посвященных величайшему произведению классической прозы — роману Цао Сюэциня (1716–1763) «Сон в красном тереме» работ известного ученого старой школы Юй Пинбо. Молодые критики объявили работы автора методологически порочными, написанными с позиций буржуазного идеализма. Они утверждали, что Юй Пинбо не увидел антифеодальной направленности и реалистической глубины романа, рассматривал его лишь как выражение субъективных взглядов писателя. Данная статья сразу же привлекла внимание Мао Цзэдуна, который (через Цзян Цин) рекомендовал напечатать ее в «Жэньминь жибао». Тогда ряд руководителей идеологического ведомства высказались против этого, ссылаясь на дискуссионный характер статьи и ее резкий он. Под давлением сверху статья все же была напечатана в органе ВАРЛИ «Вэньи бао», но с редакционным примечанием, которое говорило о молодости авторов и недвусмысленно предупреждало читателей о необходимости осторожно относиться к их выводам.

394

Жэньминь жибао от 25 декабря 1980 г.

395

Маомао. Мой отец Дэн Сяопин. Культурная революция: годы испытаний. М., 2001. с. 11.

396

Чжэнмин. Сянган, 1999. № 257. с. 21; В.Н. Усов. Изучение «культурной революции» в КНР в 1986–2000 гг. // VII Всероссийская конференция «Философии Восточно-Азиатского региона и современная цивилизация» (Москва, 18–19 мая 2001 г.) М., 2001. с. 146.

397

Ли Чжисуй. Мао Цзэдун. Записки личного врача. Смоленск, 1996. т. 2. с. 176–177.

398

Краткая история КПК (1921–1991). Пекин, 1993. с. 777.

399

Маомао. Мой отец Дэн Сяопин. Культурная революция… с. 13.

400

Там же, с. 12.

401

«Три больших сражения» — имеются в виду решающие сражения «третьей гражданской революционной войны», начавшиеся 12 сентября 1948 г. и продолжавшиеся более 140 дней — до 31 января 1949 г., когда мирно был освобожден Бэйпин (Пекин). В ходе трех операций были ликвидированы главные силы гоминьдановской армии, насчитывающие 1 млн. 540 тыс. человек. НОА одержала решающую победу в войне.

12 сентября северо-восточная (в дальнейшем — 4-я полевая) армия под командованием Линь Бяо начала 52-дневное Ляоси-Мукденское сражение, направленное на ликвидацию гоминьдановских войск на Северо-Востоке. 2 ноября 1948 г. НОА завершила ликвидацию северо-восточной группы гоминьдановских войск и освободила Мукдэн. В Ляоси-Мукденском сражении были ликвидированы 427 тыс. человек гоминьдановских войск.

7 ноября 1948 г. 2-я и 3-я полевые армии начали грандиозное Хуайхайское сражение. Хуайхайская операция НОА имела целью окружить и уничтожить 500-тысячную гоминьдановскую группировку под командованием Ду Юймина, сосредоточенную в районе Сюйчжоу и прикрывающую Нанкин и Шанхай. За 15 дней боев НОА разгромила в районе восточное и южнее Сюйчжоу 18 гоминьдановских дивизий (178 тыс. человек). К 10 января 1949 г. уничтожение сюйчжоуской группировки гоминьдановских войск было закончено. За 65 дней Хуайхайского сражения НОА разгромила 55 гоминьдановских дивизий общей численностью 555 тыс. человек.

Третье, решающее сражение произошло в Северном Китае. 5 декабря 1948 г. 4-я полевая армия и две армейские группы Северного Китая развернули наступление на 400-километровом фронте от Тангу до Чжанцзякоу. К 21 декабря северокитайская группа Фу Цзои была расчленена и заперта в Тяньцзине, Бэйпине, Синьбаоане и Чжанцзякоу. Только при освобождении последних двух городов были уничтожены девять гоминьдановских дивизий (около 60 тыс. солдат и офицеров). 14 января 1949 г. начался штурм Тяньцзиня. Через 29 часов, 15 января 1949 г. Тяньцзинь был взят. Из 130-тысячного гарнизона, защищавшего город, никто не вырвался из окружения. В результате 56-дневных боев за Бэйпин, Тяньцзинь, Чжанцзякоу была уничтожена отборная северокитайская гоминьдановская группировка в составе 52 дивизий численностью 521 тыс. человек.

402

Там же, с. 15.

403

Цзефанцзюнь бао от 18 мая 1966 г.

404

Лиши цзай чжели чэньсы. 1966–1976 нянь цзиши (История здесь остановилась в раздумье. Записи 1966–1976 гг.). Пекин, 1986. с. 347.

405

Цун Цзинь. Указ. соч. с. 634. Ло Жуйцин умер 3 августа 1978 г. вскоре после своей реабилитации.

406

Чжэнь Цичжан и Цзинь Ши. Бокай Кан Шэн дэ хуапи (Сорвем маску с Кан Шэна) // Лишидэ шэньпань (Суд истории). Пекин, 1981. с. 451.

407

Цун Цзинь. Указ. соч. с. 635.

408

Ван Няньи. Да дунлуаньдэ няньдай (Время великих потрясений). Хэнань, 1989. с. 10; Хроника КНР. с. 108.

409

Сообщение Центрального Комитета Коммунистической партии Китая (16 мая 1966 г.). Пекин, 1967. с. 6–13 (на рус. яз.).

410

Хроника КНР. с. 114.

411

Чжунгун яньцзю. Тайбэй. 1970. № 41. с. 123–124; Чжаньван. 1970. № 20. с. 15; Информационный бюллетень ИДВ АН СССР. М., 1971. Вып. 19. с. 28; Ван Няньи. Указ. соч. с. 16–17; Хроника КНР. с. 114–115.

412

Там же.

413

Ван Няньи. Указ. соч. с. 18.

414

Там же, с. 15.

415

Там же, с. 18.

416

Там же, с. 19; Хроника КНР. с. 117.

417

Хроника КНР. с. 117–118.

418

Ван Линь. Первоначальное исследование «Указания от 7 мая» // Данши яньцзю. 1987. № 2. с. 58.

419

Полный текст письма Мао Цзэдуна см. в хунвэйбиновской газете «Цзяоюй гэмин» от 10 мая 1967 г. (Пекин).

420

Маомао. Мой отец Дэн Сяопин. с. 20.

421

Маомао. Указ. соч. с. 19.

422

Лян Сяошэн. Исповедь бывшего хунвэйбина. Минск, 1999. с. 120–121.

423

Ли Чжисуй. Мао Цзэдун. Кн. 2. с. 186.

424

Маомао. Дэн Сяопин. Культурная революция. с. 24–25.

425

Жэньминь жибао от 25 июля 1966 г.

426

Лян Сяошэн. Исповедь бывшего хунвэйбина. с. 115.

427

Маомао. Дэн Сяопин. Культурная революция. с. 27–28.

428

Хунци. 1966. № 11. с. 27–28.

429

Жэньминь жибао от 1 августа 1966 г. Полный текст письма см.: хунвэйбиновская газета «Цзяоюй гэмин» от 10 мая 1967 г. (Пекин).

430

Си Сюань, Цзинь Чуньмин. «Вэньхуа да гемин» цзяньши (Краткая история «великой культурной революции»). Пекин, 1995. с. 108–109; Маомао. Дэн Сяопин. Культурная революция. с. 28.

431

Хунци. 1967. № 13. с. 14–17.

432

Маомао. Дэн Сяопин. Культурная революция. с. 28–29.

433

Реферативный бюллетень ИДВ АН СССР. М., 1970. № 1–2. с. 119; Си Сюань, Цзинь Чуньмин. Указ. соч. с. 113.

434

Великая пролетарская культурная революция (важнейшие документы). Пекин, 1970. с. 126 (на рус. яз.).

435

Ф. Шорт. Указ. соч.

436

Си Сюань, Цзинь Чуньмин. Указ. соч. с. 111–112.

437

Реферативный бюллетень ИДВ АН СССР. М., 1970. № 1–2. с. 119; Информационный бюллетень ИДВ АН СССР. Серия А: «культурная революция» в Китае. Документы и материалы (пер. с кит.). М., 1971. с. 206.

438

Великая пролетарская культурная революция (важнейшие документы). с. 157–158.

439

Там же, с. 160.

440

Маомао. Дэн Сяопин. Культурная революция. с. 30.

441

Лао Шэ чжи сы (Смерть Лао Шэ). Пекин, 1987. с. 60.

442

А.Н. Желоховцев. «Культурная революция» с близкого расстояния. М., 1973. с. 70.

443

Си Сюань, Цзинь Чуньмин. Указ. соч. с. 116.

444

Ф. Шорт. Указ. соч. с. 511.

445

Ван Няньи. Указ. соч. с. 71.

446

Там же, с. 71.

447

Чжунго циннянь. Пекин, 1989. № 4. с. 25; Данши цзунхэн. Шэньян, 1989. № 1. с. 27.

448

Ван Няньи. Указ. соч. с. 70.

449

Хроника нового Китая. 1949–1989. Пекин, 1989. с. 280.

450

Ван Няньи. Указ. соч. с. 100.

451

Там же, с. 101.

452

Маомао. Мой отец Дэн Сяопин. с. 25.

453

Ван Няньи. Указ. соч. с. 106.

454

Маомао. Указ. соч. с. 37.

455

Там же, с. 35.

456

Си Сюань, Цзинь Чуньмин. Указ. соч. с. 119.

457

Жэньминь жибао от 14 сентября 1978 г.

458

Чжунго гунчаньдан лиши цзянъи (Лекции по истории КПК). Цзинань, 1982. т. 2. с. 286.

459

Цзефанцзюнь бао от 28 ноября 1980 г.

460

Жэньминь жибао от 16 ноября 1980 г.; Цзефанцзюнь бао от 28 ноября 1980 г.

461

Маомао. Указ. соч. с. 43–44.

462

Жэньминь жибао от 8 сентября 1977 г.

463

Не Жунчжэнь. Хуйи Лу (Не Жунчжэнь. Воспоминания). Пекин, 1984. Кн. 2. с. 854–855.

464

Шидайдэ баогао. 1980. № 1. с. 57; Синьхуа вэньчжай. 1984. № 12. с. 154.

465

Шидайдэ баогао. 1980. № 1. с. 57.

466

Си Сюань, Цзинь Чуньмин. Указ. соч. с. 151.

467

Ван Няньи. Указ. соч. с. 265–266.

468

Жэньминь жибао от 22 декабря 1980 г.

469

Суд истории. с. 20.

470

С Цзинь Чуньмин, Юй Нань, Тан Чунцин и др. Чэди фоудин «вэньхуа да гэмин». Ши Цзян (Последовательно и до конца отвергнуть «великую культурную революцию». Десять лекций). Пекин, 1985. с. 137; Ю.М. Галенович. Гибель Лю Шаоци. М., 2000. с. 104.

471

«Гуанмин жибао», 13 июля 1980 г.

472

Чэди фоудин «вэньхуа дагэмин». с. 140; Ю.М. Галенович. Указ. соч. с. 108.

473

Суд истории. с. 271–172.

474

Чэди фоудин «вэньхуа да гэмин». с. 139: Ю.М. Галенович. Указ. соч. с. 106.

475

Чэди фоудин «вэньхуа да гэмин». с. 139.

476

Ю.М. Галенович. Указ. соч. с. 107.

477

Лиши цзай чжэли чэньсы — 1966–1976 нянь цзиши (История здесь остановилась в раздумье. Факты. 1966–1976 гг.). Пекин, 1986. т. 2. с. 94.

478

Там же, с. 94.

479

Чэди фоудин «вэньхуа да гэмин». с. 140–141.

480

Си Сюань, Цзинь Чуньмин. Указ. соч. с. 164.

481

Лиши. т. 1. с. 16–17.

482

Там же, с. 21–22.

483

Там же, с. 22.

484

Лю Шаоци. О самовоспитании коммуниста. Пекин, 1965. с. 57, 94 (на рус. яз.).

485

Гунжэнь жибао от 5 декабря 1980 г.

486

История здесь остановилась в раздумье. Факты. 1966–1976 гг. т. 1. с. 30.

487

Маомао. Дэн Сяопин. Культурная революция. с. 46.

488

Там же, с. 46.

489

Там же, с. 49.

490

Там же, с. 53.

491

Там же, с. 54–55.

492

Там же, с. 55.

493

Там же, с. 59.

494

Там же, с. 74.

495

Там же, с. 76.

496

Там же, с. 77.

497

Там же, с. 95.

498

Там же, с. 97.

499

Там же, с. 100.

500

Там же, с. 81.

501

Там же, с. 82.

502

Там же, с. 82.

503

Там же, с. 84–85.

504

Там же, с. 110–111.

505

Там же, с. 111.

506

Там же, с. 111.

507

Жэньминь жибао от 18 сентября 1980 г.

508

Краткая история КПК (1921–1991). с. 816.

509

IX Всекитайский съезд Коммунистической партии Китая (документы). Пекин, 1969. с. 76 (на рус. яз.).

510

Чжунгун данши яньцзю. 1989. № 5. с. 79.

511

Маомао. Указ. соч. с. 121.

512

Маомао. Указ. соч. с. 124.

513

Маомао. Указ. соч. с. 146–147.

514

Маомао. Мой отец Дэн Сяопин. М., 1995. с. 155.

515

Ван Няньи. Да дунлуаньдэ няньдай (Годы больших беспорядков). Хэнань, 1989. с. 225–226.

516

Ван Няньи. Указ. соч. с. 223–224.

517

Там же, с. 224.

518

Там же, с. 225.

519

Гао Гао, Янь Цзяци. «Вэньхуа да гэмин» шиняньши (История десяти лет «великой культурной революции»). Тяньцзинь, 1986. с. 161.

520

Ван Няньи. Указ. соч. с. 225.

521

Там же, с. 225.

522

Там же, с. 227.

523

Там же, с. 227.

524

Ф. Шорт. Указ. соч. с. 534.

525

Жэньминь жибао от 16 января 1979 г.

526

Фэйцин юэбао. Тайбэй, 1980. т. 22. № 9, март. с. 62–72.

527

Линь Циншань. Указ. соч. с. 313; Линь Цинщань. Кан Шэн — бешеный палач. Тяньцзинь, 1989. с. 55 (на кит. яз.).

528

Си Сюань, Цзинь Чуньмин. Указ. соч. с. 162.

529

Чжоу Эньлай няньпу 1949–1976 (Хроника жизни Чжоу Эньлая 1949–1976). Кн. 3. Пекин, 1997. с. 154.

530

С.Л. Тихвинский. Указ. соч. с. 236.

531

Си Сюань, Цзинь Чуньмин. Указ. соч. с. 162–163; С.Л. Тихвинский. Путь Китая к объединению и независимости. с. 232.

532

С.Л. Тихвинский. Указ. соч. с. 236.

533

Си Сюань, Цзинь Чуньмин. Указ. соч. с. 163.

534

Там же.

535

Там же.

536

Чжоу Эньлай няньпу. с. 155.

537

Пэн Дэхуай. Мемуары маршала. с. 16.

538

Там же, с. 18.

539

Там же, с. 18–19.

540

Си Сюань, Цзинь Чуньмин. Указ. соч. с. 127.

541

Суд истории. с. 452.

542

Ван Няньи. Указ. соч. с. 149.

543

Чжунго циннянь. 1979. № 7. с. 20–28.

544

Суд истории. с. 32.

545

Линь Циншань. Указ. соч. с. 326.

546

Жэньминь жибао от 5 ноября 1978 г.

547

Гуанмин жибао от 22 октября 1978 г.

548

Чжунго шэхуйчжуи гэмин хэ цзяньшэ ши цзяни. Ху Хуа чжубянь (Лекции по истории социалистической революции и социалистическому строительству в Китае / Под ред. Ху Хуа). Пекин, 1985. с. 288 (на кит. яз.).

549

Ли Чжисуй. Мао Цзэдун. Кн. 2. с. 218–219.

550

Суд истории. с. 37.

551

Deacon Richard. The Chinese Secret Service. N.Y., 1974. p. 260.

552

Синьхайская революция (1911–1913 гг.). Буржуазная революция в Китае, свергнувшая маньчжурскую монархию. Началась Учаньским восстанием 1911 г. (в год «синьхай» по старому лунно-солнечному календарю). Свергла маньчжурскую династию Цин во главе с малолетним императором Пу И, провозгласила республику, но не уничтожила феодального гнета и зависимости от иностранных держав.

Content

Виктор Николаевич Усов
Китайский Берия Кан Шэн

Ранние годы жизни

Создание Особого отдела ЦК КПК и его деятельность

Кан Шэн в Москве

Второй провал Бюро ЦК в Шанхае (июнь 1934 г.)

«Дело» Юй Сюсуна и других

Жизнь Кан Шэна в Яньани

Чжэнфэн, или «упорядочение стиля»

«Дело» Чжан Кэциня

«Дело» Ли Жуя и отряда «Легких верблюжат»

«Дело» о «партии Красного Знамени»

«Болезнь» Кан Шэна в первые годы после основания КНР

«Большой скачок» и Кан Шэн

Лушаньское совещание 1959 г. «Дело» Пэн Дэхуая

Тайна смерти Ли Цзунжэня

Ядерная программа Китая и Кан Шэн

Вызревание идеи «культурной революции»

«Дело» У Ханя — сигнал к «культурной революции»

Активная фаза «культурной революции» и Кан Шэн

«Дело» Лю Шаоци

«Дело» Дэн Сяопина

IX съезд КПК и новое руководство

«Дело» о 61 предателе

«Дело» У Хао

«Дела» маршалов

Другие «дела», заведенные Кан Шэном

Примечания