Джессика Фокс

Три вещи, которые нужно знать о ракетах

Дневник девушки книготорговца

Jessica Fox

THREE THINGS YOU NEED TO KNOW ABOUT ROCKETS

A Real-Life Scottish Fairy Tale

Перевод с английского Ирины Никитиной

В целях защиты частной жизни участников событий имена и описания были изменены, персонажи наделены чертами разных людей, а некоторые детали опущены.

© Jessica Fox, 2013

© Никитина И. В., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2020

КоЛибри®

* * *

На экране компьютера белела страница Google с набранными в поисковой строке словами «букинистический магазин Шотландия», осталось лишь нажать Enter. Я закрыла глаза. Я видела все настолько четко, словно уже была там. Будет холодный, промозглый день, я буду сидеть, закинув ноги на длинный деревянный прилавок. В книжном магазине, за несколько вселенных от Лос-Анджелеса, в маленьком шотландском городке у самого моря я буду наслаждаться будничным уединением… В магазинчике будет тихо и пусто, а я буду взглядом мечтательно скользить по пейзажу за окном, рассматривая зеленые холмы и море вдали.

«Это сумасшествие».

Джессика Фокс

Посвящается Шону,

а также моим родителям и родным, живущим по обе стороны Атлантики, без которых этого приключения никогда бы не произошло

Странствие героя Джозефа Кэмпбелла

Призыв к приключениям.

Отказ откликнуться на призыв.

Покровительство сверхъестественных сил.

Испытания.

Апофеоз.

Награда.

Отказ от возвращения.

Пересечение последнего порога.

Свобода жить.

Пролог

Есть три вещи, которые нужно знать о запуске ракеты. Первое: если сесть слишком близко, вас убьет звуковой волной. Оказавшись в толпе зрителей, с трудом разместившихся в два ряда на металлической трибуне, мы сидели под жарким флоридским солнцем в нескольких милях от пускового комплекса, с нетерпением ожидая предстоящего зрелища. И вдруг что-то произошло – где-то вдалеке, по ту сторону раскинувшегося перед нами водоема.

Второе, о чем следует помнить: во время запуска ракеты возникают звуковые волны, способные убить человека, однако, как это ни странно, первое впечатление, возникающее у зрителя в этот момент, – это абсолютная тишина. Тишина, в которой я и мои соседи по трибуне в изумлении наблюдали за тем, как из сопла вырвались сперва серебристые клубы, затем белые и наконец – пламя. Тишина, в которой жена и ребенок одного из космонавтов, стоявшие рядом со мной, беспомощно наблюдали за происходящим, пока шел обратный отсчет. Тишина, в которой огромная волна, самая настоящая волна, неслась по водной глади, заставляя рыб выпрыгивать из воды, пока наконец не достигла берега, а затем врезалась в наши барабанные перепонки, накрыв нас с головой.

И третье, о чем нельзя забывать: это стремление отнюдь не новое, а напротив – давнее, можно даже сказать, древнее. Наблюдать, как эти храбрые первопроходцы в крохотном летательном аппарате бросают вызов земному притяжению, было зрелищем поистине фантастическим – все равно что видеть, как факты и метафоры, сливаясь воедино, неожиданно оживают. Происходившее, минуя логику, резонировало напрямую с нашим первобытным подсознательным, добиралось до самой сути того, что значит быть человеком, до нашей бесстрашной, ненасытной природы – движимая любопытством, она гонит нас прочь из дома на поиски неизведанного.

1

…жизнь [художника] не может не быть полна конфликтов, поскольку две силы воюют в нем: с одной стороны, вполне оправданное стремление нормального человека к счастью, удовлетворенности и безопасности, а с другой стороны – неудержимая страсть к творчеству, заходящая так далеко, что она подавляет любое личное побуждение. <…> Личности приходится дорого платить за божий дар творческого горения[1].

Карл Густав Юнг. Психология и литература

Отдел литературы по психологии, третья полка справа в главной галерее

У любой истории есть начало, ну, или так нам кажется. Начало, середина и конец – эти три составляющие создают ощущение реальности, словно столпы, на которых все держится, которые всегда были и всегда будут. Если бы кому-нибудь пришло в голову нарисовать их на бумаге, он изобразил бы эти монолиты четко очерченными, цельными и независимыми друг от друга.

Однако, если присмотреться, становится видна их эфемерная природа. Некая однозначная точка отсчета, которую мы привыкли принимать за «начало», в действительности напоминает облако, состоящее из бесконечной череды моментов, каждый из которых можно дробить несчетное количество раз. В этой связи напрашивается вопрос: а есть ли вообще отправная точка? Или же каждый из нас благодаря простому факту своего существования преобразует мир вокруг, добавляя в него сюжеты собственной жизни, а любая история берет начало вовсе не вовне, а внутри нас? Всем нам знакомая фраза «давным-давно жили-были», казалось бы знаменующая начало повествования на первой странице книги, на самом деле служит лишь отражением того, что истинным источником являешься, и всегда являлся, ты сам.

Гудки автомобилей и тарахтение выхлопных труб сливались в единое нарастающее крещендо. Я сидела в машине, поджариваясь под палящим голливудским солнцем. В свои 25 я была твердо убеждена: вот так и оборвется моя недолгая жизнь. Меня найдут на водительском сиденье наполовину высунувшейся из открытого окна, застрявшей в пробке на лос-анджелесском шоссе и скончавшейся от перегрева и изнеможения.

Щурясь от яркого света, я напрягала глаза, стараясь разглядеть растянувшуюся впереди вереницу автомобилей. На бульваре Силвер-Лейк обычно не бывало заторов, но сегодня поток встал намертво. Изнывая от жары и нетерпения, я высунулась в окно. Рядом с дорогой раскинулся пересыхающий водоем, который и подарил бульвару такое название. Как и многое другое в Лос-Анджелесе, озеро это было не природным, а искусственным – бетонный резервуар, который практически полностью опустошался и пересыхал летом и снова частично заполнялся водой зимой. Посмотрев на него, я поняла, что хочу пить. Видеть бетон там, где должна быть вода, было все равно что смотреть на ботинки волшебника из Страны Оз, торчащие из-под театрального занавеса, – неприятное напоминание о том, что это мир, где все держится на притворстве, а озер не существует в природе, их можно только наколдовать при помощи денег и силы воображения.

Я любила Лос-Анджелес, хотя и не смогла бы выдать нечто внятное, если бы кому-то вздумалось узнать почему. Бостон выветрился из меня с такой же быстротой, с какой здесь высыхает автозагар. Проведя лишь год в разросшемся лос-анджелесском пригороде, я уже чувствовала себя единым целым с этим местом, этим смогом, солнцем и водой, вернее – отсутствием оной. Я выросла в Новой Англии, и мне всю жизнь казалось, будто я без конца боролась с какой-то невидимой силой, такой же мощной и неуловимой, как сила тяжести. В Калифорнии я почувствовала, что эта ноша больше меня не тяготит. Здесь не было необходимости с чем-то бороться – если не считать пробок, да и то лучшее, что я могла сделать, – это смириться и поддаться медленному течению автомобильной реки.

Кондиционер моей «тойоты» обдувал салон холодным воздухом, рвущимся сквозь покрытые пылью вентиляционные решетки. Я наклонилась поближе, чувствуя на шее прохладный поцелуй. Опустив голову на руль, я прижала руки к груди, прячась от солнца. Позади был долгий рабочий день, я вымоталась физически и морально, а теперь еще и мои бледные руки грозили обгореть.

Я была начинающим кинорежиссером и жила в квартире-студии среди роскошных, покрытых деревьями холмов, которые окружали водоем Силвер-Лейк, – своеобразный хипстерский рай, притаившийся вдали от океана, в небольшой долине к западу от Западного Голливуда. Это был уютный жилой район, совсем непохожий на стереотипные, увешанные рекламными щитами бульвары, которые первыми приходят на ум при упоминании Лос-Анджелеса. Силвер-Лейк располагался просто идеально: на полпути между Пасадиной, где я работала, и Западным Голливудом – центром местной кинематографической и светской жизни.

Обычно серые тротуары на моей улице, казалось, были усыпаны яркими лепестками. По обе стороны дороги теснились милые бунгало – они отличались формой и размерами, но все без исключения могли похвастаться шикарным видом на заснеженные горные пики и центр Лос-Анджелеса. Наш район располагался достаточно высоко, а значит, можно было дышать свежим воздухом. Временами, когда было особенно много смога, внизу повисало липкое темное облако, накрывавшее город словно поеденное молью покрывало.

Моя студия гнездилась на заднем дворе одного из таких бунгало и представляла собой отдельно стоящий гостевой домик, разделенный на две квартиры-студии, расположенные одна над другой. Я жила на нижнем этаже, в квартирке побольше с личным выходом в сад. Из окна моего обнесенного четырьмя стенами оазиса, если сильно вытянуть шею, можно было разглядеть знаменитый знак на Голливудских холмах.

Я сжала пальцами руль и свернула с основной дороги налево, на пустую тенистую улочку. Списки дел, накорябанные шариковой ручкой на тыльной стороне ладоней, размазались от пота. На работе буду отшучиваться, что это моя собственная версия КПК. Такой вот инженерный юмор.

Основной заработок мне обеспечивала должность писателя-рассказчика и консультанта по связям с общественностью в НАСА – Национальном управлении США по аэронавтике и исследованию космического пространства. Меня приняли туда в качестве специалиста по коммуникации, чтобы я помогала агентству использовать инструменты языка в целях распространения знаний. Что это значит, спросите вы? Меня наняли для того, чтобы повысить эффективность общения между отдельными сотрудниками, командами, отделами и кампусами в составе всей организации. Базировалась я в Лаборатории реактивного движения, где когда-то работали самые выдающиеся умы планеты, где люди претворяли в жизнь мечты, которые они вынашивали с самого детства, – мечты о космонавтах, открытом космосе и ракетах. В кампусе царили энтузиазм и вдохновение. Я ходила по тем же коридорам, что и Карл Саган, Ричард Фейнман и будущие творцы истории.

У меня была идеальная работа, которая предоставляла мне широкие возможности и поддерживала во мне неугасающее стремление ими пользоваться. В университете я изучала сразу две специальности – мифологию и астрономию, при этом во всеуслышание заявляла о своем бескомпромиссном желании стать кинорежиссером. Многие в замешательстве почесывали затылок, не понимая, как я собираюсь совместить эти разносторонние интересы в своей карьере. Уж чего-чего, а целеустремленности мне было не занимать. К восьми годам, осознав, что мне не удастся стать ни Эркюлем Пуаро, ни Индианой Джонсом, я решила, что следующий пункт в моем списке занятий – профессия кинорежиссера. Соответственно, весь мой жизненный план был ориентирован на реализацию этого замысла. В четвертом классе, пока другие дети в перерывах между занятиями играли на школьном дворе, я заставляла друзей оставаться в классе, и мы репетировали пьесы и разыгрывали сценарии, которые я отыскивала в библиотеке. Когда, уже будучи подростком, я ходила с мамой по магазинам, вместо того чтобы примерять одежду, которую я бы хотела купить, я надевала длинные платья и перед зеркалом в примерочной представляла, как произношу речь на вручении премии «Оскар», пока мама терпеливо ждала снаружи.

Моя целеустремленность выходила за рамки обычных мечтаний. Любую свободную минуту я тратила на достижение цели: в старших классах я отправилась на практику на государственное телевидение, пыталась писать сценарии и снимать фильмы, а окончив университет, несколько лет пахала без выходных и отпусков. Я работала на Бродвее, на различных киноплощадках и на телевидении. Я не знала, что такое жизнь без работы. Когда вышла книга «Дьявол носит Prada», я не могла заставить себя ее прочесть: в ней я видела отнюдь не увлекательный способ отвлечься от повседневных забот, а отражение собственного существования. И вдруг однажды я осознала, что весь этот тяжкий труд дарит мне драгоценный опыт, а вот свободы, которой я так страстно желала, по-прежнему нет. И я решила рискнуть. Я бросила Нью-Йорк, выставив большую часть вещей на улицу и поставив рядом табличку с надписью «Любовь спасет мир», и отправилась в Бостон, планируя основать собственную продюсерскую компанию. Звездным часом для меня стали съемки для The Dresden Dolls – дуэта, исполняющего музыку в стиле панк-кабаре, во время их гастролей по США.

Звонок из НАСА раздался год спустя. В трубке я услышала голос Бена Эпштейна, который говорил из штаб-квартиры НАСА в Вашингтоне. Он объяснил, что посмотрел мою первую короткометражку и она ему очень понравилась. Один наш общий друг рассказал ему о моем прошлом в области фольклора, мифологии и астрономии, и мы целых двадцать минут болтали о мастерстве рассказчика, о кино и исследованиях космоса. Я так увлеклась разговором, что совсем забыла: это ведь собеседование для приема на работу. Бен рассказал мне, что хочет использовать искусство повествования, чтобы внедрить в НАСА практику обмена знаниями. Он полагал, что у каждого из сотрудников есть множество историй, которыми они могли бы поделиться, но, поскольку в обычной жизни для этого нет повода, их подчас уникальные знания и опыт попросту утрачиваются. Мое сердце забилось от волнения. Я подумала: это именно то, чем я с удовольствием могла бы заниматься. Космология и мифология были моей страстью, сколько я себя помнила, именно из-за них я и решила снимать кино. Я чувствовала, что рождена для той вакансии, которую он описывал.

Мы обменялись еще парой электронных писем, и вот меня пригласили на собеседование в штаб-квартиру НАСА.

Я опустила стекло, сидя в своей маленькой машине, которая, прямо как в сказке «Паровозик, который верил в себя», наконец забралась на вершину холма. В салон ворвался свежий ветерок. Здесь, наверху, в тени цветущих деревьев, было чуть прохладнее. Я почувствовала, что впервые за всю неделю могу расслабиться. Мы трудились над множеством разных проектов, самым крупным из которых была идея нанять моего старого товарища и коллегу Джея О’Каллахана, известного на весь мир рассказчика, чтобы тот придумал историю к пятидесятилетию НАСА. Ничего подобного прежде никто не делал, а мы рискнули, решив поручить ему эту задачу, и я ощущала на своих плечах груз ответственности как за НАСА, так и за дорогого сердцу друга.

Я в очередной раз принялась нарезать круги по кварталу. На нашей улице было не просто припарковаться: у большинства домов не было подъездной дорожки. Рисуя в своем воображении идеальное голливудское гнездышко, я забыла предусмотреть место для парковки.

Прежде чем переехать в Лос-Анджелес, я ночи напролет грезила о жилище своей мечты. Небольшая студия с отдельным входом и личным садом. По правде говоря, этот образ настолько отчетливо представал моему внутреннему взору, что я легко могла вообразить, как, прислонившись к кухонной раковине, держу в руках чашку с горячим чаем и разглядываю цветущий рай за окном. Я никогда не задавалась вопросом о том, существует ли он, меня интересовало лишь, как его найти, и спустя несколько недель просмотра онлайн-объявлений и после нескольких неудачных попыток мне все же удалось найти идеальное место. Маленькая студия в районе Силвер-Лейк, приютившаяся на склоне зеленого холма, стала для меня первым добрым предзнаменованием после переезда в Калифорнию.

Желающих снять эту квартиру было немало. Вполне приемлемая арендная плата, удачное расположение и полное уединение. Кроме меня было еще несколько напористых претендентов, твердо убежденных в том, что студия должна достаться им. Особых надежд я не питала, однако решила сделать все от меня зависящее. Я предоставила рекомендации, выслала полное резюме и примеры своих проектов. После тщательного собеседования владелец отправил мне сообщение о том, что, по мнению его парня, я обладала «приятной энергетикой», так что квартира досталась мне.

Открыв багажник, я достала оттуда сиротливый коврик для йоги, который в последнее время обделяла вниманием, и пакет с продуктами. Меня обрадовала мысль о предстоящей прогулке в гору. Я целыми днями по восемь часов сидела за компьютером, уставившись в экран, а когда возвращалась домой, у меня начиналась вторая смена – я занималась собственной продюсерской компанией. От такого объема работы я ходила выжатая как лимон, в каком-то странном, хотя и типичном для современных людей состоянии постоянного изнеможения при одновременной нехватке физической нагрузки. Однако впервые за всю мою сознательную жизнь работа обеспечивала мне финансовую независимость. У меня была машина, квартира, обставленная мебелью из IKEA, а поскольку я вела довольно скромный образ жизни, время от времени я могла баловать себя новой одеждой, обувью и даже развлечениями.

Я оглянулась на свою машину, которая становилась все меньше по мере того, как я поднималась вверх по улице к дому. А я не забыла ее запереть? Черт. Не помню. В последнее время я испытывала такой стресс, что любая информация, попадавшая в мой мозг, стремилась тут же вытеснить любые мелочи, которые все же следовало помнить. Мне казалось, что моя память дала течь, а чей-то действующий на нервы голос, словно звоночек где-то вдалеке, сигнализирует о том, как отчаянно мне необходим отпуск.

Поддавшись лени, я продолжила брести вверх по холму, плюнув на то, закрыта машина или нет. Мой отец-инженер, выпускник Массачусетского технологического института, всегда настаивал на том, чтобы я держалась подальше от любых автомобилей с автоматическими замками и окнами. Его упорство объяснялось просто: он боялся, что, если вдруг я умудрюсь съехать с дороги и упасть в большой водоем (даже когда в озере Силвер-Лейк было относительно много воды, она едва бы достала мне до капота), электронная система даст сбой, а я окажусь запертой внутри автомобиля и утону. К счастью, сегодня этот риск можно было исключить, а вот угнать мою машину могли запросто.

Впереди я увидела девушку, которая жила в студии надо мной, – она открывала калитку, собираясь выходить. Я невольно ускорила шаг. Она была высокой блондинкой и работала ассистенткой у какого-то важного кинопродюсера, имя которого она никогда не называла, что наводило на мысль, будто он (или она) был весьма важной персоной. Одной рукой я достала ключи, переложив сумки в другую руку, и, едва переводя дыхание, подошла к калитке – как раз в тот момент, когда моя соседка закрыла ее буквально перед моим носом. Обернувшись, она взмахнула накрашенными ресницами и улыбнулась. Прежде чем мне в голову пришла какая-нибудь добрососедская фраза, она нырнула в машину. Внезапно я почувствовала себя жутко одинокой. Отстраненность жителей Лос-Анджелеса вызывала во мне чувство глубокой досады. У меня были друзья, но они были разбросаны по разным уголкам города, и требовалось минимум полчаса, чтобы приехать к кому-нибудь в гости. И даже тогда нам редко удавалось собраться больше чем по двое или трое. Как же мне не хватало чувства сплоченности! Если не считать съемочной площадки, мне никогда не доводилось проводить время в шумной дружеской компании, и по какой-то причине в 25 лет я вдруг обнаружила, что это для меня важно. Мне не хватало ощущения причастности и общности.

Пока я шагала по деревянному настилу, уставленному цветами и кактусами в горшках, мне в голову вдруг пришла мысль: ведь я даже не знакома с хозяином квартиры, которую снимаю. Он жил по соседству в опрятном, отделанном дорогой белой штукатуркой главном доме, вместе со своим парнем и двумя декоративными собачками, с которыми я вела каждодневную борьбу, пытаясь не пускать их в квартиру. Насколько я могла судить, он производил впечатление приятного и тихого человека. Порой, выходя из калитки, я видела, как он рисует красивые сюрреалистичные пейзажи, сидя у себя в гараже, переделанном под небольшую мастерскую. Если мы встречались глазами, он улыбался мне и аккуратно прикрывал дверь. Намек был ясен: одним своим взглядом я нарушала его личные границы.

У меня в кармане завибрировал телефон, однако руки, нагруженные продуктами и ковриком для йоги, крепко держали тяжелую ношу. Я прислонилась к двери, пытаясь нащупать в сумочке ключи, как вдруг она распахнулась сама. Пошатнувшись, я перешагнула через порог и оказалась внутри. Мой перетрудившийся мозг забыл, что входную дверь тоже нужно запирать. Что ж, решено. Мне нужно взять паузу, пока я окончательно не растеряла остатки рассудка вместе со всем своим имуществом.

Если не считать диванной подушки и нескольких бумаг, которые раскидали по полу хозяйские собаки, одержавшие победу в сегодняшней битве и оставившие на полу следы грязных лап, в остальном квартира была в порядке. С наслаждением смакуя мысль о том, что впереди меня ждет целый свободный вечер без забот и хлопот, я положила продукты на кухонную тумбу. Распаковывать было особо нечего: консервированный суп, слегка подтаявшее мороженое и практически полностью расплавившаяся плитка шоколада. Повар из меня был так себе. Честно говоря, я вообще ненавидела готовить, зато имела особый талант находить парней, которым это занятие было по нраву.

Рухнув на диван, я достала телефон. От кого-то пришло сообщение. Наверное, моя подруга Роуз, актриса, предлагает поужинать вместе. Я открыла телефон-раскладушку. Сообщение не от Роуз. С экрана на меня смотрел до ужаса знакомый номер, при виде которого у меня волосы встали дыбом. Я не хотела читать. Почувствовав, как у меня прихватило желудок, я вскочила на ноги в полной уверенности, что меня сейчас стошнит. Я захлопнула мобильный и бросила его на диван. Идея провести вечер в четырех стенах, в полной тишине и одиночестве, вдруг показалась мне очень скверной.

Джош заехал за мной в восемь. Я ждала его, стоя у калитки и наблюдая, как сгущаются сумерки. Теперь, когда послеполуденное солнце скрылось за горизонтом, на улице стало прохладно, и я потирала плечи, обводя взглядом улицу, в ожидании, когда появится автомобиль Джоша. Мы познакомились спустя несколько дней после моего переезда в Лос-Анджелес, когда сидели друг против друга в OM Café – милом местечке, которое я облюбовала в первые дни в незнакомом городе. Беседу завел Джош: спросил что-то о том, откуда я и сколько уже живу в Лос-Анджелесе. Он был привлекательный – высокий, стройный парень с копной темных волос, который вел себя мило и в меру чудаковато. Он работал программистом и разработчиком видеоигр и имел на счету много известных игр. До сих пор о мире компьютерных технологий я знала совсем немного, но достаточно, чтобы он сумел произвести на меня впечатление. Наш непринужденный разговор быстро перерос в обсуждение событий НАСА, мастерства повествования и видеоигр. С Джошем было легко, а когда он мне улыбался, у него на щеках появлялись симпатичные ямочки. В общем, он был совершенно очарователен.

Джош определенно воспринял сегодняшний вечер как миссию по спасению. По тону моего голоса он понял, что я расстроена, и приехал, чтобы умчать меня прочь от забот на день рождения своего друга Тейта – самого знаменитого разработчика видеоигр во всем Лос-Анджелесе. Вечеринка обещала быть в стиле Голливуда – и в стиле Джоша. У него в жизни вечно происходило что-то интересное, и наши приключения никогда не разочаровывали. Будучи трудоголиком до мозга костей, я часто отказывалась от его приглашений, но в этот вечер мне нужно было отвлечься.

Внизу на дороге замаячили фары. Вслед за тихим рокотом двигателя показался спортивный автомобиль Джоша. Проехав по узкой изогнутой улочке, он шустро затормозил около меня, а я помахала рукой в знак приветствия.

Улыбнувшись, я вспомнила, как во время нашей первой встречи Джош спросил, не хочу ли я пойти вместе с ним на маникюр и выпить по «маргарите».

– Я знаю отличное местечко, – сказал он с улыбкой.

Сначала я жутко расстроилась и огорчилась. Так он гей, подумала я, но тут же согласилась составить ему компанию, решив, что, на худой конец, мне удалось завести друга. В тот вечер, когда он появился у моей двери с букетом, я усомнилась в своих предположениях, осознав, что вообще-то он и впрямь пригласил меня на свидание. По всей видимости, мужчины в Лос-Анджелесе любят ухаживать за собой не меньше, чем женщины. Я очутилась в параллельной вселенной – немного пугающей или, по крайней мере, еще не совсем привычной. Мы весело провели время, потом сходили еще на три свидания, но у нас так ничего и не вышло. Я была неготова, в те первые месяцы мое сердце все еще было связано узами прошлого, оставшегося где-то там, в другом месте. Надо отдать ему должное: он быстро все понял и наша дружба продолжала крепнуть. Как-то раз Джош сказал мне, что я могу позвонить ему в любое время дня и ночи и он возьмет трубку. Я часто проверяла это обещание на честность, а он держал слово и всегда был готов прийти мне на помощь.

Джош улыбнулся, опуская стекло.

– Боже, как ты сексуально выглядишь, – сказал он. – Залезай, пока кто-нибудь еще не попытался тебя увезти.

Я улыбнулась, садясь на низкое, обтянутое черной кожей сиденье рядом с ним. Ему всегда удавалось поднять мне настроение.

– Очень мило, что ты согласился заехать за мной, Джош.

У меня дрогнул голос. Я все еще не была полностью уверена, что сделала правильный выбор, решив сегодня пойти на вечеринку. Но это казалось мне куда более привлекательным занятием, чем остаться дома и грустить весь вечер. Каждый раз, когда я вспоминала про то сообщение, мой желудок снова начинал исполнять сальто-мортале. Телефон лежал у меня в сумочке, словно заряженный пистолет. Соблазн взглянуть на сообщение становился все сильнее.

В нерешительности я повернулась к Джошу:

– Но не забывай, если я и поеду, я не смогу остаться допоздна, хорошо?

– Ага. Конечно.

– Джош, я серьезно.

Я раздосадованно тряхнула головой. Всякий раз, когда мне казалось, что я наконец-то смогла расслабиться, мой внутренний трудоголик напоминал о себе. Он никогда не терял бдительности, не позволяя мне сбиваться с намеченного пути.

– Сегодня у Тейта день рождения, а значит, там будет полно продюсеров, которым следует с тобой познакомиться.

Хотя мое типичное для Восточного побережья стремление к самосовершенствованию давно уступило место мантрам о принятии себя, которые я мало-помалу впитала в Лос-Анджелесе, моя упорная концентрация на карьере никуда не делась. Я записалась в группу медитации, на занятия которой часто заглядывала певица Бонни Рэйтт (вместе со своей собакой). Я тоннами поглощала сок из ростков пшеницы, прошла перенастройку чакр и с удовольствием ела бесплатные обеды во всех знаковых духовных заведениях Голливуда, от церкви сайентологов до Каббала-центра. Все и вся в Лос-Анджелесе говорили мне о том, что мудрость заключается не в дисциплине, а в умении отпускать. Но что именно отпускать? Все, полагаю я, даже сам этот вопрос. Яркое солнце постепенно выжгло мои воспоминания о сумрачных зимних днях, походы по магазинам пришли на смену разгребанию снега, а необходимость постоянно находиться среди людей все чаще вступала в конфликт с моей склонностью к затворничеству… но работа все еще была для меня на первом месте.

По лицу Джоша скользнула знакомая мягкая улыбка:

– Ты слишком серьезна. Тебе нужно больше веселиться.

Я посмотрела в окно, притворяясь, что размышляю над его словами.

Тейт жил по соседству с Силвер-Лейком, в престижном районе Лос-Фелис с вылизанными лужайками и солидными домами. Улица, на которой располагался его особняк, огибала Гриффит-парк – пышно раскинувшийся уголок дикой природы, который, согласно некоторым источникам, считается крупнейшим парком в стране. В самой верхней точке парка, изрезанного множеством пешеходных тропинок, находится обсерватория Гриффита.

Дженкинс Гриффит, богатый бизнесмен, живший на рубеже XIX–XX веков, сколотил состояние, занимаясь сначала горнодобычей, а потом недвижимостью в Калифорнии. Его всегда увлекала астрономия. Когда в начале 1900-х он впервые посмотрел в шестидесятидюймовый телескоп (на тот момент – крупнейший в мире) в обсерватории на горе Вилсон, представшие его взору дали космического пространства изменили его навсегда. Они сделали из него альтруиста.

Гриффит полагал, что, если бы у каждого человека была возможность так близко познакомиться с космосом, нам удалось бы добиться мира во всем мире. Он безвозмездно предоставил всю территорию парка в пользование местных жителей, а также выделил деньги на строительство обсерватории, чтобы любой человек мог заглянуть в самые потаенные глубины Вселенной, причем совершенно бесплатно. Я не раз бывала в этой обсерватории и была потрясена увиденным.

Улица, на которой жил Тейт, была заставлена автомобилями, поэтому Джош остановил машину.

– Тебе лучше выйти здесь, а то придется далеко идти. – Он взглянул на выражение моего лица и понял, что я нервничаю. – Все будет нормально, правда, просто заходи в дом. Тейт тебя помнит.

У него поблескивали глаза. Было заметно, что он чувствует себя хозяином жизни, сидя за рулем спортивной машины, с девушкой, которую он ведет на элитную голливудскую вечеринку. Он подмигнул мне.

Я вылезла из машины и засмеялась:

– Ты прямо как Джеймс Бонд, Джош!

Его ухмылка стала еще шире. Для разработчика видеоигр он действительно был слишком хорош. Программисты и геймдизайнеры – это своеобразное племя, обитающее в Лос-Анджелесе. Я всегда чувствовала себя комфортно в их обществе, возможно, потому, что своими манерами и интересами они походили на людей, с которыми я познакомилась в НАСА. А может, они напоминали мне отца-инженера, который и по сей день обожал игры и всякие изобретения. Как бы то ни было, они были нетипичными обитателями Голливуда, вроде баночки с экзотическими специями, попавшей в шкаф с обычными кухонными ингредиентами. Разумеется, и среди геймеров встречались любопытные персонажи, порой попадались эгоисты, но по большей части это были люди, не склонные осуждать других, открытые новым идеям и не скучные в общении, пусть и казалось иногда, что они страдают легкой формой синдрома Аспергера[2].

Я стояла перед домом Тейта, чувствуя некоторую неловкость оттого, что пришла одна. Большая входная дверь из резного дерева выглядела так, будто вела в замок. По обеим сторонам от входа веерами развернулись большие зеленые пальмовые листья. Посередине висел дверной молоток в форме головы льва с кольцом в пасти. Парадное поистине достойное королевской резиденции – Тейт был представителем голливудской элиты.

Дверь открылась, а за ней появился хозяин – босой, в штанах цвета хаки и в самой обыкновенной голубой рубашке навыпуск. Я невольно ссутулилась, переминаясь с ноги на ногу. Тейт был на полголовы ниже меня. Взгляд его светло-голубых глаз застыл на моем угловатом восточноевропейском лице. Он стоял один в дверном проеме, уставившись на меня.

– Привет, Тейт. Надеюсь, я не слишком рано.

– Вовсе нет.

Он шагнул в сторону и впустил меня в выложенный плиткой холл.

Я протянула ему руку, и он неловко ее пожал. Наверное, я вела себя слишком формально.

– Тейт. Я – Джессика… подруга Джоша, помнишь? Мы как-то раз встречались.

Судя по его ничего не выражающему взгляду, он не имел ни малейшего понятия, кто я такая. Я покраснела. Как самонадеянно было с моей стороны предположить, что он меня помнит. У него ведь столько знакомых. Мне следовало представиться с самого начала.

– Я помню, – вежливо ответил он. – А почему Джош не с тобой?

– А, он паркует машину. – Я снова неловко переступила с ноги на ногу и огляделась. За его спиной спиралью наверх уходила монументальная лестница, обрамленная стенами с белой лепниной и встроенными полками-углублениями, как на старинной вилле.

– Он обещал приехать пораньше, – объяснил Тейт, закрывая за мной дверь. – Здесь был кое-кто, с кем я хотел его познакомить.

– А-а. Боюсь, ему пришлось сначала заехать за мной. – Я отчаянно пыталась избежать неловких пауз, которые словно назойливые мухи неизменно возникают в разговоре малознакомых людей. – Что ж, с днем рождения! Надеюсь, тебе весело?

– Да нет, вообще-то не особо. – Он пожал плечами.

Большинство людей сочли бы за грубость подобную прямоту, но я, наоборот, сразу немного расслабилась. Тейт повел меня на кухню, где полнотелая мексиканка мыла в раковине овощи. Из стоящих на плите кастрюль валил пар, а в воздухе витали запахи запеченного мяса и сладкого соуса чили. Невероятный аромат. У меня заурчало в животе.

Я повернулась к Тейту:

– У тебя чудесный дом. Когда его построили?

– Где-то в начале 1920-х. Типичная вилла в испанском стиле.

Я последовала за Тейтом в большую гостиную. На полу лежали восточные ковры, в остальном же в комнате было почти пусто: в дальнем углу стоял рояль, а вокруг телевизора и консоли для видеоигр валялась пара скейтбордов и кресел-груш. Декор, вполне подходящий для съемочной площадки фильма «Большой», где Том Хэнкс играет двенадцатилетнего мальчика, внезапно оказавшегося в теле взрослого мужчины.

– Комната для игр, – сказала я, переступая порог, и услышала, как мой голос эхом разносится по гостиной, отражаясь от высокого потолка.

Тейт сел за стоящий у дальней стены рояль.

– В точку, – отозвался он и заиграл Баха – так мастерски, что я растерялась. – Прости, я давненько не играл! – крикнул он поверх музыки. Из-под его пальцев безо всяких усилий струились аккорды, которыми гордился бы даже профессиональный пианист.

Как оказалось, я была не единственным слушателем на этом концерте. Сквозь раздвижные двери справа от меня я увидела внутренний двор и гостей, толпившихся на террасе и вокруг большого, хорошо подсвеченного бассейна. Похоже, вечеринка была в самом разгаре.

Одно из окон распахнулось, и снаружи на подоконник облокотилась стройная, молодая азиатка. Пытаясь перекричать музыку, она обратилась к Тейту:

– Эй, именинник! Пора бы пообщаться с гостями!

Тейт перестал играть.

Девушке, как и мне, было двадцать с небольшим, она была в ярко-розовом бикини. Тейт, казалось, отвлекся на ее декольте, глядя, как она наклоняется ниже.

– Я говорю, гости заждались. Вообще-то это твоя вечеринка.

Внезапно мне показалось, что на мне слишком много одежды – сарафан и шлепки – да еще и на размер больше, чем нужно. Несмотря на ночную прохладу, на роскошных женщинах не было почти ничего, кроме купальников, а мужчины, одетые в удобные шорты и поло, выглядели так, будто только что вернулись с поля для гольфа. Дорожку через сад освещали небольшие фонарики, от которых воздух казался теплее, словно солнце не заходило вовсе. Я окунула руку в бассейн и тут же пожалела, что не взяла с собой купальник. Вода была приятно теплая, как в большой ванне.

В дальнем углу бассейна известный киноактер присматривал за своими детьми, которые плескались там, где помельче. Я почти осмелилась подойти и сказать: «Привет друзьям из Бостона», но решила, что это все же не лучшая идея. Я не хотела его беспокоить, тем более показаться занудой. В общении с голливудской элитой существовало негласное правило: не беспокоить. Сказать «я ваша большая поклонница» – это еще куда ни шло, а вот проявлять назойливость было недопустимо.

Среди присутствующих было несколько человек с телевидения, которых я тоже узнала. Кое-кто из них занимался коктейлями, двое стояли в очереди за едой. Еще я приметила пару-тройку друзей Джоша из геймерской индустрии, но лица остальных гостей мне были незнакомы, наверняка среди них были продюсеры, их жены, подружки и ближний круг.

Джош появился среди гостей и разыскал меня в толпе. Он улыбался:

– На тебе есть купальник?

– Нет, кое-кто забыл меня предупредить, что это будет вечеринка у бассейна. – Я заметила, как взгляд Джоша на мгновение задержался на худой, как жердь девушке в красном бикини, едва прикрывающем груди, каждая размером с дыню.

Мимо прошел официант с подносом розовых коктейлей. Я взяла один и опустила взгляд.

– Это порно-шоу – полная нелепица, – сказала я и тут же смутилась от собственной застенчивости. В моем голосе зазвучали ханжеские нотки домохозяйки из 1950-х.

– А чего ты хочешь? Это же актрисы. – Джош пожал плечами. – Для них эта вечеринка – один большой кастинг.

– Наверное. – Мне внезапно захотелось домой.

– Слушай, тут полно людей, с которыми я хочу тебя познакомить. Я уже все им о тебе рассказал. – Вслед за этим со свойственным ему великодушием Джош принялся водить меня от одного продюсера к другому, а мне все сильнее казалось, будто мне устроили какие-то диковинные смотрины.

Джош то и дело называл меня «восходящей звездой кинорежиссуры», но большинство продюсеров гораздо больше интересовал вопрос о том, почему на мне платье, а не купальник.

– Я подумала, что будет слишком холодно купаться, – твердила я как попугай.

Другие, казалось, были разочарованы, что я не актриса.

– Почему именно актриса? – в замешательстве спросила я у Джоша чуть позже.

– Потому что актрисы обычно спят с ними, – шепнул он мне на ухо.

Я заныла:

– Джош, я могла бы сейчас спокойно лежать на диване в уютной пижаме…

– И есть суп из консервной банки? – Джош засмеялся и покачал головой. – Не сдавайся так быстро. Они поймут, как ты талантлива, и заинтересуются, точно тебе говорю.

Оставив меня на время, Джош отправился налаживать связи. Я схватила бургер, чтобы подкрепиться, и вновь ринулась в бой. Каждый последующий разговор колол чуть больнее, чем предыдущий.

Один мегапродюсер спросил, чем я занимаюсь.

– Я режиссер, – гордо заявила я.

На его лице отразилось разочарование.

– Ну и что же ты снимаешь, сопливые мелодрамы? Детские телешоу? – Его взгляд начал блуждать в поисках чего-нибудь поинтереснее.

– Ни то ни другое.

Внезапно он посмотрел на меня, словно понял что-то.

– А, погоди, так ты лесбиянка?

Краем глаза я увидела, что к нам бежит еще один продюсер, высокого роста, лет тридцати. Я сделала шаг в сторону, уступая ему дорогу, и в этот самый момент он с криком «Поберегись!» с лету врезался в мужчину, с которым я разговаривала. Они оба, одетые, рухнули в бассейн, подняв тонну брызг, от которых облаченные в бикини актрисы завизжали как резаные. Барахтаясь и бултыхаясь, они не давали друг другу вынырнуть, а их жены наблюдали за происходящим с выражением полного безразличия и скуки.

Я стояла и смотрела, как эти двое, словно пара глупых молодых моржей, дурачились и веселились от души, а ведь в их руках находились ключи от мира, который я так любила и в который так стремилась попасть. Они плескались в этом бассейне так, словно это было их личное озеро, и, глядя на них, я вдруг ощутила самую настоящую тоску.

Мы жили в краю золотого песка, посреди пустыни, где всегда царило тепло и все сверкало яркими красками, а городов не должно было существовать вовсе. А может, и не было никаких городов и все это – лишь мираж, а я – Одиссей, путь которого лежит через Лос-Анджелес, город ангелов, – сказочный край, в котором оживают мечты, где все легко и просто, где удобно и тепло, а детство длится вечно.

2

«Любая масса – это взаимодействие»[3].

Джеймс Глик. Гений. Жизнь и наука Ричарда Фейнмана

Биографический отдел, напротив камина, под буквой Ф

Мне доводилось бывать в разных центрах НАСА, но в Лаборатории реактивного движения (ЛРД) было красивее всего. Меж длинных широких корпусов с большими окнами пролегали тенистые дорожки, перемежавшиеся зелеными лужайками с лавочками для отдыха. Под сенью деревьев укрывались от солнца астрофизики, практикующие тайцзи. Без всякого преувеличения это место можно назвать святилищем ботаников, райским островом, который служил домом для выдающихся, новаторских, творческих умов, где и у меня был свой маленький уголок. В стороне от главного здания находился новый корпус, к которому вела одна из многочисленных дорожек. Там, на первом этаже, в самом конце коридора, у меня было собственное рабочее место.

Я сидела в своей каморке под светом искусственных ламп. Вокруг – голые перегородки. Как-то раз в разговоре с коллегами я сравнила эти стенки с пустыми полотнами. На самом деле я старалась как можно больше работать из дома, ведь даже в таком незаурядном учреждении, как НАСА, черпать вдохновение среди белых воротничков и офисных перегородок было трудно, особенно по пятницам. Через двадцать минут начиналось совещание, на котором я должна была присутствовать. Высвободившееся время – такая редкость в моем графике – я решила использовать, чтобы просмотреть лежавшую на столе почту. Большую часть писем составляли уведомления от НАСА и сообщения о проведении мероприятий для сотрудников и их семей. Руководство ЛРД считало необходимым учитывать семейные интересы своих работников, что отличало ее от других центров НАСА, в которых мне пришлось побывать.

За то непродолжительное время, что я работала в НАСА, мне уже довелось посетить несколько кампусов, расположенных в самых разных уголках США, в основном в южных штатах. Каждый центр обладал неповторимой индивидуальностью, словно живой микроорганизм, служивший элементом более крупного, сложно устроенного и полного загадок единства. Как-то раз я ездила в штаб-квартиру в Вашингтоне – как раз после фестиваля цветения вишни, когда город пестрел всеми оттенками розового. Там, среди этих высотных зданий, где сосредоточены все нити управления страной, меня не покидало ощущение величия. В исследовательском центре имени Джона Гленна в Огайо все без исключения сотрудники, от уборщиков до руководителей проектов, гордо демонстрировали свою преданность делу. На каменной стене у входа в центр было установлено электронное табло с ярко-красными цифрами, которые показывали время до следующего запуска. Мне всегда было интересно, не этим ли объяснялся тот особый дух товарищества, который я ощутила в Огайо. Быть может, эти часы играли роль своеобразного центра координат, вокруг которого вращалось все остальное, в том числе и амбиции каждого сотрудника. Как подметил великий рассказчик Джей О’Каллахан, все здесь руководствовались принципом «мы это сделали», а не «я это сделал». Первая встреча с волшебным миром НАСА прошла идеально.

В космическом центре имени Джона Кеннеди во Флориде мне довелось не только воочию увидеть запуск ракеты, что, кстати, стало одним из самых ярких переживаний всей моей жизни, но и посмотреть на новый шаттл. Глядя снизу вверх на брюхо фюзеляжа, обшитое небольшими квадратными панелями из термопены, каждая из которых была сделана по индивидуальному, уникальному чертежу, я чувствовала, как по телу бегут мурашки. Сколько любви, упорства и совместных усилий потребовалось, чтобы осуществить эту мечту, и все – ради освоения космоса. В тот момент я вспомнила о своем преподавателе астрономии Дане Бэкмане, который по несколько часов проводил в университете после окончания рабочего дня, помогая мне подготовиться к пересдаче экзамена по физике. Я подумала о своем отце и о том, как бы счастлив он был взглянуть на все это хоть одним глазком, и о своем прапрадедушке, прадеде моего отца, который снаряжал суда в бухте Балтимора, оснащал их парусами и снабжал провиантом. Когда-то те корабли бороздили океаны в поисках неизведанных земель, а теперь вот этот космический корабль, корабль будущего, готовился отправиться за пределы атмосферы в поисках новых миров, скользя по волнам пустой бесконечности.

Оставалось еще немало центров НАСА, где я пока не побывала, и множество увлекательных приключений, в которые еще только предстояло окунуться. С каждой новой поездкой я чувствовала, как границы моего сознания расширяются, а вера в невозможное становится сильнее. На всей планете, а может, и во всей Вселенной не существовало другой такой организации.

Я старалась приходить в ЛРД не реже двух раз в неделю, чтобы посмотреть, над чем работает команда по управлению знаниями, завести новые знакомства и разузнать последние новости. Мне казалось, будто в стенах лаборатории таится столько невероятных, содержательных историй, моя же задача состоит в том, чтобы сохранить их и заключенные в них знания и передать все это научному сообществу НАСА. Каждому было что рассказать, причем в таком количестве, что это меня слегка обескураживало. Как же записать все эти истории? Какой посыл они несут? Как заинтересовать ими остальных? Сложность состояла в том, чтобы наладить общение не только между разными отделами, но и между центрами, разбросанными по всей стране. Как воодушевить ученых, мотивировать их прислушиваться друг к другу, как распознать ценность чужих историй, чтобы сотрудники НАСА могли обмениваться знаниями, передавать их от участников одного проекта к зачинателям следующего, из поколения в поколение?

Казалось бы, внутри одной американской научной организации должен существовать некий общий, понятный всем язык – скажем, язык астрономии или математики, но в действительности все обстояло совсем иначе. В НАСА говорили на множестве языков, и это сильно усложняло мою работу. К примеру, лексикон инженеров совсем не похож на тот, которым пользуются руководители проектов, астробиологи смотрят на мир иначе, нежели астрогеологи, а руководству между тем требовалось объединить их всех в один огромный симфонический оркестр ради осуществления общей великой миссии. Думаю, мои старания были небезуспешны, потому что, несмотря на все огромное разнообразие специальностей, профессиональных жаргонов и точек зрения, в какофонии историй мне удалось расслышать общий лейтмотив: свойственную всем и каждому тягу к знаниям и жажду научных исследований. Вместе они порождали нечто похожее на пламя в ракетном сопле, на реактивный двигатель, толкающий вперед каждого отдельного сотрудника НАСА.

Когда я была маленькой, меня до глубины души тронула книга под названием «Говорит Черный Лось» – история о жизни шамана по прозвищу Черный Лось и о том, как видения прозорливцев могут повлиять на жизнь общества. Шагая по коридорам НАСА, я часто вспоминала это произведение. «Кажется, я уже говорил, а если нет, ты сам, наверное, понял – тот, на которого снизошло видение, не сможет использовать его силу до тех пор, пока не воспроизведет это видение на Земле, показав его людям»[4]. Эти слова все еще находили во мне отклик – и не важно, шла ли речь о кинематографе или о космических миссиях.

По-настоящему глубокие видения, я полагаю, берут начало в безднах нашего подсознания и представляют собой сложное переплетение знаний, метафор и ощущений. Затем, оказавшись вытянутыми на свет божий, видения превращаются в объект критики, и вот уже множество голосов, словно адвокаты в зале суда, отстаивают разные и по-своему справедливые точки зрения, не давая нам потерять рассудок. В отсутствие ритуалов сон с неуловимой легкостью сливается с реальностью, словно упавшая на ладонь снежинка незаметно тает, прежде чем представится возможность раскрыть заключенную в ней загадку. Едва переступив порог НАСА, я сразу почувствовала себя здесь как дома, хотя бы потому, что знала: в том, что касается всякого рода загадок, здесь работают близкие мне по духу люди. Мне часто доводилось слышать из уст своих коллег: «Я пока не знаю» или «У нас пока нет ответов на все вопросы». При этом в их глазах загорался огонек любопытства и азарта. Им был по душе неустанный призыв Вселенной к дальнейшим поискам, осознание того, что чем больше тайн нам открывается, тем больше новых вопросов встает перед нами. В НАСА видения и мечты воспринимались как неотъемлемая составляющая современной жизни.

Через дверной проем моей каморки был виден плакат НАСА с изображением шаттла и подписью, напечатанной крупным шрифтом: «Проблем не бывает, бывают только решения». Таков был их девиз. Еще один гласил: «Без права на ошибку». Поначалу оба эти лозунга казались мне слишком воинственными, но со временем они стали звучать мягче, и теперь мне виделась в них невероятная мудрость: терять веру недопустимо – ни в себя, ни в свое видение.

Словно пролистав назад страницы книги, я мысленно вернулась к событиям прошлого вечера.

«А, погоди, так ты лесбиянка», – сказал мне продюсер за секунду до того, как его столкнули в бассейн, будто бы это предположение в полной мере объясняло мое желание создавать нечто более значимое, чем заурядные девчачьи мелодрамы. Спустя еще сотню подобных разговоров я стояла на улице в ожидании такси, раздосадованная и готовая расплакаться.

Такси приехало быстро. Устроившись на теплом удобном сиденье внутри сулящего безопасность металлического убежища (в Лос-Анджелесе, садясь в машину, я всегда чувствовала себя ребенком, забравшимся в шалашик из одеял), я услышала, как звонит телефон.

– Алло?

Судя по голосу, Джош был встревожен:

– Ты куда пропала?

– Поехала домой. Прости. Я больше не могу там находиться.

Внезапно я почувствовала себя виноватой. Джош ведь просто пытался помочь.

– Джессика, не стоит воспринимать их всерьез.

– Джош, в качестве режиссера я им ни капельки не интересна. Их больше волнует, почему я не надела купальник.

– Слушай, – сказал он с ноткой раздражения в голосе. На заднем плане слышались звуки веселой вечеринки. – Ты молодая и привлекательная. Тебе стоит этим пользоваться.

– Извини, я кладу трубку.

Он был не виноват в том, что произошло, а я пыталась сорвать всю злость на нем.

– Выслушай меня, – настаивал он. – Оденься сексуально, очаруй их. А потом, когда они узнают, что ты к тому же умная и талантливая, они придут в полный восторг.

– Не припомню, чтобы Вуди Аллен одевался сексуально.

– Вот именно, и, как видишь, со спонсорами у него до сих пор туговато. – В чем-то он был прав. – Воспринимай это как игру.

– Слушай, прости, но мне пора.

Водитель затормозил, и я бросила трубку.

Может, со временем воспоминания о том вечере станут приятнее? Может, через несколько десятков лет, оглядываясь назад, я буду рада, что в моей жизни был этот опыт. И все же в тот момент я ощущала абсолютную беспомощность, и каждый раз, когда я вспоминаю, как стояла там, у бассейна, единственная одетая девушка, и раздавала визитки, отчаянно пытаясь добиться серьезного отношения к себе, ко мне подкрадывалось омерзительное чувство униженности.

В дальнем конце коридора послышался голос нашего руководителя проекта: ее голос прервал мои раздумья.

– Джессика, ты идешь на собрание?

Нэнси появилась в дверном проеме и улыбнулась мне, опираясь на перегородку. Она вся светилась радостным энтузиазмом, который исходит лишь от тех, кто по-настоящему любит свою работу.

– Конечно, разве я могу его пропустить.

– Мы поподробнее обсудим проект Second Life. Намечается много всего интересного. – Она постукивала пальцами по перегородке, расставляя паузы между словами. – Увидимся.

Я собрала документы, готовясь к совещанию, и достала телефон. Вчерашнее сообщение все еще висело в папке «Входящие», ожидая, когда я его прочту. Я почти забыла о нем, отвлекшись на события прошлого вечера. Но теперь, когда я оказалась среди офисных перегородок, меня больше ничто не отвлекало. И сколько бы раз я ни перечитывала эти два глупых предложения, новый спазм ни с того ни с сего скручивал мне желудок.

«Я сейчас ем виноград, зеленый, – говорилось в сообщении. – Вот такая у меня насыщенная жизнь теперь, когда ты ушла».

Сообщение прислал Грант – он пытался казаться забавным, чтобы мне захотелось ответить. Это было типичное сообщение от Гранта – милое и незамысловатое с виду, но нагруженное глубоким смыслом. За каждым пробелом скрывалась целая вселенная. Я получила от него весточку впервые за пять месяцев с того самого момента, когда он сказал мне, что из-за меня он не может стать тем, кем хочет. Это разбило мне сердце.

Я уже успела свыкнуться со всем новым и непривычным, что появилось в моей жизни после переезда в Лос-Анджелес, – отчасти потому, что находилась далеко-далеко от Гранта и Восточного побережья. Наши отношения, продлившиеся год, представляли собой пылкий и драматичный роман двух плохо подходивших друг другу людей. Грант был одним из моих актеров. Больше никто на съемочной площадке не знал о нашей связи – возможно, оттого, что мы никогда не называли себя парой, не говорили, что «встречаемся» или что нас связывают какие-либо романтические отношения, а между тем я очень сильно в него влюбилась.

Грант был харизматичный и привлекательный. Я обожала его длинные темные волосы, голубые глаза и широкие плечи. Он обладал внешностью брутального художника – легкоранимый актер, разъезжающий на мотоцикле. Я была младше его на десять лет, однако, будучи режиссером, ощущала в своих руках огромную власть. Я знала, что режиссеры-мужчины часто крутят шашни с актрисами, так почему бы не попробовать наоборот.

Вера в то, что я вношу свой вклад в борьбу за гендерное равенство, была одной из многих иллюзий, которые я питала по поводу наших отношений. Рядом с ним у меня голова шла кругом, я стеснялась и порой чувствовала себя скованно, а осознание того, что мое привычное желание все контролировать наталкивается на препятствия, приятно будоражило. Он был страстным и непредсказуемым и считал, что жить надо, не привязываясь ни к кому и ни к чему. Наши отношения всегда были неоднозначными. Он отстаивал право встречаться сразу с несколькими девушками и, хотя был нежен и ласков, мог легко отстраниться, проявив внезапную холодность. К тому моменту когда я влюбилась в него, мне было ясно, что нашим отношениям не суждено развиваться по обычному сценарию а-ля «девочка знакомится с мальчиком, он ей нравится, они начинают встречаться».

Мы с Грантом договорились, что, если нам захочется встречаться с другими, мы не станем этого скрывать. Мы пообещали всегда быть честными друг с другом, даже если правда могла ранить. И все же мне так и не удалось в полной мере «отпустить» ситуацию, расслабиться и встречаться с кем-то еще, поэтому я без конца переживала, гадая, не нашел ли он кого-то получше и не собирается ли от меня уйти. Я знала, что пытаюсь устоять на зыбкой почве. Упорно цепляясь за свои либеральные принципы, я твердила себе: я способна любить человека, ничего от него не требуя. Ведь в этом и заключается настоящая любовь, не так ли?

Грант выталкивал меня за привычные рамки, но, вместо того чтобы бежать от таких отношений подальше, я убеждала себя, что взаимодействие со столь неоднозначным человеком дарит бесценный опыт и говорит о моей храбрости. Волшебство случается, когда выходишь из зоны комфорта – по крайней мере, так учат инструктора по йоге и так написано в книжках по личностному росту. Таков, кстати, и идеал трансценденталистов, не так ли? Я следовала заветам Глории Стайнем[5] из сборника ее эссе «Возмутительное поведение и ежедневное сопротивление»: «Рост происходит там, где пролегают границы». Я свято верила, что, бросая вызов самой себе, становлюсь более многогранной личностью.

Все изменилось примерно через пару месяцев после того, как мы начали встречаться. Как обычно, я проснулась в его постели и, подняв взгляд, увидела трепыхавшиеся от ветра мусорные пакеты на том месте, где должны были быть оконные стекла. Грант вечно что-то ремонтировал, это был бесконечный процесс – как будто Сизиф решил попробовать свои силы в обустройстве дома. За незастекленными окнами его спальни виднелась вывеска похоронного бюро. Иногда по утрам я выглядывала на улицу, и мой взгляд падал на парковку, уставленную катафалками, вокруг которых стояли одетые в черное родственники умерших. Я представляла себя среди них, как я стою и наблюдаю за тем, как прежнюю, уверенную в себе меня в гробу увозят на кладбище. Отношения с Грантом убивали меня эмоционально, отсутствие близости и теплоты между нами словно иглами ранило мое сердце. Мое внутреннее «я» не расцветало, а скорее чахло и увядало.

Тем утром, проснувшись, я перевернулась на другой бок и обнаружила, что Гранта нет рядом: ничего необычного, он часто уходил, чтобы провести начало дня в одиночестве. Я заметила, что на своей половине кровати Грант бросил раскрытый дневник с исписанной страницей. Я села и через плечо покосилась на эту тетрадь. Уж слишком был велик соблазн хотя бы мельком взглянуть, что там: мне выдалась редкая возможность через щелочку заглянуть в душу скрытного Гранта. Я скользнула взглядом по странице, и мне в глаза тут же бросилось мое собственное имя. Я почувствовала, как к щекам приливает кровь. Едва взглянув на дневник, я тут же испытала чувство вины. Я вторглась в личное пространство другого человека. В коридоре послышались шаги, и я невольно посмотрела на страницу еще раз, успев, прежде чем распахнулась дверь, ухватить все предложение целиком.

Небрежным, беспечным почерком там было написано следующее: «Я не люблю Джессику, и это нормально».

– А, ты проснулась. Завтракать будешь? – Грант вошел в комнату в полотенце, обернутом вокруг стройных бедер.

Я чувствовала себя так, будто мне в грудь воткнули нож. В тот момент я поняла, что сама виновата в своей боли. А чего я ждала? Я обманывалась, думая, что он любит меня как-то иначе, по-своему, когда на самом деле он попросту ничего ко мне не чувствовал. Все эти придуманные им правила, эта рассеянность, его яростное желание отстаивать свою независимость говорили вовсе не о высоком уровне развития личности, а скорее об отсутствии эмоций по отношению ко мне. Чувствуя себя наивной дурочкой, я вежливо покачала головой.

Грант склонил голову набок. По выражению его красивого лица было видно: он понял, что-то пошло не так.

– Уверена? Давай я тебя куда-нибудь свожу. В конце концов, ты моя девушка.

– Спасибо, но сегодня я обойдусь без завтрака.

Я сделала все возможное, чтобы отдалиться от Гранта. Переехала обратно в свою бостонскую квартиру-студию и пыталась – пусть и безрезультатно – встречаться с другими. Однако спустя полгода на свидании с другим мужчиной я обнаружила, что Грант все-таки испытывал ко мне чувства. По телефону, находясь в переполненном автобусе, он признался мне в любви, после чего у него тут же началась паническая атака.

Спустя два дня я сидела на рабочей встрече в Кембридже в кафе под названием 1369 Coffee House, которое в то время служило мне неким подобием офиса, и тут, в самый разгар обсуждения раскадровок с художником-постановщиком, у меня запищал телефон. Я молча вытащила его из кармана, стараясь не мешать остальным, и, мельком глянув на экран, увидела, что пришло сообщение от Гранта. Никаких объяснений. Никаких предупреждений. Просто и без обиняков: «Я так больше не могу».

Мое сердце раскололось надвое, а его содержимое растеклось по полу кофейни. Увидев то, что находилось внутри этого жизненно важного органа, я ужаснулась: там скрывалось одиночество, темнота и пустота. Поспешно извинившись, я ринулась в уборную, где меня накрыли рыдания, сменявшиеся приступами рвоты. Единственное, что я четко помню из того дня, – это надпись, выведенную черными чернилами на стене туалета прямо над рулоном туалетной бумаги: «Бонни ♥ Рей = навсегда» и «Дерек – придурок».

Я пыталась звонить и писать, но Грант оборвал все контакты и отказывался со мной разговаривать. Я не могла ни спать, ни есть, потому что все вокруг – Бостон, моя работа – напоминало мне о нем. Только-только закончилась череда фестивалей, где я представляла свою короткометражку. На каждом показе мне приходилось от начала до конца раз за разом пересматривать свою работу, наблюдая, как на экране передо мной мелькает его лицо. В тот момент я пообещала себе, что никогда в жизни больше не стану встречаться ни с кем из своих актеров.

Когда я получила предложение от НАСА перебраться в ЛРД и обосноваться в Лос-Анджелесе, у меня не возникло ни малейших сомнений. Я представляла себе, как буду заниматься тем, что мне по-настоящему интересно, и жить в теплых краях в самом сердце мировой киноиндустрии. Я чувствовала, как сила, раскачивающая маятник моей жизни, тянет меня прочь из Бостона.

Мы с сестрой сидели друг против друга за столиком итальянского ресторанчика, когда я рассказала ей, что собираюсь переехать в Лос-Анджелес.

– Калифорния! Ух ты, Джессика, это замечательно! Ты – режиссер. Именно этим тебе суждено заниматься. – Все ее внимание и вся любовь были сосредоточены на мне. – А НАСА! – продолжала она. – Мне до сих пор не верится, что ты будешь работать в НАСА. Это так круто!

Я подняла бокал с вином, и мы чокнулись. Размытое отражение ее лица улыбалось мне сквозь покрытые вином стеклянные стенки.

– Настало твое время блистать, Джесси.

Это воспоминание возникло у меня перед глазами, пока я в сомнениях водила большим пальцем над кнопкой «Удалить», уставившись на сообщение Гранта: «Я сейчас ем виноград, зеленый…» Я опустила палец на кнопку. Удалено. Ощутив внезапную легкость, я зашагала прочь из своей рабочей каморки в сторону кабинета для совещаний. Проходя мимо висевшего на стене плаката с надписью «Без права на ошибку», я почувствовала, как по моему телу электрическим разрядом пробегает радостная дрожь, расходясь по венам до самых кончиков пальцев.

Близился вечер пятницы, у меня было назначено свидание – впервые с тех пор, как я ходила делать маникюр и пить «маргариту» с Джошем. Неделей раньше я познакомилась с талантливым сценаристом из Силвер-Лейка, который попытался купить мне кофе в кафе-баре Intelligentsia, но, увидев, что я уже пью чай, настоял на том, чтобы я позволила угостить себя ужином.

Кафе Intelligentsia было удивительным местом с кирпичными арками и полом, выложенным симпатичной плиткой. Само здание было построено в 1940-х, а впоследствии изящно переоборудовано под нужды кофеманов XXI века. Там был центр хипстерской тусовки, где все собирались ради мнимого общения, проводя больше времени за своими ноутбуками, чем за разговором. С улицы в кафе неизменно тянулась длинная очередь, струящаяся через уличную террасу и напоминавшая очень медленный показ мод. Я частенько заимствовала идеи для собственных образов, наблюдая за стоящими в дверях посетителями. Складывалось впечатление, что нынче все как один словно униформу носили шорты чинос в стиле 80-х с высокой посадкой, солнечные очки Ray Ban и ни с чем не сочетающиеся трикотажные безрукавки.

Сценарист, который своим очарованием убедил меня вступить с ним в беседу, сидел через два столика от меня. Он рассказал, что написал сценарий к одному из «Форсажей», а теперь работал над чем-то «авторским и грандиозным». Глазея на окружающих, он хорошенько затянулся сигаретой, всем своим видом демонстрируя уверенность искушенного человека, к которому рано пришел успех, и медленно выдохнул дым с унынием, свойственным тому, кого с тех пор успех так и не посещал.

Я и сама не знаю, зачем согласилась с ним поужинать. Его сценарии интересовали меня куда больше, чем его номер телефона, но, когда я попросила первое, он предложил второе, и я подумала: а почему бы и нет? Он пригласил меня в местечко под названием Flore, мой любимый веганский ресторан, и попросил приехать на велосипеде: после он планировал показать мне что-то интересное. Предложение звучало заманчиво и интригующе, но сама мысль о свидании вызывала во мне тревогу, и я невольно надеялась, что пойдет дождь.

Разумеется, дождь не пошел. Напротив, стоял прекрасный вечер – прохладный и ясный, как всегда. В людном центре Силвер-Лейка бурлила жизнь и чувствовалось радостное возбуждение пятничного вечера.

Я сидела на открытой веранде кафе Flore и поедала буррито с фасолью и сейтаном, наслаждаясь прохладным вечерним ветерком. Свидание шло на удивление хорошо. Он пришел вовремя, одетый в симпатичную футболку поло и шорты цвета хаки, и сказал, что очень нервничал, приглашая меня на свидание, поскольку боялся, что я откажусь. Похоже, я поспешила с выводами, решив, что он чересчур поверхностный. В отличие от большинства лосанджелесцев он не считал необходимым слепо следовать всем советам Экхарта Толле[6], не ходил в фитнес-клуб и не только никогда не покупал солнечные очки марки Ray Ban, но и не испытывал такого желания. Он вырос в Нью-Йорке и хотел стать журналистом, но по иронии судьбы кто-то попросил его написать сценарий на основе одной из его историй. Сценарий купили, и, хотя фильм по нему так и не сняли, будущее его автора отныне было предопределено: он попал в капкан кинодраматургии.

– Прощай, журналистика. Привет, Голливуд. – Он улыбнулся, допивая свое вино. – Так, значит, ты работаешь в НАСА?

– Ага, но я не ученый. Я работаю над программой по обмену знаниями.

Мой сценарист посмотрел на часы и подозвал официанта, чтобы попросить счет.

– Погоди, – запротестовала я, – я съела только половину.

– Ты ешь слишком медленно. – Принесли счет, и он схватил его, заявив, что заплатит сам. – Работа у тебя, судя по всему, классная, но ты ведь режиссер. Разве ты не скучаешь, ну, знаешь, по съемкам?

– Я продолжаю снимать, – ответила я, раздраженная и все еще голодная. – Да и потом, в НАСА любой человек с творческой профессией сможет найти вдохновение. Там я встретила больше творчески мыслящих людей, чем за все то время, что работала на телевидении и в кино. – Мои слова показались ему не слишком убедительными. – Я серьезно. Там больше интересных, увлеченных своим делом, брызжущих идеями и открытых инновациям и новым технологиям людей, чем среди всех представителей искусства, с которыми я знакома. – Я проводила взглядом официантку, уносившую прочь тарелку с моим недоеденным буррито.

– Тогда тебе понравится то, что я для тебя приготовил, – сказал мой кавалер. – Слышала когда-нибудь о «Полуночниках»?

Я покачала головой.

– Отлично. Идем. – Он схватил меня за руку. Мы пулей вылетели из ресторана и сели на велосипеды. Сценарист посмотрел на мой велик. – Винтажный, с глухой передачей – очень круто.

У меня все еще урчало в животе, но я упорно крутила педали, стараясь не отставать. Метрах в двадцати от нас, напротив кафе Intelligentsia, собиралась толпа велосипедистов – их там было несколько сотен. Высокие велосипеды, велосипеды для паркура, дорожные и горные велосипеды, напоминающие мотоциклы велосипеды-чопперы, велосипеды односкоростные с глухой передачей – я еще никогда не видела столько разных велосипедов в одном месте. Многие были украшены светящимися неоновыми элементами, которые в вечерних сумерках придавали всему этому сборищу вид цирка-шапито, оказавшегося на автомобильной свалке.

Парень двадцати с небольшим лет, одетый в гоночный костюм и с мегафоном в руках, встал на один из стоявших на веранде столиков. Вокруг раздались аплодисменты и радостные возгласы. Он говорил громко и путано. Я поняла одно: что-то вот-вот должно было начаться.

– Мы можем потерять друг друга в толпе! – крикнул мне сценарист. – Позвони мне, когда все закончится, и мы договоримся, где встретиться.

Он повернулся, приготовившись уезжать.

– Погоди, что это все значит? – Я внезапно запаниковала. Я не хотела показаться занудой, но куда мы, черт возьми, собирались ехать? И как мне потом добираться до дома?

Сценарист исчез в толпе, и вся эта огромная туча велосипедов сдвинулась с места. Словно большое металлическое облако, сотни шумных, сверкающих, фантастических велосипедов единым потоком двинулись вниз по бульвару Сансет – и я вместе с ними.

Ночью пролетающий мимо город выглядел иначе. Нас было так много, что мы катились вперед на идеальной крейсерской скорости. Перед моими глазами разворачивался Лос-Анджелес, который мне не доводилось видеть прежде, потому что я всегда скрывалась за крепостными стенами своей машины. Мне казалось, будто я участвую в городском сафари, только вместо животных вокруг дикие дома, разрушающиеся здания, исписанные граффити стены, эксцентрично одетые пешеходы, заполонившие центр города высотки и светящиеся вывески ресторанов быстрого питания.

Меня обогнал мужчина с густыми усами и колонкой, из которой гремела музыка. Мы все встретили его радостными криками. Теперь у нашей экспедиции был свой саундтрек.

С самого детства я не получала такого удовольствия от катания на велосипеде. Я ощутила давно позабытое чувство свободы. В тот вечер я смогла исследовать те уголки города, где при обычных обстоятельствах ни за что бы не оказалась. Находясь в окружении толпы людей, я могла не беспокоиться о своей безопасности и полагаться лишь на собственные ноги. Дул идеальный прохладный ветерок – достаточно теплый, чтобы не замерзнуть, но в то же время довольно прохладный и не дающий вспотеть. Ночью всем было положено разбредаться по своим пещерам, но, несмотря на это, мы гуляли вовсю. Было в этом нечто волшебное.

Рядом со мной ехала девушка примерно одного со мной возраста в классных гетрах American Apparel и самодельном платье. Ее звали Мини, она работала фотографом и, как оказалось, жила неподалеку от меня в Силвер-Лейке.

– На съезды «Полуночников», – объяснила она, – всегда собираются сотни людей. Они стараются занять целую дорожную полосу, ну, знаешь, чтобы привлечь внимание общественности к нуждам велосипедистов и все такое.

Она спросила, как я о них узнала, и я рассказала ей о сценаристе и о его внезапном исчезновении.

– Вечная история… – посочувствовала она.

Мы договорились поехать домой вместе. В тот вечер я познакомилась со множеством чудесных людей, от 80-летних велосипедистов-энтузиастов до семей, которые выбрались из дома, чтобы весело провести время вместе. Наконец-то я нашла компанию единомышленников, которой мне так не хватало в этом городе.

Темнота сгущалась, время близилось к полуночи, и, хотя половина участников уже разъехалась, нас все еще было довольно много. Мы свернули на дорогу, которая по крутому склону взбиралась к вершине холма, и я почувствовала, как мышцы на ногах ноют от изнеможения.

Тот молодой парень с мегафоном стоял напротив мастерской какого-то художника-граффитиста и зазывал всех внутрь. Там нам выдали бесплатные баллончики с краской, после чего мы направились на задний двор мастерской, где возвышались четыре бетонные стены, испещренные всевозможными надписями и рисунками. Мы оказались во дворике для граффити.

Мини отыскала меня в толпе и протянула мне серебряный баллончик. Я никогда раньше не пробовала рисовать, и, хотя было очевидно, что стены предназначены именно для этого, мне было трудно заставить себя закрасить те красивые рисунки, которые там уже были.

– Это одна из мастерских «Полуночников», – успокоила меня Мини. – Ничего страшного, правда. – Она взяла в руки золотой баллончик и начертила на стене свои инициалы. – Видишь?

Когда рисуешь граффити, важно почувствовать скорость струи. Краска с силой вырывается из баллончика, поэтому нужно твердо и уверенно рисовать то, что задумал. Я решила придерживаться подхода «меньше думай – больше действуй» и взялась за дело, с любопытством наблюдая за движениями своей руки и гадая, что из этого выйдет. Моя рука взлетела вверх и вновь опустилась, оставив на стене знак бесконечности.

Я была довольна. Правда, будучи неопытным граффитистом, я водила рукой слишком медленно, и в результате мой знак бесконечности потек, оставив на стене серебряные струйки.

– Бесконечность? Ну конечно, ты же из НАСА.

Я обернулась и увидела позади моего сценариста.

– Спасибо. – Я всучила ему свой баллончик и зашагала прочь. Я не хотела грубить. В конце концов, я была ему обязана: вечер прошел чудесно, пусть и не в его компании.

– Ты куда? – Он, казалось, был сбит с толку.

– Домой, – бросила я через плечо.

Мини уже ждала снаружи. Ее не пришлось долго уговаривать ехать домой. Мы обе устали.

Мы сели на велики, присоединились к нескольким соседям по району и покатили домой по тихим улицам. Мини помахала мне на прощание, когда я, свернув на свою улочку, крикнула ей вслед, чтобы она отыскала меня на следующем заезде.

После того вечера наши дороги больше не пересекались. Вскоре я двинулась по совершенно иному пути, в другом направлении и с другой скоростью.

Взобравшись на холм, я увидела метрах в двадцати нашу усеянную цветами и освещенную светом фонарей калитку. Я с упоением глотала ночной воздух, чувствуя глубокое удовлетворение. Каждый раз, нажимая на педали, я упивалась властью, которую дарила мне возможность двигаться; отныне я полагалась лишь на собственные силы.

3

Великие шлюзы, ведущие в мир чудес, раскрылись настежь[7].

Герман Мелвилл. Моби Дик, или Белый Кит

Отдел художественной литературы, вторая полка слева в галерее

Спустя два дня я проснулась утром и поняла, что жутко хочу есть. В животе урчало, но едой этот голод было не утолить.

Спотыкаясь, я добрела до кухни и включила чайник. Тело сладко ныло – результат недавней велосипедной прогулки. Приятное напоминание о том, что хоть и осталось в прошлом, но все же было в моей жизни.

В субботу я целый день работала. Никаких вечеринок и нарядов. Я провела весь день дома в пижаме и расставляла галочки в нескончаемом списке дел: статьи, которые надо было написать для НАСА, обновления в социальных сетях и ответы на письма. Все выходные меня преследовало неизбывное чувство неудовлетворенности собственной жизнью, я была слишком зациклена на работе, и это мне не нравилось. Катаясь на велосипеде по ночному городу, я почувствовала вкус приключений, и это пробудило во мне жажду большего.

Я плюхнулась в свое рабочее кресло и открыла тетрадь. У меня был особый утренний ритуал: размышлять, глядя в окно и наслаждаясь льющимися с неба лучами восходящего солнца. Мне всегда казалось, что людям, занятым в кинематографе, как и представителям любых других творческих профессий, необходимо в течение дня выделять себе немного времени для экспериментов и развлечений. Джозеф Кэмпбелл писал в своем дневнике, что каждому человеку ежедневно требуется место и время, «когда вы не просматриваете газет, не общаетесь с друзьями, не думаете о том, что вы кому-то должны или что кто-то должен вам. Это место, где вы можете ощутить себя: кто вы есть на самом деле и кем можете быть. Это место для развития творчества»[8].

Утренние часы я отводила для того, чтобы помечтать, посочинять, порисовать и послушать музыку, при этом образы, возникающие в моем воображении, казались мне столь же реальными, как и вид за окном. Все, что приходило мне на ум, я принимала за нечто священное и заносила в свой дневник.

Некоторые скульпторы говорят, что они вовсе не высекают задуманное произведение из куска мрамора, а скорее наоборот – обнажают уже существующую, скрытую в нем форму. Именно так я всегда воспринимала кинематограф. Моя работа заключалась не в том, чтобы смастерить некий образ из слов, а в том, чтобы выступить в роли писца, который передает на бумаге содержание образов, которые сами предстают перед ним. Такой процесс сочинительства, окружающий его ореол загадочности и мистицизма всегда подогревали во мне интерес к этому занятию. Некоторые образы заводили меня в тупик, другие же таили в себе целые миры, которые открывались мне все больше по мере того, как я глубже в них погружалась.

Чувствуя, что не могу сдвинуться с мертвой точки, я часто обращалась к произведениям Германа Мелвилла. «Моби Дик» был одной из моих любимых книг, и я часто представляла себе, как Мелвилл в костюме своей эпохи сидит на моем икеевском диване, с легким недоумением и подозрительностью поглядывая на чашку с зеленым чаем, который я ему налила, и гадает: как же, черт возьми, я тут оказался? Потом он начинает неистово орать на меня, требуя покопаться в недрах души, и заявляет, что мне не найти покоя, пока мое чувство прекрасного и таинственного не насытится. Для меня Мелвилл служил олицетворением человека достаточно свободного, чтобы позволить своему творческому воображению вести его куда угодно. Его книги не теряли новизны и будоражащей остроты, ведь он не боялся рисковать и придумывал образы и сюжетные линии и составлял фразы смело и с блеском. Каждый раз, когда мне начинало казаться, что я ничего не понимаю в писательстве, Мелвилл словно маяк указывал мне путь, уберегая от скалистых берегов гнездившегося внутри подсознательного стремления усомниться в себе.

Я налила себе чаю и вернулась к тетради. С ее страниц проглядывали половинчатые очертания сегодняшнего видения, так что я вновь закрыла глаза и погрузилась в мечты: вот девушка, кутающаяся в шерстяной свитер, сидит за длинным деревянным прилавком в букинистическом магазине где-то в Шотландии, на берегу моря. Откинувшись на спинку стула и положив ноги на столешницу, она наблюдает за тем, как за окном течет жизнь.

Я отчетливо вижу перед собой этот магазинчик: высокие деревянные стеллажи, заполненные красивыми старыми книгами в обложках разных цветов и всевозможных размеров. Чувствую стоящий в воздухе запах сырости и плесневелой бумаги. Девушка за прилавком еще глубже ныряет в свитер, – должно быть, на смену осени идет зима: пар закручивается над стоящей перед ней кружкой с горячим чаем. Спокойная и умиротворенная, она погружена в свои мысли, как вдруг звон висящего над дверью медного колокольчика прерывает ее грезы.

Открыв глаза, я удивилась, что передо мной все та же залитая солнцем лос-анджелесская квартира. Ощущение спокойствия быстро улетучилось. Одна и та же картинка то и дело возникала в моем воображении вот уже около года, что было необычно, но еще больше меня удивляло то обстоятельство, что девушка из моего видения была пугающе похожа на меня. Я постоянно представляла себе другие миры и их обитателей, но ни разу у меня не возникало сцен с собственным участием.

Я сделала еще пару набросков в тетради. Пока я рисовала, в моем сознании промелькнула мысль. Что, если это вовсе не идея для сценария? По рукам побежали мурашки. Что, если это видение касается моей собственной жизни? Внезапно мне показалось, будто двери распахнулись настежь, а сквозь них в мой разум хлынул целый поток образов. Я закрыла глаза.

Я еду на красном велосипеде с корзинкой на руле, в которую уложен обед.

Качусь по узкой дороге, по одну сторону которой тянутся гряды зеленых холмов, а по другую, где-то далеко внизу, о берег бьется морской прибой.

Обедаю, устроив свой собственный пикник, а ветер треплет мне волосы. Устремив взгляд куда-то вдаль, на уходящий в бесконечность океан, я размышляю о сути Вселенной.

Я сижу в пабе. На улице уже темно, внутри пахнет пивом, а мне тепло в окружении новых знакомых. Вскоре приходится собираться, мне пора уходить – надо писать. Несколько дружелюбных голосов хором пытаются уговорить меня остаться, но я покидаю компанию, извиняясь, что ухожу так рано.

А потом… потом… ничего. Пустой экран. Словно у моей воображаемой киноленты закончилась пленка и картинка внезапно исчезла. Я открыла глаза и в недоумении уставилась на тетрадь. И тут же принялась писать.

Внезапно нетерпеливо зажужжал телефон, подскакивая на кухонной тумбе, словно мексиканский прыгающий боб. Я и сама подпрыгнула от неожиданности. Открыв его одной рукой, я увидела сообщение от Роуз: «Ты где, черт подери?»

Я посмотрела на часы. Неужели уже так поздно?

Роуз была моей хорошей подругой еще со студенческих времен – роскошная женщина, талантливая актриса, которая спустя пару лет жизни в Лос-Анджелесе начала привлекать к себе все большее внимание. Помимо толпы поклонников и милой собачки у нее была замечательная квартира в центре, на засаженной пальмами улице в Западном Голливуде.

В течение первых двух месяцев после приезда в Лос-Анджелес я ночевала у Роуз на диване. Именно благодаря ее щедрости я с такой легкостью обосновалась на новом месте. Она показала мне город и дала шанс и время адаптироваться – я могла не беспокоиться, зная, что у меня есть кров и родственная душа в придачу.

Каждое воскресенье мы с Роуз ходили на поздний завтрак в Greenblats, одну из лучших еврейских закусочных во всем Лос-Анджелесе. Наш любимый столик с диванами располагался во втором ярусе, в уютном уголке в самой глубине. Еда здесь была вкуснее, чем дома у бабушки, а бублики с копченым лососем были просто божественные. В рамках этой еженедельной традиции мы с Роуз не только набивали животы, но и щебетали о приключениях прошедшего субботнего вечера. Ее рассказы о звездных вечеринках и чудаковатых парнях, с которыми она ходила на свидания, были более «голливудстичными» (выражаясь ее языком), чем мои истории о бумажной волоките и рабочих поездках с коллегами из НАСА. Мы развлекались, давая друг другу возможность одним глазком заглянуть в другой, неизведанный мир.

В этот раз мы заказали на первое суп с клецками из мацы, уплетая который я выслушала рассказ Роуз о «тихом вечерочке»: она ходила на вечеринку на крыше, где собрались все второсортные представители голливудской элиты, и договорилась о приглашении в особняк Playboy. К тому моменту как мы принялись за наш традиционный сэндвич с копченой лососиной, я успела поведать подруге о том, как прошел мой вечер на дне рождения Тейта, после чего она, хихикая, жестом показала, что больше не может это слушать, и сказала, что, если я не остановлюсь, ее стошнит.

Роуз, сидевшая на диванчике напротив меня, поджала под себя ноги, вздохнула и положила ладонь на свой плоский живот.

– Я объелась, – проговорила она.

Блюдо перед нами полностью опустело, если не считать пары листиков салата.

Я обвела взглядом остатки устроенной нами безжалостной расправы и поняла, что мне все равно хочется чего-то еще. Может, мне удастся утолить этот острый голод, который преследует меня с самого утра, куском шоколадного торта? Пока мы ждали десерт, я рассказала Роуз о сценаристе.

– Только время зря потратила. Радуйся, что так быстро от него избавилась, – сказала она, попивая диетическую колу.

– Наверное, ты права. Мне показалось, что он пытается выглядеть неприступным или что-то вроде того.

– Возможно. – Роуз потянулась. – Он, похоже, любитель разводить драму на пустом месте. Подумай вот о чем: охота ли тебе тратить свое время?

Я улыбнулась. Роуз не только заставила меня почувствовать себя как дома, когда я перебралась в Лос-Анджелес, но еще и помогла поднять из руин разбитое сердце. Бывали дни, когда я думала, что никогда больше не захочу вылезать из постели и всю жизнь буду лежать дома в пижаме, но она этого не позволяла. Она вытаскивала меня в магазины, в кино – куда угодно, лишь бы отвлечь от мыслей о Гранте. Она нашла отличный способ, как заставить меня снова почувствовать себя на все сто.

«Всегда чувствуй себя на все сто, Джессика!» – так она говорила. В ее философии была заключена особая мудрость, которую никак нельзя было назвать поверхностной. Если в отношениях недостает фундаментального чувства заботы, твой моральный стержень дает трещину, и такие трещины похожи на линии разлома тектонических плит, которые подрывают фундамент жизни, и через них утекает вся радость и энергия, оставляя тебя полностью опустошенной. Роуз нашла простое на первый взгляд решение – продемонстрировать мне, что настроение зависит только от себя самой. Ее метод оказался чрезвычайно эффективным.

– Что тебя беспокоит? – спросила Роуз, когда передо мной поставили громадный кусок шоколадного торта, покрытого глазурью. Одетая в обычную белую футболку и джинсы, Роуз подтверждала свой девиз собственным примером: ее лицо, как всегда, светилось, даже здесь, в обстановке кафе.

– Да ничего. Просто слегка вымоталась. Думаю, моя душа жаждет приключений.

Роуз кивнула:

– Понимаю, в Лос-Анджелесе такое случается. Так ты направь эту энергию на написание сценариев. Это ведь хорошо.

– Не знаю. Мне все чаще кажется, что мне уготовано еще что-то помимо кинематографа.

Роуз взглянула на меня с некоторой тревогой:

– Например?

– Ну… – Мне и самой не верилось, что я собираюсь произнести это вслух. – Я тут подумала, мне всегда хотелось поработать в букинистической лавке на морском побережье в Шотландии.

После секундного молчания Роуз расплылась в улыбке.

– Ты знаешь, а мне всегда хотелось работать в цветочном магазине в Амстердаме.

– Роуз, я серьезно.

– Не сомневаюсь, я тоже.

Я думала, что хорошо ее знаю, но она впервые упомянула об этом. Она взмахнула рукой, словно пытаясь развеять наваждение.

– Но это в нас говорит нажитое в Лос-Анджелесе эмоциональное выгорание. Ну правда, ты ведь уже начала набирать обороты! Ты же не хочешь, чтобы все это пошло насмарку из-за твоего отъезда. Только посмотри, чего ты достигла!

Я пожала плечами.

– Ты работаешь в НАСА, – продолжала Роуз. – Один твой фильм крутят на кинофестивалях, уже начались съемки следующего, ты только что закончила разрабатывать собственный сайт…

– Да знаю я, знаю. Может, ты и права.

– Конечно, права. И потом, – добавила Роуз, – у тебя, похоже, и без того приключений навалом. Вспомнить хотя бы, как прошли твои выходные.

Дело было совсем не в этом. Я хотела сказать Роуз, что мы, возможно, слишком часто оставляем свои видения жить на страницах дневников, не давая им стать нашей путеводной звездой. Я хотела сказать, что, если ей действительно так сильно хочется работать в цветочном магазине в Амстердаме, если, закрыв глаза, она вдыхает витающий там аромат, если она словно наяву видит яркие бутоны стоящих на подоконнике тюльпанов и чувствует, как фартук обтягивает ее талию, когда она завязывает сзади тесемки, если она ощущает в руке вес ножниц, которыми она укорачивает стебли свежесрезанных роз, значит, ей стоит рискнуть. Она попросту не может игнорировать зов сердца, ведь у нее есть шанс сделать свою жизнь настолько богатой, насколько позволяет воображение.

Роуз заглянула в телефон.

– Боже мой! Уже три часа. – Она полезла в кошелек за кредиткой. – Как пролетело время!

– Роуз. Ты платила в прошлый раз. Сегодня моя очередь.

– Ты уверена?

Я кивнула.

– Ну ладно, малышка. – Она сложила вещи в сумочку и нацепила солнечные очки. – Смотри не вздумай улепетывать из Лос-Анджелеса.

Когда я свернула на бульвар Сансет, в моей голове все еще крутился разговор с Роуз, словно самолет, кругами заходящий на посадку. Разумеется, она была права. Я долго и упорно трудилась, чтобы обосноваться в Лос-Анджелесе, и с точки зрения карьерных перспектив было бы абсолютным безумием уехать сейчас, когда дела пошли в гору. Она была голосом разума, отражавшим вероятную реакцию моих родственников и друзей, каждый из которых, безо всяких сомнений, желал мне исключительно добра. Однако дело было не только в карьере. Мне нужен был отпуск, возможность забыть о работе. Хотя бы на месяц. Максимум на два.

Передо мной вытянулась длинная вереница машин, и я взглянула на телефон, вспоминая, с кем давно не разговаривала.

Я позвонила маме.

– Джессика, как я рада тебя слышать, солнышко! – отозвалась мама с присущей ей радостной сентиментальностью в голосе.

Я вздохнула.

– Спасибо, мам, приятно слышать твой голос.

– Что случилось?

– Ничего.

– Джессика…

– Правда, ничего не случилось. Просто… Мам, как бы ты отреагировала, если бы я решила уехать в Шотландию и устроиться на работу в букинистический магазин?

Последовала продолжительная пауза.

– Я сказала «если».

– Я не против, если ты, конечно, не влюбилась там в кого-то.

– Мам…

– Я серьезно.

Я закатила глаза.

– Ладно, хорошо, конечно. А в целом…

– В целом… – Мама вздохнула. Она уже давно привыкла к моим фантазиям. – Чисто гипотетически звучит интересно.

Внезапно я обнаружила, что пробка рассосалась и я уже въехала в Силвер-Лейк. Теорию относительности Эйнштейна удобно доказывать на примере человека, который за рулем размышляет над волнующими его проблемами.

Уже через несколько минут я была дома. Около моего ноутбука лежала кипа документов, которые я должна была просмотреть до назначенного на завтрашнее утро совещания. Было уже далеко за полдень, но лос-анджелесское солнце по-прежнему так беспощадно палило сквозь оконные стекла, что мои бедра прочно прилипли к обтянутому кожей креслу, на котором я сидела.

На экране компьютера белела страница Google с набранными в поисковой строке словами «букинистический магазин Шотландия», осталось лишь нажать Enter. Я закрыла глаза. Я видела все настолько четко, словно уже была там. Будет холодный, промозглый день, я буду сидеть, закинув ноги на длинный деревянный прилавок. В книжном магазине, за несколько вселенных от Лос-Анджелеса, в маленьком шотландском городке у самого моря я буду наслаждаться будничным уединением. Укутавшись в толстый свитер, я буду держать в руках потрепанный экземпляр романа «Гордость и предубеждение» – этот пыльный томик я разыщу на одной из множества полок. В магазинчике будет тихо и пусто, а я буду взглядом мечтательно скользить по пейзажу за окном, рассматривая зеленые холмы и море вдали.

«Это сумасшествие».

В мое видение пробрался тоненький голосок сомнений и начал мало-помалу разрушать мой сон наяву, пока тот в конце концов полностью не растворился. Ресницы дрогнули, и я открыла глаза. У меня так громко стучало сердце, что я не могла понять, что испытываю – приятное волнение или полнейший ужас.

Вдруг у меня в голове зазвучал громкий, раскатистый голос… Я действительно могу это сделать, а не просто мечтать. Я могу претворить свою мечту в жизнь, хоть раз послушавшись того инстинктивного чувства, о котором говорил Джей О’Каллахан, рассуждая о сотрудниках НАСА: не «почему», а «почему нет»?

Быть может, суть заключается в самой мечте или в процессе мечтания, а вовсе не в ее осуществлении, подумала я, но что же случится, если я на это решусь? Что будет, если я соберу всю силу своего воображения, всю творческую энергию, которую я направляла на написание сценариев, и пущу ее на налаживание собственной жизни? Я увидела перед собой Мелвилла, сидящего на диване и попивающего чай.

– С какой стати все веселье должно доставаться только твоим персонажам? – сказал он и тут же выплюнул горячий напиток обратно в кружку. – И ты называешь это чаем? Оно же зеленое!

Я окинула взглядом свою квартирку. Четыре белых стены, которыми я так гордилась, груды книг и сценариев, стопки с рабочими документами… Теперь мне казалось, что я заключена в четырех стенах обычной офисной каморки, просто чуть большего размера. В последнее время моя жизнь стала такой ограниченной, такой зацикленной на карьере, что я жила в сколоченной мною же самой коробке. Когда я в последний раз делала что-то, не задумываясь о том, как это поможет мне реализовать личные амбиции? Мне стало грустно, когда я не смогла ответить себе на этот вопрос. В амбициях и в больших планах на будущее не было ничего плохого. Они были частью меня с самого рождения, и в этом пространстве я чувствовала себя как дома, но я также ощущала, что мне не хватает чего-то большего. Я жаждала чего-то, но не могла точно выразить, чего именно.

Я вспомнила то время, когда жила в Праге: еще будучи студенткой, я провела там несколько месяцев. Сидя в своем любимом укромном уголке в ресторанчике Beas, лучшем заведении индийской кухни во всей Европе, я прочитала книгу Джозефа Кэмпбелла «Тысячеликий герой» – основополагающий труд по сравнительной мифологии, в котором автор излагает идеи немецкого этнолога Лео Фробениуса о «путешествии героя-солнца через ночное море», а также рассказывает о «повторяющемся рождении» Тойнби – непрерывном перерождении, происходящем в человеческой душе. Кэмпбелл поясняет, что идеальный путь героя предполагает непрерывный рост, причем не только в одном направлении: даже в условиях постоянных трудностей и изменений мы имеем свойство адаптироваться и наш рост затормаживается.

Я порыскала в ящиках стола и нашла там дневник, который вела во время пребывания в Праге. Я пролистала пару страниц и дошла до записей о «непрерывно повторяющемся рождении». В записях, сделанных знакомым почерком на странице, слегка запачканной карри, более молодая я пыталась разобраться, из чего же складывается идеальный путь и что позволяет человеку постоянно развиваться. Внизу страницы я пришла к выводу: мы сами должны выбирать вектор своего жизненного пути, поскольку, по мере того как мы позволяем себе меняться, вместе с нами меняется и направление, в котором мы движемся.

Я захлопнула дневник. Мой разум кипел от ощущения осмысленности и появившейся цели в жизни. Близился мой день рождения, до него оставалась всего пара месяцев, и я внезапно поняла, что лучшего момента не придумать. Я подарю себе отпуск. Это будет прыжок в неизвестность, не важно, куда меня занесет. Возможность следовать за своей интуицией – вот такой подарок я сделаю себе на 26-й день рождения.

Я нажала на клавишу Enter. В поисковике тут же показались результаты по запросу «букинистический магазин Шотландия», и самая первая ссылка гласила: «Уигтаун, книжный город Шотландии национального значения».

– «Уигтаун, книжный город Шотландии национального значения», – прочитала я вслух.

Я перешла по ссылке и почувствовала, что мое сердце вот-вот вырвется из груди. Скромный сайт с целым списком книжных магазинов на выбор. Я не могла поверить своим глазам. Уигтаун был городишкой с населением тысяча человек, но там было целых шестнадцать книжных магазинов, а находился он в Шотландии, у самого моря. Внутри меня вновь зазвучал раскатистый голос: «Вот видишь, ты все можешь осуществить».

4

Когда выбираешь один образ действий из многих возможных, те, от которых ты отказался, сдуло, словно огоньки свечей, словно они и не существовали. А цепляться за их существование – значит ничего не сделать. Надо было выбирать[9].

Филип Пулман. Янтарный телескоп

Отдел детской литературы, напротив лестницы, полка справа

Мой палец едва заметно вздрагивал, скользя по клавиатуре. Я пробежалась глазами по названиям разных книжных магазинов, и мое внимание привлек тот, что значился в списке третьим – «The Bookshop – самая большая в Шотландии букинистическая лавка». Я попыталась найти объяснение, почему мне так приглянулся именно этот магазин – самый большой, простое и незатейливое название, – а потом решила, что это не так уж и важно. В сущности, идея моей поездки заключалась в том, чтобы следовать интуиции.

Сайт выбранного мною магазина был прост и непримечателен. На одной из его страниц было размещено видео, в котором под музыкальный аккомпанемент можно было отправиться в виртуальную экскурсию по его многочисленным залам. Видео, пусть и не лучшего качества, показалось мне весьма забавным, а в конце на экране появилась набранная жирным шрифтом фраза: «Он огромный». Я также обнаружила раздел с информацией о летнем доме, который, по всей видимости, сдавался в аренду владельцем магазина. «Многообещающе!» – подумала я. Неплохое местечко, чтобы попробовать найти там работу в обмен на жилье. Судя по всему, летний дом представлял собой симпатичный коттедж с двумя спальнями – идеальный вариант, чтобы остановиться там на месяц-другой. Это, безусловно, помогло бы мне сократить затраты на поездку. Сердце гулко застучало в груди. Как волнующе! Все это на самом деле существует – и книжные магазины, и городок. Теперь мне оставалось лишь устроиться на работу в один из них.

Найдя на сайте раздел с контактами, я кликнула по адресу электронной почты. Что же мне им написать? «Так, Джессика, надо проявить энтузиазм, но при этом не показаться сумасшедшей, – велела я себе. – Не рассказывай никому о своем видении. Пиши, как нормальный человек. Во что бы то ни стало постарайся показаться милой, а не безумной». Я сделала глубокий вдох и принялась печатать.

Уважаемые господа!

Рада вас приветствовать и надеюсь, что у вас все хорошо. Мне двадцать пять лет, я сценарист и кинорежиссер из США, ищу возможность, начиная с этой осени, провести пару месяцев в своей любимой стране, Шотландии.

Я прочитала замечательные отзывы о вашем книжном магазине и хотела бы узнать, не заинтересует ли вас предложение взять меня на работу, что для меня как для начинающего писателя стало бы незаменимым опытом. Я готова работать на волонтерских началах в обмен на бесплатное проживание. У меня есть степень бакалавра по специальностям «Фольклор» и «Мифология»; в настоящее время я работаю в НАСА на должности руководителя информационного отдела и консультанта по корпоративному обучению на примерах прошлых достижений организации. При необходимости я могу предоставить вам дополнительную информацию о своей квалификации и опыте работы. Всю свою жизнь я мечтала когда-нибудь на несколько недель поехать в Шотландию, чтобы посвятить время писательству, и меня всегда чрезвычайно привлекали магазины, торгующие подержанными книгами, так что я не могу придумать более подходящего способа провести время в этой стране.

Большое спасибо, что уделили мне время, с нетерпением жду вашего ответа.

С дружеским приветом,

Джессика

Я нажала на кнопку «Отправить» и выдохнула. Я была рада, что удалось так быстро с этим разделаться – все равно что выпустить сигнальную ракету. Теперь мое письмо было где-то там, летело сквозь эфир к своему адресату.

Внезапно я поняла, что не знаю, куда себя деть. На месте мне не сиделось. Я налила себе еще чаю, полистала книги, не вчитываясь в слова. Перезвонила Джошу, чтобы поблагодарить за приглашение на вечеринку. Его голос звучал бодро и весело, и он, похоже, совсем не обиделся на меня за проявленную на днях грубость. Для него вечеринка прошла как никогда успешно. Его идеи произвели должное впечатление на тех людей, с которыми его собирался познакомить Тейт. В тот вечер Джош завел много важных знакомств.

Через полчаса, когда я снова села за письменный стол и открыла ноутбук, меня ждала большая неожиданность. Мне пришел ответ.

Здравствуй Джессика спасибо за твое письмо ты не могла бы рассказать побольше о себе Юан

Сообщение, хоть и короткое, показалось мне обнадеживающим. Это был не отказ, а скорее вопрос, сулящий определенные перспективы. Я отправила письмо в неизвестность и услышала ответ, эхом донесшийся с другого конца света, что уже само по себе вызывало трепетное волнение.

Однако отсутствие пунктуации и части заглавных букв в этом коротеньком сообщении меня слегка смутило: казалось, будто его отправил человек, далекий от цифровых технологий, какой-нибудь восьмидесятилетний владелец старого пыльного книжного магазинчика, с восторгом и легкой оторопью всматривающийся в монитор древнего компьютера. Я представила себе этого старичка в окружении внуков, помогающих ему разобраться с «этой новомодной штуковиной, которую все называют имейл» и наблюдающих, как он кропотливо набирает на клавиатуре текст одним пальцем с распухшими суставами.

Сгорая от нетерпения, я тут же написала ответ. Как он и просил, я подробнее рассказала о себе, используя простые и ясные выражения, которые были бы понятны восьмидесятилетнему старику, присовокупив к этому сформулированный очень по-деловому список своих навыков, и приложила резюме. На всякий случай я прикрепила к письму фотографию, где я махала рукой, на ладони которой было написано «Привет!».

На следующий день пришел ответ от Юана: он отметил, что мое резюме выглядит очень впечатляюще. В этот раз сообщение было длиннее, а тон письма – более неформальный и шутливый. Может, я все же поторопилась делать выводы о своем восьмидесятилетнем собеседнике?

В нашем книжном магазине достаточно помощников, но я живу в большом старом доме над магазином, и у меня часто останавливаются художники и писатели.

Чем дальше я читала, тем более неправдоподобным мне все это казалось.

Уигтаун – красивое место, правда находится он вдали от основных центров. Мы можем помочь с транспортом, если тебе захочется поездить по округе, пока ты у нас гостишь. Еще здесь довольно холодно, так что лучше приезжай весной.

Я смотрела на экран в полном изумлении. Очевидно, Юан был чрезвычайно щедрым человеком. Он дружески и без капли подозрительности пожал мою руку, протянутую в неизвестность. Мне не верилось, что все складывается так легко.

Тут же я получила от Юана еще одно письмо.

А вообще-то, писал он, если подумать, приезжать, наверное, следует в сентябре, то есть уже через несколько недель – гораздо раньше, чем я планировала, – чтобы успеть на Уигтаунский книжный фестиваль. По его словам, в его доме в это время всегда происходит много чего занимательного, и в этот раз он будет полон писателей, рассказчиков и других интересных людей. Весь городок, объяснил Юан, в это время просто бурлит. А у него, кстати, осталась одна свободная комната, где я могла бы поселиться, чтобы заняться писательством и насладиться атмосферой их города в самую подходящую для этого пору.

Надеюсь, нам удастся не дать тебе заскучать, пока ты будешь гостить у нас. Возможно, вскоре ты обнаружишь, что научилась мастерски управляться с дровяными печами.

Без лишних раздумий я забронировала билет на самолет.

5

Сказку сказывай свою, да имей в виду —

Она наводит чары наяву.

Стивен Сондхайм и Джеймс Лэпайн. В лес (мюзикл)

Отдел музыкальной литературы, главный зал, средняя полка слева

На паспортном контроле в аэропорту Хитроу офицер пограничной службы спросил меня о цели визита. Я замешкалась, стараясь сформулировать ответ как можно проще.

– Еду в гости к другу, – сказала я.

Я когда-нибудь раньше встречалась с человеком, у которого собиралась остановиться?

– Честно говоря, нет.

Как мы познакомились?

– Через интернет.

Я тут же залилась краской. Сказав это вслух, я вдруг поняла, что все это выглядело так, будто я невеста-иммигрантка, приехавшая к своему жениху, с которым познакомилась через интернет.

Если наша Вселенная и вправду бесконечна, значит, теоретически существует бесчисленное множество разных Джессик, которые, стоя перед точно таким же пограничником, вероятно, ответили бы на его вопросы иначе. Быть может, какая-то Джессика рассказала бы ему безумную правду о том, что она следует за своей путеводной звездой, потому что ей было видение и судьбой уготовано работать в книжном магазине. Однако наша Джессика решила, что это было бы уже слишком.

И бровью не поведя, пограничник меня пропустил. Сам по себе этот факт меня встревожил. И как же часто ему попадаются люди, путешествующие на другой конец света ради кого-то, с кем они познакомились в Сети? По всей видимости, достаточно часто, раз ему так легко удавалось сохранять полную невозмутимость.

Я направилась к выходу на посадку, чтобы сесть на стыковочный рейс в Шотландию. Примерно через час я должна была прилететь в Глазго, где меня обещал встретить Юан. Уигтаун находился на отшибе. Юан предупредил меня, что почти все время мы будем ехать по узеньким сельским дорогам, а путь в один конец займет около двух часов.

Шагая через зал ожидания, я увидела, что около моего выхода на посадку уже начала выстраиваться очередь. Я поспешила к ней присоединиться, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство. Что я творю, господи помилуй? Пары стандартных вопросов на паспортном контроле хватило, чтобы вернуть меня на землю, весь романтический флер улетучился, и на какое-то мгновение я трезво взглянула на ситуацию: я направлялась в крохотный городишко, в страну, о которой я ровным счетом ничего не знала, и собиралась жить у абсолютно незнакомого мне человека.

За моей спиной сгрудилась толпа людей с посадочными талонами в руках. Очередь продвигалась вперед, и меня начало мутить: со всех сторон меня окружали люди, и, оказавшись в ловушке, я была вынуждена плыть по течению невероятных событий, которые сама же и спровоцировала.

Я зашла в самолет, отыскала свое место, и тут меня захлестнула паника.

6

«Он – жизнь и душа Вселенной, – объясняет Наягнек. – Его самого увидеть нельзя, можно только услышать его голос. Все знают, что голос у него нежный, как у женщины. Он такой мягкий и ласковый, что не испугает и ребенка. А говорит он вот что: “Не бойся Вселенной” – Шила эрсинарсинивдлуге»[10].

Джозеф Кэмпбелл. Мифы, в которых нам жить

Отдел литературы по мифологии, главный зал, вторая полка снизу

Стоя перед длинным зеркалом в свете электрических ламп, я взглянула на свое отражение. На меня смотрела бледная, растрепанная, невыспавшаяся девушка двадцати с лишним лет с темными кругами под глазами – родная мать не узнает. Совсем не так я хотела выглядеть, отправляясь в приключение, а обстановка туалета в аэропорту прелести этому зрелищу не добавляла. Я постаралась натянуть на лицо храбрую улыбку. Этажом ниже, в зале прилета, меня обещал встретить Юан. И, хотя мой внешний вид говорил об обратном, я была полна энергии и бодрости, а еще страшно нервничала.

«Я не стану стоять там с табличкой, как идиот, – написал он мне, – она не понадобится. Ты меня и так узнаешь. Я высокий, с копной кудрявых рыжих волос. Выделяюсь в толпе». В его словах я уловила горделивые нотки.

Вот он, первый намек на то, каким на самом деле был Юан. Ему были присущи остроумие, застенчивость и толика противоречивости. Как-то раз я ходила на мастер-класс выдающегося артиста и клоуна Билла Ирвина, где он говорил, что характер персонажа строится на контрасте. Юан не хотел обращать на себя внимание, держа в руках табличку, но при этом не имел ничего против того, чтобы выделяться за счет своей внешности.

Я почистила зубы, и это сразу помогло мне немного освежиться. С помощью консилера я постаралась скрыть темные круги под глазами и приступила к своему обычному макияжу: светлые тени для век, чуть более темный оттенок, чтобы изящно подвести глаза, и немножко золотого во внутренний уголок. Всего минута – и я снова почувствовала, что похожа на саму себя.

В туалет вошли еще две женщины и, скользнув мимо меня, направились к кабинкам. В проеме распахнувшейся двери я мельком увидела эскалатор, ведущий в зал прилета, и осознала, что мне неизбежно придется покинуть безопасное убежище уборной. Я сделала шаг назад, чтобы осмотреть себя в полный рост. В джинсах и топе с надписью «Я ♥ Лос-Анджелес», с длинными распущенными волосами и челкой я выглядела как типичная калифорнийка. Может, мне следовало стать более неприметной и не выглядеть так отчаянно по-американски? Я вздохнула. Теперь уже точно некогда переодеваться. Схватив свой небольшой чемодан и сумочку, я собралась с духом и вышла наружу.

Кроме меня, на эскалаторе никого не было. Я ступила на зубчатую ленту, чувствуя, как она неумолимо тянет меня вниз. Обратного пути нет. Стоявшие внизу, в зале ожидания, родственники пассажиров с надеждой посмотрели в мою сторону. Когда я показалась в полный рост и они поняли, что я вовсе не та, кого они ждут, на их лицах отразилось разочарование. Я виновато улыбнулась.

В дальнем конце зала на скамейке сидел мужчина – наверняка это Юан, подумала я. Перед собой он держал раскрытую газету, которая скрывала его почти целиком, так что были видны только руки, коричневая куртка и торчащая поверх газеты копна рыжих волос.

Я надела на себя самую дружелюбную улыбку и, стараясь всем видом показать, что я нормальный человек, зашагала к нему.

– Должно быть, ты Юан? – спросила я со своим сильным американским акцентом. Позднее вспоминая этот момент, Юан подшучивал надо мной за то, что я гундосила, произнося его имя на американский манер: Юэ-эн.

Оторвав взгляд от газеты, он посмотрел на меня, словно немного опешив.

– Джессика! – У него был глубокий, бархатистый голос, как у диктора Би-би-си.

Он встал, и мы посмотрели друг на друга, все еще опасаясь, что обознались. Он был совсем не похож на восьмидесятилетнего старика, каким я его себе представляла. Пару секунд мы улыбались друг другу, испытывая приятное удивление. Быть может, Аня из зеленых мезонинов[11] объяснила бы это молчание восторгом, который мы испытываем, встретив родственную душу. А может, дело было в том, что мы оба испытали облегчение, убедившись, что ни один из нас с виду не похож на полоумного.

Пока Юан выносил мои вещи и платил за парковку, я воспользовалась минуткой, чтобы разглядеть его повнимательней. Высокий и стройный, тридцати с небольшим лет, на круглом, привлекательном лице – очки в проволочной оправе; большие руки. Опустив взгляд, я с восхищением обнаружила на нем коричневые замшевые ботинки. Все в его внешности говорило об аккуратности и опрятности – за исключением волос, которые лежали на голове спутанным гнездом.

Хотя я сразу же почувствовала себя комфортно в его компании, меня не покидало ощущение некой отчужденности, а все происходящее казалось мне каким-то ненастоящим. Возможно, дело было в том, что, нарисовав в своих мечтах этот мир, я теперь не могла поверить в его реальность.

Мы вышли на улицу. В Глазго стоял солнечный и на удивление теплый день. Юан повел меня через людную парковку к тому месту, где стоял его яркий фургон. Пятилетний ребенок внутри меня запрыгал от радости. На фургоне не было ничего лишнего – большой, вишнево-красного цвета, он выглядел гораздо веселее обычного автомобиля. Добрый знак, сулящий много хорошего.

Но потом, когда мы подошли поближе, на лобовом стекле я увидела наклейку с надписью «Я ♥ язык». Любопытно, подумала я, и неожиданно скабрезно. Юан поставил мои вещи назад, в багажник.

– Это все, что ты с собой взяла? – У него был глубокий, почти грудной голос, интригующе контрастирующий с его легкой, непринужденной манерой себя вести.

– Я не очень люблю паковать чемоданы.

– Я тоже, – улыбнулся он и направился к водительскому сиденью.

Я уже собралась было последовать за ним, как тут же спохватилась, вспомнив, что пассажиру в Великобритании положено сидеть слева. «С другой стороны, – мысленно сказала я себе, покачав головой, – Дороти, мы больше не в Канзасе».

– Очень мило с твоей стороны, что ты согласился меня приютить, – выдохнула я, забираясь в фургон и устраиваясь поудобнее. – Даже не верится, что я здесь.

– Почему?

– Ну… – В воздухе повисло некоторое напряжение. Я не могла понять, чувствует ли его Юан, или все дело в моем собственном волнении, причиной которому захлестнувшее меня осознание того, что моя мечта внезапно стала реальностью. – Ведь я для тебя совершенно незнакомый человек. По правде говоря, я поверить не могу, что ты согласился.

– Что ж, здорово, что ты захотела приехать, – ответил Юан, выезжая с парковки. – Когда я получил твое письмо, я подумал: эта девушка, наверное, очень смелая, раз вот так ни с того ни с сего решилась написать неизвестно кому, чтобы в одиночку отправиться в незнакомый город по другую сторону океана. Это очень крутой поступок. И тогда я решил сделать все, что в моих силах, чтобы тебе помочь.

Я была тронута тем, что он принял мой, казалось бы, ничем не объяснимый порыв поработать в книжном магазине около моря за смелость.

Он улыбнулся:

– Как бы то ни было, не каждый день встретишь человека, который столь решительно настроен приехать в Уигтаун.

Наш фургон выехал на трассу. Хотя мы все еще находились в черте города, относительно пустое четырехполосное шоссе казалось мне небольшим и очаровательно-провинциальным по сравнению с тем сумасшествием, которое каждое утро творилось на восьмиполосных, перегруженных транспортом дорогах Лос-Анджелеса.

Все, что я видела за окном, казалось живым и зеленым, до коричневых оттенков зимы было еще далеко. Тут и там посреди равнинного пейзажа попадались заправки, знакомые и потому не вызывавшие во мне особого восторга ресторанчики быстрого питания и отделанные каменной штукатуркой домики. Впоследствии я с удивлением узнала от Юана, что эти домики предназначались под социальное жилье для малоимущих семей. Мне, мало что понимавшей в местном укладе, поначалу они показались дорогими деревенскими коттеджами для летнего отдыха. Вскоре я осознала, что очутилась в совершенно ином мире, где существовали не только свои собственные социальные сигналы, но и визуальные ориентиры, причем мои попытки считывать как первые, так и вторые были обречены на провал.

Юан усмехнулся, взглянув на мое светящееся радостью лицо, расплывшееся в улыбке Чеширского Кота.

– Здесь так красиво, – с восхищением произнесла я, борясь с полубредовым состоянием, виной которому были смена часовых поясов и до сих пор не до конца покинувшие меня подозрения о том, что все это лишь очень яркое осознанное сновидение.

– То ли еще будет. Мы только-только выезжаем из Глазго.

У Юана зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, и его лицо помрачнело. Внезапно я задумалась, не причиняю ли дискомфорта своим визитом.

– Все хорошо? – До этого момента такие мысли не приходили мне в голову, но ведь Юан два часа потратил на то, чтобы в разгар рабочего дня приехать за мной в аэропорт.

Он помотал головой, словно пытаясь вытряхнуть из нее ту мысль, которая только что пришла ему на ум.

– Все нормально. Ничего особенного. – Он сунул телефон в карман и поправил очки.

Ситуация, в которой я оказалась, может показаться не слишком безопасной: девушка, одна, без каких-либо (как выразился бы мой отец)«средств связи», в чужой стране, не имея ни малейшего представления о том, куда ее везут, сидит в фургоне наедине с незнакомым мужчиной. И все же я чувствовала себя в полной безопасности. Я вовсе не отличаюсь наивностью или склонностью бездумно полагаться на волю случая. Вообще-то совсем наоборот.

В возрасте восьми лет я была буквально одержима историей о пропавшей без вести девочке-ровеснице по имени Молли, которую посадили в машину какие-то неизвестные люди на проселочной дороге по пути в Нью-Гэмпшир. Весь город был увешан объявлениями о пропавшем ребенке, а ее имя не раз всплывало в моих воспоминаниях детства. После случившегося ежедневные походы в начальную школу стали для меня личным подвигом. Мой разум кишел всевозможными сценариями похищений, и всю дорогу до школы я бежала на всех парах, стараясь обезопасить себя от возможных попыток незнакомцев увезти меня куда-то, а тяжелый ранец раскачивался у меня за спиной и бился о мои худенькие плечи. Позднее, уже будучи подростком, но все еще до конца не поборов этот страх, я ходила в школу в ботинках Doctor Martens с железными носами. Впервые с того момента, как у меня начался переходный возраст, я чувствовала уверенность в том, что могу за себя постоять.

И вдруг – вот она я, на первый взгляд в весьма щекотливой ситуации, но между тем я совершенно расслаблена. Если бы в тот момент я задумалась о происходящем, я бы сочла это либо чудом, либо доказательством того, что нами повелевает судьба. Верно одно – своим душевным покоем я была обязана Юану. Разглядеть в нем благодушного, щедрого человека было не сложнее, чем рассмотреть его ярко-голубые глаза за отполированными стеклами очков.

Словно читая мои мысли, Юан задал вопрос:

– Так, значит, мой магазин стал первым, на который пал твой выбор?

– Первым… и единственным, – ответила я. – Я больше никому не писала.

– Правда? Ты даже не подозреваешь, как тебе повезло.

Я вопросительно приподняла бровь.

– Не то чтобы я весь из себя такой классный, – продолжал Юан, – но… в общем, увидишь.

– Что увижу?

– Тебя мог взять на работу кто-то другой.

Он подтрунивал надо мной, но я услышала правдивые нотки во фразе «ты даже не подозреваешь, как тебе повезло», и это меня заинтриговало. Я знала, что Юан вырос в этой местности, он был молод и успел заработать репутацию ключевой фигуры в литературной жизни Уигтауна. И хотя мне не удалось раздобыть в интернете много информации ни о самом городке, ни о местных книжных магазинах, я догадывалась, что имеет в виду Юан. Учитывая выбранное мною для поездки время, мой возраст и сферу интересов, я, по-видимому, попала в яблочко.

– Что ж, должна признать, я была готова с тобой согласиться, пока мне на ум не пришла мысль о том, что я, возможно, попала в лапы маньяка. – Я указала на наклейку с надписью «Я ♥ язык» на лобовом стекле.

Юан рассмеялся и залился румянцем.

– Здесь имеется в виду не основное значение слова tongue, а название городка в Северо-Шотландском нагорье, куда я однажды ездил. Одна старушка продавала там эти наклейки. Она даже не подозревала об этой пикантной игре слов, от чего ситуация казалась еще забавнее.

– Но ведь ты пользуешься этим автомобилем для работы. Разве клиенты не обращают на нее внимания, когда ты обсуждаешь с ними контракты?

– Обращают, – с гордостью подтвердил он. В этом заключалось еще одно интересное противоречие его личности: искренность с налетом панк-рока.

Он снова достал из кармана телефон, набрал номер и передал его мне. На том конце уже шли гудки.

– Передай сотрудникам магазина, что мы немного задержимся. Я хочу тебе кое-что показать по пути домой. Ну, если ты не устала, конечно.

Я не устала. Я уже несколько лет не чувствовала себя такой бодрой и живой.

7

Далеко, в небесной обители великого бога Индры, есть прекрасная сеть, которая была повешена каким-то хитрым искусником так, что она простирается бесконечно во всех направлениях. В соответствии с экстравагантным вкусом божеств ремесленник поместил по одному сверкающему драгоценному камню в каждый узелок сети, и поскольку размеры сети бесконечно велики, то и количество алмазов бесконечно. На ней висят камни, сверкающие как звезды первой величины, – чудесное зрелище. Если мы теперь произвольно выберем один из этих драгоценных камней и внимательно рассмотрим его, мы обнаружим, что на его полированной поверхности отражаются все другие драгоценные камни в сети, бесконечные по количеству. Не только это, но каждый драгоценный камень, отраженный в этом одном драгоценном камне, также отражает все другие драгоценные камни, так что процесс отражения повторяется бессчетное количество раз.

Аватамсака-сутра в описании Фрэнсиса Гарольда Кука. Буддизм Хуа-Йен: алмазная сеть бога Индры

Отдел философской литературы, крайний стеллаж слева от задней двери

Путь до Уигтауна был неблизкий. Пригородные пейзажи за окном вскоре сменились зелеными полями, на фоне которых изредка появлялось то стадо коров, то какой-нибудь старый каменный коттедж. Мне казалось, будто я смотрю на ожившую открытку с идиллическим шотландским пейзажем. Чем дальше на юг мы продвигались, тем выразительнее становился рельеф, напоминая кривое зеркало, в котором отражались покрытые полями холмы и необъятные просторы с глубокими каньонами и крутыми склонами. Местность пересекали извилистые реки с водопадами, деревья то появлялись, то вновь пропадали, уступая место ветровым электростанциям. Стада лохматых овец неспешно спускались по склонам, то и дело перегораживая нам дорогу. Мы сбрасывали скорость, чтобы пропустить очередную отару, и под их отчаянное блеяние, эхом разносившееся по фургону, черепашьим шагом пробирались вперед по извилистой дороге. Чем дальше, тем у́же становилась дорога и тем экзотичнее казалось все вокруг.

Разговор шел легко и непринужденно. Юан спросил меня, что я думаю о предстоящих президентских выборах в США и о кандидатах от демократической партии – Хиллари Клинтон и Бараке Обаме. Я была удивлена его познаниями в области американской политики и истории. Оказалось, он изучал эти темы в школе. Опасаясь затеять политический спор, едва успев приехать, я старалась выражать свое мнение не слишком категорично, но Юан, казалось, был согласен с каждым моим словом.

– Ты точно говоришь так не из вежливости?

– Нет, честное слово. Я бы и сам сказал в точности то же самое.

Похоже, он был немного обескуражен – как будто познакомился с пришельцем с другой планеты и вдруг обнаружил, что говорит с ним на одном языке.

Наш большой красный фургон пробирался по все более узким и неровным проселочным дорогам. С мастерством бывалого водителя Юан маневрировал, без труда заходя в повороты, от которых у меня волосы вставали дыбом. Вытянув шею, я посмотрела в окно со стороны водителя и, увидев за ним отвесный обрыв, начала гадать, сколько еще нам предстоит ехать по такой дороге.

Как выяснилось, когда-то, прежде чем стать владельцем книжного магазина, Юан мечтал работать в кинематографе. Услышав это, я приготовилась, что вот сейчас-то уж точно кто-нибудь потрясет меня за плечи, прервав мое необычное сновидение. Он рассказал, что отвечал за звук во время съемок какого-то документального фильма для Би-би-си, и, хотя пробиться в киноиндустрию оказалось очень трудно, его интерес к созданию фильмов никогда не ослабевал. Перебивая друг друга, мы принялись перечислять картины, которые когда-то нас вдохновили.

Еще выше, в горах, пейзаж вновь изменился, став пугающе глухим и безлюдным. Каменные коттеджи исчезли, а по обеим сторонам дороги раскинулись дикие равнины с высокой коричневой травой, рыжевато-бурым папоротником и стадами пасущихся овец. Горизонт тоже исчез. Некогда простиравшийся вдаль пейзаж теперь упирался в гущу темно-зеленых сосен.

– Уродливые деревья, – вздохнул Юан, глядя в окно, – а ведь изначально они здесь не росли. Их сюда завезли из-за нехватки древесины после того, как большую часть деревьев вырубили во время Первой мировой.

– Должна признать, здесь довольно пустынно. – Я надеялась, что в моих словах Юан услышит скорее участливость, нежели упрек.

– Так и есть. Зимой приходится проявлять особенную осторожность, – ответил он. – Когда-то давно во время сильной метели один почтальон на несколько дней застрял здесь на своем грузовике. Никто так и не пришел к нему на помощь, и бедняга умер.

Бог с ним, с удручающим пейзажем, но вот рассказ Юана уж точно надолго врезался мне в память. Мы не просто катили по обычной проселочной дороге; мы были вдали от цивилизации, в полной изоляции от современного мира, в пограничном пространстве на полпути между фермерскими землями и неизвестностью, которая лежала впереди. Я чувствовала, как меня укачивают мягкие изгибы дороги, и, разомлев от тепла, провалилась в дрему.

– Просыпайся, сонная Лиса. – Юан осторожно потряс меня за плечо.

Вздрогнув, я открыла глаза. Солнце особенно ярко светило в окна фургона. В отдалении я услышала бормотание голосов – звук, означавший, что мы спустились с холмов и снова оказались среди людей.

Моргая и пытаясь сбросить с ресниц навеянный дорожной усталостью туман, я спросила сонным тихим голосом:

– Где мы?

– Я решил показать тебе замок Калейн. Он построен на самом краю скалистого обрыва, и вокруг него очень красиво. – Юан выпрыгнул из фургона, и я последовала за ним, тут же взбодрившись при мысли о том, что сейчас увижу свой первый в жизни замок.

В детстве я мечтала не только о том, чтобы стать детективом, как Агата Кристи, но еще и о том, чтобы жить в замке, хотя в реальности я их ни разу не видела. Быть может, я была далеко не единственной в мире девочкой, мечтавшей о замке, однако, в отличие от своих ровесниц, я вовсе не хотела быть принцессой и ходить в красивом платье. Скорее мне представлялось, как я буду бегать и размахивать мечом или заниматься поисками закопанного на заднем дворе сундука с сокровищами. И вот, шагая по внушительному каменному мосту и наблюдая, как перед нами вырастает величественный замок Калейн, я вдруг поняла, что эта детская мечта до сих пор хранит прежнее очарование.

Сады вокруг замка с просторными, аккуратно подстриженными лужайками и пальмовыми деревьями казались на удивление тропическими. Сам же замок вовсе не отличался атмосферой таинственной ветхости, которую я ожидала увидеть. К моему разочарованию, за ним очень хорошо ухаживали, и выглядел он так, будто его построили вчера, хотя, по словам Юана, это было вовсе не так.

– Здесь останавливался Эйзенхауэр, но самая старая башня была возведена еще в пятнадцатом веке, – рассказал он.

– Ого! – Я старалась показать, что его слова меня впечатлили, хотя мне бы гораздо больше понравилось, если бы он сказал, что в замке живут привидения.

Мы вошли в открытый всем ветрам внутренний двор, ведущий к главному входу в замок. Посмотрев вниз с обрыва на белую пену волн, с шумом бившихся о скалы под нами, я наконец почувствовала, что мое желание увидеть нечто по-настоящему величественное было удовлетворено. Передо мной там, где небо встречается с морем, бесконечной голубой линией тянулся горизонт.

Юан улыбнулся, наблюдая за моим лицом, на котором, по-видимому, отражались все роившиеся в голове мысли.

– Невероятное место, правда? – спросил он, стараясь перекричать ветер.

Я кивнула:

– Я очень благодарна, что ты привез меня сюда. Ведь у тебя сегодня рабочий день. – Убрав с глаз растрепанные ветром пряди, я увидела, что Юан смотрит на меня в упор.

Он отвел взгляд.

– Не стоит благодарности. – Он засунул руки в карманы, и между нами впервые возникла неловкость. Юан тут же развернулся и зашагал вниз по тропе, ведущей в замок.

После прогулки на ветру и экскурсии по залам замка с изысканными интерьерами мне совсем расхотелось спать. А вот Юан стал неразговорчив и, даже когда мы снова вышли в сад, продолжал молчать. Мы безмолвно шагали к машине под серым, пасмурным небом, и я вдруг испугалась, не обидела ли я его. Он улыбнулся, когда я снова поблагодарила его за то, что он показал мне эти места, но я чувствовала: что-то изменилось. Я начала беспокоиться, что непринужденность, с которой мы беседовали в дороге, заставила меня предположить, будто между нами мгновенно возникла особая близость, которой на самом деле не было.

Я плотнее запахнула полы куртки. Небо потемнело, и в воздухе появилась пронизывающая прохлада. Зябкая сырость, казалось, проникала в каждую клеточку тела. Я дрожала от холода, когда мы наконец добрались до красного фургона, который, словно маяк, ярким веселым пятном выделялся на фоне серой парковки.

– Давай, – внезапно заговорил Юан деловым и отрешенным тоном. – Поможешь мне загрузить все в фургон.

Он вошел в небольшую сувенирную лавку, расположившуюся на обратной стороне парковки, и вышел с большой коробкой книг.

– Там внутри есть еще. – И он кивнул в сторону лавки.

Проходя мимо меня, он сунул руку в карман пальто:

– Ах да. Я купил тебе вот это.

Я взяла протянутый мне сверток и открыла его. Внутри была книга – «Народные сказания Шотландии».

– Я подумал, тебе понравится. – Юан нервно переступил с ноги на ногу.

– Спасибо. – Он не забыл, что я изучала мифы. Я посмотрела на него с любопытством, не понимая, чем объяснить столь резкие перемены настроения. – Так заботливо с твоей стороны. Я уверена, мне понравится.

Юан пожал плечами и зашагал к фургону. Не сказав больше ни слова, я направилась в сувенирную лавку. Одну за другой я помогала ему грузить коробки, пока мои щеки, подстывшие на морском ветру, не раскраснелись, а на шее не выступил липкий пот. Именно это, а вовсе не экскурсия по замку стало моим боевым крещением. Я и вправду работала в книжном магазине на морском побережье в Шотландии.

8

Воображение – мой монастырь, а сам я – монах в нем[12].

Из письма Джона Китса Перси Б. Шелли

Джон Китс. Письма

Отдел поэзии, справа от камина, третья полка снизу

Я очнулась от глубокого забытья, услышав мычание коровы. Тело, одурманенное сменой часовых поясов, казалось тяжелым и вялым. Я пошевелила ногами, лежа под белыми накрахмаленными простынями, и ощутила в носу щекочущий аромат лаванды. Вдруг я осознала, каким непривычным было все вокруг – воздух, звуки и запахи. Я не в Лос-Анджелесе, вспомнила я. На самом деле я здесь. В Уигтауне.

Комната была погружена во мрак. Думаю, на часах было около 6 или 7 утра, определить точнее я не могла: мои замутненные усталостью глаза еще не успели приспособиться к темноте и дать мне оглядеться. Усилием воли я заставила себя сесть и посмотрела поверх изножья кровати на большое окно, занавешенное длинной тяжелой портьерой, за которой пряталось утреннее солнце. Сквозь щель в шторе в комнату пробивался луч яркого света, падая на белую стену за моей спиной.

Юан поселил меня в самую большую из гостевых комнат. Всю последнюю неделю он специально приберегал ее, готовя к моему приезду, и не селил туда никого из гостей, приехавших на предстоящий книжный фестиваль. Две другие комнаты пока пустовали, но одна из них предназначалась для какого-то писателя, а другая – для обещавшей приехать кузины Юана и ее друга.

– Но ты не волнуйся. Ты будешь жить в большой гостевой спальне до самого отъезда, – как-то невзначай упомянул Юан. Он сказал это так, будто в этом не было ничего особенного, но я знала: ему наверняка пришлось многим отказать, чтобы оставить комнату для меня.

Под одеялом было довольно тепло, но, откинув его, я почувствовала, как меня обнял по-осеннему холодный воздух. Я тут же снова натянула одеяло до самого подбородка, радуясь, что можно еще немного понежиться в кровати и осмотреть свое новое жилище. В спальне стояло несколько изящных предметов старинной мебели, стены украшала пара картин, написанных масляными красками. В дальнем конце комнаты расположился небольшой камин с дровяной печью, а на каминной полке стояла вазочка с сухими лепестками лаванды. Я чувствовала себя словно героиня одного из романов Джейн Остин – то ли Анна, то ли Элизабет, – когда та проснулась в старинной загородной усадьбе.

Я снова закрыла глаза. Во время вчерашней поездки к замку нам удалось полюбоваться красивыми видами, однако поистине впечатляющим оказался последний отрезок пути, когда мы проезжали через область Галлоуэй и подъезжали к Уигтауну. В Галлоуэе нашему взору предстал самый трепетно охраняемый секрет Шотландии – полуостров Мачарс, разместившийся между бухтой Уигтауна и заливом Лус. Первозданная красота этих мест таит плавные гряды безмятежных, величественных холмов, фоном для которых служат то грандиозные, укрытые снежными шапками горные пики, то девственные леса, то морское побережье.

– Моя бабушка сказала бы, что это Шотландия в миниатюре, – внезапно произнес Юан. Заметив ошеломление, отразившееся на моем лице, он решил прервать царившее в салоне молчание. – Как будто все самое прекрасное, что только можно найти в Шотландии, собрали в одном месте. Здесь есть все: море, горы, леса, плоскогорья.

– Это место самое красивое из всех, что мне когда-либо доводилось видеть, – ответила я, ничуть не преувеличивая.

Юан засмеялся.

– Я серьезно. Почему здесь так мало туристов? Ведь любому захочется тут побывать.

Мне казалось, что я отыскала Священный Грааль, самое удивительное, что только есть на Земле. Зеленые просторы, скалистые берега, за которыми раскинулось бескрайнее море, и ни единого домишки, который нарушил бы гармонию пейзажа, – лишь изредка нам попадались каменные коттеджи или загадочные руины. Мимо мелькали пустые пляжи с пещерами и гротами, в которые так хотелось заглянуть. Девственный, лишенный признаков цивилизации, захватывающий дух пейзаж. Если бы я не увидела всего этого своими глазами, я бы не поверила, что такая Шотландия еще существует. Ни намека на туристические автобусы, рекламные щиты или извечную жажду наживы. Все здесь оставалось нетронутым ни временем, ни рукой человека.

Юан пожал плечами:

– Может, потому, что сюда не так-то легко добраться. Но тот факт, что об этом месте до сих пор мало кто знает, лишь добавляет ему очарования.

Вскоре Юан показал на большой коричневый знак, на котором четкими белыми буквами было написано: «Книжный город Шотландии национального значения – следующий поворот налево».

– Почти приехали.

Мы добрались до книжного магазина, когда уже начало темнеть, – въехали в Уигтаун и продолжили двигаться по главной дороге, пока не уперлись в большую городскую площадь. Она была не похожа ни на одну из тех площадей, которые я привыкла видеть в Новой Англии – там их непременным атрибутом были деревянные колониальные домики с большими, льнущими к торцам дворами, а в центре, как правило, высилась главная краса и гордость городка – церковь. Здешнюю же площадь обрамлял ряд старинных деревянных коттеджей в пастельных тонах – мятно-зеленый, персиковый, белый – со сверкающими оконными стеклами, в которых отражалось закатное солнце. На одном конце площади располагалась выстроенная в викторианском стиле ратуша из красного кирпича, а на другом брала начало извилистая дорожка, взбиравшаяся на вершину холма и терявшаяся из виду где-то на вершине.

Книжные лавки были повсюду, или, может, так мне казалось из-за нахлынувшей усталости и сгущавшихся сумерек. Мимо мелькали вывески с надписями «Книжный уголок», «Читающие девы» и «Старый банковский книжный магазин» – вся улица, насколько хватало глаз, была усеяна подобными лавками.

Юан остановил свой красный фургон перед большим домом в георгианском стиле, на первом этаже которого располагался его книжный магазин. Сквозь лобовое стекло я увидела над входом зеленую вывеску с золотыми буквами – The Bookshop. По обеим сторонам от двери стояли небольшие бетонные колонны в виде стопок книг, закручивающиеся вверх спиралью словно цепи ДНК.

По моему телу от волнения пробежала дрожь. Сейчас я выйду из машины и окажусь в том самом городке, который рисовала в воображении, сидя в душной лос-анджелесской квартире… Я чувствовала себя Нилом Армстронгом, готовящимся сделать первый в истории шаг по поверхности Луны. Я нервничала – как, должно быть, и сам Армстронг – и гадала, не провалится ли подо мной земля, превратившись в пыль. Действительно ли все это происходит по-настоящему, или это лишь эфемерная иллюзия, продукт моего воображения?

Юан открыл боковую дверь фургона и отступил в сторону, чтобы я могла взять свои вещи. Ухватив тяжелые сумки, я последовала за ним мимо спиральных колонн у входа и вошла в темноту магазина. Переступив порог, я услышала приятный чистый звон и, подняв глаза, увидела золотистый колокольчик. Я затаила дыхание. Прямо как в моем видении, этот изящный звоночек висел над дверью – ничуть не менее реальный, чем мощеный тротуар, по которому я шагала мгновением ранее.

Перед нами во всей красе предстала магия места, пылающего отблесками заходящего солнца. Из комнаты, уставленной потемневшими деревянными стеллажами с книгами, открывался вход в просторную галерею. В воздухе витал терпкий запах старой бумаги и пыли. В стенах дома еще при закладке были встроены камины, пол выложен длинными деревянными досками, с потолка свисали канделябры. В сгущающихся сумерках я успела заметить, что повсюду таились маленькие сокровища и безделушки, радующие глаз и создающие одновременно душевную и величественную атмосферу. На стенах висели написанные масляными красками картины, на самом виду тут и там были ловко и не без юмора разбросаны всевозможные антикварные вещицы – то шляпа-котелок попадется на глаза, то чучело фазана. Мы прошли через очередной дверной проем, мимо стеллажей с детской литературой и оказались в длинном коридоре. Юан показал наверх, и, подняв взгляд, я увидела свисающий с потолка скелет, играющий на скрипке.

– Просто восхитительно! Все это не может быть взаправду, – твердила я снова и снова как заклинание.

Юана смешил мой американский восторг.

– Рад, что тебе нравится. – Его глаза поблескивали, и я поняла, что он доволен.

– Он большой? Кажется, будто он бесконечный, – сказала я, шагая вслед за Юаном.

Мы заходили все дальше вглубь магазина, и из каждой комнаты открывался вход в следующую, непохожую на все предыдущие. Транспортная комната представляла собой небольшое помещение с каменными стенами неподалеку от главного зала, забитое всевозможными книгами про транспорт и перевозки. Юан поднял откидную дверцу люка, скрывающую под деревянными полами комнаты игрушечную модель поезда, который курсировал по макету Уигтаунской площади, – дверца была так хорошо спрятана, что никто из посетителей сам бы в жизни не догадался, что под его ногами скрывается такой секрет. Чуть дальше располагалась Шотландская комната с рядами поднимавшихся до самого потолка полок, заполненных книгами о Шотландии, целый стеллаж был посвящен сэру Вальтеру Скотту. Из коридора открывался выход в сад, где находилось небольшое каменное строение с весьма подходящим названием «Садовый домик», доверху забитое книгами и старинными вещицами.

Вернувшись в основное здание магазина, мы прошли по петляющему туда-сюда коридору и добрались до лестницы – тут обнаружилось еще больше каминов, любопытных закутков и укромных местечек, где было нетрудно заблудиться. Царившая в этом месте атмосфера чем-то напоминала книги про Гарри Поттера. И впрямь, идеальный книжный магазин.

Преодолев изящный пролет ступенек, вдоль которого также тянулись книжные полки, мы оказались на первой лестничной площадке, ведущей в зал, куда выходило множество дверей из разных комнат. Сверху на меня неодобрительно взирала голова огромного лося, пока я стояла там, стараясь осознать все увиденное. Холл, украшенный мрачными, загадочными пейзажами в позолоченных рамах, показался мне величественно-эксцентричным, как и все в этом доме. Вытянув шею, я посмотрела на уходящую вверх лестницу и увидела еще два пролета и арочный, украшенный витиеватыми карнизами потолок, который по высоте, казалось, мог потягаться с куполом собора.

– Это поразительно! – снова сказала я и тут же спохватилась: вот я заладила. – Прости, я все повторяю одно и то же, но твой дом… я просто потеряла дар речи.

Юан снова рассмеялся. Мои щеки залились румянцем, но в душе я ликовала. Я и не подозревала, что так хорошо умею смешить.

– Обещаю, что завтра, когда будет светло, проведу для тебя полноценную экскурсию, – сказал он, открывая дверь по правую руку от себя. – А сейчас ты, должно быть, проголодалась.

Я вежливо улыбнулась, хотя мне совершенно не хотелось есть. Единственное, чего мне хотелось, так это копаться в бесконечных стопках книг внизу. Тот необъяснимый порыв, что привел меня сюда, тот сон наяву внезапно начал жить собственной жизнью, демонстрируя мне нечто новое, интересное и выходившее далеко за рамки того, что я когда-либо могла себе представить. Последовав за белым кроликом, я провалилась в нору и теперь не хотела упустить из виду ни малейшей детали.

Юан открыл дверь справа от нас, и в коридоре послышалось мягкое бормотание голосов. Еще гости? Столкнувшись с неожиданной необходимостью общаться с незнакомыми людьми, я почувствовала, как воодушевление меня покидает, уступая место невыносимой усталости. Юан жестом пригласил меня следовать за ним. Я послушно скользнула в дверной проем и оказалась в большой прелестной кухне. Приглушенный свет падал на кремовые стены и мятно-зеленые шкафчики. По одну сторону комнаты находилась прикрепленная к потолку с помощью лебедки старомодная деревянная сушилка, с которой свисали недавно выстиранные вещи. Над уставленной цветами каминной полкой висели большие деревянные настенные часы, а в очаге топилась чугунная печка. На столе среди множества пустых бутылок и стаканов мерцали свечи.

Вокруг большого деревянного стола сидели четверо гостей – две женщины и двое мужчин. Когда мы вошли, все они выжидающе подняли на меня глаза. Мужчины, увидев меня, сразу встали. Я бы и представить себе не могла подобной галантной учтивости в США, тем более на дружеской вечеринке в Лос-Анджелесе.

Поприветствовав меня беспорядочным хором дружелюбных голосов, гости с любопытством принялись меня разглядывать. Одна из них, молодая женщина с длинными светлыми волосами и голубыми глазами, раздобыла мне стул.

– Юан, будь обходительней, – сказала она с необъяснимой радостью, причина которой была известна только ей одной, наблюдая, как Юан пробирается к столу. В ее мелодичном голосе безошибочно угадывался местный акцент. – Прояви гостеприимство, налей нашей американке выпить. Мы вас заждались. Проходи, садись рядом со мной. Меня зовут Ханна. Давай я положу тебе пирога.

Как по команде я села на стул рядом с Ханной, и она поставила передо мной тарелку с ежевичным пирогом. Ее красивое открытое лицо показалось мне столь же обезоруживающим, как и ее манера себя вести. Я послушно погрузила вилку в пирог, но тут же почувствовала, что совершенно вымотана. Вот теперь-то смена часовых поясов действительно давала о себе знать.

– Это Ханна, – сказал Юан и добавил: – Моя сотрудница.

– Самая любимая сотрудница! – перебила она.

Юан покачал головой:

– Моя самая баламутная сотрудница.

Я засмеялась, а пока Ханна притворялась оскорбленной, Юан бросил на меня озорной взгляд. По другую сторону от Ханны сидела женщина в толстом свитере цвета фуксии, обтягивающем ее округлые формы. У нее были длинные темные волосы, и, хотя она выглядела молодо, я предположила, что ей было хорошо за тридцать, как и Юану.

Один из мужчин в возрасте сорока с небольшим лет, с миловидными, почти женственными чертами лица, неловко протянул мне руку:

– Привет, я Элиот.

Мне, американке, совершенно не привыкшей разбираться в британских акцентах, своей речью он напомнил мистера Чарльза Бингли из «Гордости и предубеждения» – эдакий лондонский аристократ.

– Элиот, – заговорила женщина в свитере цвета фуксии, – наш фестивальный диктатор.

– Директор, – торопливо поправил Элиот.

– А я – Лора, друг Юана, – представилась она. – Его единственный друг.

– А как же я?! – возмутилась Ханна, шлепнув ее по плечу.

– Ты скорее мой враг, – отозвался Юан.

Ханна удовлетворенно улыбнулась.

Когда-то я удивлялась, на скольких языках говорят в НАСА, но в разговоре людей, находившихся в этой комнате, разобраться было гораздо сложнее. Все они говорили по-разному, и моим ушам то и дело приходилось перестраиваться и приспосабливаться к непрестанно менявшимся особенностям произношения.

– Привет, рад познакомиться, – присоединился к разговору последний из гостей, демонстрируя явный североирландский акцент. – Меня зовут Каллум. – Он был высокого роста, плечистый и смотрел на меня сквозь очки в проволочной оправе. Каллум протянул мне руку и с дружелюбной уверенностью одарил меня крепким рукопожатием.

– Подкинуть дров? – спросил Юан, наливая мне бокал вина. Никто не ответил. Все, навострив уши, уставились на меня.

– Так откуда ты? – спросил Каллум.

– Из Америки, ясное дело. – Ханна закатила глаза и попыталась пнуть Юана, который как раз открывал дверцу старой чугунной печки, собираясь подкинуть туда щепок и газетной бумаги.

– Ну, в последнее время, – попыталась выговорить я, не успев прожевать кусок ежевичного пирога, – я жила в Лос-Анджелесе.

– А так и не скажешь. – Лора уже какое-то время глазела на мой топик с надписью «Я ♥ Лос-Анджелес». Я зарделась и внезапно пожалела, что надела его. Как будто недостаточно было того, что мой акцент и манера себя вести кричали о моем американском происхождении, так еще и одежда не давала повода усомниться.

– Ну, как бы то ни было, мы рады, что ты действительно существуешь, – улыбнулся Каллум, чокаясь со мной пивом. – А то мы думали, может, Юан тебя выдумал.

Ханна потянулась к нему через стол, чтобы ударить его по плечу. Ей, похоже, нравилось бить людей.

– Не обращай на него внимания, рассказывай.

– Я – режиссер. Ну, вообще-то я работаю в НАСА. – Мне по-прежнему было трудно объяснять людям, чем я занимаюсь.

– И ты решила приехать в Уигтаун? – Элиот нахмурил брови.

– Мне хотелось взять отпуск и поехать в Шотландию, чтобы поработать в букинистическом магазине.

– И теперь ты, бедняжка, застряла тут, с нами, – решила подразнить меня Лора. Она шутила колко, но с теплотой. Мне она сразу понравилась. – Это Юан тебя заманил…

– Никого я не заманивал, – запротестовал все еще возившийся с печкой Юан.

– …в какую-то глухомань и поселил в дом, где можно окоченеть от холода, – продолжала Лора, не удостоив его реплику вниманием. – Ничего страшного. Твой американский оптимизм тебя согреет.

– Я всеми силами стараюсь поскорее развести огонь, – послышался приглушенный голос Юана.

– Но почему ты выбрала Уигтаун? – Элиота это, похоже, ужасало.

– Сам знаешь почему, – сказала Ханна. – Мы же все читали ее письма.

Внезапно мне стало неловко. Похоже, в Уигтауне не было принято беспокоиться о соблюдении личных границ.

– А чем ты занималась в НАСА? – Каллум откинулся на спинку стула и достал из кармана небольшую жестяную коробочку. Открыв крышку, он извлек из нее табак и бумагу для самокруток.

– Юан, у тебя, по всей видимости, талант уговаривать молодых привлекательных женщин приехать в Уигтаун. – Элиот налил себе еще вина. – Слушай, а может, ты помимо всего прочего мечтала поработать на фестивале?

Лора улыбнулась и подмигнула мне. Дразнить и подтрунивать всегда было не мое, но сейчас все было иначе. Быть может, дело в том, что в детстве я пересмотрела кучу британских комедийных шоу и могла мгновенно и безошибочно распознать особый ритм и ощущение иронии в его словах. Хоть я и не могла парировать, зато могла оценить шутку, и этого оказалось достаточно, чтобы меня приняли. Я обвела взглядом комнату, дожевывая свой ежевичный пирог, и расплылась в улыбке.

В школьном выпускном альбоме про меня написали, что я «милая» – и все, больше никаких прилагательных, существительных или глаголов. Быть может, они недостаточно хорошо меня знали, чтобы вдаваться в детали. Я была не слишком странной, чтобы вписаться в ряды ребят из драмкружка, не так явно следовала популярным трендам, чтобы считаться крутой, и даже училась недостаточно прилежно, чтобы можно было причислить меня к ботанам. Я всегда находилась где-то между, никак не выделяясь на общем фоне учеников провинциальной старшей школы, и поскольку я была ни то ни се, я никогда не ощущала себя частью чего-то большего. Я улыбалась своей «милой» улыбкой, как бабочка порхая по социальному чистилищу школьной столовой, и никогда не садилась за один стол с какой-то конкретной компанией.

Я надеялась, что в колледже все изменится. Аня из зеленых мезонинов говорила, что родственные души встречаются ей в жизни отнюдь не так редко, как она раньше думала, будучи подростком. Спустя месяц учебы в гуманитарном колледже Франклина и Маршалла, я убедилась, что в словах Ани была правда, но она оказалась совсем не такой, как я ожидала. Я жаждала стать частью сообщества, иметь собственную компанию, но вскоре обнаружила, что невозможно предугадать, где именно мне доведется встретить близкого по духу человека, и часто это происходило в самых неожиданных местах. Парень с моего курса, девушка, жившая со мной в одном крыле общежития, несколько преподавателей. Я слышала голоса единомышленников среди писателей, книги которых читала, а иногда даже узнавала родственную душу в вымышленных героях их произведений.

Несмотря на все приключения, пережитые мной с тех пор, как я закончила колледж, мне все еще мучительно не хватало чувства принадлежности к чему-то большему. И хотя мне чрезвычайно повезло иметь друзей в разных уголках планеты, это было неравноценно тому, чтобы ощущать себя частью группы, компании, клана. И теперь, сидя в обществе остроумной и непритязательной элиты Уигтаунского книжного фестиваля, дома у незнакомого человека, над Книжным магазином, за тысячи миль от дома, в отдаленном уголке Шотландии, я с изумлением осознавала, что мне, быть может, наконец-то удалось хоть на миг испытать это чувство общности.

Одно я знала наверняка – если это и был мой личный Алгонкинский круглый стол, то я уж точно была самой трезвой из всех, кто за ним сидел. Спустя полчаса едкой иронии и пьяных подначек я, борясь с жуткой усталостью, взобралась вверх по лестнице, в свою спальню, где под убаюкивающие звуки смеха и болтовни, доносившиеся снизу сквозь трещины в половицах, быстро погрузилась в глубокий, сладостный сон.

При тусклом свете утра, пока воспоминания о вчерашнем вечере всплывали в моей голове, я внезапно поняла, что в доме царила тишина, а вот утренний хор на улице становился все громче.

Я выросла в пригороде Бостона, и звуки, которые обычно приветствовали меня по утрам, в основном издавали люди: мягкое гудение чьей-то газонокосилки, свирепый гудок рассерженного водителя, приглушенные звуки радио из комнаты сестры, пение отца в душе или легкие мамины шаги на лестнице. Живя в Лос-Анджелесе, я успела привыкнуть к утренней тишине. Моя квартирка находилась так высоко над городом, на холмах, в новом сейсмостойком доме со звукоизоляцией, что ни единый звук, даже шум машин на бульваре Сансет не мог просочиться внутрь.

Я предполагала, что, живя в маленьком шотландском городишке, буду просыпаться в такой же тишине, но я ошиблась. С неподдельным интересом я прислушивалась к симфонии звуков за окном. Было что-то волшебное в этом оркестре птичьих голосов, в который время от времени конечно же вмешивался баритон коровьего мычания.

Я выскользнула из-под одеяла, не страшась холода, и отдернула штору. Стояла восхитительная солнечная погода, а с улицы на меня смотрела пестрая палитра уигтаунских крыш. Это было самое что ни на есть неожиданное и восхитительное зрелище – целая вереница домиков с шиферными крышами самых разных форм, цветов и размеров. Серые, зеленые, голубые, из камня, закаленного непогодой. Каждый коттедж отличался собственным, уникальным характером, возрастом и историей. Повсюду, сколько хватало глаз, в небо устремлялись маленькие изогнутые дымоходы, вокруг которых вились упрямые цветы и пучки травы – напоминание о влажном умеренном климате Галлоуэя.

Справа мне удалось разглядеть соседские садики – вымощенные булыжником, причудливые, как и крыши, дышащие стариной. Каждый из них служил отражением жизни его обитателей: одни не требовали особого ухода, поскольку были почти полностью вымощены и заставлены цветами в горшках, другие, давно заброшенные, успели зарасти сорняками, но много было и роскошных, ухоженных садиков с сушившимся на веревках бельем и уголками для отдыха. Друг от друга дворики отделялись каменными оградами, некоторые из которых были построены недавно, а некоторые – потрепанные временем и увитые плющом – напоминали о Викторианской эпохе. За садами аркой уходил к небу ярко-зеленый холм. На его вершине стоял высокий каменный монумент. На склонах холма паслись коровы и овцы, ярко выделяясь на фоне голубого неба. Это был рай для всех органов чувств. Все здесь было такое красивое, такое чистое, зеленое и свежее.

Опустив взгляд, я увидела на каменном подоконнике светло-зеленый лишайник. Его мохнатые серебристые веточки расползлись по стене за окном. Как-то раз один из друзей сказал мне, что лишайник любит чистый воздух.

– Дороти, ты больше не в Канзасе, – снова сказала я себе, вспоминая привычное облако липкого смога, которое неизменно висело над Лос-Анджелесом.

Я подняла оконную раму и с наслаждением сделала глубокий вдох. Мои изголодавшиеся по кислороду легкие запели, а голова закружилась. Посмотрев налево, рядом с водосточной трубой я увидела подстенок с небольшим, вырезанным в камне лицом. Должно быть, ему очень много лет. Резьбу отполировали ветра, она покрылась зеленоватым мхом, а каменное лицо с закрытыми глазами улыбалось, идеально передавая если не выражение моего собственного лица, то уж точно мое настроение.

Когда, спросила я себя, я в последний раз давала отдых своим ушам? Они наслаждались тишиной и пением птиц с той же жадностью, с которой мои легкие глотали чистый воздух. Мысли свободно порхали, ни за что не цепляясь. Я полностью отключилась от всего, без средств связи, без списков дел, без машины, даже без телефона. Я почувствовала, как, несмотря на холодный воздух, по телу теплом разливается усиливающееся, загадочное чувство, которое, однако, тут же исчезло, стоило мне подумать о копившихся в моем электронном ящике входящих сообщениях.

9

Шоссе – это такая штука, которая дает возможность одним индивидам мчаться сломя голову из точки А в точку Б, в то время как другие могут сломя голову мчаться из точки Б в точку А. Живущие в точке В, расположенной прямо посередине, нередко задают себе вопрос: чем же так замечательна точка А, если туда рвутся толпы из точки Б, и почему других сводит с ума точка Б? Они частенько мечтают, чтобы люди раз и навсегда решили жить и работать там, черт побери, где им действительно хочется[13].

Дуглас Адамс. Автостопом по Галактике

Отдел художественной литературы, главный зал, стеллаж с книгами в твердом переплете, под буквой А

В течение нескольких дней после приезда в Уигтаун я вставала рано и шла на пробежку. Каждое утро начиналось одинаково. Я выходила из Книжного магазина навстречу бодрящей прохладе первых осенних деньков и принималась разглядывать пейзаж, медленно впитывая все, на что падал мой взгляд: безлюдные улицы, залитые лучами восходящего солнца; молчаливые колоритные стены каменных домов; покрытые каплями росы цветы в маленьких подвесных кашпо. Если выйти на середину главной дороги, можно было увидеть весь Уигтаун целиком, от края до края. Любопытно, но я не чувствовала себя запертой в этом малюсеньком поселке – совсем наоборот. Я ощущала себя свободной. Здесь не приходилось толкаться в пробках на дорогах, до отказа забитых транспортом, – кругом был простор.

Я надевала наушники и неспешно выбирала в iPod песню под настроение. Потом сворачивала налево и легкой трусцой бежала по единственной дороге Уигтауна в своих коротких шортах American Apparel.

Сегодня над большой безлюдной городской площадью был растянут огромный белый шатер. Под него задувал ветер, и края тента беспокойно трепыхались, в нетерпении ожидая начала фестиваля. Оставалась всего неделя до десятидневного литературного события, которое каждый год проходило в Уигтауне с последних выходных сентября до первых выходных октября. Фестиваль обещал превратить этот сонный городок в многолюдное, переполненное книгами пристанище британской литературной элиты, и повсюду уже появлялись свидетельства предстоящей метаморфозы.

Книжный магазин, словно предвосхищая надвигающиеся перемены, превратился из тихого островка уединения в настоящий пчелиный улей, где постоянно что-то происходило, и все время слышалась оживленная болтовня Ханны и Лоры. Привезли все необходимое для обеспечения участников фестиваля питанием, и теперь вверх-вниз по лестницам без конца чинно носили складные стулья. В магазине с каждым днем толпилось все больше туристов и волонтеров, приехавших на фестиваль. Казалось, будто в результате некой квантовой аномалии время внезапно ускорило ход, и я почти забыла, что после окончания фестиваля у меня останется всего неделя, чтобы сполна насладиться пребыванием в Уигтауне, прежде чем отправиться обратно в Лос-Анджелес.

Мне как человеку, не мыслящему свою жизнь без привычек и ритуалов, ежедневные утренние пробежки помогали адаптироваться к новой обстановке. Книжный магазин оказался ровно таким, каким я его себе представляла: к моему огромному удивлению, здесь был даже длинный деревянный прилавок – прямо как тот, о котором я грезила в своей лос-анджелесской квартире, – и окно, у которого можно было сидеть и смотреть на улицу. Все вокруг так точно отражало мои фантазии, что немудрено было возомнить себя демиургом, воплотившим их в реальность, и все же Уигтаун превосходил все ожидания – он не переставал меня удивлять, то и дело напоминая о том, что я лишь один из многочисленных странников, на чьем пути оказался этот маленький городок, а вовсе не его единоличный создатель. Это место обладало собственным характером, энергетикой и неповторимой загадочностью.

Однажды во время очередной пробежки течение моих бессвязных мыслей прервал хруст гравия под колесами приближающегося автомобиля – этот звук здесь приходилось слышать не часто. Я едва миновала мостик, перекинутый через небольшой ручей, бежавший по болотистой местности к морю. Места, чтобы посторониться, особо не было, и я свернула на поросшую травой насыпь, чтобы пропустить автомобиль.

Но, вместо того чтобы проехать мимо, водитель замедлил ход и остановился. «Только этого мне еще не хватало, – подумала я, – сейчас начнут приставать». Даже в Уигтауне девушка не могла просто выйти на пробежку, не обратив на себя внимание какого-нибудь придурка, по мнению которого таким образом она давала понять, что ей не терпится услышать в свой адрес парочку непристойностей. Ощетинившись, я повернулась к водителю.

К моему удивлению, из остановившегося «субару форестера» на меня смотрела пожилая чета. На заднем сиденье возбужденно пыхтели и тявкали две собаки. Сидевший за рулем пожилой мужчина опустил стекло.

– Дорогая, – сказал он, часто моргая от яркого солнца, – у вас все в порядке?

Я растерялась, не зная, что ответить, и остановилась отдышаться.

– Да, все хорошо, спасибо.

– Но тогда от кого вы бежите? – спросила его жена, наклонившись поближе к водительскому окну, чтобы получше меня разглядеть.

Внезапно меня осенило: они решили, что я в беде.

– Нет-нет, что вы! У меня все отлично. Просто занимаюсь физкультурой.

Мужчина за рулем улыбнулся и помахал мне на прощание, поднимая стекло. Автомобиль тронулся и вскоре исчез из виду, а я осталась стоять, в изумлении провожая его взглядом.

Во время своих утренних пробежек я регулярно встречала одних и тех же персонажей, которых уже совсем скоро знала наперечет, – так врезается в память каждый отдельный мазок кисти на любимом полотне. Группа направлявшихся в школу детей в спортивных костюмах, пожалуй, не слишком изобретательно дразнила меня «тетей-бегуньей». Некоторые местные жители, что подружелюбнее, махали мне из своих садиков, которые они поливали по утрам. Была еще женщина, которая любила готические наряды и водила катафалк с красными бархатными сиденьями, – она всегда улыбалась мне, отправляясь с ребенком и собакой в центр города. Еще был один пожилой господин, одетый в безукоризненно чистый, изысканный твидовый костюм, один рукав которого был аккуратно заколот булавками у плеча: у него не было руки. Мне не сразу удалось его очаровать, но в конце концов он стал здороваться со мной так же тепло, как и с другими соседями. И еще по дороге мне встречался почтальон – большой весельчак, который уже на следующий день после моего приезда запомнил, как меня зовут.

Единственный, с кем мне так и не удавалось наладить контакт, был Юан, по-прежнему скрытный и молчаливый. Как-то утром, пока в магазин не успели набежать посетители, он повел меня смотреть древнюю каменную церковь Уигтауна и большое старинное кладбище при ней. День был туманный, но церковь находилась недалеко, на той же улице, буквально в паре шагов от магазина. Мы шагали молча, и я с любопытством всматривалась в лицо Юана, чувствуя, как влажная дымка оседает на моих щеках. Мы почти не проводили время вместе с тех пор, как он привез меня из аэропорта. Он был по горло занят магазином и подготовкой к фестивалю, хотя я никак не могла понять, действительно ли у него так много дел или же он намеренно от меня прячется.

– Люблю такую погоду, – сказала я, с трудом сдерживая желание развести руки в стороны, будто я плыву сквозь туман.

– Это хаар, он приходит с моря, – ответил Юан своим глубоким низким голосом.

Справа от нас, у подножия холма, лежали серебристые болота, а за ними сгущалась дымка, за которой скрывалось море.

– Это самое красивое место в мире, – выдохнула я.

– Ты любишь преувеличивать, Джессика, – засмеялся Юан. Он коснулся меня плечом и тут же отстранился.

Мне до сих пор мало что было о нем известно. Я задумчиво подметила, что своей таинственностью он напоминал мне мистера Рочестера из «Джейн Эйр». Он казался довольно дружелюбным, а уже через мгновение становился холодным. Иногда он пропадал где-то часами, а возвращаясь, проходил мимо меня с напряженным видом, да так, словно вовсе меня не замечал. Казалось, что за ним повсюду тенью следуют женщины, как стая ворон, кружащих вокруг огородного чучела. От моего внимания не ускользнули невозмутимые женские голоса в телефонной трубке, то и дело забегавшие в магазин посетительницы, но никаких существенных деталей, по которым можно было бы судить, что он встречается с одной из них, мне подметить не удавалось.

Тем временем, свернув налево, мы вошли в железную калитку, ведущую в церковный двор, и тут перед нами внезапно возникла совсем иная картина. Со всех сторон из земли торчали могильные камни, похожие на старые, кривые зубы, пробивавшиеся сквозь сырую, мшистую землю. Кое-где могилы заросли кустами ежевики. Юан сорвал ягоду и протянул мне. Положив ее в рот, я с содроганием подумала о том, на какой земле она выросла.

Мрачная атмосфера церковного двора показалась мне такой далекой, когда я вышла на залитую утренним солнцем улицу, готовясь к очередной пробежке. Погода обещала быть ясной и солнечной – на небе ни облачка и ни единого намека на туман, поэтому я решила изменить маршрут и отправиться чуть дальше обычного. Прежде я всегда спускалась вниз по склону холма и бежала в сторону моря, мимо болот и безмятежно пасущихся коров. Но сегодня мне нужно было подумать, поэтому там, где я обычно поворачивала налево, я планировала свернуть направо и отправиться навстречу распростершемуся впереди голубому небу – через холм и прочь от Уигтауна.

Я еще не успела раздобыть тот красный велосипед, который не раз являлся мне в мечтах, но зато я писала – каждый день, медленно, но верно продвигаясь вперед. Я работала над новым сценарием. Один инвестор из Бостона хотел посмотреть его по моем возвращении в США, и я чувствовала груз ответственности. Четко установленные сроки положительно влияют на творческий процесс, но вот сопутствующий стресс и неоправданные ожидания – не слишком.

Я постаралась ускориться, заставляя ноги двигаться быстрее. Сердце неустанно выстукивало в груди ровный ритм, который учащался лишь при мысли о Юане. Даже когда я старалась думать о другом, мои мысли упорно возвращались к нему.

В магазине я нашла статью, где автор назвал Юана «главным покорителем сердец во всем Уигтауне». Когда я подшучивала над ним по этому поводу, он густо краснел.

– Это субъективное мнение автора. Человек, который это написал, был ко мне неравнодушен, – запротестовал он.

Очевидно, я была не единственной, кому показался привлекательным контраст между его скромной и молчаливой манерой себя вести и высоким ростом и лохматой шевелюрой, которые добавляли ему мальчишеской привлекательности.

– Мне больше по душе прозвище, которое мне дал поэт Рэб Уилсон, – сказал он.

– Вот как! Ну и что за прозвище?

– Интеллигентный минотавр, – довольно ответил Юан.

Я бежала, отталкиваясь от мягкой травы, и чувствовала, как щиколотки начинают ныть и отекать. Все тело ломило.

Накануне вечером мы с Юаном и Каллумом ездили на позднюю прогулку на горных велосипедах. Мы надели налобные фонарики и покатили по неровным тропам вниз и вверх по холмам через темные лесные заросли. Я уже много лет не занималась ничем таким, что вызывало бы во мне столь сильный страх за свою физическую безопасность. И все же я неплохо справилась, ни разу не упала и добралась до ждавшего нас фургончика всего на несколько минут позже Юана и Каллума. Неплохой результат, учитывая, что они ни разу не сбавили скорость, чтобы мне помочь или хотя бы проверить, все ли со мной в порядке. Юан так откровенно меня игнорировал, что я начала волноваться, не стала ли я для него обузой: ему и без меня хватало людей, при общении с которыми приходилось проявлять вежливость и оказывать услуги водителя, а ведь он одновременно управлял магазином, обслуживал покупателей и готовился к фестивалю.

На повороте я свернула с дороги, и передо мной привольно раскинулись поля, над которыми низко висели большие свинцовые тучи, столь же впечатляющие, как и весь пейзаж. Я остановилась, чтобы перевести дух. Почему я все время о нем думаю? Да, он умеет заинтриговать, он добрый и загадочный, но я не вижу никаких признаков ответной заинтересованности.

К забору, у которого я стояла, с видом жалостливого сочувствия подошла отбившаяся от стада корова.

– Я не для того проделала такой путь, чтобы снова открывать кому-то свое сердце, – зачем-то сказала я вслух. – Я здесь для того, чтобы побыть наедине с собой. Как буддийский монах, я уединилась в этом красивом городке под названием Уигтаун, чтобы посвятить время исключительно писательству и раздумьям.

Корова, тактично воздерживаясь от комментариев, принялась щипать траву. Я потянулась, чтобы расслабить ноги, и двинулась дальше. Верно, я учусь на ошибках прошлого, подумала я, на этот раз чувствуя прилив гордости. Грант, казалось, навсегда утолил мою жажду безответной любви, и теперь при первом же признаке равнодушия я была готова бежать куда глаза глядят. В буквальном смысле. Перепрыгнув через забор, я оказалась в поле, уходящем к вершине холма, и направилась вверх по крутому зеленому склону.

В то утро я получила письмо от НАСА. Оно стало первым непрошеным гостем, который вторгся в мои приключения и вынудил очнуться от поглотившего и одурманившего меня сна про Шотландию. Специалистам по квантовой физике не нужна ни математика, ни гипотетические миры, чтобы поверить в существование параллельных вселенных. Уигтаун был достаточно убедительным доказательством того, что я живу в одной из них. Проверив свой переполненный почтовый ящик с непрочитанными входящими сообщениями, я вспомнила, что в другой реальности все еще существует моя прежняя жизнь и что она будет ждать меня, когда мое приключение подойдет к концу.

Письмо от НАСА пришло с пометкой «Важное», поэтому я с неохотой, но все же открыла его. В нем говорилось, что мой проект продвигается успешно, но бюджет нашего отдела урезали. На последней фразе у меня все внутри сжалось. Сокращение бюджета – всегда верный признак того, что ничего хорошего ждать не приходится, а в письме я уловила извиняющийся тон. С трудом взбираясь вверх по холму, я велела себе воспользоваться свободным временем и уединением, чтобы подумать, в каком направлении я двигаюсь. И речь не только о пробежке, но и о карьере, и о жизни в целом.

Запыхавшись, я добралась до вершины. Когда меня еще только принимали на работу в НАСА, я уже знала, что не останусь там на всю жизнь. В конце концов, я была режиссером, а значит, следуя выбранному пути – будь то с полным бюджетом или с урезанным, – в итоге я достигла бы совсем другого места назначения. Быть может, настало время снова броситься в омут с головой и снять полнометражную картину? Я прислушалась к себе, ожидая, что сердце отзовется отчаянным «ДА», но ничего не услышала. Оно молчало. Не было привычного волнения, пробегающего по всему телу до самых кончиков пальцев. Единственное, к чему в тот момент действительно лежала моя душа, был этот эксцентричный приморский городок.

Я снова тронулась в путь, держа ухо востро, на случай если по дороге попадутся быки. Вчера Юан рассказал мне о так называемом «праве прохода», закрепленном в шотландских законах, согласно которому любой человек имеет право свободно бродить там, где ему вздумается.

– Только смотри, будь осторожна, – предупредил он меня. – А то наткнешься где-нибудь в поле на быка.

– И что тогда? – спросила я. Мне ни разу в жизни не доводилось видеть живого быка.

Юан сразу посерьезнел:

– Беги. Быстро беги. И перепрыгивай через первый же забор или ограду, которая тебе попадется.

Проявляя предельную осторожность, я спустилась с холма по другую сторону, где раскинулось соседнее поле: половина моего мозга была занята высматриванием коров без вымени, а вторая предавалась размышлениям.

Убедившись, что на холме пусто, я на какое-то мгновение представила себя Марией из мюзикла «Звуки музыки». Раскинув руки в стороны, прямо как Джули Эндрюс, я начала кружиться и, задыхаясь, напевать песню «Холмы живут…».

Я смеялась и вертелась, чувствуя, что голова начинает кружиться, а ощущение пространства теряется. Упав на колени, чтобы перевести дух, я охватила взглядом незнакомый пейзаж и внезапно поняла, как сильно я отклонилась от привычного маршрута. Я внимательно всматривалась в горизонт и разглядывала окружающую местность, но не видела ничего, кроме зеленых холмов, – ни единого намека на море, никаких домов, ничего похожего на уигтаунский монумент или на высокий шпиль городской ратуши.

Эйфория улетучилась и резко сменилась паникой. Я была далеко от Уигтауна. Без телефона и умения ориентироваться на местности я понятия не имела, где нахожусь и как мне вернуться обратно. Я потерялась.

10

C’est la personnalité qui conte[14].

Эмиль Антуан Бурдель. Процитировано в книге Стивена и Робина Ларсенов «Джозеф Кэмпбелл: огонь в мышлении»

Биографический отдел, под буквой К

Среди зеленого моря холмов, окружавших меня со всех сторон, ориентироваться было не легче, чем в комнате, где все стены увешаны зеркалами. Пошатываясь, я начала спускаться с холма, не зная, в какую сторону идти. На мучивший меня вопрос – куда я направляюсь? – я дала себе очень буквальный ответ: понятия не имею куда. И все же мне казалось, что лучше уж, спотыкаясь, брести по чуть менее исхоженному пути, чем стоять на месте[15]. Чувствуя, как с каждым шагом ко мне возвращается уверенность, я подумала, что Роберт Фрост гордился бы мной.

Я скрестила руки на груди и внезапно почувствовала, что голодна. Я проверила, не взяла ли я с собой что-нибудь съедобное, но у меня и карманов-то не было, куда можно было положить еду или воду. Зато у меня с собой была пропитавшаяся потом пятифутовая банкнота, засунутая в кроссовок, – я уже было обрадовалась столь гениальной предусмотрительности, но тут вспомнила, что потратить ее было негде. Я спускалась по покрытому грязью склону, а вокруг, насколько хватало глаз, были одни только пустые поля и пашни.

Почти в тот самый момент, когда я выбралась на дорогу, вдали показался красный фургончик. Мое сердце забилось чаще. Нужно сохранять невозмутимость: это мог быть как Юан, так и грузовичок Королевской почтовой службы – они были довольно похожи. Фургон приближался, и я смогла разглядеть знакомые рыжие кудри сидевшего за рулем интеллигентного минотавра.

Я не знала, что делать. Если я помашу ему, он может подумать, что я просто здороваюсь, и проехать мимо. Встать посередине дороги или начать размахивать руками было бы слишком драматично, поэтому я решила занять непринужденную позу автостопщика и выкинула в сторону руку с поднятым вверх большим пальцем.

Юан затормозил, увидев меня, и опустил стекло.

– Тебя подвезти?

– Было бы здорово, спасибо.

Залезая в фургон, я заметила, что Юан немного ошарашен.

– Ты чего тут делаешь, так далеко от города?

– Я слегка заблудилась.

– Вижу. – Юан сжал челюсти, сдерживая смех. – Здесь слишком много дорог, понимаю, американке тут легко заблудиться.

Я шлепнула его по плечу.

– Я просто решила побежать напрямик, через холмы. При этом я так внимательно смотрела по сторонам, нет ли поблизости быков, что совсем перестала следить за дорогой.

– Ну разумеется. – Юан улыбался.

– Знаешь, если бы ты не проезжал мимо, я бы и сама нашла дорогу обратно. – Я скрестила руки на груди, раздраженная тем, какое удовольствие все это ему доставляет.

– Ага. – Улыбка Юана стала еще шире.

Фургон быстро катился по однополосной дороге вниз по склону небольшого холма, и наконец мы свернули на более широкую дорогу, которую я уже узнала. На горизонте показались знакомые, покрытые снегом горные пики и болота.

– Сегодня День Большого взрыва, – сказала я, стараясь поддержать разговор, и тут же пожалела, что выбрала такую занудную тему.

Но Юану, казалось, становилось все веселее.

– Правда?

– Сегодня запускают Большой адронный коллайдер, и впервые в нем столкнутся атомы, – не удержавшись, пояснила я.

– Я слышал об этом по радио, – ответил Юан. – Говорят, из-за этого может образоваться огромная черная дыра. Надо бы заскочить кое-куда, закончить все дела, пока еще есть время. Ты ведь не против?

– Совсем нет. – На новом месте и дела кажутся приключением. Я постепенно расслаблялась, наслаждаясь его компанией. Юан прибавил звук на радиоприемнике. – Что это за волна?

– Радио 4, – ответил он, протягивая мне открытый пакетик шоколадных шариков Maltesers, которые я как-то назвала «мальтийскими шариками», чрезвычайно развеселив всех своей ошибкой.

Я с наслаждением смаковала таявший во рту молочный шоколад.

– У Би-би-си есть Радио 1, 2, 3, 4, – объяснил Юан в ответ на мое вопросительное выражение лица.

– У вас всего четыре радиостанции? Я не понимаю.

– А что тут понимать? – Мой вопрос снова его позабавил.

– Просто это как-то… социалистично.

– Что? – Похоже, Юана удивила моя реплика. – Что за глупости! Радио Би-би-си во всем мире пользуется глубоким уважением как самое непредвзятое средство массовой информации. – Казалось, он воспринял мои слова как личное оскорбление. – Поверить не могу, что ты назвала его социалистичным.

Привыкнув жить в мире, где понятие «американская мечта» было синонимично слову «выбор», а государственные радиостанции и телеканалы все время жаловались на недостаток поддержки со стороны государства, я представить себе не могла, что где-то люди могут охотно довольствоваться четырьмя государственными радиостанциями.

– Я имела в виду не содержание, – тихо ответила я.

Его лицо смягчилось, и он бросил игривый взгляд в мою сторону:

– Полагаю, это не похоже на ту околесицу, которую ты привыкла слушать по американскому радио.

Мы молча ехали по шоссе мимо уходящей вдаль, искрящейся на солнце Уигтаунской бухты. По другую сторону бухты был виден сам Уигтаун – идеальный городок, уютно устроившийся на вершине холма.

Последние деньки перед фестивалем проходили в пелене непрекращающегося дождя. Почтальон остановился у Книжного и, зайдя внутрь, протянул мне пару конвертов, адресованных Юану.

– Там снаружи мозгло, – отметил он. – Ну, знаешь, мозгло, – повторил он, заметив мое замешательство. – По-шотландски это значит…

– Пасмурно? – предположила я.

– Нет, это недостаточно депрессивно. Мы так называем… э-э… вот это, – сказал он, показывая за окно. С этими словами он ушел.

Уигтаун был укрыт серебристой дымкой, и каждый день был похож на предыдущий – хмурый и мозглый, но я ничего не имела против. Я влюбилась в это место. Для меня оно было сродни избалованному ребенку: что бы он ни делал, в глазах родителя он всегда идеален. Погода, деревья, холмы, сам город и его жители – я в восторге взирала на все это, не торопясь снимать розовые очки. Моей душе вечно чего-то не хватало, она всегда стремилась куда-то, изнывая от постоянной необъяснимой тоски (по чему именно она тосковала, мне уловить не удавалось), и вот теперь, впервые в жизни, я ощущала внутреннюю целостность и удовлетворение.

Улисс Теннисона так описывал свою беспрестанную жажду чего-то неуловимого: «Но все, что я увидел и объял, / Лишь арка, за которой безграничный / Простор – даль, что все время отступает / Пред взором странника»[16]. Но здесь, посреди зеленых холмов и просторов Галлоуэя, моя тревога прошла. Ушло неизменно преследовавшее меня ощущение, которое я называю «шпилькус», когда сидишь будто на иголках. Мне казалось, что все это время мой истинный дом ждал меня посреди этого «безграничного простора» и мне лишь надо было его отыскать…

НАСА продолжало слать мне письма, и каждое новое тревожило меня все сильнее, вызывая новые опасения. Словно автомобиль, из-под колес которого вырывается пыль, мои мысли метались во всех направлениях со скоростью броуновских частиц. Тот инвестор из Бостона хотел поскорее увидеть сценарий, а еще со мной пытался связаться Джош. Параллельный мир, в котором существовала моя американская жизнь, больше не ограничивался вежливыми звонками в дверь; он ломился внутрь, а я притворялась, что никого нет дома, и не впускала непрошеных гостей, посвящая время волонтерской работе в Книжном. Подготовка к фестивалю шла полным ходом, и теперь моя помощь была очень кстати: приходилось перетаскивать туда-сюда стулья, выносить столы из чуланов, встречать гостей. Все это помогало отвлечься, отрешиться от Лос-Анджелеса, и все же тревога, вызванная мыслями о том, что делать дальше, неотвязно преследовала меня повсюду, словно огромный, повисший в воздухе вопросительный знак.

– Прости, Элиот, я его не видела, – сказала я, разгребая упавшую стопку книг.

Элиот заглянул в магазин, в панике разыскивая Юана. Тот, а вернее, его фургон был нужен ему для перевозки коробок с вином для вечеринки в честь открытия фестиваля. Вроде бы простая задача, но очень важная – возможно, для успешного проведения фестиваля она могла оказаться даже важнее, чем книги.

– А я думал, вы двое все время вместе ходите, как сиамские близнецы, – сказал Элиот, измеряя шагами комнату. Он перебирал в руках смятые бумажки, извлеченные из кармана. – Хорошо, ладно. Так, следующий пункт. Мне надо знать, куда мы положим пакеты с подарками для писателей.

Я пожала плечами. Элиот паниковал, потому что фестиваль должен был начаться на следующий день, и его волнение передавалось мне. Мой желудок сочувственно сжался, и мне начало передаваться его беспокойство.

– Отлично. Замечательно. Ладно. Ничего страшного. – Элиот размахивал руками в воздухе. Быстро осознав, что я совершенно бесполезна, он развернулся и ушел.

Я осталась в одиночестве, все еще чувствуя, как сердце колотится в груди.

Решив направить волнение в правильное русло, я принялась протирать полки, исследовать закутки и укромные местечки Шотландской комнаты, потом погрелась у пылающего камина, рядом с которым стоял стеллаж с поэзией (я с разочарованием отметила, что Юану катастрофически не хватает книг Э. Э. Каммингса), и, наконец, вспомнила, как мечтала сидеть за длинным деревянным прилавком, откинувшись на спинку стула. И вот, как будто мой сон стал явью, я сидела, укутавшись в шерстяной свитер Юана, и размышляла о Вселенной, глядя в окно, – мое видение обрело законченные черты.

Снаружи дождь и ветер безжалостно терзали большой белый тент, установленный в преддверии фестиваля. На пустую улочку около магазина свернула чья-то машина, из которой, укрываясь от непогоды, вышла элегантно одетая женщина и смело направилась к магазину. Четко и громко зазвенел маленький колокольчик над дверью.

Она до нитки промокла, но выглядела шикарно: на ней был плащ, изящные жемчужные сережки выгодно подчеркивали черты ее круглого миловидного лица, а на губах лежала тень неяркой помады. Посетительница водрузила на стол передо мной свою сумку, и та открылась, обнажив содержимое: кучу теплых свитеров и носков.

– Ты, должно быть, та самая бедняга американка, – сказала она с теплой улыбкой. – Меня зовут Дейрдре, я мама Юана. – У нее были точь-в-точь такие же лучащиеся теплом глаза, как и у Юана. Я наблюдала, как она стаскивает с головы промокший под дождем капюшон. – Так, я тут привезла тебе всяких уютных вещичек. Одному Богу известно, как ты тут выживаешь в такую погоду, ведь ты же привыкла к калифорнийскому климату.

– Меня зовут Джессика. – Не обращая внимания на ее протянутую для рукопожатия руку, я заключила ее в объятия. Казалось, это ее приятно удивило. Дейрдре понравилась мне с первой же минуты, и я была уверена, что вижу в ней родственную душу. – Спасибо вам за одежду. Хотите горячего чаю?

– Нет-нет, что ты, не нужно. Очень мило с твоей стороны. – Дейрдре говорила с чудесным мелодичным ирландским акцентом, а в ее голосе присутствовала особая выразительность и напевность. Настаивая, что ей надо ехать, она присела рядом со мной и принялась вытаскивать из сумки свитера. – Если что-то не подойдет по размеру, ничего страшного, я легко могу их вернуть.

– Дейрдре, вы слишком добры, – запротестовала я.

– Ну ведь кто-то должен за тобой присматривать, пока ты здесь. Бедная твоя мама вынуждена смотреть, как ты уехала, бог весть куда, бог весть к кому… – Она улыбнулась. – Должна сказать, ты приехала очень вовремя. Подготовка к фестивалю идет полным ходом.

– Я жду его с большим нетерпением. Слышала, приедет принцесса Анна.

– О да, – с неменьшим воодушевлением подтвердила Дейрдре. – Надо будет вас познакомить. А еще скоро приедет Ив – двоюродная сестра Юана. Уверена, вы с ней сразу найдете общий язык. Она умеет оживить атмосферу.

Я наслаждалась компанией Дейрдре. Мне хотелось сказать ей, что и она это тоже умеет.

– Мне здесь так нравится, – сказала я ни с того ни с сего, но абсолютно искренне.

Дейрдре, казалось, тронули мои слова.

– Я знаю. Юан говорит, ему не верится, что ты так хорошо вписалась.

Эта фраза застала меня врасплох.

– Знаешь, не каждому это удалось бы, – добавила она и взглянула на часы, висевшие за моей спиной. – Боже мой, как поздно! Я бы с тобой весь день болтала, но мне надо бежать. – Она направилась к двери, нащупывая в кармане ключи от машины. – Надеюсь, свитера тебе подойдут. До встречи! – Колокольчик над дверью мягко зазвенел, и она исчезла за пеленой дождя.

Юан объявился незадолго до закрытия магазина и спросил, не хочу ли я пойти с ним, Каллумом и Элиотом в паб. Я еще никогда не была в пабе, и после целого дня, проведенного в одиночестве, мне не терпелось куда-нибудь выбраться.

– Джессика, ты что, шутишь? У вас в Америке что, пабов нет? – спросил меня Юан, когда мы вышли на улицу и вдохнули промозглый воздух. Дождь наконец перестал.

– Конечно, есть. Но это скорее бары, а паб я себе представляю несколько иначе.

Над нами ярко светила полная луна. Тучи рассеялись, и небо превратилось в чистый, чернильно-синий купол, усыпанный мерцающими звездами.

Юан снова улыбался:

– Ну, на многое не надейся. А то я уже успел убедиться в масштабах твоего воображения.

Он и понятия не имел о его реальных, галактических масштабах. Уверена, в противном случае он бы побеспокоился о том, чтобы меня поскорее поместили в психиатрическую лечебницу. Я решила, что лучше будет не рассказывать ему о сне наяву, в котором мне привиделся его магазин.

– Сегодня приходил Элиот, спрашивал, где ты, – сказала я, пока мы медленно переходили дорогу.

– Ага. – Юан засунул руки в карманы.

Я ждала, что он скажет еще что-нибудь, например о том, где он пропадал. Но вместо этого он замолчал.

Наша тихая прогулка до паба под ночным звездным небом не сравнится ни с одной вечерней прогулкой в моей жизни. Это был самый чудесный способ добраться до паба, какой только можно вообразить, – настолько чудесный, что я с трудом могла представить, какой должен быть паб, чтобы проведенный там вечер смог превзойти предварявшую его прогулку.

В пабе было тесно, темно и, судя по моим воспоминаниям, сильно накурено, хотя это вряд ли, ведь в Шотландии запрещено курить в общественных местах, таких как кафе и рестораны. Но вот от людей там точно было не продохнуть, а стоящая внутри духота затуманивала сознание. Юана здесь все знали. Словно негласно признанный мэр, он принялся пожимать всем руки и обмениваться шутками с местными фермерами. Среди людей самого разного возраста и социального статуса он пользовался дружеским расположением – исключение составляла лишь Ханна. Стоя за барной стойкой, она аккуратно наполняла стакан медово-желтым пивом, а заприметив Юана, тут же подняла вверх руку, галочкой растопырив средний и указательный пальцы. Будучи американкой, я бы восприняла этот знак как жест мира, но по выражению лица Юана поняла, что это значило нечто иное. Юан прокричал что-то оскорбительное в ответ, на что Ханна ухмыльнулась.

Никто не мерил меня взглядом, в котором читалась бы хоть капля интереса или настороженности, пока я шагала вслед за Юаном. То ли все здесь давно привыкли, что он постоянно водит в паб разных женщин, то ли они просто проявляли беспечность, которой славятся жители Уигтауна и которая мне так приглянулась. Жителям этого маленького городка была совсем несвойственна пуританская привычка осуждать других или морализаторствовать, заглядывая в чужую жизнь. Для меня это было так ново и непривычно. Мой родной город в Новой Англии с населением 31 000 человек казался мне очень тесным и замкнутым по сравнению с Уигтауном, где жителей было не больше тысячи. Мое детство прошло в зажиточном районе Бостона, где я чувствовала беспрестанное давление и необходимость соответствовать негласным интеллектуальным и социально-экономическим идеалам. Давление это было подспудным, но вполне реальным, словно огромный розовый слон посреди идеально подстриженной лужайки, которого все по какой-то причине отказывались замечать.

За несколько недель, проведенных мной в Шотландии, я обнаружила, что свойственное жителям Галлоуэя расположение и принятые здесь принципы «занимайся своими делами» и «иди своей дорогой» дарили мне невероятное чувство свободы. Мне казалось, что жители Уигтауна особенно ценили подобные качества – возможно, потому, что место это было изолированным и довольно своеобразным. Все с большим энтузиазмом я проникалась таким отношением к жизни. Как-то после обеда, когда солнце было еще высоко, я, проведя большую часть дня за письменным столом, решила наконец-то пройтись и заглянуть в продовольственный магазинчик. На мне были коротенькие беговые шорты в стиле ретро, шлепки, свитер Юана и огромные солнечные очки с оправой в форме сердечек – прямо как у Лолиты. Юан сказал, что я выгляжу как слепая женщина, которая случайно забрела в секонд-хенд. Никто в магазине даже бровью не повел. Единственным человеком, кто обратил на меня хоть какое-то внимание, оказалась пожилая дама, с восхищением поинтересовавшаяся, где же я купила такую «обувку».

Тот день, когда я в таком виде зашла в уигтаунский супермаркет, стал для меня своеобразным уроком эксцентричности и непредсказуемости. Я зареклась брать с собой список покупок, потому что зачастую он оказывался попросту бесполезен. Все зависело от того, в какой день я приходила. Порой супермаркет напоминал страну чудес – доверху набитый всяческой едой, полный сюрпризов и вкусностей. Но если выдавался неудачный день, пустые прилавки напоминали продовольственный склад времен Второй мировой, когда даже товары первой необходимости были в большом дефиците. Казалось, никто толком не знал, когда лучше всего идти за покупками. Каждую неделю товары привозили в разные дни, и местным жителям всегда приходилось быть начеку. Я подсела на эту непредсказуемость с энтузиазмом азартного игрока и получала от нее не меньше эмоций, чем от участия в лотерее.

Мы прошли вглубь паба. Заметив Каллума, машущего нам из-за небольшого столика в углу, Юан схватил меня за руку и начал проталкиваться сквозь толпу. Он держал мою ладонь в своей, большой и теплой, и словно по волшебству люди расступались, как Красное море перед Моисеем, давая нам возможность протиснуться вперед.

Юан ушел к бару за напитками, а я села на диванчик рядом с улыбающимся Каллумом.

– Вы как раз вовремя, послушаете, как я пою, – сказал он с ирландским акцентом. Он уже успел выпить пива и был слегка навеселе.

– Какую песню будешь петь?

– Не знаю пока. Ты играешь?

Я покачала головой:

– Только немного брякаю на банджо.

– Брякаешь? – У Каллума на коленях лежала гитара, опираясь на корпус которой он аккуратно сворачивал сигарету. Рядом с ним стояла та самая жестяная коробочка с табаком и бумагой для самокруток.

Боковым зрением я заприметила какое-то движение и, подняв взгляд, увидела зашевелившегося в углу Элиота. Я только сейчас его заметила. Не глядя мне в глаза, он помахал рукой. Скрючившись, прижимая к уху телефон, он отчаянно пытался расслышать, что говорит человек в трубке.

– Идешь на фестиваль? – спросила я Каллума в тот самый момент, когда Юан поставил передо мной пинту пива.

Каллум равнодушно пожал плечами:

– Открытие завтра?

– Завтра вечером, – нервно поправил Элиот и тут же вернулся к своему телефонному разговору.

Юан даже присесть не успел, как у него зазвонил телефон, и он, извиняясь, снова отошел от стола.

– Все носятся со своими мобильниками. Как будто я снова в Лос-Анджелесе. – Я глотнула пива, с разочарованием наблюдая, как Юан исчезает в толпе.

– Люди избалованы выбором. – Каллум понимающе взглянул на меня. Мы все говорили по-английски, но почему-то мне казалось, что Каллум понимает меня лучше остальных. Мое лицо уже давно пылало от стоящей в пабе духоты, так что Каллум, к счастью, не мог заметить, как я краснею.

– Давай выйдем подышать немного, – предложила я.

– Хорошо. Я как раз хотел покурить. – Закончив скручивать самокрутку, он облизал край бумаги и заклеил ее.

На улице было темно и прохладно. У паба сидели музыканты – курили и играли фолк. Каллум закурил и поставил гитару на стоящую рядом скамейку, с удовольствием слушая музыку.

– Ну как ты, попривыкла? – спросил он.

– Мне здесь очень нравится. – Я пожала плечами. – Надеюсь только, для Юана я не слишком большая обуза.

Каллум вопросительно поднял бровь.

– Мне сложно судить. Он всегда такой обходительный.

– Это все оттого, что его воспитывали в школе-пансионе. Нас всегда учили вежливости и внимательности к другим. – Каллум вытянул перед собой ноги. – Но ты не беспокойся об этом. Он рад, что ты приехала.

– А ты откуда знаешь?

– Знаю, – ответил Каллум со свойственной ему прямолинейностью.

Снова объявился чем-то обеспокоенный Юан. Он присел на скамейку рядом с Каллумом, виновато улыбаясь.

– Ну и чем это вы тут занимаетесь, оболтусы?

– О тебе говорим, – ехидно заметил Каллум и удовлетворенно затянулся сигаретой.

Настал черед Юана краснеть.

Я отвлеклась от разговора, заслушавшись музыкой, разносившейся по саду, залитому густой, как эль, темнотой. Голоса музыкантов были сильные и чистые. Четко попадая в каждую горьковато-сладкую ноту, они пели прочувствованно и умело. Народные песни казались такой же неотъемлемой частью галлоуэйского пейзажа, как и висевшая над нашими головами луна или деревья, что росли на вершине отдаленного холма. Время, отведенное мне здесь, летело слишком быстро. Приближалось открытие фестиваля, и через каких-то пару недель мне предстояло отправиться домой. Мысль о том, что в лос-анджелесской жаре этот загадочный, поросший мхом, величественный городок станет еще больше похож на мираж, была невыносима.

Внезапно меня охватила жуткая грусть. Мой отец был исполнителем народных песен, и, когда я была маленькой, он иногда пел мне перед сном традиционные народные песни, которые пришли из региона Аппалачия, но их настоящей родиной были Ирландия, Шотландия и Англия. В них пелось о несчастных и обманутых возлюбленных, трагических смертях и загадочных перипетиях судьбы. В красоте и простоте этих мелодий, с которыми папа познакомил меня еще в детстве, присутствовала некая потусторонность и тоска. И теперь, став взрослой, я слушала эту музыку из первоисточника, и она казалась мне такой родной, что я почти различала биение сердец, заглушаемое поющими голосами и звуками гитарных струн.

11

Когда б мы были в состоянье

Со стороны, на расстоянье

Свое увидеть одеянье…[17]

Роберт Бёрнс. Вши, которую я увидел в церкви на шляпке одной леди

Шотландская комната, стеллаж Бёрнса, вторая полка снизу

Два ярких воспоминания остались в моей памяти о том вечере, когда состоялось открытие фестиваля. Первое – внезапное объявление о том, что знаменитый футболист Ричард Хеклер не приедет на главное событие фестиваля. И второе – выражение лица Элиота, когда он сообщал нам эту новость.

Элиоту пришлось немало постараться, чтобы заполучить Хеклера. Уигтаунский фестиваль был не слишком масштабным, зато за ним постепенно закреплялась репутация достойного литературного события, куда съезжались первоклассные спикеры. Элиоту удалось превратить программу фестиваля в настоящее произведение искусства, разнообразив ее за счет выступлений самых разнохарактерных представителей литературной элиты, а также ораторов, пользующихся популярностью у широкой публики. Продажи билетов в этом году заметно возросли, в Уигтаун съехалось немало новых лиц, с нетерпением ожидавших приезда Хеклера, среди которых были как поклонники спорта, так и любители книг.

Все это было очень волнующе. По всему городу люди шептались о том, что якобы видели знаменитого футболиста. Я слышала, как одна женщина сказала подруге:

– По-моему, я его видела.

– Не говори глупостей! – воскликнула в ответ ее собеседница. – Он еще не приехал.

Люди толпами валили в Уигтаун, стекались со всех концов страны специально, чтобы посмотреть открытие фестиваля. Это было важное событие.

Перед тем как случилась катастрофа, я, ни о чем не подозревая, скрывалась наверху, в большой гостиной, и была поглощена разговором с кузиной Юана по имени Ив. Она только что приехала из Ирландии: каждый год она наведывалась в Книжный, чтобы проведать Юана и конечно же поучаствовать в фестивале. Ив пулей влетела в гостиную, невероятно энергичная, с широкой улыбкой на лице, хотя до этого провела не один мучительный час за рулем, и воскликнула:

– Ну и где мой гадкий братишка? Я чувствую его мерзкий запах, он должен быть где-то поблизости. – У нее за спиной возник Юан. – Вот он, чертяка!

Юан безуспешно пытался скрыть свою радость.

Я сразу же представилась, твердя себе: «Спокойно, веди себя естественно».

– Привет, я Джессика из Америки.

Ив подняла брови:

– А я-то не догадалась.

Как и у Дейрдре, у Ив был мелодичный голос, она говорила со своеобразным ирландским акцентом, округляя гласные. Казалось, она забавлялась, чуть подтрунивая над собеседником. Я была от нее в восторге.

– Хах, ну да…

– Ну, это не твоя вина.

Вскоре мы уже сидели, выпивали и болтали о том о сем. В гостиной Юана, переделанной под нужды фестиваля, было пусто, если не считать оборудования для организации питания и длинного банкетного стола, на котором поверх белой скатерти стояли вазы с цветами. Мы сидели за ним, словно королевские особы, уединившись от мирской суеты, в большом камине полыхал огонь, перед нами стояли открытые бутылки Prosecco, и весь наш разговор в основном крутился вокруг колкостей в адрес Юана. Я хохотала до боли в животе. Хватая ртом воздух, я вдруг поняла, что уже много лет так не веселилась. Теплота Ив, упрямство, с которым она наслаждалась жизнью, что бы ни происходило, и ее искрометное остроумие заставили меня задуматься о том, что не помешало бы усовершенствовать некоторые свои личные качества.

– Ты слишком мало пьешь, выпей еще, – сказала Ив, подливая мне вина.

Я смотрела, как мой бокал наполняется золотистой жидкостью, и чувствовала, как голова кружится от счастья. Если бы только Джош видел меня сейчас. Он не узнал бы занудного трудоголика в этой улыбающейся до ушей, абсолютно довольной жизнью девушке, сидящей в компании Юана и Ив, вполуха слушающей их смех и взаимные насмешки и исподтишка поглядывающей сквозь большие окна на людей, толпившихся на улице вокруг центрального шатра.

Церемония открытия фестиваля должна была начаться уже через час, и все казалось новым и полным невероятных возможностей.

– Ну, что планируется сегодня вечером? – Ив отпила еще немного вина, изучая программу. – Ого, традиционный ужин в честь дня рождения Роберта Бёрнса.

Я попробовала поучаствовать:

– А потом «кейли»… Что такое «кейли»?

Юан откинулся на спинку стула:

– Танцы. Это весело.

Внезапно распахнулась дверь, и в комнату вихрем ворвался Элиот. Он был сам не свой. Казалось, будто за ним следом несутся невидимые, поднятые ветром листы бумаги.

– Скажите, что это все не взаправду, – бормотал он себе под нос снова и снова, меряя шагами комнату.

– Привет, Элиот, – прощебетала Ив. Он ее как будто и не заметил.

Я встала и шагнула к нему:

– Что случилось?

Элиот начал размахивать руками в воздухе, стараясь развеять повисшее вокруг него облако хаоса.

– Хеклер опоздал на самолет. Мы не знаем, где он.

Элиот подбежал к окну и обвел взглядом толпу людей, собравшихся около шатра.

– Мне все это снится. Черт-черт-черт. Черт! – Элиот извлек из кармана ингалятор и поднес его ко рту, послышалось тихое сипение. Он сделал несколько глубоких вдохов и задержал дыхание.

У Элиота зазвонил телефон. Он выдохнул и ответил:

– Алло. (Пауза.) Да, я знаю, так где он? (Пауза.) Что? ЧТО?!

Юан быстро взглянул на меня. Дело плохо. Атмосфера бурного веселья в считаные мгновения испарилась.

– Боже! – Элиот снова начал ходить из стороны в сторону. – Когда? (Пауза.) Значит, нам просто придется им все объяснить. Вернем деньги, предложим обменять на билеты на следующую неделю, не важно. Мы что-нибудь придумаем. (Пауза.) Спасибо… наверное.

Элиот сунул телефон обратно в карман и медленно поднял на нас взгляд. Его лицо выражало состояние человека, полностью смирившегося с грядущим апокалипсисом. Он оперся на спинку стула и втянул в себя воздух.

– Хеклер не приедет.

– Как? – вскрикнул Юан, а заодно и мы с Ив.

– Он приедет в следующем месяце.

Я с трудом сдержалась, чтобы не обнять Элиота. Вряд ли ему от этого стало бы хоть чуточку легче. Да и вообще, я уже достаточно долго жила в Уигтауне, чтобы понимать: это лишь доставит ему еще больший дискомфорт.

– Вот так, – выдохнул он. – Все будет нормально. Иначе и быть не может. Мы просто извинимся, предложим бесплатные билеты, и на этом все.

Он не попрощался, просто исчез за дверью так же внезапно, как появился. Я стояла в изумлении, под впечатлением от увиденного. Пусть в тот момент нам так не казалось, но для него это был по-настоящему геройский поступок. Он вышел из близкой к катастрофе ситуации с невероятным достоинством.

Взгляд Юана снова остановился на мне. Мне показалось, будто он читает мои мысли. Он тут же нарушил молчание, заявив, что «Хеклер – тот еще козел».

Ив кивнула и налила всем еще Prosecco.

Какое-то время мы наблюдали за происходившим через окно. Реакция на отсутствие Хеклера оказалась весьма сумбурной. Не успели гости зайти в шатер, как тут же гурьбой повалили обратно на улицу, словно толпа цирковых клоунов посыпалась из крохотного автомобиля. Элиот героически держал пост, направляя и успокаивая разъяренных гостей и восстанавливая порядок.

Когда стало ясно, что катастрофа миновала, мы решили, что надо помочь Ив распаковать вещи, пока гости не начали стекаться в гостиную на ужин в честь дня рождения Бёрнса.

Ив не только привезла нам шоколадные дары (огромные шоколадки Tobleron), но еще и продукты, выпивку и шокирующее количество личных вещей. Мы стояли в коридоре, разглядывая ее внушительный багаж.

– Ты надолго приехала? – улыбнулась я, внезапно задавшись вопросом, правильно ли я готовлюсь к путешествиям. Я всегда старалась брать с собой минимум вещей, а вот Ив, не желая поступаться земными благами, взяла с собой все что можно. Я тут же стала адептом ее философии «бери все что есть и ни в чем не нуждайся».

Юан попробовал приподнять один из чемоданов и тут же ахнул:

– Господи Иисусе!

Я поспешила подхватить его с другой стороны и закряхтела, почувствовав резкую боль в пояснице.

– Ну-ка, тихо, вы оба! – выпалила Ив и заскакала вверх по ступенькам с другим чемоданом, к нашему с Юаном общему стыду.

Юан взял у меня чемодан:

– Я справлюсь, Лиса.

В его голосе была такая же непринужденность, какую я привыкла слышать в словах Роуз и Джоша. Спустя полторы недели, несмотря на его изменчивое настроение и мои сомнения, мы все же стали друзьями. Юан быстро взбежал вверх по ступенькам, а я осталась стоять, на седьмом небе от счастья.

В моем сознании эхом отозвалась цитата из некогда прочитанной книги немецкого философа Новалиса: «Место души там, где соприкасаются внешний и внутренний миры»[18]. Быть может, стоя одна в темном коридоре на другом конце света, я обнаружила место своей души. Уже несколько недель мне казалось, будто я живу в каком-то пограничном мире между воображением и реальностью. Это было странное, необычное и очень воодушевляющее чувство. А что, если, размышляла я, Уигтаун существует лишь потому, что он привиделся мне? Я тут же вытряхнула из головы эту бредовую идею. Тогда уж, пожалуй, лучше думать, что это я привиделась Уигтауну.

Вдруг я почувствовала, что рядом кто-то есть. Мне казалось, что я нахожусь в одиночестве и, кроме моих мыслей и темноты, в коридоре никого и ничего нет, но тут я ощутила чье-то присутствие. Ив и Юан все еще были наверху. Я слышала доносившиеся сверху звуки их шагов, то и дело сопровождавшиеся веселым гоготом. Я так глубоко погрузилась в свои грезы, что даже не заметила, как мимо меня по коридору кто-то прошел. За моей спиной послышалось журчание сливного бачка. Человек, чье присутствие я внезапно уловила, вышел из уборной, и я оглянулась, ожидая увидеть Лору.

Но вместо нее в дверном проеме возник гигантский медведь. В изумлении я отступила на пару шагов назад. Он вышел из тени, и при тусклом свете висевшей в коридоре лампочки я увидела получеловека-полумедведя. Громадного роста, плечистый, с волосами, напоминающими лесную чащу, которые переходили в спускающуюся каскадом, густую и черную как смоль бороду. Он кашлянул.

– Прощу прощения. – У него был низкий раскатистый голос и, по-видимому, восточноевропейский акцент. При вдохе пуговицы у него на пиджаке грозили оторваться, и мне показалось, что костюм был ему маловат, причем виной тому был не живот, а густые заросли меха.

– Чем я могу вам помочь? – Я снова попятилась, когда он шагнул ко мне и протянул руку. Хотя я ни капельки не сомневалась, что сейчас увижу медвежью лапу, она оказалась вполне человечьей – большая ладонь, покрытая темной грубой кожей.

– Меня зовут Мирослав, – прорычал он.

– О, привет. – Моя ладошка исчезла в его огромной ручище, и он впился в меня глазами, словно высматривая что-то конкретное. Мне показалось, что, если он не найдет то, что ищет, у него сложится не самое высокое мнение обо мне.

– Что вас так напугало? – Он немного отодвинулся, внимательно меня разглядывая.

– Я подумала, что вы – медведь, – выпалила я прежде, чем успела себя остановить.

Мирослав запрокинул назад голову и заливисто расхохотался. Его глаза снова остановились на мне и удовлетворенно заискрились:

– Вы гораздо интереснее Ричарда Хеклера.

Я покраснела.

За моей спиной по лестнице спустилась Ив. Одной рукой она пожала Мирославу руку, а другой нежно обняла меня за талию.

– Привет, я – Ив.

Медведь Гризли улыбнулся:

– Мирослав.

– Я помню тебя с прошлого года. – Она дернула меня за край футболки, намекая, что знает его. – Принести тебе выпить?

Как ей это удавалось? Она как будто всегда знала, что сказать. Гризли с явным облегчением заговорил с легким славянским акцентом:

– Эти шотландцы такие скряги, когда речь заходит о виски. Показывайте дорогу, милая леди. Я хочу успеть пропустить хотя бы стаканчик, пока не налетели эти коршуны.

Вскоре в гостиную начали спускаться писатели, светящиеся розоватым алкогольным румянцем. Стоя посреди толпы, я вдруг ощутила, как царившая в комнате умиротворенная, тихая атмосфера внезапно сменилась оживленной болтовней. Я подняла взгляд на шикарный георгианский потолок, украшенный мозаикой и изысканной лепниной, и прислушалась к шепоту гостей, которые обсуждали посвященный Бёрнсу ужин – по большей части разговор шел об актере, который был нанят изображать Бёрнса.

Причина, по которой Мирослав так жаждал виски, заключалась в том, что игравший поэта пародист нашел и благополучно опустошил большую часть запасов еще до начала праздничного ужина. К тому моменту когда по программе Роберт Бёрнс должен был читать стихи, у него так заплетался язык, что зрителям пришлось заканчивать строки за него. Бёрнса хватило лишь на пару стихотворений, после чего он куда-то удалился, сопровождая свой уход громкими, бессвязными возгласами. Это зрелище доставило всем чрезвычайное удовольствие.

Кто-то из гостей предположил, что наш Бёрнс работал по системе Станиславского и что его опьянение и полное пренебрежение аудиторией были гениальной попыткой точно воспроизвести исторический образ.

– Я его нашла! – Внезапно в гостиную влетела Ив. А вслед за ней, словно настал его черед выходить на сцену, спотыкаясь, ввалился Роберт Бёрнс.

– Где та красивая женщина? – требовательно поинтересовался он, осматривая комнату в поисках Ив, которая предусмотрительно спряталась у Юана за спиной. Отчаявшись ее найти, он с не подобающей поэту-романтику легкостью переключил свое внимание на меня и, недолго думая, двинулся в атаку. Я протянула ему свой бокал вина.

– Вот, возьми, – сказала я, надеясь, что рубиново-красная жидкость его отвлечет.

Это сработало. Он взял у меня из рук бокал и рухнул на ближайший стул. На нем уже сидел известный местный поэт, но Бёрнс, похоже, не возражал против столь мягкой обивки.

Залп. Взрыв. Искры. В ночном небе над площадью Уигтауна разворачивалось ошеломительное зрелище – пиротехническое шоу. Лора и Ив стояли по обе стороны от меня, и мы жались друг к другу, стараясь согреться. Вокруг собралась толпа людей в зимних шапках и куртках – все они смотрели вверх, в укутанное дымом небо. Под грохот голубых, розовых и белых вспышек фейерверков фестиваль был официально открыт.

Ив с улыбкой протянула мне свой телефон. Я прижала его к уху, стараясь сквозь шум салюта расслышать голос на другом конце.

– Привет, это Роберт Бёрнс. – Так начиналось голосовое сообщение. Судя по голосу, он был трезвым и уставшим. – Я, кажется, потерял свои бакенбарды. Если вы их найдете, вы не могли бы выслать их по следующему адресу…

12

«Пусть Ахав остережется Ахава»[19].

Герман Мелвилл. Моби Дик, или Белый Кит

Отдел художественной литературы, вторая полка слева в галерее

На второй день фестиваля приехал Стэнли. Он сошел с автобуса, уверенно шагнув на Уигтаунскую площадь посреди шума и гама, царившего вокруг фестивальных палаток. Держа под мышкой пленочную видеокассету со своим документальным фильмом, он приехал из самого Зимбабве и совсем не расстроился, когда пришлось еще два квартала идти пешком до фестивальных павильонов.

Когда он вошел в дом, я пряталась на кухне. Шел лишь второй день фестиваля, а я уже стала обходить гостиную стороной, спасаясь от бесконечного потока писателей, гор немытой посуды и просьб вскипятить чайник. В целом все гостившие у нас авторы отличались невероятной добротой и с радостью предлагали свою помощь, стараясь поддерживать в гостиной порядок. Однако неизменно находились и такие (пусть их было немного и попадались они не слишком часто), кто обращался с нами как с крепостными, а отношение ко мне вообще граничило с презрением (может, дело в моем акценте?), пока они не узнавали, что я работаю в НАСА. Лишь тогда они решались снизойти до того, чтобы во время разговора посмотреть мне в глаза. Это было до того странно, что мне даже нравилось приберегать информацию о моем месте работы на потом, словно туз в рукаве, и вытаскивать его лишь тогда, когда мне казалось, что очередной писатель начинает судить книгу по обложке.

Стэнли забрел на кухню. В своей черной не по размеру куртке он имел вид человека, который не знал, куда податься.

– Простите, – обратился он ко мне с теплым африканским акцентом. – Это комната для писателей?

– Нет, но она тут неподалеку. – Я насухо вытерла руки и повела его в гостиную.

Он расплылся в улыбке, глядя на высокий потолок, а затем принялся рассматривать длинный обеденный стол, вокруг которого толпились писатели, наслаждавшиеся лобстером.

– Вы приехали как раз вовремя, – добавила я. – По выходным мы угощаем писателей лобстером.

– Однажды от меня забеременела женщина, очень похожая на вас, – сказал Стэнли, застав меня врасплох, а Ив, услышав краем уха его реплику, прыснула со смеху, уткнув свой нос в бокал с вином.

С этого момента все происходящее стало принимать очень странный оборот.

Как вскоре выяснилось, Стэнли, на лице которого сияла искренняя улыбка, а под мышкой покоилась домашняя документалка, был ярым сторонником Мугабе и, вероятно, социопатом. Он менял профессию всякий раз, когда перебирался с одного места на другое: то заявлял, что заведует супермаркетом, то представлялся музыкальным продюсером, то, наконец, владельцем книжного магазина, но все это время неизменно вещал о неиссякаемой верности обожаемому Мугабе и пытался снискать расположение окружающих, отпуская шутки про насилие. Проведя всего каких-то пять минут в Комнате писателей, он умудрился оскорбить каждого, кто сидел с ним рядом.

Когда люди начали спешно покидать гостиную, объявился белый как простыня Элиот:

– Что за чертовщина здесь происходит?

Стэнли попытался оторвать у лобстера клешню, и она, выскользнув у него из рук, взлетела в воздух и шлепнулась прямо на лоб Элиота. Тот выронил из рук папку и всерьез перепугался, словно все его страхи о фестивальных беспорядках вмиг стали явью.

– Как он, черт побери, здесь оказался? – прошептала я, пытаясь понять по ошарашенному лицу Элиота, что происходит. – Он приглашен?

– Нет, он просто взял и приехал. Я включил его в состав участников дискуссии по африканской литературе, которая должна состояться сегодня. – В замешательстве Элиот перевел взгляд со Стэнли на опустевший стол, заваленный остатками недоеденных лобстеров.

На дискуссии по африканской литературе мы с Ив сидели в заднем ряду. Едва заприметив нас в толпе, Стэнли радостно замахал, словно участвующий в школьной театральной постановке ребенок, который только что заметил в зрительном зале своих родителей. Во время обсуждения он пытался заткнуть за пояс каждого из выступающих, перетягивая внимание аудитории на свою самостоятельно опубликованную книгу.

– Когда вы потеряли девственность? – спросил он у одного изумленного писателя после того, как тот предложил зрителям задавать вопросы по поводу своей книги о том, как он несколько лет провел в плену в Ливане.

Стэнли тут же попросили удалиться, после чего он забрел в другой шатер, где начал предпринимать попытки выменять у людей книги на свои «многочисленные прибамбасы».

Посреди всего этого хаоса, стараясь приглядывать за Стэнли и одновременно обслуживать отдыхающих в гостиной писателей, я упустила из виду репортеров, которые забрели в дальние комнаты магазина.

– Вы не возражаете, если мы сфотографируем вас для небольшой статьи? – обратились они ко мне, пока я несла в гостиную очередную партию чашек с чаем.

– Конечно, пожалуйста, – ответила я на автомате, стараясь быть «радушной хозяйкой», и последовала за ними на первый этаж, где меня попросили взять в руки книгу и сделали снимок.

На следующий день один из гостей фестиваля подошел ко мне, что-то показывая.

– Так ты та самая девушка, – сказал он, протягивая мне экземпляр газеты The Big Issue. Мое лицо было во всю страницу.

На второй день мы стали по очереди покупать Стэнли выпивку в «Пахаре», лишь бы он держался подальше от людей и больше никого не оскорблял. В конце концов Элиот лично сопроводил его до автостанции и с облегчением помахал вслед автобусу, который вскоре скрылся за холмом. Стэнли исчез из нашей жизни так же внезапно, как и появился.

13

Под событием <…> понимается нечто, происходящее в определенной точке пространства в определенный момент времени[20].

Стивен Хокинг. Краткая история времени

Отдел научной литературы, Транспортная комната, слева от винтовой лестницы

Слово «корона» подразумевает сразу две вещи – предмет, символизирующий власть монарха, и правящее семейство, что вполне закономерно. Корона в Шотландии несет в себе оба смысла, правда, мне как американке казалось, что находятся они в некотором противоречии. Шотландцы обладают свободным, независимым нравом, а в их гордых венах течет подспудное, но по-прежнему сильное желание противиться всему, что имеет какое-либо отношение к метрополии и всему английскому. И все же, когда было объявлено, что ее королевское высочество принцесса Анна собирается приехать на фестиваль, весь город замер в трепетном ожидании.

Вместе со всеми я сгорала от нетерпения собственными глазами увидеть принцессу. Возможно, американцы еще больше одержимы идеей королевской власти, чем наши британские собратья, связь с которыми давно утрачена. Наша любовь ко всему царственному, не находя выплеска в рамках истинной демократии, проявляется в преклонении перед знаменитостями и членами их семей, в массовой идеализации политических династий, таких как Кеннеди. Я бы сказала, что наше увлечение королевской атрибутикой – это пережитки времен Войны за независимость, быть может, отчаянная жажда восстановить утраченную связь со страной-прародительницей. В моей семье и по материнской, и по отцовской линии все предки были евреями из Восточной Европы. Семейство отца пару поколений назад обосновалось в Америке, а мама, родившаяся в Германии, была дочерью двух переживших войну жертв холокоста. Учитывая все обстоятельства, получается, что у меня нет никаких трепетных чувств по отношению к бывшей колониальной державе. И все же накануне визита принцессы Анны в Уигтаун я на себе ощутила тот восторг, который вызывает близость королевской особы. Прильнув к окну и пренебрегая обязанностями по уборке гостиной, я разглядывала запотевшее стекло в надежде, что смогу увидеть ее хоть одним глазком.

Кто-то сказал, что Анна пробудет в городе всего пару часов и что она уже прилетела на вертолете. Принцесса собиралась поприветствовать гостей и посадить дерево, но произносить речь не планировала. Так было прописано в ее контракте.

– Где она? Она ведь пропустит все самое интересное. Джессика? Ау! – послышался из коридора знакомый голос. В гостиную влетела Дейрдре, как обычно полная заразительного энтузиазма. Мой день внезапно расцвел яркими красками. – Ты почему тут наверху, глупышка? Все самое интересное происходит внизу.

– Я знаю, – ответила я, почти как Золушка, которая не могла пойти на бал. – Сегодня моя очередь обслуживать Комнату писателей.

– Ой, что за вздор! – Дейрдре схватила меня за руку и нежно ее сжала. – Я поведу тебя смотреть на нее. Такую возможность нельзя упускать.

В большом кремово-бежевом павильоне пахло пластиком. Я впервые зашла внутрь, и меня впечатлили его размеры. Я и понятия не имела, что на уигтаунской лужайке было столько места. Мы прошли мимо входа, где стояли столы, заваленные брошюрами, лотерейными билетами и книгами на продажу.

Дейрдре подталкивала меня вперед, в смежную комнату, откуда открывался вход в огромное помещение с пластиковыми окнами и драпированным потолком. От стен отражались звуки голосов, а перед нами раскинулось целое море участников фестиваля, с нетерпением ожидавших появления принцессы.

– Дейрдре, по-моему, мест больше нет, – прошептала я.

Похлопав меня по руке, Дейрдре направилась к двум свободным стульям на дальнем конце комнаты в заднем ряду. Тем временем на сцене появился Элиот, встал за кафедру и откашлялся. Увидев нас, он улыбнулся, и я пододвинулась к краю сиденья. Внезапно в зале повисла тишина – предвкушение публики было почти осязаемым. Дейрдре пыталась перехватить мой взгляд, желая обнаружить на моем лице признаки одобрения, и я взглянула на нее, широко улыбаясь. Вот-вот я увижу настоящую принцессу.

Неужели все так быстро закончилось? И это все? Мы вернулись в вестибюль после нашей непродолжительной публичной аудиенции с ее королевским высочеством принцессой Анной, королевской принцессой. Облаченная в юбочный костюм из шотландки, с жемчужным ожерельем на шее, в перчатках и с безукоризненно уложенными волосами, Анна в общей сложности провела на сцене не больше десяти минут. Она помахала зрителям, ее секретарь зачитал письмо, а затем она приняла книгу из рук очаровательной малышки (так мило!). После этого принцесса удалилась, чтобы прогуляться по саду. Я так готовилась к встрече с ней, вовсю практиковалась произносить слово «мадам» через «а», как подобает обращаться к королеве, а не через «э», как принято в Америке.

Я извинилась и оставила Дейрдре, торопясь вернуться на свой пост в Комнате писателей. Мне хотелось побыстрее выйти из пахнущего пластиком павильона. Оказавшись на улице, я глубоко вдохнула свежий утренний воздух. Я всегда была чувствительна к запахам, с самого детства. Вот и сейчас я почувствовала аромат пудры и духов от дамы, которая прошла мимо меня, когда я перешагивала через порог. Я ощутила запах известковой пыли от покрытой гравием дорожки, перемешанный с запахом моторной жидкости от стоящего неподалеку старенького грузовичка, благоухание цветов и свежесть морского соленого воздуха.

Перейдя на другую сторону улицы, я остановилась, чтобы еще раз взглянуть на принцессу, окруженную толпой восхищенных поклонников. Облаченной в перчатку рукой Анна держала лопату и улыбалась, позируя для фото рядом с только что посаженным деревом. Она подняла взгляд и увидела меня, стоящую в стороне от толпы, замешкавшуюся у дверей Книжного. Наши взгляды встретились, и я до сих пор не могу с уверенностью сказать, не придумала ли я себе то, что произошло потом, но помню, как она подняла руку и помахала мне. Я помахала ей в ответ, чувствуя, что так распорядилась судьба. Уигтаун – волшебное место, и все в этом моменте было волшебным. Как только наши взгляды встретились, ее королевское высочество отвела глаза.

14

В одно прекрасное утро она проснется и обнаружит, что это Завтра. Не Сегодня, а Завтра. И тогда произойдет… произойдет все самое замечательное[21].

Люси М. Монтгомери. Аня из шумящих тополей

Отдел детской литературы, верхняя полка справа

По крыше красного фургона настойчиво и ритмично барабанил дождь. Я будто оказалась внутри огромной литавры. Мы на денек выбрались с фестиваля и теперь не спеша ехали прочь от Уигтауна вдоль монрейтского побережья, что огибает западную оконечность полуострова.

– Где-то здесь, – сказал сидевший за рулем Юан, подавшись вперед.

Вслед за ним мы с Ив тоже наклонились. Втиснувшись втроем на переднее сиденье фургона, мы пытались сквозь запотевшее лобовое стекло разглядеть окрестности. Время от времени посреди залитых дождем полей попадались каменные домишки, нарушавшие однообразие раскинувшихся вокруг холмистых пастбищ. Юан сбросил скорость, завидев впереди двух лошадей – гнедую и белую. Опустив головы, они паслись на огороженном выгоне вдоль дороги, стойко перенося капризы стихии.

– Это, наверное, они! – в восторге воскликнула Ив, вытянув прямо передо мной руку и показывая в окно.

Я вжалась в теплое сиденье. От одной мысли, что сейчас придется покинуть уютный кокон фургона и вылезти навстречу сырости и непогоде, меня пробрала дрожь. Сосед Юана держал трех лошадей. Проявив большую щедрость, он предложил нам в любое время приехать и покататься. Ни я, ни Юан прежде ни разу не ездили верхом, а вот Ив обожала лошадей, и, едва услышав, что у кого-то поблизости была конюшня, преисполнилась решимости непременно воспользоваться такой возможностью.

Мы с Юаном, промокшие до нитки, остались ждать под непрекращающимся ливнем, пока Ив в одиночку зашагала через поле. Маленькая и хрупкая, она бесстрашно подошла к огромной, немного беспокойной белой лошади. Издалека казалось, будто Ив приручает дикое животное, перекидывая через холку уздечку и уговаривая следовать за собой. Зачарованная этим зрелищем, я не могла отвести от них глаз, а Ив тем временем уже шла назад к нам, сияя улыбкой сквозь завесу дождя.

– Ну что, – сказала она, похлопывая по загривку стоящую за ее спиной лошадь, как старого доброго друга. – Кто первый? Джессика?

– Нет, спасибо. Я приехала смотреть, а не кататься.

Лошадь повернула голову в мою сторону, и я, испугавшись, отступила назад. Я ездила верхом раз в жизни, когда мы с семьей проводили каникулы в Аризоне. Мой отец вел себя как заправский ковбой – без конца гикал и посвистывал, пародируя звуки, которые слышал ребенком в вестернах про Одинокого рейнджера. А вот мне было не по себе. У пони, на которого меня посадили, была сыпь на животе. Мы ехали по диким тропам где-то в деревенской глуши, и я старалась не отставать от родителей и сестры, но мой пони то и дело порывался забрести куда-нибудь в кусты или заросли деревьев в надежде, что ему удастся почесаться и облегчить зуд, между тем царапая и меня.

– Брось! Где твоя американская уверенность в себе? – обратился ко мне Юан.

– На мне платье.

– И чулки в сеточку. – Ив невозмутимо опустила взгляд на мои промокшие чулки. – Ставь ногу вот сюда, – сказала она, показывая на сломанную перекладину в заборе, – я помогу тебе забраться.

– Но на ней нет седла, – попыталась возразить я, уперев руки в бока. – Я не смогу ехать на неоседланной лошади.

Ив склонила голову набок, и мне показалось, что лошадь последовала ее примеру. Шкура кобылы сияла белизной на фоне окружавшей нас зелени и затянутого мглой неба. Где-то неподалеку слышался раскатистый гул океана. Атмосфера опьяняла, все вокруг бросало мне вызов, и я чувствовала, что моя воля к сопротивлению вот-вот окажется сломлена.

– Ты ведь занимаешься йогой – там работают те же мышцы. – Ив протянула мне руку, и я неохотно оперлась на нее. – Доверься мне.

Промокшая до костей, я стояла в коридоре на втором этаже и ликовала. Я смогла. Сегодня у меня было грандиозное приключение, и я осуществила заветную мечту любого романтика – покататься на белой неоседланной лошади по укутанным туманом холмам под шум рокочущего океана. Мою мечту от реальности отличало лишь то, что на мне был не плащ, а короткое платье и чулки в сеточку.

Ив оказалась великолепным инструктором: она медленно вела лошадь под уздцы, а я сидела верхом, чувствуя, как подо мной двигается мускулистое тело животного. Дождь лил как из ведра, я почти ничего не видела, поэтому поначалу мне было сложно удерживать равновесие и я то и дело заваливалась набок. Ив стала ускоряться, и я в ужасе вцепилась в холку, но мало-помалу начала улавливать ритм. Мои мышцы быстро приспособились, и я словно синхронизировалась с движениями лошади. Между приступами страха во мне начало просыпаться ощущение собственной силы. Снова оно – волшебство фестиваля. Посреди всех этих немытых тарелок, голодных писателей и царящего повсюду хаоса случались невероятные моменты. А благодаря бесстрашию Ив и ее умению развлекаться их становилось только больше.

– Увидимся, слабаки. – Ив взлетела по ступенькам и отправилась принимать ванну.

Я осталась в коридоре одна, и вскоре до моих ушей донесся шум хлынувшей по трубам воды, а следом – звук чьих-то приближающихся шагов у меня за спиной. Обернувшись, я увидела только что поднявшегося по ступеням крыльца темноволосого мужчину – он держал в руке чемодан и, судя по выражению лица, был немного растерян. Незнакомец смущенно откашлялся.

– О, вы только что приехали? – спросила я, прекрасно осознавая, что своим внешним видом я скорее походила на промокшую под дождем «ночную бабочку», чем на человека, работающего на литературном фестивале.

– Да, привет. – Он говорил с мягким английским акцентом, но все же в нем было нечто американское. – Я Томас, друг Ив. Ну, не совсем друг.

– А что, враг?

Томас недоуменно моргнул. Я была полностью погружена в атмосферу фестиваля и совсем забыла, что человеку, едва успевшему приехать, все мы наверняка казались буйно помешанными.

– Она как раз принимает ванну, но ты проходи, – сказала я, вспомнив о манерах, и повела Томаса в гостиную. Там никого не было. Все писатели разошлись по мероприятиям, одни – в качестве ведущих, другие – зрителей. Округлившимися глазами Томас оглядел мраморный камин, затем поднял взгляд к высокому, декорированному лепниной потолку и наконец замер, уставившись на рояль.

– Ты играешь? – с надеждой поинтересовалась я.

– Немного, – улыбнулся Томас и бросил сумки на пол. Он сел на стоящий у рояля табурет. – Так, значит, Ив нежится в ванне?

– Вроде да.

В этот момент пальцы Томаса уверенно и решительно коснулись клавиш, и он заиграл «Правь, Британия, морями!»[22]. Жизнерадостные аккорды эхом разнеслись по дому, докатившись до верхнего этажа.

– Томас! Ах ты, негодник! – донесся сверху возмущенный голос Ив, и Том расплылся в улыбке, услышав, как она негодующе плещется в ванне.

15

«Эта задача как раз на три трубки…»[23]

Артур Конан Дойл. Союз рыжих

Отдел детективной литературы, напротив винтовой лестницы

Когда часы пробили полночь, беседа стихла. Вокруг длинного стола, застеленного скатертью, которая уже успела покрыться пятнами от еды и вина, сидели несколько писателей – все они курили и потягивали остатки вина, время от времени прерывая разговор задумчивым молчанием. В комнате было темно и довольно мрачно, особенно теперь, когда от свечей остались лишь коротенькие, таявшие на глазах огарки. Кто-то клевал носом, кто-то всем весом облокачивался на стол, отчаянно сражаясь с нарастающим желанием отправиться в кровать.

Перебарывая дремоту, я огляделась вокруг. У нас была табачная вечеринка. Все началось с того, что Юан увидел торчащую у меня из кармана трубку в стиле Шерлока Холмса – я забыла оставить ее у себя на столе. Я часто делала вид, будто попыхиваю трубкой, когда писала, – весьма дельный трюк, который помогал мне погружаться в раздумья и мечтания и, что самое главное, воздерживаться от обжорства во время работы над сценариями. Юан тут же извлек откуда-то две собственные трубки. Потом Томас принес свою, и вот уже комната наполнилась всевозможными трубками, и все присутствующие, как истинные ценители, принялись их обсуждать.

На самом деле я свою трубку ни разу не раскуривала, она лишь выполняла роль пустышки для взрослых. Но теперь ее чаша была доверху набита табаком с ароматом ванили. Продымив полночи, я чувствовала себя так, будто мое горло покрылось сажей. Голова кружилась и казалась легкой, как воздушный шар.

На дальнем конце стола сидела Ив. Сжимая в руке трубку, она с мрачным упорством выдыхала клубы дыма и искоса вопросительно поглядывала на сидящего напротив писателя по имени Питер. Высокий, худощавый, добродушный мужчина сорока с лишним лет, он писал для одной из крупнейших шотландских газет и совсем недавно опубликовал небольшую художественную книгу. До сих пор он оставался одним из представителей немногочисленной породы гостей, которые на протяжении всего фестиваля придерживались здорового образа жизни и воздерживались от алкоголя, но теперь, под пристальным взором Ив, он послушно взял трубку с красноватой полированной чашей и глубоко затянулся.

Рядом с Питером сидела пара: она – высокая, он – маленький, оба в черном. Уже в изрядном подпитии, они были увлечены глубокомысленной беседой. Я взглянула на программку, лежащую прямо передо мной на столе. С двух небольших напечатанных в ней квадратных фотографий на меня смотрели их лица, а подпись внизу гласила: «История ключей». Ко мне наклонилась сидевшая по левую руку Лора, и мы столкнулись головами.

– Ай! – Я было отстранилась, но она схватила меня за руку и притянула к себе.

– Я слышала, она мужчина.

Я потерла место ушиба:

– Кто? Она?

Я снова взглянула на женщину в черном. Лора кивнула.

Рядом с Лорой сидели еще два писателя, обоим было за пятьдесят. Они долго спорили о положении дел на Ближнем Востоке, при этом градус напряженной (особенно для столь позднего часа) дискуссии то повышался, то снова падал. Теперь они замолкли, устало откинувшись на спинки стульев. Я полистала программу в надежде выяснить, кто же они такие. Я стыдилась своего абсолютного невежества в том, что касалось британской литературной элиты, хотя во время фестиваля люди не раз принимали мою некомпетентность за самоуверенность. Я не терялась в обществе местных интеллектуальных гигантов, но в то же время не пыталась перед ними заискивать, а относилась ко всем одинаково – не потому, что была свободна от предрассудков (в иных обстоятельствах я бы самая первая лишилась дара речи от волнения), а просто-напросто потому, что понятия не имела, кто все эти люди. Юан еще до начала фестиваля предлагал мне изучить программу, но я наслаждалась своей неожиданной непредвзятостью.

Обведя взглядом дымную гостиную, я поняла, что Юан куда-то пропал. Из всей нашей компании он один исчез без объяснений, если не считать ушедшего спать Томаса.

Я тихонько выскользнула из комнаты в темный коридор. Свежий воздух. Дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте, я сделала глубокий вдох. Здесь было совсем не так душно, и я слегка потянулась, разведя голые руки в стороны и наслаждаясь прохладой. В мягкой тишине я различила доносящийся с кухни голос Юана. Я забыла, когда видела его в последний раз, и, подойдя ближе к двери, прислушалась, пытаясь понять, с кем он разговаривает.

– Он всегда был таким.

Я обернулась и увидела Лору, сидящую на ступеньках лестницы за моей спиной. Проследив за моим взглядом, она поняла, что я смотрю на полную бутылку вина у нее в руке.

– Если я не буду ее охранять, – улыбнулась она, – эти мерзавцы все выпьют.

Голос Юана стал громче. Лора подняла глаза, будто тоже прислушиваясь.

– Сколько мы с Юаном знакомы, женщины всегда были от него без ума, – сказала она, отпила глоток из бутылки и протянула ее мне.

Я покачала головой, и она продолжила:

– Никогда не забуду, как однажды на День святого Валентина мы поехали в гипермаркет и ему пришлось купить сразу четыре разных валентинки.

Мне не хотелось все это слушать.

– Одна – для той девушки, с которой они вроде как встречались, – не умолкала она. – Вторая – для бывшей, ну… вроде как бывшей. Еще одна – для той девчонки из Франции. Вот умора-то. – Лора вновь сделала глоток и вгляделась в мое лицо. – Не пойми меня превратно, он – лучший мужчина из всех, кого я знаю. Но, видишь ли, он слишком мил со всеми. Он попросту не хотел задеть их чувства.

Голос Лоры ушел на второй план, и я почувствовала, как в висках пульсирует кровь. Все то унижение, которое мне пришлось испытать в отношениях с Грантом, снова накрыло меня с головой – меня вновь охватило чувство полной никчемности и желание съежиться, свернуться в комочек. Внезапно я поняла, что глубоко в душе сочувствую тем женщинам, которых Юан дурачил в тот День святого Валентина. Я не имела права злиться – и все же злилась. Я была в ярости. Нужно успокоиться. Не мое это дело, чем занимается Юан. Я здесь всего лишь гостья, и никто более. Мне нужно было подышать, вернуться в текущий момент, найти способ отвлечься.

– Лора, давай устроим шоу талантов. – Я засияла улыбкой, как будто одной лишь харизмы должно было хватить, чтобы она согласилась.

Моя идея не слишком ее вдохновила.

– Будет весело, обещаю.

– Это так по-американски. – С этими словами она последовала за мной в гостиную, прижимая к груди бутылку вина.

Ив уставилась на лежащий перед ней листок бумаги. Посередине он был разделен надвое вертикальной чертой, слева от которой было написано «Имя», а справа – «Талант». Затянувшись трубкой (меня впечатлило, что та до сих пор тлела), она выдохнула на листок клуб дыма.

– Я в этом участвовать не собираюсь. Я не выступаю на публике.

– Почему?

– Счастлива сообщить, что я совершенно лишена талантов.

Я была непоколебима в своей решимости. «Ключники» собирались перечислять какие-то любопытные и странные факты, Лора решила спеть (я притворилась, что не заметила, как Ив стрельнула в нее взглядом, в котором ясно читалось: «Да ты, верно, шутишь!»), а Питер планировал станцевать чечетку, одновременно засовывая гвоздь себе в нос.

Эти слова не оставили Ив равнодушной:

– А что насчет тех ребят?

– Те ребята, – сказала я, показывая на экспертов по вопросам ближневосточной политики, – собираются рассказывать анекдоты. Будет странно, если ты вообще откажешься участвовать.

Ив поразмыслила пару секунд:

– Я буду ведущей.

Вечер прошел на ура. Начавшись как отчаянная попытка отвлечься от терзавших меня мыслей, шоу переросло в веселое мероприятие, удачно встроившееся в рамки фестиваля. К часу ночи наверху собралась большая толпа, и внезапно гостиная снова ожила. Благодаря Ив, блестяще справившейся с обязанностями ведущей, всем было очень весело. Питер, как и обещал, засунул гвоздь себе в нос, одновременно отплясывая чечетку, и за это завоевал безоговорочную любовь публики. Судьи – трое изрядно подвыпивших гостей фестиваля, которых мы завербовали на улице, когда они направлялись домой из паба, – к всеобщему удивлению, признали победителями экспертов по вопросам ближневосточной политики: они, вероятно, решили поощрить тех, кто после дневных дебатов на горячие темы сумел проявить хоть какое-то чувство юмора. В завершение победителям был торжественно вручен приз – конфеты Ferrero Rocher, из которых Ив склеила большую золотую пирамиду. По иронии судьбы победители решили проявить щедрость и пустили пирамиду по кругу, чтобы каждый взял себе конфетку, не подозревая о том, что они склеены. В результате им пришлось в ужасе наблюдать, как все присутствующие хватаются за пирамидку, безуспешно пытаясь оторвать от нее кусочек.

– Давайте оставим до завтра. Утром я все приберу. – Я еще глубже вжалась в кресло, размышляя о том, стоит ли теплая постель тех усилий, которые необходимо предпринять, чтобы до нее добраться.

Стрелки на часах показывали два ночи. Мы с Ив и Лорой, расслабившись, сидели в опустевшей гостиной. Чувствуя нечто среднее между вторым дыханием и полным изнеможением, я обвела взглядом погром, оставшийся после нашего шоу талантов: стаканы, фантики, тарелки, куртки.

И тут, к моему удивлению, объявился Юан, держа в руках клюшки для гольфа и жидкость для розжига.

– Я все пропустил, да?

Я приподняла одну бровь:

– Лучше поздно, чем никогда.

Лора принялась аплодировать. Ив подалась вперед и попыталась отковырять кусочек от конфетной пирамиды, которая так и стояла посередине стола.

Юан подошел ко мне: по выражению его лица было видно, что он эмоционально истощен.

– Я не хотел этого делать, пока здесь было много народу.

Я отвернулась, впервые почувствовав рядом с ним необходимость отгораживаться.

Он отступил подальше и поджег три клюшки. Они вспыхнули ярким пламенем. Взяв их в руки, Юан принялся жонглировать – легко и ритмично. Я медленно моргнула, стараясь запечатлеть в памяти этот момент, будто мои веки превратились в затвор фотоаппарата. Я сидела в красивой георгианской гостиной, в отдаленном уголке Шотландии, только что я организовала вечеринку, на которой присутствовали, пожалуй, самые выдающиеся умы Великобритании, а прямо передо мной жонглировал огнем мужчина, от которого я не могла отвести глаз.

16

Сейчас, за веками и тайнами грезящих, на улицах, убаюканных морем, видны пикантные подробности и дым коромыслом, проделки и штучки, кожа и кости, пепел и кора, и перхоть, и обрезки ногтей, слюна и снежинки, и полинявшие перья сновидений, затонувшие корабли и кильки, и раковины, и рыбьи скелеты, китовый жир и лунный свет, и соленая рыбешка, поданная к столу таинственным морем[24].

Дилан Томас. Под сенью Молочного леса

Отдел поэзии, справа от камина, под буквой Т

Наконец-то я разыскала книги по фольклору и мифологии. Они лежали на одной из верхних полок, запрятанные в дальний угол, напротив стеллажа с книгами о путешествиях и литературой на иностранных языках. Как правило, если какие-то издания в книжном магазине оказываются спрятаны в закромах и преданы забвению где-то в глубине антресолей, тому должна быть причина.

Я высмотрела наверху почти пустую полку, на которой стоял сборник греческих мифов и серия книг Джозефа Кэмпбелла «Маски бога», вокруг которых кружились золотистые пылинки. Живущий во мне зануда любил прятаться в крепости из книг о «призыве к приключениям» и «символике Бога Солнца», а этих скудных запасов явно не хватило бы, чтобы выстроить надежную стену. В отсутствие привычных книг я странным образом ощущала себя уязвимой и беззащитной.

К моему удивлению, посмотрев вниз, я увидела Медведя Гризли, который стоял прямо передо мной, поглаживая свою густую черную бороду. Он разглядывал меня с чрезвычайным любопытством и нескрываемой забавой.

Я покраснела, чувствуя раздражение. Целый день мое уединение то и дело кто-нибудь нарушал, и вот опять. Во время фестиваля спрятаться было негде. Во всем доме не было ни единого закутка или укромного местечка, где бы что-нибудь ни происходило. Тишина была на вес золота и ценилась даже выше, чем личное пространство. Дом постоянно жужжал, как пчелиный улей, и гул голосов не прекращался до глубокой ночи. Я жила в Уигтауне вот уже больше двух недель, и мне почти не удавалось побыть наедине с самой собой. Разумеется, это обстоятельство внесло приятное разнообразие в мою жизнь, ведь в Лос-Анджелесе я скрывалась от мира за стенами своей обители. И все же суета вокруг была для меня непривычна, и сейчас мне просто хотелось побыть одной.

– Что, раскопала какое-то сокровище? – пророкотал он своим низким голосом.

– Пока нет.

Он замолчал. Я терпеть не могла, когда люди так делали. Его немногословность походила не на уютное молчание, которое возникает в компании близкого друга, а на безмолвное ожидание зрителя, которому не терпится увидеть, что же сейчас вытворит или скажет артист, обязанный его развлекать. Я могла бы его проигнорировать, но, спасаясь от возникшей неловкости, принялась бесконтрольно что-то лепетать.

– Смысл не в том, чтобы обладать сокровищем, а в предвкушении находки – вот что для меня самое волнующее, – претенциозно заявила я. Губы продолжали произносить какие-то звуки, хотя сама я пришла в ужас, осознав, насколько избитая фраза только что слетела у меня с языка. – Ну, знаешь, пыльные тома, которые ждут, когда кто-нибудь вновь откроет их, и все такое. – Гризли по-прежнему просто стоял, уставившись на меня, поэтому я продолжала. – Мне всегда казалось, что именно в этом и заключается смысл Святого Грааля.

Гризли переступил с ноги на ногу. Казалось, его заинтересовали мои слова.

– Святого Грааля?

Было заметно, что его мозг, в котором хранились многие знания, книги и еще не положенные на бумагу мысли, наконец-то отыскал нечто, что показалось ему занимательным. Он ждал, надеясь, что я что-нибудь добавлю, но я всегда терялась во время разговоров о мифологии. Мне было далеко до Джозефа Кэмпбелла или, скажем, сэра Джеймса Фрейзера Стоддарта, и в руках у меня не было книжного щита, которым я могла бы заслониться.

– Как-то раз мне в голову пришла мысль, – робко продолжила я, – о том, что Святой Грааль – это вовсе не сокровище, а мечта, вроде морковки для лошади. Это тот порыв, который заставляет человека встать с дивана и отправиться в путешествие. Проблема возникает тогда, когда человек не позволяет своей мечте меняться. Тогда, если он продолжит к ней стремиться, остается надеяться, что он никогда ее не достигнет.

– Почему же?

– Ну ведь тогда его ждет кризис среднего возраста, разве нет? Он наконец-то получает желаемое, не отдавая себе отчета в том, что сам путь, приведший его в конечную точку, и сделал его тем, кем он является. А значит, заветный Грааль, который якобы должен был принести ему абсолютное счастье, будь то машина, дом с идеальным белым забором или престижная работа, скорее всего, не принесет удовлетворения тому человеку, кем он успел стать.

У Медведя Гризли едва заметно дернулся уголок губ. Мне почти показалось, что я увидела на его лице улыбку, но она исчезла, не успев появиться.

– Мне, пожалуй, пора.

Пора? Я посмотрела на него, как на первый августовский листок, упавший с ветки, как на непрошеного предвестника грядущей осени, угасания и увядания всего и вся. Внезапно я поняла, что не хочу, чтобы этот разговор заканчивался. И вообще, чтобы заканчивалось все это. И, несмотря на отчаянное желание остаться наедине с собой, на жуткую усталость и кучу дел, мне хотелось ударить по тормозам, растягивая время и замедляя его ход.

Гризли протянул мимо меня свою огромную ручищу и без труда снял с верхней полки первую из серии книгу Джозефа Кэмпбелла.

– Так, значит, вот он, твой Джозеф Кэмпбелл?

Приподняв кустистые брови, он рассматривал том под названием «Маски бога. Западная мифология», зажав его в своих мохнатых лапах.

Я чувствовала, как мое сердце проникается симпатией к Медведю Гризли:

– Она очень интересная.

Толстыми пальцами он снял с книги мягкую обложку. Это был экземпляр первого издания, и каждый том стоил 235 фунтов.

– Я последую твоему совету и куплю ее. – Он взглянул на меня. – Смотри не подведи меня.

Я остановилась у лестницы, глядя сквозь дверной проем вслед Гризли, который направился к кассе. Из главного шатра доносился гул голосов: там шла лекция, которую читала пара «ключников» с табачной вечеринки, а я стояла и наблюдала, как в магазин, залитый лучами предвечернего солнца, стекается все больше посетителей.

Юан оторвал взгляд от прилавка, потягивая из бокала шампанское. Медведь Гризли с грохотом поставил на пол свой чемодан и положил перед ним несколько томов Кэмпбелла.

– Я возьму это, американка меня уговорила.

Юан улыбнулся:

– Ее сложно не послушаться, верно?

Гризли покачал косматой головой:

– Таких нечасто встретишь.

Юан повернул голову, покрытую ангельским нимбом рыжих кудрей, и взглянул на меня.

Из гостиной доносился целый хор голосов. На эту субботу приходилась кульминация фестиваля, последний полностью расписанный под мероприятия день, своеобразный литературный Марди Гра, когда по традиции праздник достигает своего декадентского апогея. Повсюду сидели счастливые писатели, агенты и докладчики, гости теснились вдоль стен, а по дому, отражаясь от больших окон и высоких потолков, эхом разносился звон бокалов. Мне надлежало убирать пустые чашки из-под чая и грязные тарелки, но вместо этого я уселась на ближайший свободный стул и схватила первый подвернувшийся бокал, наполовину наполненный вином. Близившееся окончание моего приключения лишало меня всякого желания приносить пользу.

Внезапно мне на плечо приземлилась чья-то рука, а на колени упал купальник. Рядом со мной стояла Ив:

– Прекращай себя жалеть. Мы едем купаться.

В моем представлении у каждого человека есть некая суперспособность, и Ив только что продемонстрировала свою. Она совершенно точно знала, когда и что нужно сказать, чтобы помочь человеку выбраться из лабиринта собственных мыслей.

Выйдя в коридор, я встретила Лору – она появилась из кухни с бокалом, в который только что подлила еще вина.

– Вы купаться? – спросила она, увидев у меня в руках купальник. – Превосходно!

– Купаться? – Юан взбирался по лестнице с нижнего этажа, не глядя перешагивая через ступеньки с уверенностью человека, который делал это столько раз, что и не упомнишь.

В течение последних десяти дней весь его дом от кухни до гостиной был полностью занят под фестиваль. Всматриваясь в его лицо, я пыталась найти в нем признаки усталости, но ничего не заметила. Как и всегда, он со свойственной ему щедростью и непринужденностью делился тем, что имел, ничего не прося взамен.

– Идем. – Он добрался до верхней ступеньки, едва успев увернуться от Ив, попытавшейся в шутку ему врезать.

Выйдя на улицу, мы перешли дорогу и направились к красному фургону. Тем временем наша разношерстная компания разрослась словно снежный ком, и теперь нас было пятеро – Юан, Ив, Лора, Томас и я.

– Ты какая-то молчаливая, – сказал мне Юан, пока мы шли к машине.

Я нехотя улыбнулась:

– Разве? Все в порядке.

Прежде чем сесть за руль, Юан еще раз взглянул на меня:

– Не переживай. – Он сжал мою руку. Вновь я почувствовала в ней силу и теплоту. – До твоего отъезда еще полно времени.

Мое сердце затрепыхалось. Мысли заметались, как теннисный мячик, то и дело перелетающий с одной половины корта на другую. Было невозможно отрицать, что он нравился мне все сильнее. Он казался мне озорным, щедрым, невероятно добрым, и возникшая между нами связь становилась все крепче. Я это чувствовала. Вместе с тем временами казалось, что эта связь куда-то исчезала. Иногда он отдалялся, и мои наблюдения наводили меня на мысль о том, что он устал от избытка внимания со стороны противоположного пола, а присутствующие в его жизни женщины создавали призму, сквозь которую преломлялись все его эмоции и симпатии. Примешивать ко всему этому свои собственные чувства означало усложнить все еще больше.

Я пристегнула ремень, втиснувшись на сиденье между Ив и Лорой и закинув обе ноги на Томаса. То еще местечко для внезапного эмоционального озарения, но именно в этот момент меня осенило: зачем терзаться вопросами о том, что я на самом деле чувствую, потому что было нечто, чем я не поступилась бы ни за что – в отношениях всегда есть недомолвки, но следующий мужчина, с которым я согласилась бы связать свою судьбу, должен четко заявить о своем желании быть со мной.

В Монрейте стояла серая, ветреная погода. По обе стороны от нас тянулся монрейтский пляж с крутыми скалистыми обрывами и гротами – одно из самых красивых мест во всем Галлоуэе.

Я направилась к воде первой. Мне хотелось выглядеть бесстрашной, хотелось произвести впечатление на своих новых друзей, поэтому я с нарочитым рвением ринулась к вздымающимся волнам. Однако едва мои ступни коснулись воды, как я тут же пожалела о столь смелой выходке. Волны в этот день были исполинские, бурлящие и пенящиеся, с белыми гребнями. Вода, обжигающе холодная, с силой захлестнула мои ноги, закручиваясь вокруг щиколоток.

Уже через пару секунд я вся покрылась похожими на доспехи, колючими мурашками и совсем перестала чувствовать ветер. Конечности онемели, и я вся тряслась от холода. Мой мозг отказывался думать о чем-либо, кроме перспективы поскорее убраться подальше от воды, словно заевшая пластинка, упрямо проигрывающая один и тот же мотив. Чувствуя, как сердце вырывается из груди, я закрыла глаза и зашла глубже в океан. Холод пулями пронзил мне ноги. Хотелось кричать. Окоченевшее тело стало твердым, как бревно. «Наслаждайся моментом, Джессика, – шепнула я себе. – Ты ведь в Шотландии, в самом красивом месте на Земле, вместе со своим книготорговцем и близкими по духу людьми. Я – везунчик, самый настоящий везунчик». Я повернулась и увидела, что ко мне бегут Лора, Томас и Юан.

Ив с ними не было. Я охватила взглядом берег и наконец обнаружила ее – она сидела, закутавшись во все наши куртки, и махала нам рукой. Разве не эта женщина всех нас сюда притащила? Ну ты даешь, Ив! А я-то что здесь делаю? Я ведь даже не в купальнике, а в нижнем белье. Я ненавижу холод. Я хотела помахать ей в ответ, но руки отказались вылезать из подмышек.

Юан с проворством морского котика нырнул в надвигающуюся волну. Я наблюдала за происходящим в восхищении. Он вынырнул на поверхность – его голова качалась на волнах, а лицо расплылось в широкой ухмылке. Томас столь же решительно пробежал мимо меня и окунулся в пенящийся океан. Лора, медленно шагавшая рядом со мной, стараясь перекричать ветер, воскликнула: «Давай!» – и скрылась под водой.

Я стояла, парализованная от холода и изумления, и наблюдала за всеми ними. Я была уверена, что это испытание уж точно мне не по плечу. Прыгнуть в самолет, пересечь полмира, чтобы поселиться бог знает где, бог знает с кем? Да без проблем. Но здесь, зайдя по бедра в ледяной океан, я обнаружила свой предел.

Томас наклонил голову и крикнул:

– Ну давай же, девочка из НАСА! Или ты струхнула?

Мне было некомфортно, и я приготовилась идти обратно. А часто ли мы решаем пойти туда, где нам некомфортно? С Грантом я поступила именно так, и вот чем все закончилось. Хотя, если подумать, чем именно все закончилось? В тот момент мне казалось, что происходит нечто ужасное, но теперь у меня на глазах моя мечта становилась реальностью. В этом и заключается парадокс. Я повернулась лицом к обрушивающимся с шумом волнам.

– Давай, Джессика! – закричал Юан.

Я сказала себе, что это будет мое палеогенетическое крещение.

Я сделала глубокий вдох. Вытянула руки навстречу бурлящим серым волнам и, не мешкая ни секунды, окунулась в ледяную воду.

17

Все мы тоскуем по первозданному. <…> Где бы мы ни ступали, эта тень крадется следом и – определенно – опирается на четыре лапы[25].

Кларисса Пинкола Эстес. Бегущая с волками. Женский архетип в мифах и сказаниях

Отдел литературы по психологии, третья полка снизу в правом углу

Фестиваль закончился, да не с громом, а со всхлипом[26]. Все его участники исчезли один за другим, как десять негритят Агаты Кристи, и вот никого не стало. Было произнесено немало проникновенных прощальных слов: Ив заставила меня пообещать, что я приеду к ней в гости в Ирландию, Томас всучил мне дневник в кожаной обложке, настаивая, чтобы я не забрасывала писательство, а Лора шепнула мне на ухо, что все они будут совершенно раздавлены, когда я уеду. Она посмотрела на меня без единого намека на свой коронный сарказм и добавила: «Особенно Юан».

К вечеру воскресенья все улеглось, и жизнь уигтаунцев снова вернулась на круги своя, хотя в доме Юана, казалось, все еще были слышны отголоски свершившейся революции. Вокруг по-прежнему было полно немытых чашек и неубранных столов, а мы все, включая Ханну и Элиота, которые остались помогать, каким-то образом продолжали функционировать, круглыми сутками не смыкая глаз. За это время мы с Юаном едва ли обменялись хоть парой слов. По правде говоря, тишина воцарилась во всем доме. С окончанием фестиваля дом охватила какая-то коллективная торжественность, еще недавно в гостиной искрилась и пульсировала энергия множества гостей – и вдруг в воздухе повисла тяжелая пустота.

Юан настоял, чтобы я провела следующие пару дней в Эдинбурге вместе с его сестрой и ее парнем. Мне совсем не хотелось покидать Уигтаун (и Юана) на последней неделе перед отъездом, но он убедил меня немного поездить по Шотландии.

– Пора, – сказал он, – увидеть что-нибудь, кроме Уигтауна.

Он был прав.

Сестра Юана и ее молодой человек приняли меня в своем доме с большим гостеприимством, которое, похоже, отличало всех членов их семьи. В перерывах между сном (я и не осознавала, насколько меня вымотало все это фестивальное сумасшествие) я наслаждалась прогулками по городу.

Гулять по Эдинбургу, особенно по старому городу, все равно что оказаться на полотне эпохи классицизма. Я не могла налюбоваться на крытые, облицованные камнем проулки, крошащиеся от старости здания, зеленые обрывистые склоны и вездесущих велосипедистов. Количеством велосипедов в моем представлении измеряется уровень счастья горожан, и в этом городе они были повсюду. Мое сердце затрепетало от восторга, когда я увидела молодую женщину в длинном коричневом пальто, полы которого развевались на ветру, – она ехала на велосипеде мимо старинных зданий, по тропинке, под сенью деревьев, которые поливали ее дождем из оранжевых и бурых листьев. Осень. Внезапно мне мучительно захотелось жить там, где природа преображается со сменой времен года, где повсюду стоят старинные здания, а история, как и деревья, уходит корнями в глубокое прошлое.

После Уигтауна, где я уже успела почувствовать себя местной, здесь я вновь оказалась туристкой. Я сходила в замок, прошлась по музеям, побродила по городским садикам, полакомилась купленной на рынке теплой булочкой с черникой и ощутила вкус сдобного маслянистого теста, которое словно тает во рту. Потом взобралась повыше и, оказавшись в Королевском парке, полюбовалась на полукруглый амфитеатр и захватывающие виды, завороженно застыла, глядя на Трон Артура – крутой, величественный, совершенно голый обрыв, врезающийся в пейзаж на фоне бескрайнего неба. Глядя на него, я почувствовала знакомую с детства жажду – глубокую, сокровенную тоску по чему-то первозданному.

В поезде на обратном пути из Эдинбурга я, задумавшись, глядела в окно, за которым мелькали привычные зеленые поля и каменные коттеджи. Тогда в моей голове начала зарождаться незаурядная мысль. Быть может, то, чего совсем не ждешь, вызывает куда большее упоение и удовлетворение, чем планирование и осуществление задуманного. Стивен Хокинг в своей книге «Краткая история времени» пишет: «Принцип неопределенности является, по-видимому, фундаментальным свойством Вселенной, в которой мы живем»[27]. Возможно, таким образом я добавила принцип неопределенности к своей великой теории единства. В конце концов, все самое прекрасное, что со мной случилось за время этого путешествия (знакомство с Юаном, Ив, Дейрдре, поездка в Эдинбург и все то, чем меня так восхищал Уигтаун), выходило далеко за рамки моего воображения.

Я сошла с поезда в Глазго, где меня обещал ждать Юан, и обвела взглядом людей на платформе. Он стоял там – в коричневой куртке, высокий и стройный, а его хорошо знакомая кудрявая шевелюра мелькала поверх толпы. Я заметила, что он приоделся, чтобы меня встретить. Я улыбнулась и недолго думая подбежала и заключила его в объятия. Поначалу он, казалось, удивился, но потом неспешно обнял меня в ответ. Меня окутал знакомый запах его одеколона, и я сразу же почувствовала, что вернулась домой. Я отстранилась, стараясь вести себя естественно.

– Ну что, соскучился по мне? – спросила я, когда он поднял мои сумки, а я вдруг внезапно осознала, как сильно мне его не хватало.

– Совсем нет, – ответил Юан. Я шлепнула его по плечу, а он ухмыльнулся, пытаясь уклониться. – Давай скорей, Лиса, я хочу кое-что тебе показать.

Пока мы в довольном молчании ехали в красном фургоне, Юан кивнул на окно, и я увидела коров необычайной расцветки. Они были похожи на печенье Oreo – черные спереди и сзади, с белой полоской посередине.

– Это галловейская порода, – пояснил Юан, глядя на мое восторженное выражение лица.

Они были повсюду, и среди них встречались даже милые малютки-телята такой же расцветки. Мне не верилось, что я никогда прежде их не замечала. Я почувствовала, как что-то острое вонзается мне в сердце. Столько всего еще хотелось увидеть и узнать! Как я могу уехать сейчас?

– Куда мы едем? – спросила я Юана, стараясь отвлечься.

– В школу, где я учился.

– Это замок?

– Нет, – засмеялся Юан, – но здание красивое. Я подумал, ты захочешь на него посмотреть, и потом, нам все равно по пути.

Мы выехали на длинную подъездную дорогу, заросшую кустами рододендрона. Я понятия не имела, что они могут достигать таких размеров – почти с дерево. Юан научил меня определять, как давно тот или иной земельный участок был куплен владельцем, по кустам рододендрона, ведь им нужно немало времени, чтобы разрастись. В Лексингтоне, где я выросла, у нашего дома тоже росли такие кусты, но они едва доставали мне до макушки.

Мы подъехали к большому, мрачноватому зданию в викторианском стиле, и Юан остановил фургон.

– Теперь оно кажется заброшенным, – сказал он, – но раньше здесь было довольно мило.

Перед главным входом, во дворе, который успел зарасти травой и сорняками, одиноко сидел странноватого вида рыжий кот. Не обращая внимания на его неприветливое шипение, я подошла поближе и посмотрела наверх, разглядывая высокие каменные стены и темные окна.

– Ты здесь учился?

Это место казалось мне холодным и печальным, скорее похожим на психбольницу, чем на начальную школу, где я по привычке ожидала увидеть много ярких красок и где в награду за хорошо выполненное задание дают наклейки.

Юан кивнул:

– Да, меня отдали в этот пансион, когда мне было семь.

Повисла тишина, и Юан резко развернулся и зашагал к фургону. Я смотрела ему вслед, и мне казалось, будто я вижу перед собой потерянного маленького мальчика. Я побежала за ним.

– Семь? А тебе не было одиноко здесь?

– Ты американка до мозга костей, Лиса. – Юан протянул мне наполовину опустевший пакетик «мальтийских шариков». – Обожаешь разговоры о чувствах.

Мы молча пошли обратно к фургону, оставив позади глазастого рыжего кота.

18

Все сущее есть нечто единое, и это нечто есть все сущее: планктон, фосфоресцирующее мерцание на поверхности моря, вращение планет и расширяющаяся Вселенная – все это связано единой эластичной нитью времени.

Джон Стейнбек и Эдвард Ф. Риккетс. Море Кортеса: бортовой журнал

Биографический отдел, напротив камина, под буквой С

Когда мы въехали в Уигтаун, по стенам домов уже ползли вечерние тени, а солнце медленно закатывалось за холмы. Юан вылез из фургона и зашел в дом, а я замешкалась снаружи, смакуя внезапно пронзившее меня чувство преждевременной ностальгии.

За те несколько дней, что я провела вдали от Уигтауна, я успела истосковаться по его ненавязчивой красоте, по причудливой площади, застроенной каменными домишками, по просторам близлежащих полей и широте неба, по местным болотам и морю. В отличие от Эдинбурга, этот городок пробуждал во мне не беспокойную тягу к приключениям, а глубокое чувство спокойствия и закономерности всего происходящего. Здесь мне на ум приходила история Будды, который, однажды найдя свою точку неподвижности под деревом Бодхи, расположился под его сенью и не хотел никуда уходить.

Из прожитых мною 25 лет я провела здесь лишь месяц, но каким-то таинственным образом это место успело стать мне родным. В моем аналитическом мозгу вертелся один и тот же вопрос: как такое возможно? Однако простая истина заключалась в том, что именно так оно и было. Быть может, атомы, из которых состояло мое тело, когда-то плавали в соленых водах уигтаунской бухты. А может, много столетий назад молекулы, из которых сформировались клетки моих конечностей, пребывали в теле пчелы, которая жужжала над голубыми колокольчиками галлоуэйских лесов, собирая пыльцу. Или же моя связь с этими местами была не столь буквальной, но мой внутренний ландшафт, согласно предположению Фрейда, совпадал с пейзажами Уигтауна.

Где-то за моей спиной раздался стук по стеклу. Резко обернувшись, я обнаружила Германа Мелвилла, который, к моему удивлению, и впрямь удобно устроился на заднем сиденье фургона. Он опустил стекло и высунулся наружу, прижимая к голове шляпу, чтобы та не свалилась.

– Ни то, ни другое, ни третье, – заявил он. – Это место взывало к тебе, а ты – к нему по причинам, которые никому из нас понять не под силу.

Высказавшись, он снова поднял стекло и откинулся на спинку сиденья, устраиваясь поудобнее и собираясь вздремнуть.

Мои шаги гулким эхом отражались от каменной мостовой главной улицы. Я быстро сбежала вниз с холма, потом миновала церковь и кладбище. Промчалась мимо старого каменного дома Деворгилы, мельком глянув поверх ограды, чтобы ухватить любимый вид на болота. Ноги несли меня дальше, я бежала, не сбавляя темп. Я дышала сбивчиво, хватая ртом воздух, тело горело от прилива адреналина. Я сама не заметила, как свернула за угол и оказалась на тропе, ведущей к Колу мучеников.

Это было мое любимое место во всем Галлоуэе. Небольшая тропа, окруженная лугами и испещренная небольшими лужицами, вела к открытым болотам, где пейзаж простирался во всех направлениях, насколько хватало глаз. Вдали виднелась зеленовато-коричневая линия уигтаунского побережья, которое мягко сливалось с синими водами бухты, сверкающей россыпями искрящихся солнечных бликов. Здесь же располагался орнитологический заповедник, где водились болотные птицы, и кристально чистый воздух наполнялся щебетом тысяч птичьих голосов, сливающимся в общую какофонию. Далеко впереди тянулась горная цепь. Ближе всего находился самый высокий пик – Кэрнсмор, который, как мне сказали, летом сверкал зеленью, словно огромный изумруд, а зимой приобретал коричневый оттенок и часто покрывался белой снежной шапкой.

Я зашагала по тропе, которая вела в самое сердце болотистой мари, где стоял увязший в земле небольшой каменный монумент. На камне были высечены слова: «На этом месте стоял Кол мучеников». С этим столбом я нередко разделяла минуты уединения посреди бескрайних просторов здешнего пейзажа. Единственные, кто временами составлял нам компанию, были коровы, пасущиеся на местных заболоченных землях, богатых морскими минералами.

В небе уже мерцали несколько звезд, но в свете сумерек я все еще различала тени птиц, опускавшихся в гнезда, свитые среди высокой травы. Здесь было привольно и спокойно. За каменным монументом на фоне темнеющего неба расплывались фиолетовые холмы, в ушах свистел ветер, слышались далекие крики птиц и низкое мычание коров. Я с трудом сдерживала слезы. Становилось все темнее, и я знала, что пора возвращаться. Если Юан заметил мое отсутствие, он будет гадать, где я. Я закрыла глаза и попрощалась – не говоря ничего вслух, просто на уровне чувств – и осторожно, выбирая дорогу, направилась обратно в Уигтаун.

Когда я зашла в кухню, Юан возился с ужином. В воздухе витал манящий запах скворчащих сосисок и теплого хлеба. Он склонился над духовкой и вытащил противень.

– Ты когда-нибудь пробовала «жабу в норке»? – спросил он, не оборачиваясь. Он не стал спрашивать ни где я была, ни почему исчезла.

– Нет, – ответила я. – Но пахнет вкусно.

Сам он уже поел, а мне велел садиться за стол. «Жаба в норке» была похожа на воздушную булочку из дрожжевого теста с толстой сосиской вместо начинки, сверху политой подливой.

– На вкус довольно мерзко. Если не хочешь, не ешь.

Я попробовала кусочек. Вкус был солоноватый и насыщенный, а консистенция такая, что не оторваться, – тающее во рту тесто и трескающаяся от сока сосиска.

– Боже мой, как вкусно!

Юан улыбнулся и принялся мыть посуду, пока я ела. Мне хотелось, чтобы он присел рядом и составил мне компанию, но между нами снова повисло неловкое молчание. Я не могла понять, что он хотел сказать этим ужином – то ли грустил, что я уезжаю, то ли хотел поблагодарить за помощь на фестивале. В любом случае этот жест что-то да значил. «Жаба в норке» была весьма трудоемкой затеей, и от меня не укрылись доказательства приложенных усилий: груда грязных мисок и кастрюль в раковине.

Мне было грустно, потому что я знала: это мой последний ужин на этой большой деревенской кухне – и потому что Юан казался таким отрешенным. Как только я доела последний кусочек, он сказал, что хочет мне кое-что показать.

Мы молча вышли на темную улицу. Юан прихватил с собой фонарик, и мы зашагали вдоль каменных домов по пустым улочкам Уигтауна и вышли на ведущую вверх тропинку. Лицо обдувал легкий ветерок. Я подняла глаза и увидела наверху стаю летучих мышей. Они были похожи на грациозные пикирующие бомбардировщики, и некоторые подлетали так близко, что я чувствовала, как их крылья рассекают воздух рядом с моим лицом. Каждый раз, когда это происходило, я подпрыгивала от неожиданности и слышала, как Юан сдавленно смеется.

– У них очень хорошие эхолокаторы, – сказал он. – Не волнуйся, они могут подлететь близко, но тебя они не тронут.

Мы добрались до вершины холма и оглядели раскинувшийся внизу вид – Уигтаун, его домики и уличные фонари, мерцающие в темноте. За городом распростерлось море, освещенное одной лишь луной, повисшей в небе ярким серпом.

– Я люблю Уигтаун, – тихо произнесла я. К горлу подступил ком. – Мне здесь очень, очень нравится. Мне кажется, это самое красивое место на свете.

Юан помолчал секунду.

– Я рад, что ты так думаешь. – В его голосе слышалась неподдельная искренность.

Снова повисло молчание, и, помешкав минуту, мы повернули обратно домой. У меня голова шла кругом. Это действительно было романтично или мне почудилось? Вполне возможно, что Юан просто хотел проявить доброту и сделать мне приятное в последний вечер перед отъездом. Он был так добр со всеми, поэтому трудно было судить, стал бы он как-то иначе себя вести, если бы на моем месте оказался кто-нибудь другой. Когда мы вернулись, Юан извинился, сказав, что ему зачем-то надо в сад, и больше я его в тот вечер не видела.

Ночью я почти не спала – писала письма с благодарностями. Я запаслась открытками для Евы, Лоры, Юана и его родителей и теперь сидела за столом, уставившись на них и не зная, что написать. Я могла бы довериться своим американским инстинктам и, как дразнил меня Юан, «поговорить о чувствах» или же ограничиться лаконичными, но сердечными словами благодарности. Я решила, что истина посередине, и к трем часам ночи все было готово. Спать мне все еще не хотелось, поэтому я просто сидела и разглядывала свою спальню, медленно моргая и стараясь в точности запечатлеть в памяти мельчайшие детали. Мне хотелось запомнить каждый сантиметр Книжного.

Следующим утром в аэропорту мне казалось, что сердце вот-вот расколется надвое. Меня в прямом смысле мутило, когда Юан помогал мне нести сумки, провожая к выходу на посадку. Длинная дорога до Глазго прошла в полной тишине, как и продлившаяся целую вечность поездка на эскалаторе, дальше которого провожающим заходить не разрешалось. Юан протянул мне мой багаж и засунул руки в карманы.

– Спасибо тебе за все, Юан. Это было…

Он перебил меня, не дав договорить:

– Нет, это тебе спасибо, что приехала.

Он стоял посреди залитого электрическим светом зала аэропорта и выглядел таким же высоким и одиноким, как Кол мучеников. Его кудри, коричневая куртка и покатые плечи казались мне не менее родными, чем собственное отражение в зеркале.

Без лишних раздумий я обняла его, преодолевая неловкость, прижалась ближе. Я почувствовала запах его одеколона и на какое-то мгновение ощутила, что он обнимает меня в ответ, однако он быстро убрал руки и снова свесил их по бокам куртки.

Не поднимая глаз, я взяла сумки и, отвернувшись, зашагала прочь по залу терминала. Я не позволила себе обернуться и посмотреть, стоит ли он на том же месте и смотрит ли мне вслед.

19

Краса предметов рождена была

Задолго до рождения глаз,

Самодостаточна вполне; а красота, что разбивает сердце,

Останется, пусть даже не найдется сердца,

Способного разбиться об нее[28].

Робинсон Джефферс. Кредо

Отдел поэзии, в галерее, справа от камина

Скорость самолета, набравшего высоту, в среднем составляет 480 километров в час. Я чувствовала, как меня уносит прочь, все дальше от Уигтауна. Каждая клеточка моего тела безмолвно противилась разлуке. Сколько бы я ни пыталась силой мысли развернуть самолет, я по инерции неслась вперед, назад в Калифорнию, променяв галлоуэйские холмы на голливудские. Чем больше становилось расстояние, отделявшее меня от шотландского побережья, тем ярче вырисовывался в моей голове образ Юана, в одиночестве стоящего посреди аэропорта, а перед глазами мелькали картины Уигтауна и моменты прошедшего фестиваля – и все это разбивало мне сердце.

20

Вернуться туда, откуда ты пришел, – не то же самое, что никуда не уходить[29].

Терри Пратчетт. Шляпа, полная неба

Отдел художественной литературы, стеллаж с книгами в твердом переплете, под буквой П

В Лос-Анджелесе было жарко. Студию целый месяц никто не проветривал – от духоты и затхлого запаха пыли кружилась голова. Я бросила сумки на пол и повалилась на кровать. К коричневому покрывалу прилипла короткая рыжеватая шерсть. По всей видимости, за время моего отсутствия хозяйские собаки успели вдоволь насладиться пребыванием в моей квартире, превратив ее в свой домик для отдыха.

В остальном с момента моего отъезда ничего не изменилось. Жалюзи по-прежнему были опущены, из приоткрытой дверцы шкафа вываливалась груда одежды, которую я решила не брать с собой в Шотландию. Стол, диван и телевизор стояли на том же самом месте, где я их оставила месяц назад. В квартире царила зловещая тишина. Я надеялась, что, вернувшись домой, почувствую умиротворение, пойму, что вернулась туда, где мое место, но этого не произошло.

Я взяла в руки телефон, чтобы проверить сообщения, подозревая, что за месяц их накопилось немало. К моему удивлению, за все это время мне оставили всего четыре голосовых сообщения. Первое – от Роуз: она настаивала, чтобы я позвонила ей, как только приеду. Второе – от Джоша: он звонил сказать, что соскучился. Еще одно – от родителей, которые желали мне благополучного возвращения. И наконец, последнее – от моего начальника.

«Привет, Джессика, – его тон казался дружелюбным, но немного обеспокоенным. – Я знаю, ты в отпуске, и надеюсь, хорошо проводишь время. Будь добра, позвони, как только вернешься. Мне нужно с тобой поговорить». После этих слов у меня внутри что-то екнуло. Судя по голосу, дело было срочное. «Тут у нас много всего изменилось. Пока не знаю, как все разрешится, но ты можешь не сомневаться: я сделаю все, что в моих силах».

И все? Он говорил туманно, и, хотя я не была уверена, что хочу знать, «как все разрешится», я все же села и трясущимися пальцами набрала его номер. Втайне я надеялась, что он не возьмет трубку.

Обычно он был занят на совещаниях, поэтому я приготовилась услышать автоответчик. К сожалению, именно в этот раз мне «повезло», и он ответил.

– Здравствуй, Джессика, – сказал он, – рад, что ты вернулась.

– Спасибо. Хорошо снова быть дома. Я буквально минуту назад вошла в квартиру. – У меня так бешено колотилось сердце, что я засомневалась, не слышен ли в трубке его стук. – Должна сказать, ваше сообщение меня немного встревожило.

Он медленно и глубоко вдохнул, подбирая слова:

– Да, в твое отсутствие произошли кое-какие изменения. К сожалению, нам урезали бюджет.

– Я так и поняла из вашего сообщения. – Он не сказал ничего нового. – И что же это значит?

– Что ж, многое поменялось. В данный момент я пытаюсь устроить тебя к нам по договору подряда, – ответил он, пытаясь замаскировать не слишком радостные новости обнадеживающей формулировкой.

– Вот как. – Я обхватила голову руками. – И что конкретно это означает?

– Мы попытаемся как можно скорее снова оформить тебя в штат, – пояснил он, – напрямую, без всяких посредников. Боюсь, это все, что мы можем сделать. Оставить тебя на прежней должности возможности не было. Многие из твоих коллег больше у нас не работают.

– Не работают? – Внезапное осознание, что я попала под сокращение, притупило все мои мысли и чувства. Ноги онемели, а во рту пересохло. Меня никогда прежде не увольняли. – Но что будет со всеми моими проектами? А Джей? Ведь работа над его историей идет полным ходом. – Я чувствовала себя так, словно меня только что бросили.

– В общем, мы скоро с тобой свяжемся, – продолжал мой босс. – Воспринимай это как перевод на другую должность. Руководство НАСА делает все возможное, чтобы ты как можно скорее снова стала частью нашей команды.

– Ясно. – Мне хотелось ему верить. – Спасибо. Когда мне ждать звонка?

– Джессика, я опаздываю на встречу. Я скоро с тобой свяжусь. – Он начал терять терпение. – Мы делаем для тебя все возможное. Хорошо?

– Отлично. Конечно, хорошо.

Он положил трубку.

Я легла набок и, свернувшись калачиком, окунулась в свои мысли. Может, мне все это снится? Вдруг я сейчас проснусь и снова окажусь в гостевой спальне Юана, где по утрам меня будит ласковое мычание коров и утренний хор птичьих голосов.

Я подошла к окну и подняла жалюзи. В комнату хлынул невыносимо яркий свет лос-анджелесского солнца – ослепительное напоминание о том, как на самом деле далеко был Уигтаун. Я заметила, что в белесом дневном свете казалось, будто тропический сад за окном застыл во времени. Покрытые густой листвой лианы, с виду словно пластмассовые, вились вокруг садовых решеток и пестрели множеством крупных и ярких цветов. Все было точь-в-точь как до моего отъезда, будто Уигтауна никогда и не было в моей жизни. Вытянув шею, я разглядела среди покрытых деревьями холмов Силвер-Лейка надпись «Голливуд». Этот вид, когда-то наполнявший меня ощущением осмысленности и судьбоносности происходящего, теперь заставил меня отшатнуться и спрятаться в тени студии.

Меня только что сократили. Это действительно произошло. Меня только что уволили из НАСА. Мне стало дурно. Я ведь так любила свою работу. Стараясь успокоиться, я прокручивала в голове ту часть разговора, в которой мой начальник обещал, что меня возьмут обратно. Он не хотел, чтобы я уходила. Дело не во мне, во всем виновато сокращение бюджета. Не в силах усидеть на месте, я мерила шагами погруженную в тишину комнату, мучаясь от досады.

В промежутках между мыслями о потерянной работе мне на ум приходил Юан. В Уигтауне уже наступил вечер, а значит, он как раз собирается закрывать магазин. Потом поднимется по ступенькам в кухню и приготовит ужин, слушая Радио 4. Пока на плите готовится еда, выйдет в сад, чтобы насладиться прохладным вечерним ветерком с моря. Я улыбнулась. На какое-то мгновение мне показалось, что я снова очутилась там.

21

Но все растет узор немой,

И часто, в тихий час ночной,

За колесницей гробовой

Толпа тянулась в Камелот.

Когда же, лунных снов полна,

Чета влюбленных шла, нежна,

«О, я от призраков – больна!» —

Печалилась Шалот[30].

Альфред Теннисон. Волшебница Шалот

Отдел поэзии, справа от камина

Юан позвонил следующим утром. Связь была плохая, телефон искажал его голос, и я, приподнявшись в кровати, силилась разобрать его слова. Мое сердце чуть не разорвалось на кусочки, когда я услышала знакомые интонации: «Доброе утро, Лиса». Я боялась, что вообще больше никогда не услышу его, и тем не менее меня только что разбудил его низкий голос.

– Как у тебя дела? – спросил он.

Я пожала плечами, будто он мог меня видеть.

– Скучаю по Уигтауну.

Проснувшись, я не почувствовала знакомой прохлады гостевой спальни, вместо этого я обводила сонным взглядом свою душную студию.

– Только по Уигтауну?

– И по тебе, конечно.

– Я тоже, Лисичка. – Несмотря на ужасное качество связи, услышав эти три слова, я вся затрепетала от волнения.

– Правда?

– Да, после того как я тебя проводил, я какое-то время просто сидел в фургоне, словно контуженный. Не мог поверить, что ты уехала.

Настала моя очередь повторить: «Я тоже». Я откинулась на подушки, чувствуя, что сердце забилось чаще. Раньше мы никогда так не разговаривали, а теперь, оказавшись вдали друг от друга, будто позволили раскрыться «дверям восприятия», о которых писал Блейк[31].

Однако нам удалось всего на пару мгновений задержаться в дверном проеме, наслаждаясь тем, что двери наконец распахнулись. Мы имели неосторожность по-американски близко подойти к обсуждению чувств, поэтому Юан тут же перевел разговор на другие темы, вроде работы и Уигтауна.

– Сегодня в магазин приходили шумные, надоедливые американцы, – пожаловался он. – Твои земляки – сущие варвары. Как можно взять и перевести хороший чай, высыпав его в бухту?[32]

Я вылезла из постели и начала одеваться, кое-как прижимая к уху телефон и одновременно пытаясь натянуть футболку. Я взглянула в зеркало и с ужасом обнаружила под глазами темные круги – последствия смены часовых поясов. Через час у меня была назначена встреча в Западном Голливуде с продюсером, желающим взяться за новую короткометражку, над которой работала моя компания. Мы договорились встретиться в кафе на веранде, и я знала, что, если мне повезет, мы найдем местечко на солнце, а значит, мне не придется снимать солнечные очки и я смогу спрятать за ними свое изнуренное лицо.

Пока я собиралась, в трубке продолжал звучать низкий голос Юана. Суетясь, я бегала по квартире и старалась ничего не забыть, даже зубы почистила, не прерывая разговора. Я не хотела, чтобы он заканчивался, но рисковала опоздать, поэтому, когда темы для непринужденной болтовни иссякли, я придумала повод попрощаться.

– Ладно, тебе, наверное, дорого звонить, – извиняясь, произнесла я.

– Да, деньги на карточке почти закончились, – ответил Юан.

Повисла неловкая пауза, а вслед за ней мы спешно попрощались. Когда он повесил трубку, у меня внутри все оборвалось. Пора мне было вдолбить в свою упрямую голову, что Юан просто старается быть милым, потому что такой уж он человек. Может, сейчас он и скучает по мне, но долго это не продлится.

Спустившись с холма, на котором располагалась моя квартира, я выехала на забитый бульвар Сансет. Раскалившись на солнце, моя машина еле ползла в бескрайнем транспортном потоке. Вот уж по чему я ни чуточки не соскучилась, так это по лос-анджелесским пробкам. Солнце беспощадно палило в окна, обжигая мои оголенные бледные руки. Ни намека на тень, никакого укрытия.

Наконец пробка слегка рассосалась, и я двинулась вперед. Я выглянула в окно: вместо щиплющих траву галловейских коров на глаза мне попалась группка хипстеров, которые курили травку, перетаптываясь на тротуаре. Очаровательные каменные коттеджи Уигтауна сменились эксцентричными деревянными домиками, облицованными белой штукатуркой, многоквартирными зданиями и парковками, а там, где некогда простирались болота и море, теперь раскинулось море машин и бесконечные автотрассы.

Мой продюсер сидел напротив, и на лице его отражалось разочарование. Он неодобрительно постукивал пальцами по столу. Проходившие в Бостоне съемки моей короткометражки, в которую он вложился, отставали от графика. Мы экспериментировали с новым видом мультипликации, который по задумке должен был представлять собой нечто среднее между кукольной и современной анимацией, – проект многообещающий, но мы не предусмотрели, что период обучения потребует такой скрупулезности и займет столько времени. Моим соавторам пришлось устроиться на работу до тех пор, пока мы не привлечем дополнительные средства.

Мы с продюсером сидели под большим красным зонтом, а перед нами стояли тарелки с недоеденным салатом «Цезарь». Я неохотно сняла солнечные очки и ощутила неловкость за свой внешний вид, мне казалось, что он полностью отражает мое внутреннее смятение. Продюсер не был рассержен, отчего я чувствовала себя еще хуже. Он все твердил, как он обеспокоен, и повторял, что ради моего собственного блага нам следует поторопиться и поскорее закончить съемки.

– Твоя карьера как раз пошла в гору. – Жестом он попросил официанта принести счет. – Не губи ее. Ты слишком талантлива, чтобы выкидывать подобные номера с книжными магазинами и побегами в Шотландию.

– Я никуда не убегала. Я взяла отпуск.

– Не важно. Сейчас самое время, чтобы поднапрячься. – Он заплатил за еду, проигнорировав мои возражения. – Я в тебя верю, ты восхитительный режиссер. Проблема лишь в том, что ты сама в себя не веришь.

Я начала злиться – может быть, потому, что он был прав:

– Я изо всех сил стараюсь сдвинуть дело с мертвой точки.

Он взмахнул рукой, словно пытаясь отогнать мои оправдания.

– Слушай, режиссер здесь ты. В конечном счете ответственность лежит на тебе. Если поймешь, что не можешь завершить съемки, дай мне знать.

У продюсера зазвонил телефон. Он ответил, и я поняла, что самое время уйти. Я встала – медленно, со смешанным ощущением неловкости и тревоги. Ко мне вернулось знакомое чувство, тот самый «шпилькус».

С тех пор как я окончила университет, я каждые пару лет переезжала в новый город. До Лос-Анджелеса я успела пожить в Бостоне, Нью-Йорке, на Гавайях, в Пенсильвании и в Праге, и причиной каждого переезда было чувство растущей неудовлетворенности. Моя бабушка называла его «шпилькус», что в переводе с идиша означает «беспокойство». Основанное на звукоподражании, это слово буквально означает «сидеть на иголках», то есть одновременно подразумевает беспокойство как физическое, так и эмоциональное. Как ни странно, оказавшись в Уигтауне с тысячей человек населения и шестнадцатью книжными магазинами, в деревенской глуши Галлоуэя, я, можно сказать, впервые почувствовала, что «шпилькус» меня покинул. На самом деле это место стало для меня настолько родным, что, пока беспокойство снова ко мне не вернулось, я вовсе не отдавала себе отчета в его отсутствии.

Когда я свернула на свою усыпанную цветами улицу, на город опускались сумерки. Небо было окрашено в серебристо-розовые и сиреневые тона – очередной шикарный лос-анджелесский закат, которым, как это ни парадоксально, местные жители были обязаны отравлявшим воздух взвесям и окутывавшему город смогу. У меня в ушах звенели слова продюсера: «Сейчас самое время, чтобы поднапрячься… Проблема лишь в том, что ты сама в себя не веришь».

Он был прав, но чем больше я пыталась погрузиться в работу над фильмом, тем сильнее чувствовала, что ничего не выходит. Прежде я думала, что виной всему было сбившее меня с толку расставание с Грантом. Где-то в глубине души, в заповедных уголках моего сердца, где когда-то, должно быть, обитало удовлетворение от реализованных амбиций и возможностей, теперь царила пустота, повергавшая меня в панику. Всю свою жизнь я мечтала стать режиссером и снимать кино, но теперь, вместо того чтобы ухватиться за выпавший шанс, я видела перед собой лишь путь, полный одиночества, и все, чего мне хотелось, это бежать от него как можно дальше.

Я припарковала машину и пешком пошла вверх по холму к своей студии. Куда подевались те частички меня, которые когда-то были неотъемлемыми составляющими моей личности? Моя жажда реализовать свои амбиции, мой неизбывный энтузиазм – они больше не толкали меня вперед, и мне казалось, что я дрейфую, отдавшись на волю волн. Быть может, жизнь в волшебном королевстве Лос-Анджелеса и осталась прежней, но я изменилась.

22

Ты и есть та необозримая сущность, которую видишь вдалеке сквозь мощные телескопы.

Алан Уотс. Философия дао

Отдел философской литературы, крайний стеллаж в Шотландской комнате

– Алло, Джессика? – в трубке послышался сухой голос моего начальника из НАСА. – Я тебя разбудил?

– Нет-нет, я не спала, – ответила я, подскочив в постели. Вообще-то спала. Было восемь утра. Будильник был выключен.

С тех пор как я вернулась из Уигтауна, моя жизнь превратилась в бардак и хаос. Все кусочки мозаики, которые раньше так идеально складывались в единое целое и ради которых я так усердно трудилась, теперь оказались либо разбросаны, либо утеряны. У меня не было работы, не было цели в жизни, и с каждым днем я просыпалась все позже. Я наслаждалась дневным бездельем, занимая свободное время свиданиями за обедом и встречами с друзьями. Будучи человеком, который до поездки в Уигтаун ни разу не брал отпуск, я на удивление легко изменила свой образ жизни, который теперь скорее напоминал преждевременный уход на пенсию. В моменты повышенной продуктивности я играла на банджо и заставляла себя работать над короткометражкой, но где-то в глубине сознания меня преследовало неотступное чувство – усиливающийся дискомфорт, от которого страдал мой сбившийся с пути дух. Если бы он обрел голос, то прокряхтел бы: «Ты совсем запуталась».

Я попыталась внести в этот хаос хоть какой-то порядок. Первым делом мне нужно было вернуть свое прежнее тело: после бесконечного, пусть и познавательного чревоугодия, которому я предавалась в шотландских булочных, я стала упитанной и совсем потеряла форму. Поэтому каждое утро, когда яркое солнце уже начинало припекать, поднявшись на затянутое дымкой лос-анджелесское небо, я просыпалась и выходила в свой личный садик, где под дверью меня нетерпеливо поджидали две хозяйские собаки, и занималась йогой, пока они мельтешили у меня под ногами. После я заваривала зеленый чай и принимала душ, не спеша укладывала волосы и наносила макияж. И все же этот ритуал был не слишком эффективен в борьбе с ощущением надвигающейся энтропии.

Юан позвонил не только на следующее утро после моего отъезда, но и на второй день, и на третий, и так постепенно мы стали общаться по видеосвязи каждый день, в одно и то же время. Это стало нашей ежедневной традицией. Перекусив с Роуз в Greenblats или выпив чаю с Джошем, я на всех парах бежала домой, чтобы успеть в назначенное время выйти в Skype, где меня уже ждал Юан. Все мои друзья хотели разузнать о нем побольше, да и мое собственное любопытство разгоралось. Роуз заявила, что я собираюсь ее бросить и уехать в Шотландию, «чтобы нарожать целую ораву детишек двойнику Шона Коннери». Джош так не распалялся по этому поводу и менял тему каждый раз, когда разговор заходил о Юане или Уигтауне.

Поначалу в наших с Юаном разговорах не было ничего откровенно романтического. Мы обсуждали музыку, фильмы, уигтаунские сплетни, рассказывали друг другу, как прошел день, или даже обсуждали такие невинные темы, как погода. Но, какими бы обыденными ни были наши разговоры, они всегда заканчивались одной и той же фразой: «Я скучаю». И с каждым разом тон этих слов становился все более проникновенным. «Я очень скучаю» превратилось в «я очень-очень скучаю». Я начала к нему привязываться. И это меня беспокоило. Наши регулярные звонки по Skype были единственным, что вносило распорядок в мой день, и, хотя я с нетерпением ждала возможности с ним поболтать, всякий раз, когда мы прощались, я еще острее чувствовала одиночество.

– Я могу перезвонить позднее, – предложил мой босс, прерывая повисшую в трубке паузу. Я забеспокоилась, что он услышал в моем голосе сонливость. Надо было говорить громко и четко, чтобы его переубедить.

– Нет, не стоит. Сейчас самый подходящий момент. – Я огляделась вокруг, ища глазами ручку. Не знаю почему, но мне казалось, что с ней я буду лучше готова к разговору. Кто знает, вдруг придется что-нибудь записывать. – У вас есть для меня новости?

На тумбочке у кровати лежала моя любимая ручка, а также визитка с именем Марк и номером телефона. Сердце сжалось. Совсем забыла, ведь сегодня вечером у меня свидание: я решила, что пора привнести в свою жизнь немного романтики, которая должна была помочь мне справиться с нехваткой вдохновения. В теории этот план казался многообещающим, но на практике обернулся сущей катастрофой. Каждый раз, возвращаясь домой после свидания, я чувствовала себя еще более одинокой, а все мои мысли всегда неведомым образом сходились на Юане.

Я старалась занять свободное время, занимаясь тем, что мне когда-то так нравилось делать в Лос-Анджелесе. Я как будто решила, что красота Центра Гетти или умиротворение Гриффит-парка помогут мне прогнать тоску по Галлоуэю, но, даже съездив в ресторанчик для автомобилистов In and Out Burger с вкуснейшими бургерами, мне не удалось вытеснить вкус Уигтауна.

Я решила, что придется отменить сегодняшнее свидание с Марком, потому что я не хотела пропустить вечерний разговор с Юаном. Присматриваясь к себе, я стала замечать, что подстраиваю под него свою жизнь, но мне было все равно. Я убрала визитку Марка подальше и потянулась за ручкой. Теперь я была готова.

– У нас туго с бюджетом, это тебе уже известно, – говорил мой босс на том конце провода. – Поэтому мы вывели тебя за штат, чтобы ты продолжала работу по договору подряда.

– О, это хорошая новость, – сказала я, записывая слово «подряд».

Мой начальник откашлялся. Было заметно, что он нервничает.

– Послушай, мы сделали все возможное, чтобы ты осталась с нами, правда. Подождем пару месяцев и попытаемся снова.

По всей видимости, «подряд» был лишь удобным предлогом, чтобы не говорить напрямую, что меня решили сократить. У меня внутри все оборвалось.

– Спасибо. – Больше я ничего не смогла из себя выдавить. Во рту пересохло. Я положила ручку на тумбочку. – С кем мне связаться по поводу договора подряда?

Мой начальник снова откашлялся:

– Со мной. Буду держать тебя в курсе.

– Хорошо. – Вообще-то ничего хорошего в этом не было. Я услышала, как он торопливо повесил трубку.

Ну вот и все. Что теперь будет с проектом Джея? И с моей документалкой о «космических» детях? Я почувствовала, как к лицу приливает кровь. Я им не нужна. А как же мои идеи о связи между внутренним миром и открытым космосом? И о том, что импровизация – это ключ к мотивации и успешному общению? Мои амбиции растворялись прямо на глазах – быстрее, чем начальник успел произнести слово «подряд».

И вот, сидя в полном одиночестве, я осознавала, что могу со спокойной душой отправиться на все четыре стороны, но, вместо того чтобы расправить крылья и насладиться ощущением полета, я чувствовала оцепенение, словно опустившийся на дно якорь: всему виной – неуверенность в себе. Я им не нужна… От этой мысли становилось тяжело. Мое самолюбие было задето. Раньше я никогда не терпела неудач на работе.

Поздно вечером я зажгла свечи и поставила компьютер на кухонную тумбу. Я весь день с нетерпением ждала разговора с Юаном, особенно учитывая, что утро не задалось. Он обещал сегодня лечь попозже, чтобы мы могли подольше поболтать, и я включила Skype в точно назначенное время, оставив три минуты про запас.

После привычного звука, с которым загружается Skype, на экране появилась надпись округлым шрифтом: «Просто дыши». От Skype помощи было больше, чем от инструктора по йоге. Едва войдя в свой аккаунт, я услышала входящий звонок, и сердце радостно забилось. Неужели Юану так не терпится со мной поговорить? Нет. Звонили родители.

Я неохотно приняла вызов, боясь, что, если не отвечу, они будут беспокоиться. По правде говоря, еврейские родители масштабами своего воображения утерли бы нос даже самому выдающемуся сценаристу. Приходящие им на ум фантазии относительно того, почему меня нет дома или почему я не беру трубку, по безумству способны превзойти любой боевик.

В новом окне передо мной возникли два улыбающихся лица. На отце была его любимая футболка с буквой, а мама смотрела на меня сквозь очки в тонкой оправе, которые она надевала, когда читала, и ее красивые глаза смотрели на меня с беспокойством. Она всегда умела мгновенно определить, что у меня в жизни какие-то неурядицы. Мы обменялись приветствиями, и я неохотно рассказала им новости о НАСА.

– Им же хуже, – сказала мама. Хотелось бы мне думать так же.

– Не качай головой, Джессика. Твоя мать права, – подхватил отец.

Но я не слушала. Слева, в списке контактов Skype, я видела всех своих друзей, кто был в сети, – и Юана среди них не было. Я бросила взгляд на часы. Было уже пять вечера по местному времени, то есть у Юана был уже час ночи. Он опаздывал на час. Совсем на него не похоже.

– Должно быть, им стало трудно находить обоснования, зачем им держать в штате специалиста по корпоративному обучению и коммуникации, – продолжал отец. – Я бы не стал принимать это на свой счет.

– Она, похоже, устала, Артур. Надо нам ее отпустить, – сказала мама, внезапно заметив, что я теряю нить разговора.

Я сразу же почувствовала себя виноватой. Мои родители, два самых добрых в мире человека, пытались меня поддержать и унять мои страхи, а я большую часть разговора витала в облаках. И что хуже всего, они это заметили.

С грехом пополам я выдавила из себя одну-единственную фразу: «Спасибо, мам, спасибо, пап» – и нажала на кнопку «Закончить разговор». Экран погас.

Я понуро откинулась на спинку стула. В моей голове одновременно промелькнули две мысли: «Я – ужасная дочь» и «Юан не позвонил». Я прождала еще два часа, терпеливо сидя за компьютером, и наконец сдалась.

На следующий день от Юана не было ни писем, ни звонков. Прошел еще один день – ничего. Роуз пригласила меня на обед в Greenblats, мы сели за наш любимый столик и принялись болтать. Я без конца проверяла телефон и считала часы до того момента, когда в Шотландии наступит ночь и будет поздно ждать, что он напишет. Я с трудом следила за разговором, а мои мысли то и дело улетали туда, где сейчас мог быть Юан.

– Что с тобой такое? – спросила Роуз. В ее голосе сквозила обида.

– У меня болит сердце. – Я хотела пошутить, но, произнося эти слова, почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

– Что ж, тортик и правда выглядит до боли аппетитно.

Роуз опустила взгляд на огромный кусок политого глазурью шоколадного торта, который только что принес официант.

Мы рассмеялись.

– Да нет, дело не в торте… Наверное, просто скучаю по Уигтауну.

– А, ну да. Уигтаун. – Роуз улыбнулась. – Как там Юан?

Я пожала плечами.

– Я давно с ним не разговаривала.

– Ты его любишь? – Роуз глотнула газировки, бросив на меня пронзительный взгляд своих голубых глаз.

– Что?

– Ты слышала.

– Да дело не в этом. Я… Ты решила, что заранее знаешь ответ на этот вопрос, верно?

Я скрестила руки на груди, притворяясь, что шокирована ее бестактностью. Роуз улыбнулась и поспешила перевести разговор на другую тему.

У меня в голове эхом отзывалась житейская мудрость, которую я часто вспоминала в разговоре с кем-нибудь: в своем глазу бревна не замечаем. Я любила повторять эту фразу, раздавая советы друзьям, но, как это ни глупо, ни разу не применяла ее относительно себя самой, что служило очередным доказательством ее справедливости. Подобно Нарциссу, все мы смотрим на свое расплывчатое отражение в мутном зеркале, но редко задаемся вопросом, почему других людей мы видим куда отчетливей, чем самих себя.

Люблю. Я люблю Юана. Черт.

– Так почему бы тебе не купить абонентскую карту и не позвонить ему? – предложила Роуз.

– Да вообще-то можно.

– Перестань себя жалеть, лучше поешь шоколадного торта. Я все равно заказала его только ради тебя.

Роуз могла дать волю чувствам, но знала, когда вовремя остановиться и начать действовать. Я погрузила ложку в шоколадный бисквит, чувствуя прилив воодушевления.

Оказавшись дома, я достала из сумки карту и открыла пластиковую упаковку. А что, если он больше не хочет со мной разговаривать? Если бы хотел, то, наверное, позвонил бы.

Чувствуя в животе тяжесть от шоколадного торта и трепет порхающих бабочек, я присела на край кровати и нервно набрала его номер. Два гудка, и вот в трубке послышался знакомый баритон, как у диктора Би-би-си:

– Алло?

Мое сердце билось как сумасшедшее.

– Привет, это Джессика. – Я была не уверена, что поступаю правильно.

Внезапно с другого конца провода на меня обрушился шквал восклицаний, в которых слышалось облегчение.

– Я уже несколько дней пытаюсь с тобой связаться! Думал, что ты на меня сердишься, что чем-то тебя обидел.

Юан объяснил, что его Skype был заблокирован, а в ответ на свои письма он получал сообщения о том, что они не дошли до адресата. Он пытался дозвониться мне на телефон, но оператор отвечал, что набранный номер заблокирован.

– Я не мог с тобой связаться. Думал, что потерял тебя. – Он торопился побыстрее все высказать. – Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю.

Повисла пауза.

– Знаешь, я могу вернуться. – Я поверить не могла, что говорю это.

– Правда?

Я старалась говорить непринужденно, но сердце вырывалось из груди.

– Мы могли бы попробовать месяц-другой, а там посмотрим, как пойдет.

– А как же режиссура, твоя работа?

– Я могу заниматься фильмами где угодно.

Мне казалось, будто я слышу, как Юан улыбается.

– Знаешь, ты ведь видела Уигтаун в разгар фестиваля. Зимой здесь тишина и скукотища.

– Ничего. Мне нравится тишина.

– Это маленький городок. Возможно, тебе станет тоскливо.

– Мне не будет тоскливо. Юан, мне не нужны ни встречи со знаменитыми гостями, ни всякие сногсшибательные вечеринки. Я хочу быть с тобой.

23

…он почувствовал, как его сердце невольно замерло. За 38 лет жизни на этом свете Джек Тири ни разу не чувствовал ничего подобного. Позднее, рассказывая эту историю, он объяснял все случившееся приступом паники. Но мы-то с вами знаем, что произошло на самом деле. Ни для кого не секрет, что лишь два чувства способны остановить биение сердца: страх и любовь. В то мгновение Джек почувствовал и то и другое.

«Семья Тири» (The Theery’s). Зеленая серия. Книга 1

Отдел детской литературы, нет в наличии

Меня разбудил стук в дверь. Я уже несколько раз откладывала будильник и в результате снова уснула. В такие дни попытки жить по часам были бесполезны, потому что идти мне было некуда, а вылезать из постели – незачем.

Сквозь дремоту я увидела, что кто-то терпеливо ждет у входной двери. Я накинула халат и открыла – на пороге стоял хозяин квартиры с посылкой в руках.

– Вот, – он тут же протянул ее мне, – только что принесли. Должно быть, ты кому-то сильно нравишься.

С этими словами он развернулся и пошел обратно к себе.

Посылка была довольно тяжелая. Прочитав обратный адрес, я вздрогнула от радостного волнения: «Книжный магазин».

Я водрузила коробку на стол и, не колеблясь ни секунды, принялась срывать упаковку. Внутри было полно всякой всячины. Юан прислал британские фильмы, которые могли мне понравиться: «Уитнэйл и я», «Вопрос жизни и смерти» и «Девушка Грегори». Помимо этого коробка была заполнена фотографиями Уигтауна, книгами и моими любимыми сладостями – батончиками Yorkie, шоколадными шариками Maltesers и мармеладками Jelly Babies. Самая что ни на есть уигтаунская посылка с гостинцами.

Но все же главной жемчужиной этого сундука с сокровищами была маленькая прозрачная коробочка. В ней лежал iPod и записка: «Надеюсь, тебе понравятся подарки. Я все время о тебе думаю – загрузил на него кое-какие песни, подумал, они тебе понравятся».

Я пошла заварить себе чаю, все еще держа в руке записку от Юана. Мой взгляд упал на большую пробковую доску, висевшую над письменным столом. Я вешала на нее изображения, которые меня вдохновляли, – мелочи со времен тура с группой Dresden Dolls, напоминания о прошлых продюсерских проектах, бумажки с цитатами. Мое внимание привлек один желтый стикер. Мой лучший друг Коул набросал на нем записку и сунул ее мне под дверь, когда мы жили вместе в Нью-Йорке. «Помни, Фокс, – писал он, – надо делать то, что кажется, будто сделать не можешь… С любовью, Элеонора Рузвельт».

Спасибо, миссис Рузвельт. Я это сделаю. С головой нырну в «вечное ДА», как завещал Ницше, «скажу ДА всему» – прямо как Джозеф Кэмпбелл. Я вернусь в Уигтаун.

Но все же сначала следует немного поразмыслить. Если я решила вернуться в Шотландию, мне понадобится время, чтобы съехать с квартиры, отогнать машину обратно на восток и навестить семью. Я почувствовала прилив адреналина. Мысль о том, чтобы покинуть Лос-Анджелес, вдохновляла и будоражила, а еще таила столько возможностей. Пришло время уезжать. Передо мной маячил тот самый безграничный простор, о котором писал Теннисон, та «даль, что все время отступает / Пред взором странника»[33], и я вновь чувствовала знакомое волнение, сулящее скорые приключения.

Однако тот безграничный простор, в который я собиралась вернуться, никуда не отступал. Я уже достаточно хорошо знала Галлоуэй и Уигтаун. А вот человек, к которому я собиралась уехать, действительно был окружен множеством вопросительных знаков. Искать приключений, путешествуя по разным странам, – это одно, а пробираться сквозь дебри отношений – совсем другое, и эта перспектива наводила на меня ужас.

– Ты даешь толчок повозке, – раздался чей-то голос. – Разве тебе не интересно, куда она тебя привезет?

В гости вновь наведался Мелвилл: он сидел на диване в гостиной, неуместно выделяясь на фоне окружающей обстановки. Как ни странно, он был насквозь промокший, и я представляла, как вода, капающая с его пальто и сапог, образует на полу огромную лужу. Разумеется, извиняться он не собирался.

– Да, конечно, интересно, – ответила я, наблюдая, как он беззаботно смахивает с плеча водоросль. – Но я никогда не представляла, что моя жизнь может принять такой оборот. Я просто…

– Не планировала, что так будет? – прервал меня Мелвилл. – Что ж, значит, это и вправду настоящее приключение.

– Я думала, ты помогаешь мне только с писательством.

Мелвилл махнул рукой:

– Все взаимосвязано.

Мои размышления прервал донесшийся откуда-то собачий лай. Казалось, все мои чувства обострились и стали невероятно чуткими.

Передо мной стоял выбор: купить обратный билет до Уигтауна или счесть приключение с Уигтауном и Юаном законченным – в полной мере завершенным и совершенным – и двигаться дальше.

Успех или любовь, планы или приключения, мои фильмы или неизвестность. Все это время я пыталась найти способ заменить «или» на «и».

Я открыла сайт бронирования, и на экране высветились списки рейсов и цены на билеты. Приняла ли я окончательное решение? Определенно, да. Не время сейчас сомневаться в себе. Подобно Гамлету, я имела обыкновение подводить теории под все аспекты своей жизни, не зная, как вырваться из круговорота собственных мыслей, ничего при этом не предпринимая. Но на сей раз, в виде исключения, я решила довериться интуиции и последовать внутренним порывам. И все же – не свихнулась ли я? Я вбила в календарь даты на следующий месяц, ноябрь. Сразу после Дня благодарения билеты на рейсы до Шотландии были на редкость дешевыми. Сразу после Дня благодарения. Мне понравилась эта идея. Было что-то символичное в том, чтобы уехать на следующий день после того, как вся моя семья соберется вместе, – заодно и меня проводят.

К тому же оставался еще целый месяц, а значит, у меня было предостаточно времени, чтобы съехать с квартиры, продать вещи и не спеша попрощаться с Лос-Анджелесом. Я отвела глаза от экрана и обвела взглядом студию. Мне так повезло отыскать это место, неужели я действительно вот так просто от него откажусь? Сердце защемило от внезапно возникшего чувства привязанности – нечто для меня непривычное. Лос-Анджелес так хорошо меня принял. Немало людей уезжают отсюда с разбитым сердцем, мое же, напротив, зарубцевалось – в этом городе я впервые почувствовала вкус истинной свободы, вновь обрела уверенность в себе, завела новых друзей, устроилась на замечательную работу, а от местной погоды и еды душа пускалась в пляс. Когда-то этот город точно соответствовал моему внутреннему состоянию и отвечал моим нуждам, но я изменилась, и теперь пришла пора измениться моему окружению.

Я навела курсор на «28 ноября» и нажала на кнопку «купить билет».

Сразу же после этого я позвонила Юану. Он ответил, но я не могла понять, что слышу в его голосе – сдерживаемое волнение или страх.

– Так что, значит, Лисичка вернется? – спросил он.

– Да, – почти шепотом произнесла я.

24

Когда ты молод, кажется, что все проходит. Мечешься туда-сюда, комкаешь время, тратишь напропалую. Точно гоночный автомобиль. Кажется, что можно избавиться от вещей и людей, оставить их позади. Еще не знаешь, что они имеют привычку возвращаться[34].

Маргарет Этвуд. Слепой убийца

Отдел художественной литературы, средняя полка, слева от окна

– С днем рождения! – раздался дружный хор голосов. В украшенном бумажными гирляндами мексиканском ресторанчике с красными стенами при тусклом свете ламп мне улыбались лица Роуз, Макса, Джоша, Спенсера и Анны. Я смотрела на дорогих моему сердцу друзей, раскрасневшихся и сияющих от радости, и чувствовала себя невероятно счастливой. Мы почти никогда не собирались такой большой компанией, но это был особый случай, и я сказала им, что это лучший подарок на день рождения, который я только могла себе вообразить.

Откуда-то слева послышался грохот, и сквозь кухонные двери в зал неуклюже ввалился официант с огромным тортом в руках. Все начали петь, а к нашему столику подошел ансамбль мариачи. В воздухе разлились звуки гитары и кастаньет, а от большого количества выпитой сангрии у меня закружилась голова. Прощальный ужин затянулся до глубокой ночи. Вещи собраны, в квартире пусто, на следующий день – отъезд в Бостон. Это был мой день рождения, мой последний вечер в Лос-Анджелесе, и я была решительно настроена повеселиться на полную катушку.

Передо мной водрузили белый торт, украшенный искрящимися бенгальскими огнями. Я засмеялась и попробовала их задуть, но они словно отказывались гаснуть. Роуз наклонилась над тортом, чтобы мне помочь, а Джош потянулся через стол за фотоаппаратом. Я скрестила руки, чтобы спрятать свой наполненный буррито животик, и улыбнулась в объектив. Сверкнула белая вспышка, и мы тут же снова погрузились в красноватую темноту ресторана.

Я передала по одному бенгальскому огоньку Анне и Спенсеру – двум друзьям, с которыми я познакомилась спустя всего пару недель после переезда в Лос-Анджелес, когда жила с Роуз в Западном Голливуде.

– Я буду по вас скучать, ребята, – сказала я, про себя задаваясь вопросом, почему же мы так редко собирались в полном составе.

Макс, сценарист и мой близкий друг, потянулся через стол, чтобы наполнить мой бокал.

– Меньше разговоров об отъезде, больше алкоголя, Фокс, – подмигнул он мне.

Мне понадобилось немало времени, чтобы набраться смелости и рассказать всем о своем решении вернуться в Уигтаун. Поначалу я держала это в секрете – в основном потому, что не хотела выслушивать критику в свой адрес. На протяжении нескольких дней после разговора с Юаном мой выбор казался мне чем-то хрупким, как тонкая кожа, на которой легко появляются синяки, чем-то нежным, грозящим не выдержать даже намека, скрывающегося за едва приподнятой бровью. И хотя мне еще предстояло научиться надевать на себя защитный панцирь, я была на седьмом небе от счастья и летела, словно акробат на трапеции, без всякой страховки – да и без трапеции, раз уж на то пошло. Я просто парила в воздухе.

Первым, кто узнал о моем отъезде, – по очевидной необходимости – стал хозяин моей квартиры: я все ему рассказала ровно за месяц до своего дня рождения. Он воспринял эту новость с огорчившей меня невозмутимостью. Типичный калифорниец.

– Поезжай, поезжай, конечно, тебе обязательно стоит поехать, – сказал он. Даже бровью не повел. Его подбадривающий тон меня слегка оскорбил. Учитывая, что я прошла столь тщательный процесс отбора кандидатов, чтобы получить эту квартиру, я полагала, что он будет чуть сильнее расстроен меня потерять. – Повтори, как называется тот город, куда ты едешь?

– Не совсем город. Скорее городок. Уигтаун довольно небольшой, меньше тысячи жителей.

Он посмотрел на меня с некоторой долей отвращения:

– А чем ты там собираешься заниматься?

– Писать, сочинять сценарии к фильмам. Наслаждаться жизнью.

Мои слова, по всей видимости, не показались ему убедительными.

– Я влюбилась в этот город… и в одного человека. – Я вздохнула, с облегчением признавая правду.

Внезапно он улыбнулся:

– Что ж, это круто.

Хозяину квартиры понадобился ровно день, чтобы подыскать мне замену. Я уже упаковала все свои книги и одежду и как раз ждала, когда Анна приедет забирать кровать, когда он появился на пороге с какой-то незнакомой девушкой. Мне было больно смотреть, как моя любимая мебель, нажитая таким трудом, постепенно исчезает. Я построила свой собственный замок, а теперь, руководствуясь какими-то мазохистскими мотивами, разбирала его камень за камнем.

Незнакомка была высокой блондинкой, от которой веяло какой-то уязвимостью – как от человека, который недавно пережил травму. Клацая по деревянному полу своими ковбойскими сапогами, она зашла в мой опустевший дом, и я попыталась взглянуть на студию ее глазами. Теперь, когда половина мебели исчезла, комнаты с чистыми белыми стенами казались просторными и полными воздуха, а сад особенно поражал своими красками в свете послеполуденного солнца. Я зажгла свою любимую свечку, и комната наполнилась теплым пряным ароматом.

– А где вы сейчас живете? – спросила я, начиная разговор.

– Пляж Венис – длинные отношения, обернувшиеся сущей катастрофой. – Она хлестнула рукой воздух, словно стараясь отмахнуться от серьезности сказанных слов. – Я целую вечность не жила одна, но это… Поверить не могу, что мне удалось найти квартиру с садом. – Она повернулась ко мне, и я увидела огонек в ее глазах. – Я так давно мечтала иметь свое жилье с маленьким садиком.

В этот момент все мои страхи, связанные с отъездом из Лос-Анджелеса, отказом от квартиры и решением шагнуть навстречу неизвестности, испарились. В голову пришла индуистская концепция дхармы, которая в моем понимании подразумевает, что на каждом из нас лежит ответственность следовать собственному пути, который отличен от всех остальных по причине уникальности нас самих, наших интересов и талантов, ведь, поступая таким образом, мы даем другим людям возможность и право сделать то же самое. У этой женщины было собственное представление об идеальном доме, и это была моя студия. Уезжая вслед за мечтой, я давала другому человеку шанс следовать за его собственной. Это напомнило мне о том, что Шопенгауэр писал о воле и судьбе: мне казалось, будто все происходящие события каким-то мистическим образом складываются в единый таинственный и хорошо отрепетированный танец.

На следующий день, преисполнившись уверенности и оставив квартиру в распоряжении новой хозяйки, я начала рассказывать знакомым, что переезжаю. Я полагала, что главным испытанием будет разговор с семьей. Как самая младшая, «малышка», я, как правило, проявляла чрезмерную чувствительность и до сих пор питала детское желание завоевать одобрение родителей, пусть и не хотела этого признавать. Быть может, именно поэтому Лос-Анджелес так легко стал для меня домом: в этом городе было полно людей, внутри которых все еще жил ребенок, жаждущий аплодисментов.

Первым делом я позвонила сестре, зная, что сообщить эту новость ей будет легче, чем рассказать обо всем маме с папой. Сестра, однажды поддержавшая мое решение переехать в Лос-Анджелес, на другой конец страны, и в этот раз радостно меня подбодрила, посоветовав поступать, как велит сердце.

– Я буду по тебе скучать, – сказала она.

– Ну, ты не переживай, – я неуклюже попыталась сделать вид, что ничего особенного не произошло, – я ведь не навсегда уезжаю.

Она вздохнула:

– Откуда тебе знать наверняка.

Краем уха я услышала доносившийся откуда-то детский рев.

– Солнышко, – сказала сестра назидательным тоном, – батарейки лежат в левом ящике. Я ведь велела тебе подождать, пока я не закончу разговаривать с тетей Джесси. – Рев не прекращался. – Джессика, мне надо бежать. Люблю тебя.

Я положила трубку и, не раздумывая ни секунды, тут же набрала номер родителей. Раздались гудки, и моя тревога начала нарастать. Сейчас я снова дам матери повод не спать по ночам, беспокоясь обо мне. Они не заслуживают такой дочери.

Едва услышав их радостные голоса, я тут же выпалила:

– Я собираюсь на какое-то время вернуться в Шотландию.

Повисла пауза.

– Все совсем не так грандиозно, как кажется, правда. На самом деле там я буду находиться от вас примерно на таком же расстоянии, как и сейчас.

– Мы только за то, чтобы ты расправила крылышки и полетела туда, где тебе будет лучше. – Хотя в мамином голосе слышалось спокойствие и самообладание, все же я уловила легкую дрожь.

– Мы с мамой просто хотим, чтобы ты была счастлива, – присоединился отец, чтобы не оставаться в стороне.

– Это важнее всего, – добавила мама.

Мне не следовало ни удивляться их молчаливой обеспокоенности, ни позволять ей вывести меня из себя. Мои родители всегда проявляли героизм в том, что касалось детей. В тот день, когда я впервые села за руль, едва получив права, мама вернулась домой и обнаружила меня рядом с разбитой машиной отца.

– Что случилось, с тобой все в порядке? – спросила она, увидев меня.

Помню, я кивнула и ответила:

– Мне кто-то въехал в багажник.

Из машины раздавался грохот. Мама в замешательстве огляделась вокруг:

– А где твой отец?

Я отступила в сторону и показала на багажник. Отец был внутри: он свернулся калачиком и, держа в руках небольшой молоточек, пытался самостоятельно выправить вмятины. Мама расхохоталась. Отец, проявив бесконечное понимание, настоял на том, чтобы я в тот же день снова села за руль, заявив, что хороший всадник, упав с лошади, снова садится в седло.

С раннего возраста родителям удавалось гармонично сочетать свою любовь ко мне с умением давать мне достаточное количество свободы, потребность в которой с годами неуклонно росла. В детстве меня никогда не ругали, если я поздно возвращалась домой, при условии, что родители знали, где я, и что я не забыла принять витамины. Первое требование было маминым, второе – папиным.

– А ты сможешь там покупать витамины? – поинтересовался отец.

– Не уверена, пап. – Я невольно улыбнулась.

– Если нет, сообщи мне, я тебе здесь закажу…

Ансамбль мариачи закончил свое выступление, и зал взорвался аплодисментами. Я улыбнулась, внезапно вспомнив, где нахожусь. Мой день рождения подходил к концу, и мне было грустно, как после захватывающей дух поездки на аттракционе. Мне исполнилось 26. К этому моменту я успела съездить в тур с рок-группой, снять фильм, учредить компанию и поработать в НАСА. Еще в моей жизни были серьезные отношения, окончившиеся полнейшей катастрофой, редкие свидания, и я по-прежнему упрямо оставалась одна. Я была «уже далеко не девочка», как выразилась бы Роуз. Было очевидно, что настало время внести в свою жизнь немного гармонии, и вот через три недели я собиралась перебраться по ту сторону океана – и не ради карьеры, а в надежде уважить свое сердце.

Передо мной поставили блюдце с куском торта.

– Кажется, в меня больше не влезет. У меня и так живот как у беременной.

– Ничего страшного. – Анна потянулась ко мне и подцепила вилкой кусок бисквита с глазурью.

– Вы не могли бы нас сфотографировать? – Роуз встала и протянула свой iPhone официанту.

Я попыталась запротестовать:

– А что, нельзя было сфотографироваться перед тем, как начинать есть?

Все собрались у моего края стола. Всего несколько недель назад я рассказала друзьям, что собираюсь переехать. Я думала, что эта часть приготовлений к отъезду будет самой простой, но на деле она оказалась самой трудной.

– Поверить не могу, что ты меня оставляешь. Ты ведь никогда не вернешься, – сказала Роуз.

– Конечно, вернусь.

Джош, узнав о моем решении, сказал, что хочет поехать со мной.

– Нет, Джош, пожалуйста.

– Почему? – Казалось, его это обидело.

– Потому что весь смысл в том, чтобы я поехала одна. – Я чувствовала, что поступаю с ним сурово, но я должна была стоять на своем.

– Ладно, ладно, – через силу ответил он.

Макс хоть и неохотно, но тоже поддержал меня. Ему я все рассказала, когда мы ходили в одно из моих любимых мест в Лос-Анджелесе, в музей Гетти. Стояла великолепная погода, и серовато-белые, по-королевски строгие стены музея выделялись на фоне ясного голубого неба.

– А как же твой друг Макс? О нем ты подумала? Как же наши фильмы? – Мы отошли в тенек, присели на лавку, и он приобнял меня за плечи. – Что ж, надеюсь, ты хорошо проведешь там время. Погости у них недельку или две, максимум – три и возвращайся к нам.

Вскоре Макс развеял иллюзию своего напускного неодобрения, вручив мне книгу о человеке, который отправился в путешествие, чтобы отыскать книжный магазин.

– Вообще-то я думаю, что все это обещает стать отличным приключением, Фокс.

К тому моменту когда настала пора праздновать мой день рождения, я успела рассказать о своем решении вернуться в Уигтаун стольким людям, что мне начало казаться, будто существует две версии происходящего: один сюжет разворачивается во внешнем мире, и направляют его тревоги и мнения окружающих, а другая история живет внутри меня, все такая же незамутненная и отражающая лишь мои собственные надежды, чаяния и страхи. И, хотя я говорила всем, что могу осуществить свою мечту о карьере кинорежиссера, находясь в любой точке мира, мне все же казалось, будто я вот-вот вылечу из обоймы. Что же станет с моей мечтой, если я уеду из Лос-Анджелеса? К тому же Юан был заядлым холостяком, с какой стороны ни взгляни. Ему нравилась его жизнь, у него был свой микрокосм, а я словно метеор собиралась ворваться в его мир и нарушить границы его личного пространства.

Праздничный ужин подошел к концу, и, к моему великому удовольствию, никто так ни разу и не заговорил об Уигтауне. Весь вечер мы обсуждали лос-анджелесские истории и травили компанейские шутки, еда исчезала в огромных количествах, а сангрия лилась рекой. Оставив на столе настоящий погром, мы выкатились на улицу, погруженную в калифорнийскую ночную прохладу.

Ресторан находился всего в паре кварталов от моего дома, поэтому я решила в одиночестве прогуляться домой. Мы распрощались, и все расселись по такси. Сквозь пьяный дурман я следила осоловевшим взглядом, как мои друзья один за другим скрываются за дверцами автомобилей, и чувствовала, что не хочу с ними расставаться. Я ждала, что вот-вот произойдет какой-нибудь сейсмический сдвиг, но земля даже не дрогнула. Казалось, ничего особенного не произошло и через неделю мы увидимся вновь.

Я свернула на бульвар Санта-Моника и зашагала по безлюдному тротуару. Мимо проносились автомобили, и бетонные стены, изрисованные граффити, то и дело вспыхивали отблесками фар. Последний вечер в Лос-Анджелесе, я иду пешком. В то утро приехала служба эксплуатации автотранспорта: они забрали мою «тойоту», чтобы отправить ее к родителям на Восточное побережье. Ее подняли по рампе на двухэтажный эвакуатор, загруженный другими бесхозными автомобилями. Сотрудник вручил мне в качестве квитанции розовый отрывной чек и уехал, оставив меня стоять на тротуаре, без машины, под палящим голливудским солнцем. Отказаться от автомобиля было делом нешуточным, ведь это последнее, что осталось от моей калифорнийской жизни. Все равно что потерять паспорт. С этого момента я перестала быть жительницей Лос-Анджелеса.

25

Энтропия уже не та, что раньше.

Автор неизвестен

Томас Ф. Шубнелл. Величайшие шутки нашего века. Том 2

Отдел юмористической литературы, напротив стеллажей с детской литературой, с левой стороны

Встречу двух родственных душ невозможно предсказать, она подобна рождению новой звезды – неведомые силы вынуждают элементы соединиться, и где-то в бесконечных глубинах космоса уплотненные и нагретые золотистые хлопья, соприкоснувшись, создают нечто новое, даже не подозревая о закономерной непредсказуемости их встречи. Однако частичкам, из которых состояло мое тело, еще предстояло преодолеть длинный путь – не через просторы открытого космоса, а через Атлантический океан – путь до Уигтауна. Наступило 23 ноября, и, пока Юан занимался делами в Книжном, я уже была дома в Лексингтоне и крутилась в суете, которая всегда предшествует Дню благодарения, – закупала продукты в одном из супермаркетов местной сети Stop & Shop.

Когда-то супермаркеты Stop & Shop представляли собой небольшие и довольно непримечательные магазинчики с неоновыми вывесками, но с течением времени бизнес набирал обороты, а мой маленький городок из старомодного провинциального поселка, каких в Новой Англии немало, постепенно превратился в престижный и зажиточный пригород Бостона. Между рядами стеллажей с продуктами все еще можно было услышать городские сплетни и дружественные приветствия, и я ни капли не сомневалась, что, несмотря на внешние изменения и косметический ремонт, Stop & Shop все еще оставался местным центром социального взаимодействия.

С потолка над головой свисали бумажные индейки, а на заднем плане играли песни Бритни Спирс. Мы прошли четыре стеллажа, отведенные исключительно под банки с оливками, умопомрачительное количество свежей моцареллы разных марок и целый отдел органической продукции, и я улыбнулась, подумав о том, как сильно все это контрастировало с продуктовым магазином в Уигтауне.

Держась поближе к маме, я ссутулилась, как подросток, стараясь не встречаться глазами с проходящими мимо людьми средних лет, чьи лица казались мне знакомыми. Мне не хотелось ни с кем видеться. Глядя, как мама положила в тележку очередную бутылку яблочного сока, я поняла, что невольно окунулась в детство.

Гертруда Стайн, вернувшись в дом, где жила, когда была маленькой, и обнаружив, что его давно снесли, а на его месте соорудили парковку, сказала: «Нет там больше того там, что я помню». Позволю себе не согласиться. Я ночевала в детской, жила с родителями, и даже нечто столь безобидное, как поход с мамой по магазинам, сбивал меня с толку, не давая в полной мере почувствовать себя взрослым человеком. Все накопленные доказательства моей самостоятельной жизни были упакованы в картонные коробки. И даже моя кожа больше не сияла теплым голливудским загаром. Я очутилась где-то на границе прошлого и настоящего – ни тут ни там.

Мы с мамой подкатили тележку к кассе, у которой выстроилась самая короткая очередь, и я взглянула на молодую кассиршу лет пятнадцати, не больше. Она улыбнулась мне, и тут я внезапно осознала, что у меня на лице застыла угрюмая гримаса. Я тут же улыбнулась ей в ответ. Надо расслабиться.

Я ничего не могла поделать с необходимостью вернуться в Лексингтон. На самом деле Гомер, если он и впрямь жил на свете, счел бы вполне уместным сначала вернуться домой, прежде чем отправиться в новое путешествие, – это было своего рода перерождением. Быть может, мне нужно было вновь оказаться в коконе, где я выросла, чтобы выпорхнуть навстречу новой жизни.

26

«Я – бунтарь, а не герой и вовсе не собирался тебя спасать. Мы одновременно и драконы, и рыцари, и мы должны спасти себя от себя же самих»[35].

Том Роббинс. Натюрморт с дятлом

Отдел художественной литературы, главный зал, стеллаж с книгами в твердом переплете, под буквой Р

Грант был ниже ростом, чем мне казалось. Но, как известно, память имеет свойство искажать и приукрашивать мир, и муху превращая в слона. Был вечер накануне Дня благодарения. Мы стояли на холоде у входа в кинотеатр на улице Тремонт, прямо напротив парка Бостон-Коммон. Меня пробирала дрожь.

– Фильм был просто ужасный, – сказал Грант, засовывая озябшие руки в карманы.

Я зарылась носом в ворот пуховика, прячась от ветра.

– И все же я рада, что мы на него сходили.

Какое-то время мы стояли молча.

Прямо как в мифах, когда некий защитник одаряет героя тем самым артефактом, который необходим ему, чтобы приключение закончилось благополучно, я попросила самых близких людей приготовить мне что-нибудь на прощание – будь то напутствие, совет, сувенир или пожелание – нечто такое, что я смогла бы увезти с собой в Шотландию. Для меня было очень важно взять с собой эти памятные слова и вещицы.

Коул вручил мне пачку фотографий, коробок спичек и письмо в конверте с восковой печатью. Он наказал мне открыть его, только когда я сяду в самолет, и ни минутой раньше. Моя лучшая подруга, которая живет в ЮАР, прислала мне цитату и фотографию отвесных скал на фоне мерцающего солнечными бликами моря. Еще у меня с собой был iPod Юана с моими любимыми песнями. Теперь я была экипирована что надо и готова отправиться в путь, навстречу неизвестности.

Встреча с Грантом тоже была частью этого ритуала, хотя он об этом даже не подозревал. Наш роман оборвался на весьма драматичной ноте – никакого логического завершения, никакого прощания, лишь непреходящий дискомфорт. Прежде чем начинать новые отношения с Юаном, я хотела убедиться, что былые раны благополучно затягиваются, словно смазанные целебным бальзамом. Подарком, который я ждала от Гранта, была возможность расставить все точки над i.

Сама я припасла для него вполне реальный, неметафорический подарок. В качестве поздравления с прошедшим днем рождения я купила Гранту книгу, которую, по его словам, он всегда хотел прочесть. Учитывая, что с нашего последнего разговора прошел целый год, я решила, что он оценит этот жест.

Пока мы холодно отмалчивались, я открыла рюкзак и достала подарок, завернутый в блестящую золотую обертку. Грант взял сверток у меня из рук и подозрительно его осмотрел.

– Не бойся, не укусит. Возьми его. Пожалуйста. Это тебе на день рождения.

– Спасибо. – Грант спрятал подарок под мышкой. Ни с того ни с сего он улыбнулся мне, и на его лице появилось давно знакомое выражение. – Тебя подвезти?

– Ой, э-э-э…

Он вскинул брови, кивая в сторону своего припаркованного неподалеку мотоцикла. Игриво шлепнул меня по плечу. Я не могла поверить. После всего, что мы пережили…

– Нет, мне надо домой.

– Зачем? – В его пристальном взгляде мелькнул проблеск обиды.

– Но я была рада с тобой повидаться. – Я пыталась его утешить. – Надеюсь, с работой все будет в порядке. Было бы весело как-нибудь снова выбраться вместе в кино.

Передо мной стоял мужчина, который однажды разбил мне сердце. И почему я всегда так отчаянно хотела быть примерной девочкой?

– Да, конечно. – Грант улыбнулся и так быстро пошел прочь, что я и сама не поняла, как зашагала в противоположном направлении. Внезапно на меня разом нахлынули чувства. Я уже собралась было тщательно их проанализировать, как вдруг поняла, что иду вверх по улице Тремонт, то есть совсем не туда, куда мне надо.

Я неохотно развернулась и увидела Гранта впереди, метрах в двадцати от себя. Я не хотела, чтобы он решил, будто я за ним слежу, поэтому пошла медленно. Поравнявшись с урной, он бросил в нее мой так и не распакованный подарок. Я была потрясена.

После всей той боли, всех сокровенных разговоров и долгожданного примирения он все еще был не против со мной переспать, но не испытывал ни малейшего желания со мной дружить. У меня в ушах громко и отчетливо прозвучал удар гонга. Все точки над i были расставлены.

На следующий день, прямо перед праздничным ужином в честь Дня благодарения, родители преподнесли мне свой подарок. Он был упакован в голубую папиросную бумагу. Я спросила, можно ли подождать и открыть его в самолете.

– Конечно, – ответила мама, потрепав меня по плечу.

Одним из ингредиентов эмоционального коктейля, который настаивался во мне с тех самых пор, как я вернулась в Бостон, было чувство вины. Мне казалось, будто я оставляю родных, решив пренебречь ими ради путешествия к чужим берегам. Мама пошла на кухню, и я проводила ее взглядом.

Мы были в гостях у родителей нашего зятя, в красивом старинном доме на побережье к северу от Бостона – идеальное место для праздничного ужина. Я помогала племянникам накрывать на стол. Они учили меня, как правильно расставлять тарелки, но я то и дело отвлекалась и сквозь дверной проем столовой поглядывала в коридор, где моя сестра с новорожденным малышом на руках и ее муж разговаривали с нашим отцом. Она подняла глаза и, поймав мой взгляд, улыбнулась.

Вместо того чтобы, по обыкновению, посвятить ноябрьские праздники общению с родными, я вела себя отстраненно, полностью сосредоточившись на себе и приближающемся путешествии в Шотландию. Я тут же пожалела о том, что все это время вела себя так холодно, и удивилась, поймав себя на мысли, что скучаю по людям, которые сидят в соседней комнате. Где бы я ни находилась – на полпути в Уигтаун или в любом из городов, где мне довелось жить, – я неизменно чувствовала себя в добровольном изгнании.

Обеденный стол ломился от еды. Блюда с угощениями поплыли по рукам, тарелки начали заполняться праздничными яствами, и я старалась ухватить по ложке от каждого кушанья, которое оказывалось неподалеку. Сладкий картофель, клюквенный соус, индейка, начинка, подлива и зеленый горошек рисовали на столе аппетитный коллаж, пестревший разнообразием ярких осенних красок – оттенками оранжевого, красного и коричневого, а витающие в воздухе ароматы попросту сводили с ума. Все органы чувств были на пределе. Взрослые пытались вести беседу, не обращая внимания на крики и вопли детей. Моя сестра посмотрела на меня и уже приготовилась что-то сказать, как вдруг ее малыш заплакал и она отвлеклась.

Погода за окном гармонировала с царящим внутри оживлением: по тротуару барабанил дождь, а ветер, неистово завывая, раскачивал ставни окон. Поверх крыш соседних домов виднелся укрытый туманом океан – тускло-серый, испещренный белыми барашками пены. Дождь заставлял меня нервничать. С годами я все сильнее боялась летать и поэтому надеялась, что к завтрашнему дню погода улучшится.

Я отвела взгляд от окна и внезапно заметила в самой середине стола большое украшение в виде морской звезды. Присмотревшись, я обнаружила, что это никакое не украшение, а самое настоящее окаменелое иглокожее. Я предположила, что звезде немало лет, потому что она была таких размеров, будто ее изъяли из коллекции какого-нибудь викторианского зоолога. Мне было не совсем понятно, как этот предмет связан с празднованием Дня благодарения, но она выглядела изящно и величественно, и в ней заключалось что-то таинственное. «Какая изумительная вещица!» – подумала я и внезапно ощутила прилив благодарности. Благодарности за родных, за этот ужин, за пасмурный вечер, за гигантскую морскую звезду, лежащую в центре стола, и за свою новую жизнь, которая должна была начаться следующим утром.

27

Из страха своего он сплел великолепную розу. И подал ее Амму на раскрытой ладони. Она взяла ее и воткнула себе в волосы[36].

Арундати Рой. Бог мелочей

Отдел художественной литературы, стеллаж с книгами в мягкой обложке, слева от окна, под буквой Р

Мне снился сон. Я сидела в почтовой карете, которая быстро катила по ухабистой дороге. Рядом, укутанные тенью, сидели мои попутчики, а в ночной темноте раздавалось ритмичное цоканье копыт. Послышались ружейные выстрелы. Сидящая передо мной женщина наклонилась вперед, и ее лицо осветилось лунным светом. Она была молода, богато одета и страшно напугана. Она вынула из ушей серьги и быстро сунула их в рот. Внезапно экипаж дернулся и остановился, где-то рядом закричали мужские голоса.

Сидящий рядом со мной человек перекрестился.

– Ехать… Нам пора ехать, – прошептал он.

У меня закружилась голова. Стены кареты растворились, и я внезапно поняла, что у меня завязаны глаза и кто-то силой ведет меня по узкой тропе, судя по звукам – через лес. На плечах у меня тяжелый длинный плащ, а в спину упирается дуло пистолета. Внезапно раздается громкий выстрел, и я чувствую, как по шее и плечам разливается что-то теплое.

Голос диспетчера, объявляющий о начале посадки, вернул меня к действительности. Я открыла глаза и обнаружила, что пистолетным дулом на самом деле оказался врезавшийся мне в спину подлокотник кресла. Я находилась в аэропорту Дублина и пыталась немного отдохнуть, ожидая посадки на стыковочный рейс до Глазго. Мы с Юаном не виделись вот уже два месяца, и, хотя чувствовала я себя так, будто только что пересекла полмира, я совсем не хотела, чтобы мой внешний вид красноречиво говорил об этом.

Я сняла рюкзак и помассировала себе плечи. Они ныли. Я думала, что в этот раз осилить дорогу будет проще. Ведь вылетела я не из Лос-Анджелеса, а из Бостона, а это уже на целых пять часов сократило дорогу. К тому же у меня была остановка в Дублине, в гораздо более удобном аэропорту, чем Хитроу. Однако во время посадки из-за сильного ветра у пилотов возникли проблемы. Пока мы снижались, самолет сильно мотало из стороны в сторону. Внезапно мы почувствовали сильный удар, когда шасси самолета коснулись взлетно-посадочной полосы. Все вокруг закричали. Я схватила за запястье сидящую рядом женщину, на лице которой можно было прочесть что угодно кроме сочувствия, поэтому я тут же извинилась и отдернула руку. Самолет оттолкнулся от земли и снова поднялся в воздух – подхваченные потоком ветра, мы снова начали набирать высоту.

– Уважаемые пассажиры, приносим свои извинения, – прозвучал в динамиках спокойный голос капитана. – Ветер усложняет посадку, но мы уже разворачиваемся и снова направляемся в аэропорт. В сложившейся ситуации давайте надеяться, что со второго раза все получится.

Все нервно засмеялись. Кроме меня. Я была готова расплакаться.

Подойдя к выходу на посадку, я потянулась и снова надела на спину рюкзак, гадая, сколько прошло времени. За большими окнами терминала все еще было темно, и из-за этого впечатление, будто я попала в чистилище для путешественников, становилось еще сильнее. Кто его знает, сколько сейчас показывают часы и где я на самом деле нахожусь.

Я купила завтрак и, найдя кого-то с телефоном, уточнила время. Вежливый голос с приятным дублинским акцентом сообщил мне, что сейчас 5:20 утра. У меня оставалось еще немного времени до начала посадки. Ровно через три часа я окажусь рядом с Юаном. Мой желудок вел себя на удивление спокойно. Я не нервничала, скорее чувствовала сильное воодушевление. С того момента как я покинула Лос-Анджелес и переехала в Бостон, все, чего я хотела, это неподвижно стоять и смотреть на милое, задумчивое лицо Юана.

Теперь, когда я оказалась одна, когда решение вернуться созрело окончательно и я попрощалась с семьей и друзьями, я ощущала себя гораздо более сильной и цельной. Я бродила по аэропорту, поедая круассан, и была на все сто процентов уверена, что сделала правильный выбор. В тот момент единственным местом на всем белом свете, где мне хотелось оказаться, была Шотландия. Я последовала за своей путеводной звездой, и она действительно помогла мне найти «путь пыльцы».

Я не успела и глазом моргнуть, как уже стояла на паспортном контроле в аэропорту Глазго. Вот теперь-то бабочки у меня в животе беспокойно затрепыхались. За спиной пограничника я увидела выход в зал прилета, где меня обещал ждать Юан.

Как и в первый раз, когда я летела через Хитроу, меня спросили о цели визита в страну. Мне хотелось закричать: «Я следую велениям сердца!» Но вместо этого я тихо ответила: «Приехала в гости к парню».

– Похоже, вы были у нас не так давно, – сказал офицер пограничной службы, подозрительно разглядывая мой паспорт.

– Да, была. Совсем недолго. На этот раз я надеюсь остаться подольше.

Ему не понравился мой ответ.

– У вас с собой есть обратный билет?

– Нет. – Сердце колотилось как бешеное. – Я не знала, что нужно предъявлять его на паспортном контроле. Я надеюсь остаться до конца рождественских праздников.

Лицо пограничника смягчилось, и он поставил штамп в мой паспорт.

– В следующий раз не забывайте обратный билет.

Какое облегчение! Мне одобрили въезд. Меня пропустили. Я зашагала к дверям, ведущим в зону прилета. Они распахнулись, и я увидела Юана.

Я заметила его раньше, чем он меня. Его кудрявая шевелюра покачивалась поверх толпы встречающих, которые в нетерпении ждали, когда в дверях покажутся их друзья или родные. На Юане было коричневое пальто, а в руках он держал что-то, что я издалека приняла за цветы. Я бросилась к нему, волоча за собой чемодан.

Юан вдруг увидел меня, и его лицо озарилось улыбкой. Он начал пробираться сквозь толпу, и теперь нас разделяло всего метров двадцать, потом – десять, потом – пять. Мое сердце колотилось так громко, что я была уверена: он слышит его стук. Мы остановились, сконфуженно улыбаясь друг другу. Цветы в его руке оказались газетой.

– Привет, – сказала я.

Повисла неловкая пауза. Я уставилась на него, а он – на меня, я не верила своим глазам. Последний раз, когда мы виделись, мы были просто друзьями, и из дружбы во влюбленность наши отношения переросли только тогда, когда мы оказались на огромном расстоянии друг от друга. Мы как будто перенастраивали свои волны, пытаясь нащупать общую частоту, чтобы две реальности смогли соединиться в одну. Все это было для нас в новинку, но это было прекрасно. Внезапно Юан схватил меня за руку, и я невольно в ответ сжала его ладонь. Какая бы калибровка ни происходила между нами, она успешно завершилась, неловкость исчезла без следа.

Юан заключил меня в объятия, и мы поцеловались. Каждой клеточкой своего существа я почувствовала, что все встало на свои места, и спустя столько недель разлуки я наконец была счастлива.

– Как долетела? – В одной руке Юан держал мой чемодан, а другой сжимал мою ладонь. Это чувство все еще было для меня непривычным – его ладонь, большая по сравнению с моей, но теплая, в которую моя ложилась идеально.

Я немного расслабилась.

– Хорошо. Трясло сильно, – ответила я, вдруг вновь ощутив нервозность. Юан был выше ростом, чем мне казалось. Он крепче сжал мою руку, и я поразилась тому, что он одновременно казался мне незнакомцем и близким другом.

Мы молча направились к выходу, и за открывшимися дверями я увидела припаркованный неподалеку знакомый красный фургон.

– Должен тебя предупредить, мы не сразу поедем домой. – Юан быстро зашагал через парковку аэропорта. Улыбнувшись, он пристально посмотрел на меня сквозь стекла очков. – Я подумал, почему бы нам не устроить небольшое приключение?

28

Ни в «Золушке», ни в «Белоснежке» ничего не говорится об их дальнейшей жизни… о том, каково им было жить долго и счастливо со своим избранником. В этих историях главная героиня подходит к порогу настоящей любви, но в них не рассказывается о том личностном росте, который необходим, чтобы сохранить союз с любимым человеком.

Бруно Беттельгейм. О пользе волшебства

Отдел литературы по психологии, главный зал, средняя полка справа

Юан приготовил для меня кое-что получше цветов. Нам предстояла насыщенная трехдневная поездка по западному побережью Шотландии. Юан не хотел выдавать всех секретов сразу, поэтому сказал только, что мы едем в одно из самых потрясающих мест на всем западе – Гленко, родную деревню клана Макдональдов. Там мы должны будем сесть на паром и остаться на острове на ночь. А на обратном пути планировалось посетить родные места Роберта Бёрнса и дом сэра Вальтера Скотта.

Юан взглянул на меня, оценивая мою реакцию.

– Звучит здорово! – засияла я, рассеяв его сомнения, и он снова сосредоточился на дороге.

Наконец-то я была дома. Несмотря на радостное волнение, у меня слипались глаза. В салоне было тепло, а фургончик тарахтел и покачивался, убаюкивая меня и погружая в сонный транс. Веки смыкались, а распростершиеся за окном зеленые поля заволакивала серая дымка.

– Джесси, ты устала с дороги. Все нормально, поспи. – Юан похлопал себя по плечу. Поерзав, я пододвинулась к нему поближе и устроилась поудобнее, положив голову ему на ключицу. Почти сразу я погрузилась в глубокий сон. Последнее, что я помню, – теплую руку Юана, все еще сжимавшую мою ладонь.

Когда я проснулась и взглянула на пейзаж за окном, мне показалось, будто я очутилась в другом мире. Свинцовые тучи нависали так низко, что на расстоянии пары десятков метров было не видно ни зги. Время от времени на глаза попадались поросшие папоротником болота и пустоши цвета ржавчины. Наш ярко-красный фургон, должно быть, выделялся на фоне этого скудного ландшафта, как рубиновый нос оленя Рудольфа, тянущего упряжку Санта-Клауса.

– Ага, проснулась, – улыбнулся Юан, включая Радио 4. Все это время он вел фургон в тишине, давая мне выспаться. – Жаль, что сегодня такая отвратительная погода. Сейчас ничего не видно, но вокруг нас высокогорье. Мы в Гленко.

Поморгав и привыкнув к свету, я посмотрела на Юана. Преследовавшее меня ощущение, что мы чужие друг другу, окончательно улетучилось. Я уставилась на него, не скрывая радости и наслаждаясь охватившим меня чувством сильнейшей влюбленности.

Юан поймал на себе мой пристальный взгляд:

– Что такое? Ох уж эти ваши американские чудачества.

– Ты мне не приснился. Ты настоящий. Я и вправду здесь, в Шотландии.

Юан рассмеялся:

– Да, к сожалению, ты и вправду здесь.

Я шлепнула его по плечу. Мне было любопытно, чувствовал ли он некую отчужденность между нами и покинуло ли его это ощущение.

Когда наш фургон свернул на узкую, покрытую гравием подъездную дорожку, уже близилась ночь и сгущались сумерки. Все еще стоял густой туман, но были видны огоньки, мерцающие в окнах громадного каменного дома, к которому мы подъехали. Юан без труда припарковал фургон на маленькой парковке, и я тут же открыла дверь. После нескольких часов, проведенных в тепле салона, холодный вечерний воздух оказался чересчур бодрящим, и сон как рукой сняло. По коже побежали мурашки. Я не ожидала, что будет так холодно. От моего дыхания в воздухе вздымались белые клубы. Вытаскивая из фургона свой чемодан, я услышала где-то неподалеку шум льющейся воды. В темноте терялось ощущение пространства и расстояния, но, судя по разносившемуся вокруг эху, мы находились на дне какого-то каньона.

Я поставила чемодан на землю и попробовала заодно вытащить багаж Юана. Правда, мне не удалось даже сдвинуть его с места. Юан нетерпеливо ждал поодаль, пока я возилась в темноте.

– А, я и забыл, что Лисичка всегда норовит помочь.

Он заставил меня посторониться и высвободил свой старый кожаный чемодан. Я скорчила рожу.

Мы вошли в фойе отеля, освещенное мягким оранжевым светом, и нас обдало волной тепла. Переступив порог, я увидела нависшее надо мной чучело медведя ростом под самый потолок. Я обвела взглядом комнату, и мне показалось, будто я перенеслась в прошлое. Небольшое, оформленное в викторианском стиле лобби было уставлено чучелами всевозможных экзотических животных. В углу, около вешалки для шляп, скромно приютился павлин, а над ним сидела белка. Выцветшие, украшенные витиеватыми узорами обои служили фоном для лосиных голов, сидящих на жердочках птиц и картин со сценами охоты.

Юан подошел к стойке регистрации и позвонил в медный звонок, вокруг которого с угрожающим видом свернулся мангуст. Обернувшись и увидев мое восторженное лицо, Юан покачал головой:

– Знал, что тебе понравится.

Оставшуюся часть вечера мы провели в пабе при свете камина за ужином и пивом. Разговаривали о всякой всячине – от шотландской истории до книг и друзей. Мы перебивали друг друга – нам обоим не терпелось разузнать, насколько мы похожи. Мне казалось, будто я знакома с Юаном всю жизнь, и моменты внезапных разногласий заставали меня врасплох, будто и представить было невозможно, что мы можем разойтись во мнениях.

– Я бы никогда так не поступила, – сказала я, подцепляя ложкой остатки тягучего пудинга с карамелью. Я сама поразилась тому, насколько проголодалась. Прикончив целую порцию мясного пирога, я выпила три кружки пива и в одиночку уплела тарелку пудинга с мороженым.

– Как бы ты не поступила? – спросил Юан, разомлевший от долгой дороги и выпитого пива. Он только что рассказал мне историю о некой знакомой, которая недавно поставила своему парню ультиматум, настаивая, что он должен на ней жениться.

– Ну, я бы никогда не поставила мужчину перед таким выбором. Это чрезвычайно неромантично, – ответила я. Отставив тарелку, я откинулась на спинку стула, счастливая и довольная. – Мне бы не хотелось силой заставлять человека на мне жениться. Он должен осознанно принять это решение, руководствуясь собственными желаниями.

– Но бывают мужчины, которых надо немного подтолкнуть, – ответил Юан и тут же отвел глаза.

Мне показалось, что разговор внезапно коснулся чего-то личного, будто я держала в руках невидимый пузырь с тонкими стенками, наполненный смыслом и готовый в любой момент лопнуть. Может, таким образом он завуалированно давал мне понять, как действовать дальше? От еды и пива мое сознание затуманилось, и я перестала толком понимать, о ком именно мы говорим.

Проснувшись следующим утром, я с удивлением обнаружила, что нахожусь в постели не одна. За последние пару лет я привыкла спать в одиночестве и вздрогнула от неожиданности, спросонья обнаружив на себе чью-то татуированную руку. Проследив за ней взглядом, я увидела мускулистое плечо, а затем и копну кудрявых волос, разбросанных по подушке. Из-под гривы кудрей слышался громкий храп. Юан крепко спал.

Мы были полной противоположностью друг друга почти во всех отношениях, начиная с воспитания и заканчивая родословной, не говоря уже о разнице в возрасте. У него было сильное, покрытое татуировками тело и светлые волосы, и этот контраст с моей стройной фигурой, бледной кожей и темными локонами был мне по душе. Просыпаться рядом с таким человеком казалось чем-то новым и волнующим. Я медленно приподнялась на подушках повыше, стараясь не разбудить Юана, вынула руки из-под одеяла и почувствовала на коже стылый воздух. Было жутко холодно. Я решила взглянуть на часы. Будильник, стоявший на столике по ту сторону кровати, показывал несколько минут восьмого.

Я подошла к окну напротив нашей кровати и осторожно отдернула штору. От открывшегося вида у меня захватило дух. Оказалось, что прошлой ночью за туманом и темнотой скрывалась живописная панорама Шотландского высокогорья. Оно лежало прямо передо мной, похожее на самую настоящую стену из крутых скал и отвесных водопадов, увенчанную снежными шапками и облаками. От масштабов этого зрелища у меня закружилась голова. Где-то вдалеке через долину Гленко шагали четверо вставших с утра пораньше туриста. Издалека они казались не больше муравьев. Если бы не их яркие парки, они бы, вероятно, слились с горным массивом.

Меня охватило чувство эйфории. Безусловно, я понимала, что, оказавшись на высокогорье, человек может реагировать по-разному. Мощь и сила природы заставляют одних чувствовать себя крошечными букашками, раздавленными таким размахом, полностью лишенными энергии. Этого вполне достаточно, чтобы вынудить человека осознать собственную никчемность и ощутить себя пойманным в ловушку. Другой же воодушевляется, стремясь преодолеть, казалось бы, безусловное превосходство долины Гленко, каждый отвесный склон будто манит его, как красный флаг манит быка, словно брошенный природой вызов: ну давай же, человек, покажи мне силу своего духа. Я была из числа авантюристов и, оказавшись в столь впечатляющем пространстве, почувствовала почти физическое опьянение.

Крутанувшись на месте, я запрыгнула на Юана:

– Просыпайся давай, нам предстоит столько всего посмотреть.

Юан закряхтел и обнял меня:

– Успокойся, Джесси.

Я заметила, что он улыбается.

Целый день мы гуляли – взобрались на вершину водопада и нашли спрятавшуюся между грядами холмов долину, где представители клана Макдональдов, должно быть, прятали скот, – а после сели на паром и отправились дальше.

Незадолго до того, как начало смеркаться, паром причалил к острову Малл, и мы покатили по очаровательным однополосным дорогам через весь остров, надеясь добраться до места до наступления темноты. Стояла поздняя осень, деревья уже успели сбросить листву, и пейзаж был окрашен в мрачноватые, черно-серо-коричневые тона. Все вокруг напоминало мне какую-то сказочную страну со скрюченными узловатыми деревьями, медными холмами и дремлющей землей, которая, казалось, ждала, когда явится герой, прошепчет заклинание и пробудит ее.

Полпути мы проехали в компании еще одного пассажира – светловолосой автостопщицы, которую Юан подобрал, когда мы съехали с парома. Меня раздосадовало, что наше романтическое уединение было нарушено – тем более по вине молодой привлекательной блондинки. Однако разве можно было винить Юана за проявленную доброту, поэтому я ничего не сказала и негодовала молча.

Мы сделали остановку рядом с безлюдным пляжем, чтобы размять ноги. Стоя на берегу, я с упоением впитывала красоту бесчисленных скалистых гротов, серой воды и наслаждалась царившим на острове уединением. Та самая блондинка, которая покинула нас на время, чтобы выкурить косячок, вернулась и принялась болтать, не умолкая на протяжении целых сорока минут. Мы молча слушали, пока она восторженно вещала о практике Рейки и о том, что она может понять душу человека, посмотрев на цвет окружающей его голову ауры. Она стала нравиться мне чуть больше, когда я заметила, что ее неугомонность все больше раздражает Юана.

– Ой, а знаете, Юан вчера на пешей прогулке ударился коленом, – нарочно вспомнила я.

Стеклянные глаза блондинки округлились.

– Я могу его вылечить, даже не сомневайтесь.

Не обращая внимания на протесты Юана, она принялась молиться над его коленом, пока он продолжал вести фургон.

– Вам стало лучше? – серьезно поинтересовалась она.

– Да, думаю, да, спасибо. – Юан улыбнулся, сердито зыркнув в мою сторону.

Я была в полном восторге. Когда мы добрались до ее хостела, на его лице отразилось такое облегчение, словно он больше моего был рад от нее избавиться.

Мы обогнули высокий холм, и Юан возвестил:

– Вот мы и в Тобермори.

Словно по команде выглянуло солнце. Я посмотрела вперед и увидела растянувшийся внизу, вдоль главной улицы, ряд ярких, выкрашенных в разные цвета домиков и искрящуюся оттенками драгоценных камней бухту со множеством лодок. Казалось, будто вся цветовая палитра острова была пущена на раскрашивание этого портового городишки. По мере того как мы спускались все ниже, к подножию холма, на тротуарах становилось все больше людей и дневной суеты.

Юан быстро припарковался, и мы отправились к знаменитому фургончику на причале, чтобы полакомиться рыбой с картошкой фри. Вокруг летали огромные свирепые чайки: они пикировали вниз, атакуя туристов и надеясь заполучить объедки, случайно оброненные кем-нибудь на землю. Мы сидели на причале и смотрели на воду, одной рукой уплетая еду, а другой отмахиваясь от птиц.

Юан вновь продемонстрировал предусмотрительность в выборе отеля, который на этот раз оказался чуть роскошнее, с видом на море.

– Это самый хороший отель из всех, где мы будем останавливаться, – предупредил он меня почти извиняющимся тоном.

– Пожалуйста, позволь мне покрыть хотя бы часть расходов, – запротестовала я, пока мы поднимались по лестнице и искали свой номер. – Может, я сегодня угощу тебя ужином?

Юана это, казалось, оскорбило.

– Не беспокойся об этом, Лисичка. Ты ведь прилетела сюда из самой Америки. Все, что от тебя требуется, – наслаждаться.

На следующий день пошел дождь. Отъезд с острова Малл оказался не таким впечатляющим, как приезд. Мимо тянулись укутанные туманом дороги. Посетив дом Вальтера Скотта и промокнув до нитки, мы уже было собирались отправляться в Уигтаун, как вдруг Юану позвонили. У какого-то мужчины, живущего неподалеку от Глазго, накопилась куча книг, от которых он хотел поскорее избавиться.

Юан виновато посмотрел на меня:

– Ты не против? Нам по пути.

– Конечно нет. Я помогу тебе погрузить все в фургон. – Учитывая, как меня баловали все эти три дня, я была только рада оказаться полезной.

– Если будет что грузить. Может статься, что там груда никому не нужного хлама.

В этот день Юан почему-то помрачнел. Я не могла с уверенностью сказать, что было тому причиной: то ли он расстраивался, что наши каникулы подходили к концу, то ли я что-то сделала не так. Сердце колотилось в груди, а в сознание закралась вредная маленькая мыслишка: может, его уже утомило мое общество.

На протяжении двух часов мы ехали молча, слушая Радио 4. Ведущие мусолили одни и те же новостные сюжеты, и это начинало порядком раздражать. Каждые 20 минут они повторяли одно и то же: напряженность на Ближнем Востоке возрастает, система здравоохранения разваливается, качество обслуживания в больницах никуда не годится. Вскоре я уже могла слово в слово процитировать каждую депрессивную сводку, зачитанную с идеальной дикцией, которая моим американским ушам казалась доказательством красноречивого равнодушия.

Мне становилось все больше не по себе. Внезапное угрюмое молчание Юана, словно маленький молоточек, неутомимо стучало у меня в голове, и все больше трещин появлялось в моей уверенности в себе.

– Что думаешь по поводу системы здравоохранения? – спросила я, когда Радио 4 в очередной раз принялось рассказывать о случаях халатности, зафиксированных в крупнейших больницах страны.

– В каком смысле? – с досадой в голосе спросил Юан.

Очевидно, он был не в настроении беседовать. Чем молчаливее он становился, тем больше у меня возникало предположений о возможных тому причинах, каждая новая драматичнее предыдущей: ему не нравится, когда ему мешают слушать радио; он волнуется о работе; проведя со мной три дня, он устал от моего общества; будучи заядлым холостяком, он успел пожалеть, что пригласил меня, или того хуже – он понял, что вовсе меня не любит.

Мелькавшие за окном поля постепенно сменились домами. Мы въехали в город покрупнее. В сгущавшихся сумерках я с трудом различала местных жителей: кто-то выгуливал собаку, кто-то заканчивал работать в саду или возвращался домой из магазина. Дороги разбегались в разных направлениях, сбивая с толку, поэтому Юан потянулся к приборной панели, решив настроить прикрепленный к лобовому стеклу навигатор.

– Хочешь, я буду говорить, куда поворачивать? – Я невольно включила режим девочки-отличницы.

– Нет, – выдохнул Юан. – Я уже отправил сообщение тому парню, чтобы он поподробнее объяснил дорогу.

Когда я только начала работать в НАСА, меня попросили пройти несколько тестов, составленных для групповых тренингов по формированию сплоченного коллектива и нацеленных на выявление особенностей личности. В одном из них особое место уделялось анализу персональных реакций на конфликт. Мне никогда и в голову не приходило, что все мы так сильно отличаемся друг от друга в этом отношении, да и, раз уж на то пошло, что вообще можно классифицировать людей на разные группы на основе их предполагаемого поведения в конфликтной ситуации. После того как мы открыто проанализировали наши ответы, эти различия стали совершенно очевидны.

Я попала в группу «Зеленый – желтый – красный». По всей видимости, это означало, что при первых признаках напряженности я сразу же включала режим решения проблем и старалась сделать все возможное, лишь бы избежать дальнейшего развития конфликта путем решения первоочередных задач.

Затем, если «зеленый» подход не срабатывал, согласно результатам тестирования, я переходила в «желтый» режим и начинала игнорировать любые признаки конфликта в надежде, что он исчезнет сам собой. Если же обстановка оставалась накаленной, я переходила в «красный» режим и отчаянно боролась за свои интересы до самого конца. Помню, я взглянула на свои результаты, не без гордости узнавая в них себя. Меня переполняло чувство удовлетворения сродни тому, что чувствуешь, встречая давно потерянного родственника или впервые увидев свое отражение в чистом зеркале – словно мои предположения о себе самой подтвердились.

Большинство людей из моей команды попали в категорию «Красный – желтый – зеленый», и это означало, что, если бы кто-то без спроса позаимствовал их степлер, первым делом они бы начали ругаться, желая вернуть его назад. Подумать только, каким полезным этот тест мог оказаться для пар на первом свидании! Юан, который, как я предположила, относился к категории «Желтый – зеленый – красный», вероятно, не стал бы никому говорить, что у него были какие-то неприятности со степлером, и просто пошел бы искать другой.

Повисшее в фургоне молчание давило все сильнее, грозя достичь оглушительного крещендо, и тут мне в голову пришла мысль о том, что я, возможно, знаю Юана совсем не так хорошо, как мне казалось. Во время фестиваля я видела его только тогда, когда он сам этого хотел. Теперь же мы все время были рядом и не могли скрыть друг от друга ни одной перемены настроения, ни одной зазубрины своего характера. Все было на виду. Мы увидели друг друга с новой и, возможно, менее романтичной стороны, но тем более трогательно было наблюдать, как раскрываются новые грани личности любимого человека. Юан смотрел на дорогу, а я вглядывалась в его задумчивое лицо, гадая, согласен ли он с этим.

Фургон продолжал нестись вперед, а я смотрела на свое искаженное, расплывчатое отражение в стекле, думая о том, действительно ли самоанализ помогает изменить жизнь к лучшему. Взять хотя бы Волшебницу Шалот: в тот самый миг, когда она смогла что-то разглядеть, «разбилось зеркало, звеня», и она воскликнула: «Беда! Проклятье ждет меня!». А после умерла в одиночестве. С разбитым сердцем.

У Юана запищал телефон. Он взглянул на него, но тот лежал слишком далеко, на сиденье между нами.

– Слушай, можешь ответить? – попросил он меня. – Скажешь мне, что там? Надеюсь, он прислал более подробные инструкции.

Я неохотно взяла телефон и увидела на экране надпись «1 новое сообщение».

– Ну что там? – Юан взглянул на меня.

«Я тоже думаю о тебе, дорогой, целую». У меня внутри что-то оборвалось. Я заерзала, не зная, как реагировать.

– Кажется, это не продавец книг. – Я протянула ему телефон.

Торопливо взглянув на экран, Юан перевел на меня встревоженный взгляд:

– О-о, э-э… нет, это определенно не он.

Я пожалела, что прочитала сообщение. Что все это значило – «я тоже думаю о тебе»? И кто стал бы называть Юана «дорогим», да еще прибавлять к этому слово «целую»? Каким бы невинным ни было это сообщение, оно намертво врезалось мне в мозг, и я была не в силах выкинуть из головы мысли о произошедшем, словно «проклятое пятно» сомнений, которое безуспешно гнала прочь леди Макбет.

Юан свернул на узкую дорогу и сбавил скорость. Он высматривал номер дома.

– Так кто это был? – спросила я, перебарывая неловкость. Не сочтет ли он мой вопрос за бестактность? Мы прекрасно провели последние три дня, и мне совсем не хотелось, чтобы он решил, будто у меня паранойя.

– Моя бывшая, – ответил Юан и остановил машину.

Я ждала более подробных объяснений, но их не последовало.

– Ты с ней переписываешься? Вы до сих пор дружите?

– Нет, вообще-то не особо.

Навигатор громко и четко возвестил о том, что мы «достигли места назначения». Сердце гулко стучало у меня в груди.

– Я лишь хотел убедиться, что с ней все в порядке, – добавил Юан, не выказывая никаких признаков обеспокоенности.

– С чего бы ей быть не в порядке?

– Потому что ты приехала.

Я вылезла из фургона вслед за Юаном, и мы пошли к дому. Было уже темно, и падающий из окон свет помогал нам не оступиться, пока мы поднимались по ступенькам крыльца. Адреналин ударил в кровь, а желудок исполнял сальто-мортале. Я очень надеялась, что человек, решивший сегодня продать книги, не откроет нам дверь. Мне нужны были ответы.

– Слушай, Джесси, она бросила меня много лет назад. Это не важно.

– Ладно, – выдохнула я, но мой мозг не оставлял попыток восполнить недостающий кусочек мозаики. – Но с чего бы ей расстраиваться?

– Не знаю. Это ее не касается. Да и вообще никого не касается.

– Погоди. – Внезапно количество роящихся в моей голове вопросов удвоилось. – В каком смысле «никого не касается»?

– Ну с какой стати я должен рассказывать ей или кому-либо еще, что ты решила ко мне переехать?

Мои мысли прервал звук открывающегося дверного засова, и на пороге появился пожилой мужчина, который, моргая, смотрел на нас сквозь толстые линзы очков. Юан пару минут беседовал с ним, пока я в смятении маячила поодаль.

Юан снова повернулся ко мне, и, когда он заметил выражение моего лица, в его глазах отразилось беспокойство:

– Что? Что такое?

– Честно говоря, я не знаю, с чего начать, – пробормотала я. От меня не укрылось, что Юан закатил глаза, словно говоря: «Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы она не устраивала сцен». – Что ж, во-первых, – сконфуженно произнесла я, – я хочу знать, любишь ли ты ее до сих пор.

– Я не уверен, что́ ты имеешь в виду. – Казалось, мой вопрос привел его в замешательство. – Я по-прежнему хорошо к ней отношусь. Я хорошо отношусь ко всем женщинам, с которыми встречался. Если уж ты однажды полюбил человека, то любишь его. – Юан провел ладонью по моим волосам. – Лисичка, ну что ты, не глупи.

Я стояла как вкопанная, словно меня парализовало. Грант сказал бы то же самое. Сердце заныло. Я совершила очередную ужасную ошибку. Вот тебе и выученный урок. Что же со мной не так? Откуда у меня этот скрытый талант находить ту самую желающую свободных отношений иголку в стоге моногамных мужчин?

– Я бы хотела, чтобы ты отвез меня в аэропорт Глазго! – внезапно закричала я. – Перспектива дополнить твой гарем меня не прельщает.

– Что? – Юан остановился, искренне удивившись. – О чем ты говоришь? Какой гарем?

– Похоже, тут выстроилась целая вереница неравнодушных к тебе женщин…

Юан рассмеялся:

– Господи! Если бы. Какая вереница, Джесси? Что на тебя иногда находит? – Он покачал головой.

– Я не хочу, чтобы все это стало еще более запутанным, – бушевала я, совершенно сбитая с толку.

– Более запутанным? Я не запутался. – Юан с обеспокоенным видом обхватил меня за плечи, глядя мне прямо в глаза. – Для меня нет больше никого, кроме тебя. Мне очень повезло найти свою странную американку, и я ее никуда не отпущу. – Он заключил меня в объятия.

Прижавшись к нему, я почувствовала, что ко мне вернулась точка опоры. Я среагировала слишком остро, я это знала, но ничего не могла поделать. Я была не в силах себя контролировать. Может, меня охватила запоздалая паника? Я ведь только что переехала на другую сторону Атлантики, в другую страну, чтобы поселиться вместе с человеком, которого знала от силы пару месяцев. В такой ситуации должна предоставляться отсрочка, в течение которой допускается действовать иррационально. Убедившись, что со мной все в порядке, Юан поцеловал меня, а потом развернулся и пошел в дом.

Меня накрыло волной запоздалых эмоций. Не просто так я столько времени оставалась одна, пока жила в Лос-Анджелесе. Как бы я себя ни готовила, тревога, преследовавшая меня, пока я встречалась с Грантом, вернулась вновь, когда я решила начать новые отношения. Грант никогда в жизни не закрывал дверь перед носом ни у одной женщины, которая хотела быть с ним, и его пренебрежение верностью в пух и прах разбило во мне чувство собственной ценности. Юан был другим. Он руководствовался добротой, а не желанием потакать своим прихотям. Ему действительно были небезразличны те женщины, с которыми он встречался. Вообще-то он настолько отличался от Гранта, что я недоумевала, как в моей голове могли найтись какие-либо параллели. После всего, что Юан для меня сделал за последние пару дней… Я сгорала от стыда. Опустив взгляд на свои пустые ладони, я удивилась, осознав, какое количество бесполезного багажа привезла с собой.

По узкой лестнице я начала спускаться в ярко освещенный подвал, откуда доносился голос Юана. Я ступала, осторожно проверяя ногой ненадежные деревянные ступеньки, и тут, подняв взгляд, вдруг увидела Мелвилла, облокотившегося на перила прямо передо мной. В одной руке он держал трость, которую, словно указку, направил мне прямо в сердце.

– Знаешь, ты зря думаешь, что оно способно вынести что угодно, – сказал он.

– Я думала, наша способность любить безгранична. – Я скрестила руки на груди. – Уверена, когда-то ты сам сказал мне это, слово в слово.

Он покачал головой:

– Я имел в виду бескорыстную любовь, не преследующую никаких интересов. А в данном случае у тебя есть личный интерес. – Мелвилл постучал тростью по ступеньке.

– Джесси, это ты? – окликнул меня Юан.

– Да, это я! – крикнула я в ответ, перегнувшись через перила. Когда я подняла глаза, Мелвилла уже не было.

Спустившись вниз, я увидела перед собой заваленный книгами подвал. Стены были уставлены книжными стеллажами, а весь пол, словно молодой лес, покрыт стопками старых книг в твердом переплете.

– Есть что-нибудь стоящее? – спросила я, стараясь тоном показать, что чувствую себя виноватой.

Юан стоял на коленях рядом со стеной, на которой висел огромный геральдический щит и фрагмент витража.

– Да, подумываю выкупить все, что есть, – сказал он, не поднимая глаз.

Я оглядела комнату, и тут меня осенило, что книги придется перетаскивать в фургон, поднимаясь туда-сюда по узкой лестнице. И хотя хозяин дома был довольно почтенного возраста, он, к сожалению, не был Румпельштильцхеном, поэтому на волшебное заклинание, которое бы избавило нас с Юаном от необходимости таскать книги по крутым ступеням, надеяться не приходилось.

– Так, значит, тебе все же понадобится моя помощь? – Я присела на корточки и начала складывать в коробку книги, лежащие у двери.

– Да, помогай, Лиса. – Юан улыбнулся мне.

В моем извиняющемся тоне не было нужды. Очевидно, он меня простил, если вообще сердился.

Десять коробок с книгами и двадцать походов вверх-вниз по ступеням – и вот мы закончили. Когда мы снова забрались в фургон, я поняла, что никак не могу выбросить из головы то, что сказал Юан.

– Ты действительно никому не сказал, что я решила вернуться? – спросила я.

Юан завел двигатель.

– Не-а.

– Даже родителям?

– Особенно родителям.

Я шлепнула его по плечу:

– Правда, совсем никому?

– Никому. – Он ухмылялся, но я знала, что он говорит серьезно.

Я негодующе покачала головой и посмотрела в окно. Было совсем темно, и я не видела ничего, кроме собственного отражения – теперь оно стало куда отчетливее и пристально смотрело на меня в ответ. Неожиданно для себя самой я тоже расплылась в улыбке.

29

…было в моей жизни несколько случаев, когда, купаясь в море далеко от берега или лежа в полном одиночестве на отмели, я испытывал такое же чувство. Я вдруг становился солнцем, раскаленным песком, прикрепившимися к скале зелеными водорослями, которые тихонько колеблет прибой. Это все равно что видение святого, который сподобился познать неземное блаженство. Как будто какая-то незримая рука снимает с твоих глаз пелену и ты видишь самую сущность вещей, а не их привычную внешнюю оболочку! На какой-то миг постигаешь сокровенные тайны бытия и сам приобщаешься к ним. На какой-то миг тебе открывается смысл жизни! А затем та же рука опять опускает тебе на глаза пелену, и вновь ты чувствуешь себя одиноким скитальцем, который на ощупь бредет в тумане, сам не зная, куда и зачем![37]

Юджин О’Нил. Долгий день уходит в ночь

Отдел драматургии, Садовый домик, вход со двора

В то утро после приезда в Уигтаун, когда я снова проснулась наверху, над Книжным магазином, никакая вялость, вызванная сменой часовых поясов, меня не беспокоила. Благодаря нашей короткой поездке по западному побережью я адаптировалась и акклиматизировалась довольно быстро. Я ожидала, что почувствую запах лаванды, услышу вдалеке похожее на трубящий рог мычание коров, а открыв глаза – увижу белые стены и окно с желтовато-серыми шторами, а за ним – уигтаунские крыши. Но вместо это я обнаружила ярко-желтые стены и почувствовала едва уловимый аромат знакомого одеколона. Прислушавшись, я различила донесшийся снизу, с кухни, щелчок закипевшего чайника.

Я перевернулась и распласталась на широкой кровати, наслаждаясь одиночеством среди зефирно-белых подушек, под огромным пуховым одеялом. Матрас Юана казался бесконечно огромным по сравнению с малюсенькой кроватью, на которой я спала дома у родителей. Вдыхая бодрящий прохладный воздух, я лениво потянулась, наслаждаясь уютом и безопасностью своего шотландского кокона. На подушке Юана осталась вмятина от его головы, а чуть поодаль, на прикроватном столике, стоял будильник. Было почти девять утра. Скоро пора открывать магазин.

Снизу послышался приглушенный звук шагов: Юан спускался в Книжный. Я с трудом заставила себя приподняться в постели. Мне не хотелось начинать первый день в Уигтауне с безделья и потерять возможность завести полезные привычки на новом месте. Надо было встать, пойти на пробежку, раздать листовки о начале занятий йогой и разобраться с делами в качестве консультанта, прежде чем мои коллеги с Восточного побережья успеют уйти на обед. После этого у меня останется еще полдня на то, чтобы погулять.

Почувствовав под ногами холодный как лед деревянный пол спальни, я торопливо забегала туда-сюда, распаковывая вещи. У Юана обнаружился неожиданный для заядлого холостяка интерес к домашнему интерьеру. Куда бы я ни посмотрела, все было покрашено и отремонтировано, причем хозяин мог похвастаться более тонким вкусом, чем большинство моих знакомых. Он поставил в комнате компактный гардероб, а также освободил половину собственного шкафа – жест, который невероятно много для меня значил. В конце концов, это был его дом, его холостяцкая конура, и даже если он просто сгреб все свои рубашки в одну кучу, это уже говорило о том, что он осознанно выделил для меня место.

Вещей у меня было немного. Я аккуратно вытащила из чемодана платья и развесила их в шкафу. Они смотрелись мило рядом с простыми однотонными рубашками Юана. Мои платья и колготки вполне подходили для лос-анджелесской зимы, но теперь мне предстояло встретить холода в Шотландии. К тому же отныне я жила в доме, больше напоминающем огромный каменный холодильник, где имелось целых семь фронтонов, а вот центральное отопление отсутствовало. Одежды, которую я взяла с собой, мне вряд ли хватило бы, чтобы согреться, даже если бы я ни на секунду не отлипала от дровяной печи. Полностью опустошив чемодан, я задумалась, может, стоило взять с собой чуть больше вещей. Двух верхних ящиков комода мне хватило, чтобы уместить всю имеющуюся одежду. Третий ящик я решила использовать как корзину для белья. Почему-то процесс принятия решений о том, что и куда следовало положить, вызывал во мне необыкновенное чувство удовлетворения.

Теперь настала очередь ночной тумбочки, которая стояла с моей стороны кровати. Пытаясь найти подходящее место для расчески и крема для лица, я решила определить их туда. Верхний ящик поддавался с трудом, но, дернув посильнее, я все-таки смогла его открыть. Внутри, покрытые пылью, лежали несколько заколок для волос, коробочка с ночным кремом против морщин и флакончик духов. Эти вещи вряд ли принадлежали Юану, скорее всего – его бывшей девушке или любовнице. И почему ему не пришло в голову убрать все это до моего приезда? Может, он не знал, что все это до сих пор здесь лежит? Ощущение собственной уникальности тут же меня покинуло.

Я достала из ящика флакончик с духами и внимательно его осмотрела. Меня не покидало ощущение, будто я, как археолог, нахожу доказательства существования более ранних цивилизаций, представители которых задолго до моего появления тоже испытывали какие-то чувства и переживания. Я напомнила себе, что прошлое есть у каждого, хотя наткнуться на его материальное доказательство – дело другое. Я сгребла в кучу все найденные в ящике предметы и в нерешительности застыла рядом с мусорной корзиной. Не моя задача избавляться от остатков его прошлого, но ведь теперь эти ящики принадлежат мне. В голове всплыли строки из сказки «Мистер Лис»: «Будь храбр, будь храбр, да не слишком храбр». Я помешкала, взвешивая все за и против, раздумывая над нравственными последствиями задуманного мною шага, но ведь я решила посвятить этот день тому, чтобы положить начало полезным привычкам. Больше не мешкая ни секунды, я бросила содержимое ящика в корзину.

Увидев, как я шагаю в спортивном костюме через весь магазин к выходу, Юан окинул меня недоумевающим взглядом.

– Что? – спросила я, улыбаясь.

– Господи, что на тебе надето?

– В смысле? Шорты. Ты ведь знаешь, я всегда в них бегаю. – Я опустила глаза.

– Но мы в Уигтауне, а на улице почти зима. Ты рискуешь спровоцировать ДТП. – Юана, похоже, чрезвычайно развеселило его собственное предположение, и он заключил меня в объятия. Ему здешний климат был нипочем, и, хотя на нем тоже были шорты, он излучал жар словно печка. – Сумасшедшая американка.

Наяву Уигтаун был не менее прекрасен, чем в моих воспоминаниях. Может, даже прекраснее. Надо мной раскинулось ярко-голубое, местами укутанное облаками небо, я бежала по главной улице, мимо церкви, по другую сторону от которой открывался мой любимый вид на поля, болота и море. Каждая клеточка моего существа хотела кричать: я вернулась, я дома!

В воздухе стояла бодрящая прохлада начала декабря. Прежде чем отправиться на пробежку, я подумала, не стоит ли взять с собой плеер, чтобы держать ритм, не спеша отталкиваясь кроссовками от земли, но в конце концов решила, что в этот раз хочу, ни на что не отвлекаясь, насладиться звуками Уигтауна. Вокруг слышалось пение птиц, издали доносилось мычание коров. Где-то в поле неподалеку заржала лошадь, в домах шумели только что проснувшиеся жители: где-то скрипнула открывающаяся дверь, чей-то голос окликнул собаку, зазывая ее обратно с улицы, соседи желали друг другу доброго утра.

Уходящая под уклон дорога повернула, а я все бежала и бежала – быстро, тяжело дыша, чувствуя, как мои легкие раскрываются и со свистом наполняются чистым утренним воздухом. Потом дорога внезапно выровнялась и уперлась в раскинувшиеся вокруг поля. Передо мной возник самый восхитительный пейзаж, какой только можно вообразить, а благодаря повисшей вдали дымке он казался слегка размытым, словно на полотнах импрессионистов. Я замедлила темп и попыталась запомнить эту красоту в мельчайших деталях, что представлялось совершенно невозможным. Пусть все тело горело от переполнявших меня чувств, неужели я могла в полной мере оценить представшее моему взору величие?

Я пробежала еще с километр, и мне вдруг вспомнилась Люси Монтгомери и ее книга «Альпийская тропа». В ней автор рассказывает о том, что ей всегда казалось, будто где-то за гранью нашего мира существует еще один мир, где все подчинено безупречной красоте, и что от этого мира ее отделяет некая вуаль. Иногда, словно от дуновения ветра, вуаль приподнималась, и на какое-то мгновение ей удавалось задержать взгляд на том, что открывалось за ней, и оказаться по ту сторону. Эд Рикеттс назвал бы это моментом «прорыва», когда человека переполняет благоговение и ощущение единства со всем сущим. Здесь, в Уигтауне, не существовало никакой невидимой завесы, скрывающей идеал: это было самое красивое место во всей Вселенной.

Завороженная чудесным зрелищем, я наконец ощутила приятную пустоту в голове. Мне было интересно, как этот пейзаж повлияет на мое писательство, мою потребность творить, ведь импульсом для меня неизменно выступало чувство неудовлетворенности, пресловутый «шпилькус» и беспокойство, которое пробуждал во мне морозный воздух Новой Англии. Здесь же от моей неудовлетворенности не осталось и следа. У меня не было желания оказаться где-то еще. Я едва ощущала потребность в том, чтобы создавать фильмы. Мне и без того казалось, будто я стала героиней фильма.

К тому моменту когда я вернулась в Книжный, я успела хорошенько согреться. Несколько бродивших по магазину покупателей проводили меня взглядом, когда я прошмыгнула мимо них к лестнице. Я внезапно осознала, что отныне моя жизнь неразрывно связана с этим местом. Придя домой вспотевшая после тренировки, я должна буду встретиться лицом к лицу с покупателями. Вернувшись домой из магазина с полными пакетами продуктов, я буду вынуждена пройти мимо них, с трудом взбираясь вверх по главной лестнице. Каждый раз, когда я буду возвращаться сюда, мне будет казаться, будто я на театральных подмостках, и, лишь добравшись до второго этажа, я смогу наконец удалиться за кулисы и оказаться дома.

Быстро приняв душ и переодевшись в джинсы и самую теплую рубашку из тех, что у меня были, я спустилась в магазин, собираясь приняться за второе намеченное на сегодня дело. В конце концов, у меня было какое-никакое расписание, и мне хотелось проводить время с пользой. Это было для меня важно. Пока что Юан видел меня только в отпуске, во время отдыха, и мне не хотелось, чтобы он подумал, будто я такая всегда. Мне было свойственно трудолюбие и целеустремленность, и приехала я не для того, чтобы злоупотреблять чьим-то гостеприимством. Однако Юан был не единственной причиной моего энтузиазма. За моим воодушевлением скрывался страх. Передо мной зияла огромная дыра под названием «карьера». Я надеялась, что если мне удастся в достаточной мере себя занять, составляя списки выдуманных дел, то я смогу заглушить усиливающееся чувство, что мои амбиции неумолимо затухают и образуется черная дыра, затягивающая в себя все вокруг.

– Ну, так что еще мне там написать? – спросил Юан, озадаченно поглядывая на экран компьютера.

– Что мы начинаем осенью[38].

Юан в удивлении приподнял брови.

Я попросила его распечатать листовки с рекламой курсов йоги, которые собиралась вести. Возвращаясь с пробежки, я заглянула в располагавшуюся в ратуше библиотеку и договорилась об аренде одного из двух залов наверху – того, что поменьше. Я заприметила его еще во время фестиваля и решила, что высокие потолки, деревянный пол и большие окна с видом на море идеально подойдут для занятий.

Прежде в Уигтауне ничего подобного не было, поэтому на лицах сотрудниц библиотеки отразилось любопытство вперемешку с подозрительностью.

– А что это за йога? – спросила одна из них.

– Аштанга-виньяса, для любого уровня, – сказала я, предполагая, что мой ответ вряд ли добавит ясности.

Юан протянул мне стопку свеженапечатанных листовок. Я пробежала одну из них глазами и осталась довольна результатом. «Йога для жителей Уигтауна, по четвергам с 18:30 до 19:30, городская ратуша, обеденный зал. Приходите и испытайте все плюсы этой практики: развитие гибкости, силы, снижение стресса и общее улучшение самочувствия».

– Я приклею одну на окно, – сказал Юан и взял верхнюю листовку из стопки. – Такими темпами ты скоро всех нас приучишь входить в контакт с самими собой и говорить о чувствах.

– Таков мой план, – ответила я и поцеловала его в щеку. – Спасибо.

Юан окинул глазами магазин, проверяя, не заметил ли кто из покупателей этого проявления нежности. – Как же по-американски ты себя ведешь, Джесси!

– Надо же, и с чего бы это? – улыбнулась я.

Держа в руке стопку листовок, я зашагала по главной улице Уигтауна. Наконец-то выглянуло солнце, выкрашенные в пастельные тона каменные домики теперь смотрелись весело и жизнерадостно, а по улице, заглядывая в книжные магазины, гуляли прохожие. Радостное возбуждение, бурлившее в городе во время фестиваля, все эти толпы, павильоны и мероприятия – все это закончилось, но такой Уигтаун мне нравился даже больше. Скромный и провинциальный, при этом не лишенный очарования.

По пути я встретила немало знакомых, которых помнила еще с предыдущего визита. С радостью я обнаружила, что они тоже меня узнают. Был там и тот самый одетый с иголочки пожилой господин в пиджаке, один рукав которого был аккуратно заколот булавками на месте отсутствующей руки. Он стоял в телефонной будке и улыбнулся мне, когда я проходила мимо. Впереди, напротив продуктового магазина, занимая сразу два парковочных места, стоял катафалк, из которого вылезла дама в готической одежде. Наклонившись, с заднего сиденья она забрала свою чудесную малышку. Я словно оказалась в шотландской версии фильма Феллини.

Мое сердце наполнилось искренней любовью к этому чудаковатому городу, и я, возможно, будучи самой странной из его обитателей, как никогда чувствовала себя там как дома. Я замедлила шаг, приблизившись к маленькому, выкрашенному в персиковый цвет домику по правую сторону от дороги, на фасаде которого виднелась вывеска – Mackerel’s. Под ней жирным курсивом было написано: «Крупнейший маленький магазинчик в городе». Каждый сантиметр оконных стекол был обклеен афишами и листовками с местными объявлениями, а снаружи на подоконнике и на крыльце, загораживая проход, сидела компания подростков, одетых в спортивные костюмы и вооруженных чипсами и лимонадом Irn-Bru. Прошмыгнув мимо них, я зашла в «самый большой маленький магазинчик в городе».

Я ожидала, что внутри будет темно, но помещение освещали электрические лампы, холодильники с газировкой и ярко разукрашенный игровой автомат, из которого звучала музыка. Пара подростков вслед за мной зашли внутрь и осадили холодильник с напитками, выложив на прилавок горсть монет. Узкие полки были завалены всякой всячиной. Здесь можно было раздобыть что угодно: от дров и газет до сладостей, – а кроме того, отдать одежду в химчистку. Я поняла, почему эта лавочка называлась «самым большим маленьким магазинчиком»: это место напоминало мне машину времени Тардис из «Доктора Кто», и, оказавшись здесь, я поняла, что нашла живое сердце города. В витринах этого мини-маркета с цементным полом царил сущий хаос, а за прилавком стоял хозяин собственной персоной – Макерел.

Это был мужчина средних лет, с мягким, спокойным голосом. До него магазином заправлял его отец, и местные сладости, цены на которые не менялись с 1950-х годов, пользовались большой популярностью среди нескольких поколений уигтаунской детворы. Сам Макерел был весьма непритязательного вида, но недооценивать его не следовало. Когда спустя ровно год он вдруг пропал на два дня, горожанами овладело немалое беспокойство по поводу внезапного исчезновения уважаемого члена местной общины. Однако тревожиться им пришлось недолго. Вскоре выяснилось, что Макерел был награжден орденом Британской империи за преданность родному городу и отправился в Лондон, чтобы получить награду из рук самой королевы. Он успел за двое суток скатать туда-обратно на ночных автобусах и открыл магазин на следующий же день.

– Привет, Макерел, – поздоровалась я, подходя к прилавку. – Я хотела спросить, можешь повесить на окно эту листовку?

– Давай-ка глянем, дорогуша. – Макерел надел очки и пробежал глазами информацию о пользе йоги. – Сей же час и сделаем, – сказал он, направляясь к окну.

– Спасибо. – Учитывая, что у меня совсем не было музыкального слуха, я с удивительной легкостью понимала местные акценты. – Может, ты и сам захочешь присоединиться?

Макерел тут же покраснел и рассмеялся. Я сказала это абсолютно серьезно, но тут же подхватила его смех и поскорей выскочила из магазина на улицу.

Пройдя еще немного, я добралась до багетной мастерской Венди. Фасад был выкрашен в благородный темно-зеленый цвет, а витрины – заботливо украшены: в них были выставлены товары для дома, открытки, украшения и предметы искусства.

Я распахнула дверь, и над моей головой зазвенел маленький позолоченный колокольчик, а за прилавком появилась элегантная пожилая женщина с серебристыми волосами. Она склонила голову, устремив на меня поверх больших очков взгляд своих лукавых глаз.

– Чем могу помочь? – спросила она, взглянув на листовки, которые я держала в руках. – Мы такие не берем.

Я смутилась, подбирая слова.

– О, я просто зашла поздороваться. Я – Джессика, – сказала я, подходя к прилавку.

Выражение на лице Венди смягчилось, и она широко улыбнулась.

– Так, значит, ты вернулась в Книжный? – В глазах Венди заискрился огонек. – Как там мой женишок и его золотистые кудри?

– Скучает по вас, разумеется. Говорит, вы разбили ему сердце.

– Ты мне уже нравишься, – засмеялась Венди с искренним удовольствием. – Теперь расскажи мне о себе, дорогая.

Вдоволь наболтавшись и оставив у нее очередную листовку, я направилась на другую сторону улицы, в отделение почты. Венди воодушевила меня, и я улыбалась, думая о том, что, возможно, только что нашла в Уигтауне своего первого настоящего друга, если не считать Дейрдре.

На почте выстроилась длинная очередь, но, как только я появилась в дверном проеме, все взгляды тотчас же обратились ко мне. Прощай, моя иллюзорная анонимность.

Если лавка Макерела была сердцем этого городка, то почта – его глазами и ушами. Здесь информация передавалась не только через письма и посылки, но и в оживленных разговорах. Именно здесь происходил основной обмен информацией. Я тихонько похихикала, подумав, что даже отдел НАСА по управлению знаниями позавидовал бы той скорости, с которой данные в совершенно нетронутом виде передавались здесь всем жителям города.

Отстояв очередь, я наконец-то протянула свою листовку грустной девочке-подростку, сидящей за стойкой.

– У нас нет места, – сказала она, возвращая ее мне.

– Что ж, если не возражаете, не могли бы вы подержать ее у себя на случай, если появится возможность ее повесить? – вежливо поинтересовалась я, снова протягивая ей листок.

– Йога? А что это такое? – спросила она так, будто слово «йога» было ругательным.

Внезапно из глубины комнаты послышался чей-то голос:

– Йога? Это, наверное, Джессика. – Из отдела посылок и бандеролей мне помахала дружелюбного вида женщина по имени Дорис.

– Привет, Дорис. Да, это я. – Я подошла к ней и уже собралась было ее обнять, но нас разделяла стеклянная перегородка, поэтому я просто неуклюже ей помахала.

– Я так счастлива тебя видеть, дорогая. Я понятия не имела, что ты собираешься к нам вернуться.

– Как и я – до недавнего времени.

– Юан ничего не говорил – любит он секреты. Надеюсь, он позаботился о том, чтобы ты чувствовала себя как дома? – Прежде чем я успела ответить, она подмигнула мне: – Я обмолвлюсь с ним парой слов.

Внезапно мне вспомнились слова Хиллари Клинтон о том, что «нужна целая деревня»[39].

Я шагала обратно в Книжный, раздосадованная тем, как много листовок у меня осталось. Был вторник, и я сомневалась, что за неделю мне удастся завербовать достаточно единомышленников, чтобы окупить аренду помещения. Я переступила порог магазина и увидела внутри Дейрдре с широкой улыбкой на лице. Все мои страхи о том, что подумают люди, когда я вернусь, мгновенно испарились, когда я ощутила ту теплоту, с которой она меня встретила.

– Я так рада тебя видеть, дорогая! – засияла она. – Ох уж этот несносный Юан – и словом не обмолвился, что ты собираешься обратно к нам.

– Мама, – запротестовал сидящий за прилавком Юан.

– Только посмотри на себя, бегаешь вовсю! – Дейрдре взяла в руки одну из моих листовок и захихикала. – Занятия йогой начинаются осенью.

– Что-то не так? – Я перевела взгляд с Дейрдре на Юана.

– Здесь мы называем ее по-другому, дорогая. Все подумают, что ты упала и ушиблась[40].

Я застонала:

– Юан, почему ты ничего мне не сказал? Я все переделаю.

– Не вздумай ничего менять. – Дейрдре обняла меня за талию. – Ты американка, и это совершенно чудесно. Я от этого в полном восторге.

30

Две птицы прекраснокрылые, неразлучные спутники, облюбовали одно общее древо; и одна из двух лакомится сладким плодом этого древа, другая же не притрагивается к нему, а лишь наблюдает за своим напарником[41].

Шри Ауробиндо. Упанишады. Кена и другие

Отдел религиозной литературы, Садовый домик, вход со двора

Теперь, когда нас было только двое, красивый старый дом, что уютно разместился над Книжным магазином, казался гораздо больше.

Прошла ровно неделя со дня моего приезда в Уигтаун. Все это время мы провели наедине друг с другом, никуда не выходя и избегая компании других людей. Моя новая жизнь была совсем непохожа на насыщенные лос-анджелесские будни с их бесконечными автомобильными пробками, забегаловками быстрого питания и встречами с друзьями. Теперь я с удовольствием делила с Юаном часы уединения – долгие беззаботные дни, домашнюю еду и безмятежный сон в ночной тишине спальни над магазином.

Не прошло и недели, как однообразие здешней жизни стало очевидным. Каждое утро я просыпалась в объятиях Юана и некоторое время с удовольствием нежилась рядом с ним под теплым одеялом, прежде чем вылезти из постели навстречу дневной прохладе. Он сонно улыбался, а потом при первом же звонке будильника вскакивал, натягивал одежду и куда-то пропадал. Я всей душой ненавидела этот будильник.

Утренние часы я посвящала писательству, разбиралась с обязанностями консультанта и, если чувствовала особый прилив энтузиазма, шла на пробежку или прогулку, чтобы досыта надышаться холодным зимним воздухом и полюбоваться на заснеженные горные вершины, зеленовато-коричневые поля и серебристое море.

Днем к Юану приходил его помощник, и иногда, если в магазине было не слишком много посетителей, мы уходили из дома в поисках приключений. Прошу заметить, что «приключения» – понятие весьма относительное, ведь мне, куда бы мы ни направлялись, все в этом незнакомом мире казалось особенным – от похода за продуктами до поездки на свалку, чтобы выбросить ненужную мебель. Это напоминало мне детство, когда любые вылазки из дома – не важно, куда и зачем – сулили массу новых и волнующих впечатлений.

В первое воскресенье после моего приезда, имея в распоряжении целый день, который можно было провести вдвоем, мы отправились смотреть на водопад, путь к которому лежал через лес. Вокруг было очень красиво. Водопад оказался не слишком высоким, но потоки воды, накопившейся за вчерашнюю дождливую ночь, обрушивались вниз с оглушительным шумом. Мы бегали наперегонки по тропе (Юан победил – причем, как мне показалось, с большим перевесом), а после – пили воду из ручья. От всего этого захватывало дух: в горле пересыхало, сердце колотилось в груди, и я жадно глотала кристально чистую воду из горного источника. Подобной роскоши в Лос-Анджелесе вовек не сыщешь. Именно так я и представляла себе счастье.

Когда солнце стало клониться к западу, мы отправились на пляж, где находилось старое кладбище и церковь на скалах. Храм обветшал от старости, а на могильных камнях виднелись изображения черепов, крыльев и песочных часов. В оранжевых лучах предзакатного солнца мы с Юаном спустились по тропе, ведущей на пляж, и пошли по мягкому песку прибрежной полосы. Был час отлива, вокруг – ни души. Мне не верилось, что мы могли в полном одиночестве насладиться чудесными видами этого места. С одной стороны на нас смотрели крутые отвесные скалы, с другой – песчаные дюны. Мне казалось, будто мы уединились на собственном острове. Закат окрасил безмятежный океан в контрастные тона – мягкие оттенки голубого и рыжевато-персикового. Юан указал куда-то вдаль, где на горизонте загадочной тенью вырисовывался остров Мэн. Оказавшись здесь, даже самый безнадежный романтик остался бы доволен.

На следующий день, воспользовавшись хорошей погодой, мы взобрались на вершину Кэрнсмора, поднявшись по крутой горной тропе, которая пролегала через сосновый лес и вела на просторы бурых полей. Дорога неумолимо поднималась в гору, и мне часто приходилось останавливаться, притворяясь, будто я наслаждаюсь видом, хотя на самом деле я просто переводила дух.

Мы сидели на открытой всем ветрам вершине, похлебывая суп из термоса. Юан весь день был молчаливее обычного. Вглядываясь в его задумчивое лицо, я гадала, уж не думает ли он о ком-то другом – может быть, о той, с кем он в последний раз поднимался на эту гору. Я уже многое могла сказать по выражению его лица и видела, что, чем бы ни были заняты его мысли в этот момент, он был далеко-далеко. Все же, прежде чем мы пустились в обратный путь, Юан сделал совместную фотографию – мы вдвоем на фоне простирающегося в бесконечность пейзажа, улыбающиеся и щурящиеся от солнца. Я подумала: вот они, новые воспоминания. У каждого из нас было свое прошлое, и мы знали: для того чтобы перевесила та чаша весов, на которой лежало будущее, должно было пройти время, но мало-помалу мы начали копить наши собственные общие воспоминания.

Дни, которые нравились мне больше всего, были менее насыщенными. В течение дня Юан часто заходил меня проведать – поинтересоваться, как продвигается работа над фильмом, или спросить, не хочу ли я помочь ему с каким-нибудь делом. Как-то раз, когда день был особенно дождливый, мы отправились на свалку. Само по себе это, вероятно, звучит не слишком увлекательно, но, отправляясь здесь куда-либо, можно было не сомневаться, что ехать предстоит по узким проселочным дорогам, а это занятие неизменно приводило меня в восторг. Трясясь по ухабам в красном фургоне, мы слушали по Би-би-си комедийное радиошоу «Граф Артур Стронг» и громко хохотали, пока Юан не включил запись с поэтическими произведениями Альфреда Хаусмана. Я впервые слышала его стихи, и меня покорила его лиричность и изящество слога. Пока мимо мелькали укрытые зелеными полями холмы, я, потеряв счет минутам, слушала строки «Шропширского парня», а Юан поглядывал на меня, погруженный в свои мысли.

Вечером, после закрытия магазина, Юан посвящал оставшиеся до заката часы работе в саду. На заднем дворе он создал настоящий рай в миниатюре. Как и сам Книжный, этот садик казался бесконечным: повсюду вились и петляли тропинки между клумбами, усаженными густыми зарослями цветов и растений. Работая в саду, Юан брал банку пива, включал Радио 4 и словно погружался в некий транс. Я пару раз пыталась к нему присоединиться, но в попытке быть «полезной» часто ощущала себя не в своей тарелке и неловко маячила вокруг, не зная, чем себя занять. Дела он всегда поручал мне неохотно, и, как правило, я просто уходила обратно в дом, почувствовав, что нарушаю его священное уединение.

Юан подтрунивал надо мной за то, что я ленюсь и не знаю, чем заняться, – его это забавляло, а мне, по правде говоря, потихоньку начинало действовать на нервы. Будущее мое было туманно, у меня толком не было заработка, никаких четких перспектив или идей о том, что делать дальше. Я твердила себе, что ищу свой путь, пробуя новое, а это требует храбрости.

Вечерами, когда погода нам не благоволила (а это случалось нередко) и дождь укутывал Уигтаун одеялом грозовых туч, Юан, попивая пиво, что-нибудь ремонтировал или подновлял в доме, а на фоне точно так же играло Радио 4. Такие затворнические вечера я проводила в одиночестве. Мне приходилось напоминать себе, что Юан весь день находится в магазине среди людей и что он привык коротать вечера наедине с самим собой. Я совершенно ясно осознавала, что вынуждена искать способ вписаться в жизнь заслуженного холостяка, чьи привычки и ритм жизни берут верх над моими собственными, поскольку я моложе, умею лучше приспосабливаться и к тому же нахожусь у него в гостях.

На исходе моей первой недели в Уигтауне, чтобы отметить эту дату, Юан приготовил на ужин хаггис – национальное блюдо из потрохов, сваренных в бараньем желудке. Он взял на себя роль повара, потому что мои американские кулинарные навыки, по его словам, оставляли желать лучшего. Подобные комментарии были более чем оправданны. Я всю неделю силилась что-нибудь состряпать – от мексиканских блюд и супа с клецками из мацы по рецепту моей бабушки до американских гамбургеров, но каждая новая попытка оканчивалась феерическим провалом.

В местном продуктовом мне мало что удалось раздобыть из числа ингредиентов, необходимых для мексиканского буррито, поэтому пришлось импровизировать и самостоятельно вымачивать фасоль, но к тому моменту, когда настало время готовить ужин, она еще не успела достаточно размякнуть. Результаты второй попытки оказались более сносными. Не найдя муки из мацы, которую я собиралась использовать в качестве основы для клецек, я решила вручную растолочь крекеры при помощи ступки и пестика. За самоотверженность, с которой я взялась за эту затею, меня следовало бы наградить каким-нибудь еврейским эквивалентом Нобелевской премии. Это потребовало таких усилий, что я поленилась и вместо настоящего куриного бульона использовала бульонные кубики. Юан тут же задрал нос. По всей видимости, мой старый добрый консервированный суп тем более не выдержал бы испытания.

В конце концов я попробовала приготовить классический американский гамбургер, раздобыв некое подобие булочек с кунжутом. Мне очень повезло, и я отыскала в нашем продуктовом кетчуп. Ну а на десерт я решила преподнести домашнее пирожное брауни с мороженым. На первый взгляд ужин прошел на ура, – правда, той ночью Юану не спалось из-за несварения и переизбытка сахара. По-видимому, американцам эти два недуга не страшны.

Итак, сняв с себя обязанности кухарки на этот вечер, я сидела, предвкушая, когда все будет готово, и всем своим видом старалась изображать невзыскательность, наблюдая, как Юан ставит передо мной хаггис: на тарелке поверх картофельного пюре и кровяной колбасы лежала залитая подливой коричневая масса, внешне сильно напоминающая кашу, которую мне в детстве готовила мама. Я довольно быстро усвоила, что, хотя многие блюда, которые готовил для меня Юан, были мне непривычны (маринованные овощи, хаггис, кровяная колбаса), вместе с тем они странным образом напоминали мне еврейскую кухню (маринованная сельдь, копченый лосось, каша, вареные овощи и картофель в различных вариациях).

Я подцепила вилкой кусочек хаггиса и попробовала. Во рту разлился ореховый вкус сытного мясного блюда. Вкус был приятный, солоноватый и довольно специфический, а консистенция была нежная и грубая одновременно. Каждый раз, поднося вилку ко рту, я чувствовала, как быстро насыщаюсь, будто глотаю густую глинистую массу. Я одолела лишь половину порции, и на лице Юана отразилось разочарование.

Несмотря на привычку к одиночеству, Юан всю неделю был ко мне подчеркнуто внимателен: в промежутках между моими попытками готовил что-нибудь сам, то и дело куда-нибудь меня возил, пополнял запасы дров и делил со мной свой дом. Я не хотела, чтобы он решил, будто я не ценю его усилия по достоинству.

Сделав глубокий вдох, я собралась с силами, пододвинула тарелку поближе и принялась набивать рот остатками ужина, пока не доела все, что было на тарелке.

Юан наклонил голову – его это позабавило.

– Значит, тебе нравится хаггис?

– Очень вкусно, просто мне уже кусок в горло не лезет. – Я положила руку на раздувшийся живот. – Кажется, я наелась на неделю вперед.

Взгляд Юана вдруг затуманился, став задумчивым.

– Знаешь, ты ведь первая женщина, которая по-настоящему живет здесь, ну то есть на постоянной основе.

– Вот как, – ответила я, неловко ерзая на стуле. Мне хотелось знать, не скрывалась ли за словами «на постоянной основе» толика беспокойства.

Юан отпил глоток вина.

– Тебе нравится, что я живу здесь?

– Разумеется, – ответил он, кивая, и тут же встал, убирая со стола мою тарелку. С моей стороны было несправедливо задавать этот вопрос: а что еще мог ответить добрый и вежливый человек?

Я наблюдала, как Юан, высокий и стройный, наклоняется над раковиной, и думала о том, почему я стала первой девушкой, разделившей с ним быт. Может, дело в оторванности от цивилизации? Или в том, что здесь слишком холодно? Может, ему не повезло оказаться в нужном месте в нужное время или не нашлось подходящего человека? А может, все было не так просто и за ширмой его спокойствия пряталось что-то еще?

– Должно быть, для тебя непривычно все время видеть меня рядом?

Юан пожал плечами. Я наблюдала, как он наливает себе еще вина.

– Знаешь, мы ведь только пробуем, – продолжала я. – Это не значит, что теперь тебе всегда придется меня терпеть. Если ты когда-нибудь решишь, что у нас не складывается, я уеду.

Юан рассмеялся.

– Это мне известно: «Отвези меня в аэропорт, Юан!» – произнес он высоким девчачьим голосом, передразнивая меня. Я закатила глаза. Он подошел к столу, медленно, неотрывно глядя мне в глаза. – Но для меня все не так просто, Джесси.

– Почему?

– Потому что я рохля.

После этих слов повисло неловкое молчание. Я не была до конца уверена, что́ он имел в виду, но, что бы ни означало слово «рохля», мне показалось, что Юан вручил мне тот самый недостающий кусок пазла.

Я обвела глазами комнату. От ночного холода на окне выступили ледяные узоры, благодаря которым казалось, что на тускло освещенной кухне светло и тепло. Краешком глаза я заметила на холодильнике фотографию, где мы с Юаном стояли на вершине Кэрнсмора. Видимо, он прикрепил ее туда пару дней назад, но я только сейчас обратила на нее внимание. Небольшой магнитик удерживал фото, с которого на меня смотрели наши улыбающиеся лица. Я тоже невольно улыбнулась. В этот момент я почувствовала, что нахожусь не на его кухне, а на нашей. Я принесла в гнездо свою маленькую соломинку.

31

О, передо мной красота, позади меня красота, справа от меня красота, слева от меня красота, надо мной красота, подо мной красота. Я на пути пыльцы[42].

Поговорка индейцев навахо в интерпретации Джозефа Кэмпбелла

Отдел литературы по фольклору и мифологии, главный зал, второй стеллаж справа

Если вы, оказавшись на новом месте, хотите почувствовать себя как дома, любви к местному пейзажу и знания языка недостаточно – как бы банально это ни звучало, нельзя забывать о простых земных благах: парикмахер, достойный мастер по депиляции и, если вы выросли в еврейской семье (и уж тем более в США), хороший врач. Необходимость отыскать эту святую троицу – верное доказательство того, что меня воспитали в относительно обеспеченной бостонской семье, – не покидала меня, пока я, дрожа от холода перед зеркалом и чувствуя, как декабрь тянется ко мне своими холодными пальцами, пыталась подстричь отросшую хипстерскую челку, время от времени выдыхая клубы белого пара.

Живя в Лос-Анджелесе, я прилагала немало усилий, чтобы чувствовать себя на все сто – ценный урок от Роуз, который мне не хотелось забывать, хотя я и оказалась в шотландской глубинке. Сегодня мне было особенно важно чувствовать себя на все сто: мне предстояло впервые провести (а жителям Уигтауна – впервые посетить) занятие по йоге, а вечером я впервые шла в гости на ужин. Мы получили приглашение от клиентов Юана, которые часто отдавали ему первые издания антологий для продажи на аукционах. Был назначен строгий вечерний дресс-код, и нам предстоял дебютный выход в люди в качестве пары. Если слухи о моем возвращении до сих пор не дошли до других гостей, что было весьма маловероятно, то их ждал большой сюрприз.

Текст приглашения был напечатан на кремовой карточке фигурным серебристым шрифтом, и я чрезвычайно обрадовалась, увидев рядом с именем Юана свое собственное. Я еще не привыкла называть его своим парнем, но наши фамилии, напечатанные рядом, служили напоминанием о том, что отныне мы были связаны, по крайней мере – в глазах окружающих. С семи до восьми планировалось подавать напитки, потом ужин, а после нас ждали танцы. Хотя я еще не успела воочию увидеть британскую аристократию, приглашение служило весьма наглядной иллюстрацией. От меня не ускользнул и тот факт, что хозяева собирались принимать гостей в поместье, на территории которого находились какие-то средневековые руины.

Каждый раз, когда я подносила ножницы ко лбу, у меня начинали трястись руки. Пытаться подстричь волосы самостоятельно было бессмысленно. Весь мой день уже был расписан по часам, но, быть может, получится впихнуть куда-нибудь поход к парикмахеру? Если бы удалось записаться на сегодняшнее утро к местному мастеру, у меня бы как раз осталось достаточно времени, чтобы успеть к врачу, приемная которого находилась на той же улице, а чуть позже Юан обещал отвезти меня на депиляцию. Было странно просить его об этом, ведь всегда хочется, чтобы твой новый парень думал, будто ты от природы такая красивая и ухоженная, а вовсе не благодаря многочасовым болезненным манипуляциям с воском и щипчиками. Но, поскольку машины у меня все равно не было, выбор мой был не велик, да и потом, в этом были и свои плюсы. Мне больше не приходилось ломать голову над тем, где припарковаться, беспокоиться о тратах на бензин, простаивать в пробках по несколько часов в день, что до сих пор было мне в новинку.

Единственным салоном красоты, куда можно было добраться меньше чем за час и который предлагал услугу полной депиляции, было крохотное местечко в сорока минутах езды под названием Kelly’s Studio. Студия находилась в маленькой сонной деревушке и предоставляла широкий спектр лечебных процедур и нетрадиционных методов терапии.

Келли, хозяйка салона, лично подошла к телефону.

– Какая процедура вас интересует? – спросила она с сильным местным акцентом.

– Зона бикини, – прошептала я, прикрывая трубку ладонью. – Бразильская депиляция.

– Простите?

Бразильская депиляция была обычным делом для жительниц Лос-Анджелеса – все равно что отвезти машину на мойку или забрать одежду из экохимчистки. Я торопливо огляделась. Телефон, которым я решила воспользоваться, стоял в главном зале Книжного магазина, и меня с легкостью мог услышать кто-нибудь из посетителей. Еще сильнее склонившись над прилавком, я повернулась к покупателям спиной и едва слышно ответила:

– Ну, знаете, все полностью удалить.

– А, ну да, мы зовем это «голливудское бикини», – ответила она. Эта терминологическая разница показалось мне весьма забавной. – Что ж, голубушка, я – единственный специалист, обладающий достаточной квалификацией для проведения этой процедуры, так что, может, вас устроит сегодня после обеда?

– Отлично, – с облегчением согласилась я. – Еще я бы хотела забронировать сеанс массажа. – Я решила отблагодарить Юана за то, что он согласился так далеко меня везти.

На окне в ванной комнате поблескивали ледяные геометрические узоры. Я отложила ножницы в сторону. Потеряв всякую надежду самостоятельно привести в порядок свою каштановую копну, я спустилась на первый этаж и отыскала Юана.

– Сколько Гарри берет за стрижку? – спросила я, только сейчас заметив, как хорошо имя местного парикмахера подходит к избранной им профессии[43].

Юан стоял возле компьютера, сгорбившись над стопкой книг. Он наводил справки о ценах, сверял имена авторов и даты публикаций, выискивая, есть ли какие-нибудь из них на сайтах AbeBooks или Amazon. По выражению его лица я поняла, что пока ничего стоящего найти не удавалось.

– Не знаю, как насчет женских, – ответил Юан, не поднимая глаз. – Наверное, фунтов пять.

– Пять? – в моем представлении это было крайне дешево. Я начала переживать. – А сколько он берет с тебя?

– Три фунта, – ответил Юан.

– Боже мой, – пробормотала я.

Не успела я открыть входную дверь в приемную врача, как мне в нос ударил резкий больничный запах. Стоя в темном коридоре, я дождалась своей очереди и подошла к окну регистратуры, после чего мне велели присесть в небольшой, ярко освещенной приемной. Я внезапно почувствовала, будто оказалась у всех на виду. В Лос-Анджелесе вероятность встретиться в поликлинике с кем-то из знакомых была крайне мала, а вот в Уигтауне избежать этого было просто невозможно. Дожидаясь своей очереди, я увидела множество знакомых, которых до этого не раз встречала в продуктовом, а рядом со мной сидела женщина, которую я постоянно видела во время утренних пробежек.

Чувствуя себя жуком, помещенным в чашку Петри, я нервно осматривалась. В моем походе к врачу не было ничего предосудительного, но я отдавала себе отчет в том, что некоторые могут удивиться, увидев меня здесь вскоре после приезда.

– Джессика Фокс… – объявил пронзительный голос из динамика над моей головой, прожевав следующие несколько слов, – регулярный осмотр, пожалуйста, подойдите в регистратуру.

Похоже, они зачитывали информацию из моей анкеты. Вот вам и анонимность. Ловя на себе чужие взгляды, я прошла в другой конец зала. Да, это я Джессика Фокс, и да, я пришла на регулярный осмотр.

Рядом с окошком висела небольшая табличка с надписью: «Если вы хотите обсудить вашу проблему лично с лечащим врачом, обратитесь к сотруднику регистратуры».

Теперь в этом не было смысла. Я подождала, когда девушка за стойкой закончит говорить по телефону и поднимет на меня взгляд. Ноздри щекотал специфичный запах медучреждения, а где-то в глубине моего подсознания лениво зашевелилась неуверенность в себе. Может, вовсе и не стоило так утруждаться поисками врача?

Сотрудница регистратуры отодвинула стеклянную створку.

– Здравствуйте, Джессика, тут написано, что вы пришли на «регулярный осмотр»? – спросила она, в недоумении глядя в анкету.

– Да. Я надеялась найти лечащего врача.

– Что ж, тогда вы по адресу. Вы в отпуске? – Она уставилась на меня и вдруг расплылась в улыбке. – Погодите, вы та американка, что живет в Книжном магазине?

Я кивнула. Видимо, слухи все-таки успели разлететься.

– Уезжать не собираетесь?

– Э-э… – Я запнулась, сомневаясь, было ли это нужно для анкеты, или же она спрашивала из праздного любопытства. – Думаю, нет.

Я не ожидала, что на столь простой вопрос будет так трудно ответить.

– Что ж, Джессика… – Она озадаченно взглянула на меня и достала еще пару анкет. – Уже успели заболеть. Неудивительно, с такой-то погодой. В Книжном наверняка жутко холодно.

– Нет-нет, то есть да, холодно, но я здорова. – Я замолчала и заметила, что поставила ее в тупик. – Я просто хочу попасть на прием.

– Зачем, раз вы в порядке?

– Чтобы пройти осмотр. – Я засунула руки в карманы. Снова моя американская природа давала о себе знать. – Ну и, знаете, просто поздороваться с доктором.

– А… – Она сконфуженно улыбнулась. – Что ж, тогда спасибо, что забежали поздороваться.

Я чувствовала вперившиеся мне в затылок взгляды каждого, кто сидел в приемной.

– Возвращайтесь, если почувствуете недомогание, хорошо? И передайте Юану, чтобы он хорошенько протапливал для вас свой морозильник. – Стеклянная створка закрылась.

Я вышла на улицу, щурясь от солнца. Что ж, поход к врачу, мягко говоря, не удался. А ведь Юан меня предупреждал.

До салона Гарри было всего пара кварталов. Учитывая, как шли мои дела, я стала сомневаться, стоило ли вообще к нему идти.

Мне понадобилась целая вечность, чтобы подобрать себе прическу и найти подходящего парикмахера в Лос-Анджелесе, но, как только я смогла это сделать, у меня в руках оказался ключ к началу новой жизни и повторному обретению уверенности в себе. Все это досталось мне дорогой ценой – сто пятьдесят долларов за визит, и, хотя речь шла всего-навсего о волосах, я как вкопанная встала у входа в салон Гарри, не в силах побороть мандраж. Глядя на непритязательную выцветшую голубую вывеску и приклеенные к витрине фотографии моделей из 1980-х, я почувствовала себя Самсоном, оказавшимся пред Далилой. Мои отросшие локоны хранили в себе своего рода силу – они служили мне напоминанием о былой одинокой и счастливой жизни в Калифорнии. Вместе с ними я могла потерять последнюю крупицу своего лос-анджелесского «я».

Свесив ноги в удобном крутящемся кресле, я разглядывала свое отражение. Передо мной висело зеркало, обрамленное темными деревянными панелями, а под ним – полка, заваленная заколками всевозможных форм и размеров, фенами и расческами. Гарри, похожий на вековой дуб, подошел ко мне и, раскинув узловатые руки-ветви, накинул на меня простыню.

– Ничего радикального, – сказала я, надеясь, что это прозвучит не слишком грубо. – Только подровнять.

– Ясно! – Гарри взял в руки опрыскиватель, и мои локоны покрылись каплями воды, от чего волосы стали казаться тонкими и матовыми.

Я оглядела комнату, ища, чем бы занять мысли. Мой взгляд упал на обычную разноцветную карту мира, которая висела на дальней стене.

– Гарри, вы много путешествуете?

– Бывает, но давненько никуда не выбирался, знаете ли. – Держа в своих массивных руках крупный гребень, он аккуратно расчесывал мне волосы.

– Ваша семья родом отсюда? – поинтересовалась я.

– Я всю жизнь здесь прожил, знаете ли, но моя сестра живет в Абердине. – Гарри обращался к моему отражению в зеркале, пробегая пальцами по моим волосам, чтобы их приподнять.

В глубине души я надеялась, что, если я увлеку его разговором, мне удастся предотвратить неизбежное и не дать ему отстричь мне волосы.

– А вы к ней ездите?

– Не-а.

– Совсем?

– Я и в Глазго не бывал ни разу. Я совсем-то уж далеко не езжу, – с улыбкой ответил Гарри.

Пару мгновений я раздумывала над его ответом. Рядом со мной стоял человек, у которого на стене висела карта мира и которому хватило бы роста, чтобы разглядеть Глазго, встав на цыпочки, но его длинные ноги так ни разу и не увели его дальше родного уголка Шотландии.

– Ну а я из самого Лос-Анджелеса прилетела, чтобы у вас подстричься, – сострила я, начиная получать удовольствие от происходящего.

Улыбка исчезла с лица Гарри, а на лбу выступили капли пота, пока он продолжал расчесывать мои волосы.

– Шучу.

– Да я понял вроде как.

Он нервно рассмеялся и принялся торопливо кромсать мою шевелюру довольно острыми на вид ножницами. Я наблюдала, как первые локоны, словно темный снег, полетели на пол. «Смирись, – подумала я. – Теперь уже ничего не поделаешь». С моей головы падало все больше волос, и постепенно беспокойство покинуло меня, подарив легкое чувство свободы.

Пока мы шагали к салону Келли, Юан пристально оглядел меня:

– Поверить не могу, что ты так переживала. Ты совершенно не изменилась.

От моих волос не веяло сладким цветочным ароматом, и они не блестели от обильного количества средств для укладки. Гарри понадобилось всего десять минут, чтобы подровнять мою челку и хипстерскую копну, суматошно орудуя расческой и щелкая ножницами. Мои волосы стали короче и аккуратнее. Гарри сделал свое дело хорошо, хоть и ужасающе быстро, оставив мое «я» в целости и сохранности и лишь слегка его обновив.

– Я договорилась, чтобы Келли помяла тебе спинку, – сказала я, когда мы переступали порог салона.

– Это было не обязательно, – покраснев, ответил Юан: то ли мой жест его тронул, то ли смутил.

Интерьер был оформлен в пастельных тонах, внутри горели ароматические свечи и играла музыка в стиле нью-эйдж, а Келли уже ждала нас, стоя за длинной черной стойкой. Салон блистал новизной и ультрасовременным дизайном – оазис роскоши в краю фермеров, каменных коттеджей и резиновых сапог. Я нашла свой островок Лос-Анджелеса посреди Галлоуэя.

– Привет, Юан. – Келли вышла из-за стойки, демонстрируя свою приталенную черную униформу. Ей было за сорок, а ее длинные кудрявые волосы имели угольно-черный отлив.

– Так, это вы записывались на «голливудское»? Пойдемте со мной, дорогая. – Похоже, о конфиденциальности в Галлоуэе никто не слышал. Она взяла меня за руку и повела по коридору.

Полчаса спустя я все еще лежала на спине в небольшом процедурном кабинете, уставившись в покрытый белой штукатуркой потолок. Признаться, я не была экспертом в области депиляции, но все же могла предположить, что Келли вела себя как самый настоящий сертифицированный садист. Мне пришлось терпеть довольно сильную боль, пока она старалась соскрести с моей кожи намертво застывший воск своими длинными наманикюренными ногтями. Я то и дело вскрикивала и тут же смущенно извинялась. Келли просто посмеивалась. Казалось, она была в восторге.

Я совсем не так представляла себе «голливудское бикини». Мое «причинное место», как его любила называть кузина Юана из Ирландии, было полностью покрыто затвердевшим воском – эдаким поясом целомудрия из экологически чистых ингредиентов. Келли стоило большого труда отколупать от меня хотя бы часть застывшего воска.

– Похоже, я использовала не тот воск. – Келли с чрезвычайным интересом взирала на мое «причинное место». В ее голосе не слышалось ни грамма сожаления.

– Ох! – Нервы начинали меня подводить.

– Честно говоря, такую депиляцию я уже много лет не делала.

– Серьезно? И что нам делать?

– Так, – сказала она, – сейчас мы резко дернем.

Келли крепко взялась за воск где-то под пупком.

– Готова?

Я рассмеялась. Сработал мой нелепый защитный механизм, который всегда включался в самый неподходящий момент.

Юан сидел в соседней комнате и старался расслабиться, пока ассистентка Келли колотила его по спине. Внезапно до него донесся душераздирающий крик.

Если не считать моего первого приезда во время книжного фестиваля, в наших с Юаном отношениях, в сущности, отсутствовал конфетно-букетный период. Мы начали жить вместе сразу же, как повстречались, поэтому флер загадочности напрочь отсутствовал. Не было ощущения, будто ты оказался в волшебной Стране Оз, восторг от которой, правда, часто сменяется разочарованием, когда наконец удается рассмотреть человека, скрывающегося за ширмой. Юану казалось, что мы словно начали с конца, а для меня это было чем-то новым и волнующим. С первых дней мы вели себя как обычно, не пытаясь притворяться идеальной версией себя. Поэтому, услышав, как он колотит в дверь кабинета депиляции, выясняя, все ли со мной в порядке, я смутилась не так сильно, как следовало бы.

– Все с ней нормально, Юан! – крикнула Келли, ухмыляясь до ушей.

У меня со лба медленно стекали капельки пота.

– Да, нормально, – повторила я. – Мы почти закончили.

Послышались шаги – Юан зашагал обратно по коридору.

– Это довольно оптимистично, дорогая. – Келли похлопала меня по плечу.

Я посмотрела вниз: тут и там островки кожи перемежались с кусочками налипшего воска, а пальцы Келли помаленьку отдирали и то и другое. Если бы меня разом ужалила сотня пчел, было бы не так больно.

Келли пошире раздвинула мне ноги, чтобы добраться до более чувствительной зоны.

– Что ж, – сказала она, – вижу, ты никогда не рожала.

Тут у меня просто отвисла челюсть.

Фургон катил по залитой лучами закатного солнца узкой дороге, держа путь на Уигтаун. Уже одетая, но все еще измазанная воском, я пересказывала Юану разговор с Келли. Он давился от смеха.

– Я больше не могла терпеть ни секунды. Она настоящая садистка.

– И что ты теперь будешь делать? – спросил он, приподнимая очки, чтобы вытереть выступившие на глазах слезы. Я страшно обрадовалась, что смогла его рассмешить. Он смеялся, подрагивая всем телом, так что тряслись плечи, и даже пальцы, казалось, приплясывали от восторга.

– Часок полежу в ванне и буду надеяться, что все оставшееся отвалится до первого занятия йогой, – ответила я, тщетно пытаясь скрестить ноги. – Можешь представить себе, как я буду выполнять «собаку мордой вниз», если у меня таз пластмассовый, как у куклы Барби?

Юан снова расхохотался:

– Боже мой, Келли просто зло во плоти.

Он был похож на примерного ребенка, с упоением слушающего рассказ о чужой выходке.

– Здесь сказано, что она эксперт в области целительной практики Рейки.

Я пробежала глазами глянцевую брошюру с рекламой салона Келли. Несмотря на весь пережитый в тот день ужас, я хихикала, ловя себя на том, что почти прониклась симпатией к Келли, чья тяга к причинению боли отнюдь не мешала желанию преуспеть в предпринимательстве и создать свое дело с искренней и благородной целью исцелять людей и ухаживать за ними.

Сказать, что я чувствую себя на все сто, я не могла, но тот день все же подарил мне иное ощущение красоты. Я еще сильнее полюбила Уигтаун, если это вообще было возможно. Меня переполняли благодарность и теплота, я восхищалась добротой, неоднозначностью характеров и колоритностью местных жителей, изумительной неповторимостью этого городка. Не отрывая взгляда от дороги, Юан сжал мою руку. Воцарившееся между нами молчание наполнилось ощущением счастья и легкости, и меня охватило незабываемое чувство удовлетворенности жизнью.

32

Стхира Сукхам Асанам. Асана определяется Патанджали как устойчивое и удобное сидячее положение[44].

Свами Сатьянанда Сарасвати. Йога-сутра Патанджали. Комментарии

Отдел литературы о здоровье и медицине, главный зал, слева от стеллажа с кулинарными книгами

Прижимая к груди деревянную коробку с позвякивающими монетами, я шагала по темной улице, направляясь из городской ратуши домой. Юан смастерил мне этот ящичек для сбора добровольных взносов за занятия йогой. Сверху была небольшая прорезь, а внутри – шесть отделений с толстыми стенками, и теперь в коробке лежала горсть монет, которой явно было недостаточно, чтобы покрыть расходы на аренду зала, но вполне хватало, чтобы их металлическое бряцанье сложилось в звонкую мелодию.

Я пришла в ратушу заранее, зажгла благовония и походила по залу, очищая воздух и свои мысли. Я на удивление сильно нервничала. Мне уже давно не доводилось преподавать, и, хотя я отрепетировала предназначенную для новичков тренировку, мне все же казалось, что я недостаточно подготовилась. Я не знала, сколько придет народу, что это будут за люди и каковы будут их ожидания. В Лос-Анджелесе ко мне, как правило, приходили видавшие виды знатоки, этакие снобы из мира йоги. Они знали ничуть не меньше, а то и больше, чем любой инструктор, поэтому ставки в йоговском мире были высоки. Здесь же дело обстояло совсем иначе. Я полагала, что никто из местных жителей не имел четкого представления о том, как должно проходить занятие по йоге. К обучению таких новичков надо было подойти обстоятельно. Я чувствовала, как груз ответственности за то, чтобы их первое знакомство с миром йоги прошло достойно, ложится на мои плечи и принимает идеальную позу лотоса.

Преподавание йоги никогда не входило в число моих осознанных амбиций, это был скорее вопрос удобства. Впервые я начала заниматься йогой в Нью-Йорке, в крохотной солнечной студии, расположенной тремя этажами выше одного ресторанчика в самом центре Манхэттена, в районе Вест-Сайд. Она находилась по пути домой, за пару кварталов от студии общественного телевидения, где я работала, и занятия отлично помогали мне снять стресс и почувствовать свое тело после нескольких дней, проведенных у экрана телевизора или за компьютером. Я ходила туда так часто, что все вышло само собой: я и глазом не успела моргнуть, как получила сертификат инструктора. Вместе с другими женщинами самых разных возрастов и профессий я регулярно посещала лекции по физиологии и философии – в основном по йога-сутрам.

– Лока самаста сукхино бхаванту, – как-то раз сказала одна из моих преподавателей. – С этого и начнем.

Красивая американка средних лет, живущая на Манхэттене, с идеальным телом личного тренера тут же подняла руку:

– Пусть все живые существа повсюду будут счастливы и свободны.

– Именно, – подтвердила инструктор.

В тот момент я почувствовала, что мой разум натыкается на невидимую преграду, тщетно пытаясь раствориться в потоке мира и благодати, которыми, казалось, была наполнена комната. Я тоже подняла руку.

– Да? Джессика, хочешь что-то добавить? – с улыбкой спросила инструктор.

– Ну, мне очень нравится эта мысль. Но что, если мое счастье и свобода начнут угнетать счастье и свободу другого человека? К примеру, я могу испытывать ощущение свободы, бегая по комнате, но в то же самое время у кого-то это может вызвать дискомфорт.

Лицо преподавателя помрачнело.

– Джессика, если тебе что-то не нравится, ты не обязана здесь находиться.

По всей видимости, сутры обсуждению не подлежали. Нам следовало с благодарностью принимать их, а не оспаривать, поэтому оставшуюся часть тренировки я силилась подавить свое желание поглубже разобраться в вопросе, дабы не угнетать счастье моего инструктора или чье-либо еще.

В итоге на первое в Уигтауне занятие по йоге пришло четыре человека. Я надеялась, что все действительно прошло так же удачно, как мне казалось. Я решила опустить лишь два нюанса: физический контакт между инструктором и обучающимся и мантру «Ом», которую принято пропевать в конце. Я поняла, что стоит избегать прикосновений, потому что, когда я легонько присела на спину одной женщины во время выполнения «позы ребенка», впервые решив подойти к одному из учеников, она и ее подруга начали истерически хохотать. Да и вообще, стоило мне дотронуться до кого-нибудь из четырех пришедших на занятие дам, их мышцы тут же зажимались. Мне вскоре стало ясно, что безопаснее всего было до конца занятия оставаться на своем коврике.

Я также решила, что не стоит пытаться охватить все и сразу и давать мантру «Ом» на первом же занятии для новичков. Я была благодарна, что эти четверо пришли и осмелились попробовать нечто новое, и потом, само по себе исполнение асан пока еще было для них чем-то непривычным, так что этого было вполне достаточно. Я надеялась, что, если наши занятия продолжатся, я смогу организовать еще несколько групп для разных уровней и более подробно углубиться в философию йоги. Кто знает, может, от йоги мы бы перешли к медитации.

– А почему нет? – спросила я у Юана, смерившего меня взглядом, полным скептицизма. – Местная молодежь целый год не снимая носит спортивные костюмы – им даже переодеваться не придется, отправляясь ко мне на занятие.

Мы ехали в такси по вечерним улицам, и Юан положил руку мне на бедро. У него на коленях, поверх килта, лежала бутылка вина – наш подарок хозяевам вечеринки.

Мне еще ни разу не доводилось видеть мужчину в килте, а Юана – при полном параде. Я смотрела на него в восхищении: он выглядел весьма недурно, его кудрявые волосы чуть не доставали до воротничка выглаженной, плотно облегающей его широкие плечи белой рубашки, которую он заправил под килт. Я бросила взгляд на его сильные ноги. В килте было нечто привлекательное и волнующе мужественное. Этот предмет одежды показался мне на удивление эротичным.

– А ты умеешь навести лоск, – сказала я, но Юан не отреагировал на мои слова.

Вглядываясь в его лицо, я пыталась распознать, кто или что всецело занимало его мысли. Внутри у меня все сжалось. Я невольно начала припоминать утро в поисках связей между разрозненными событиями и чувствами, пытаясь собрать их в единое целое, словно решая загадку, где требуется соединить точки линиями, чтобы получился рисунок.

Вечером, вернувшись домой после занятия йогой, я застала Юана в гостиной с бокалом вина и телефоном в руке.

– Ты в порядке? – спросила я.

Юан просто сидел, ничего не отвечая, но я видела, что он сильно расстроен. Может, я сделала что-то не так? Как его настроение могло так резко поменяться, ведь днем же все было нормально?

Юан молча отпил еще вина. Я уловила намек: он хотел побыть один, поэтому я просто пошла наверх и посвятила свободное время сборам и приготовлениям к ужину в надежде, что это поможет мне выбросить из головы два последних незаладившихся разговора. Довольно долго пролежав в ванне, я успешно избавилась от остатков воска, а затем, презрев ночной холод, вернулась в нашу спальню, чтобы переодеться в облегающее красно-золотое винтажное платье с завязками на шее и эффектным разрезом сбоку. Я чувствовала себя отлично, словно весь мир лежал у моих ног, когда я снова спустилась вниз, преображенная, с укладкой и макияжем. Стоявший у лестницы Юан меня словно не заметил.

– Как я выгляжу? – спросила я, твердо решив, что, если моего внешнего вида будет недостаточно, чтобы услышать пару комплиментов в свой адрес, я буду действовать более решительно.

Попытка выудить из уст Юана несколько ласковых слов дала совсем не тот результат, на который я рассчитывала. По всей видимости, рыбалка нравилась Юану только тогда, когда речь шла о лососе.

– За то время, которое понадобилось тебе, чтобы собраться, можно было построить целую цивилизацию, – сказал он, хватая пальто.

Пока мы ехали в такси, он угрюмо смотрел в окно, а я вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, о чем он думает. Мы еще не успели привыкнуть друг к другу, наши отношения пока не окрепли, в них была какая-то хрупкость. Любая неловкость, любое резкое слово или необъяснимая перемена настроения причиняли мне боль. Мы пошли на большой риск, нырнув в омут с головой и приняв решение жить вместе, и мне хотелось, чтобы все было идеально, но мы до сих пор узнавали друг друга, а тонкая кожица наших отношений еще не успела загрубеть.

Облако паники затуманивало разум. Мысль о том, что Юану со мной плохо, легла на меня тяжелым грузом, угрожая раздавить мой природный оптимизм. Может, он просто не знает, как сказать мне, что он пожалел о решении пригласить меня к себе, и в этом заключается причина его молчания? Я всегда допускала вероятность того, что Юан предпочел бы от меня избавиться, хотя в глубине души думала или, вернее, надеялась, что ему этого никогда не захочется.

Однако как человек, с детства склонный копаться в себе, я привыкла практиковать ментальную йогу. Все, что мне требовалось сейчас, чтобы порвать этот замкнутый круг негативных мыслей, – это выполнить воображаемую «собаку мордой вниз» – взглянуть на ситуацию с обеих сторон. Паника, вызванная настроением Юана, вполне могла быть обусловлена моим повышенным уровнем тревожности. Юан был угрюм и молчалив, но это еще не означало, что он сыт мной по горло и уж тем более что он хочет спровадить меня обратно в Америку. Как я уже успела убедиться, Юан не был похож на Гранта. Он не стал бы говорить, что любит меня, чтобы через секунду со мной расстаться. Да и вообще – вот уж действительно настоящее озарение! – плохое настроение Юана могло не иметь ко мне никакого отношения.

«Перестань строить из себя Эркюля Пуаро и копаться в чужих чувствах, – велела я себе. – Мы двое целыми днями вместе, не даем друг другу ни минуты покоя. Дай бедняге хоть немного личного пространства, возможность думать и чувствовать, не становясь при этом объектом досконального психологического анализа. Если со временем станет ясно, что у вас не сложилось, или он решит, что не любит тебя, значит, так тому и быть. Но это все в будущем. Ты не можешь обезопасить себя наперед – иначе что это за жизнь? Не игнорируй свою интуицию, но старайся принимать то, что он говорит и делает, за чистую монету. Если ты действительно хочешь быть с ним и расти как личность, тебе придется ему доверять».

«Настоящий воин говорит “да”, “да” всему – таков его подход к жизни», – сказал бы Джозеф Кэмпбелл. «Ты – смелая и уверенная в себе женщина, – мысленно твердила я себе. – Вот и веди себя соответственно». Внезапно мне стало легче.

Такси свернуло с главной дороги на темную боковую улочку. Я всматривалась в темноту, силясь что-нибудь разглядеть, и тут в свете фар появилась круто уходящая вверх подъездная дорога, упирающаяся в большие ворота. Наконец мы миновали кованую железную решетку и въехали во двор небольшого каменного замка. На месте потрепанного синего «универсала» мне представилась золоченая карета. Я оказалась в родной стихии и из Джессики превратилась в нечто среднее между феей Морганой, подлетающей к замку Камелот, и Элизабет Беннет, прибывшей на бал в Пемберли.

Большинство девочек в детстве мечтают оказаться на месте Золушки или принцессы из диснеевской сказки, мои же фантазии всегда отличались необычностью – я представляла себя Джейн Эйр, а то и Шерлоком Холмсом. Быть может, не самое привычное сочетание, особенно для девочки, выросшей в Америке, но в конце концов я пришла к выводу, что всему виной киностудия Би-би-си.

Когда мне было шесть и родители спрашивали меня вечером, хочу я, чтобы в кровать меня укладывала мама или папа, я с присущей мне сообразительностью выбирала отца. Он всегда предлагал два варианта: либо поболтать с Крольчихой Кларой, моей обожаемой куклой, которая успела разочароваться в жизни, ратовала за анархию, а еще жаловалась на коммунальные счета и правительство, либо задать отцу один, совершенно любой вопрос о Вселенной.

По средам я всегда выбирала второй вариант, потому что знала: если я задам достаточно сложный вопрос, а вслед за тем подкреплю его несколькими уточняющими «почему?», требующими пространных пояснений, тогда отец рано или поздно уснет в кресле, что уже само по себе было триумфом для шестилетнего ребенка, а в среду вечером было совершенно необходимо.

Так и начинался наш еженедельный ритуал.

– Почему от нас все удаляется? – Я подкладывала под спину подушки, устраиваясь поудобнее.

– Потому что Вселенная расширяется, – отвечал отец, откидываясь в кресле.

– Но как космос может расширяться? – Заинтригованная, я прижимала к груди своего плюшевого слона по имени Чак-Чак.

Отец продолжал рассказывать о том, что у космоса есть особые свойства, и о том, что если посмотреть на световые волны, то можно заметить, как происходит увеличение или уменьшение длины волны, а ее свет становится более красным или синим.

– Но если он расширяется, то куда? – Это засчитывалось за уточняющий вопрос. Обычно к этому моменту сна у меня не было ни в одном глазу, а вот отец с трудом разлеплял отяжелевшие веки.

Когда он заканчивал объяснять, что космос расширяется в никуда, я начинала расстраиваться.

– Но тогда что там, где заканчивается Вселенная? – настаивала шестилетняя я.

Мои вопросы начинали выходить за рамки дозволенных уточнений. Я жаждала узнать ответ, хотя и сомневалась, что получу его, а из кресла уже доносился размеренный храп. Отец спал. Я, ликуя, выскальзывала из кровати. И снова мой трюк удался.

Мама смотрела телевизор в гостиной – вечером по средам показывали новые исторические драмы Би-би-си. Я тайком устраивалась за диваном и смотрела вместе с ней, пока хихиканьем случайно не выдавала своего присутствия.

– Ох уж твой отец! – вздыхала она и сажала меня рядом с собой на диван.

К восьми годам я успела посмотреть и полюбить все снятые студией Би-би-си исторические драмы, которые показывали по американскому телевидению, начиная с сериала «Дживс и Вустер» и заканчивая экранизациями романов Джейн Остин. В детстве я ощущала куда более сильную связь с мирами прошлого, которые видела по телевизору, с жизнью, костюмами и пейзажами тех времен, нежели с современным американским пригородом, где я жила.

Это чувство отчужденности проявилось в ряде неловких и безуспешных подростковых попыток самовыражения. Как-то раз, на Хеллоуин, когда мне было тринадцать, я нарядилась Эмили Дикинсон – моей аллюзии не поняли не только мои друзья-сверстники, которым были по вкусу костюмы сексуальных вампиров или девушек с игривыми кроличьими ушками из журнала Playboy (да-да, нам было по тринадцать лет!), но и взрослые, которые угощали нас сладостями, когда мы ходили по домам. Другие подростки запоминали слова из песен своих кумиров, а я заучивала наизусть стихи Теннисона, Лонгфелло и Блейка. Уже учась в колледже, я все еще хранила коробку с костюмами, хотя и научилась сублимировать в творчество свою тревогу и тоску по местам и временам, которые мне было не суждено лицезреть.

Ощущение разрыва между былыми временами и тем, что происходило со мной в реальной жизни, очевидно, досталось мне по наследству от переживших холокост бабушки и дедушки, для которых трагическое прошлое навсегда осталось настоящим: имена моих погибших родственников звенели тяжелым эхом в семейной памяти, о них почти не говорили, а если речь и заходила о чем-то таком, то зияющей дырой повисало молчание, звеневшее громче, чем слова. А может, этот раскол ощущают все режиссеры? Не все ли мы тоскуем по мирам и землям, далеким от наших собственных, и по любви к тем, кого никогда не встречали? Возможно, как пишет психолог Бруно Беттельгейм в своей книге «О пользе волшебства», мое упоение выдуманными историями объяснялось «чрезмерным разочарованием в реальности, не позволяющим с доверием принимать ее дары». Но вероятнее всего, во всем была виновата киностудия Би-би-си. С раннего детства они приучили американскую девочку смотреть исторические драмы, кино про замки и хорошие манеры и взрастили во мне эту душевную тягу, которая преследовала меня все детство, юность и даже во взрослом возрасте.

Теперь, оказавшись в Шотландии, я чувствовала, что, какова бы ни была причина внутреннего надлома, он постепенно затягивался. Мне казалось, что мой внутренний мир наконец стал резонировать с внешним – с просторами укрытых полями холмов, разрушенными замками и ощущением таинственности, которое висело в воздухе, словно молчаливо плывущий с Ирландского моря туман.

– Большое спасибо, – поблагодарил Юан водителя такси. – Вы не могли бы забрать нас около одиннадцати?

Водитель остановил машину и включил свет в салоне. Кивнув, он взял из рук Юана деньги.

Я вылезла из машины в ночной холод и, подняв глаза, увидела вырисовывающийся перед нами силуэт замка. Из дома доносились смех и музыка. Сделав глубокий вдох, я вслед за Юаном прошла через неприметную боковую дверь, на которой висело написанное детским почерком объявление: «Гостям сюда».

Традиционные шотландские танцы оказались совсем не такими сложными, как может показаться на первый взгляд, но вот мой мудрый совет новичкам: во-первых, наденьте обувь поудобнее, потому что придется много прыгать. Во-вторых, выберите в толпе человека одного с вами пола, который выглядит достаточно компетентным в этом вопросе, и в точности копируйте его движения – в конце концов комбинации начнут повторяться, и вы быстро их выучите. В-третьих – и это самое важное из всего вышеперечисленного, – прежде чем начать танцевать, подождите, пока все не выпьют хотя бы по пять бокалов вина или шампанского: тогда никто даже внимания не обратит, что вы понятия не имеете, что делаете.

Бальный зал переливался огнями и искрился весельем, а я, Элизабет Беннет собственной персоной, сидела и наблюдала за всем и вся. Темно-бордовые стены придавали огромному залу, освещенному множеством свечей, теплое сияние. Повсюду на стенах висели картины и портреты в золоченых рамах. Мимо нас, кружась в танце, проплывали наряженные гости. Обстановка идеально соответствовала моему романтическому, вдохновленному фильмами Би-би-си представлению о том, как должен выглядеть настоящий бальный зал. И все же, к моему огорчению, недоставало тонкого юмора, который я столько раз слышала в сериале «Дживс и Вустер». Вместо этого вокруг велись лишь вежливые разговоры о погоде, о рыбалке, о родителях Юана, о родственниках и общих друзьях. Музыкальным сопровождением служил расположившийся в центре зала ансамбль, исполнявший традиционные шотландские мелодии.

Дважды поборов стеснение и попытав силы в шотландских танцах, я решила передохнуть и присела на стул, который выглядел так изысканно и утонченно, что я опасалась, не угораздило ли меня принять украшение за реальный предмет мебели. Ноги гудели. Еще до того, как начались танцы, пришлось долго стоять. Едва мы вошли в большой зал, подали напитки, и какое-то время мы провели у большой парадной лестницы в окружении оленьих голов и старых гобеленов, а также знакомых и незнакомых лиц. Наше общение с гостями, как мне показалось, длилось целую вечность, у меня урчало в животе, а холод замка пробирал до костей, так что даже губы посинели.

– Итак, Юан, – сказал, подходя к нам, один пожилой господин в ярких брюках лососевого цвета и зеленом свитере, очевидно решивший проигнорировать строгий вечерний дресс-код, – кто эта милейшая американка?

– Это Джессика, – сдержанно и подчеркнуто вежливо ответил Юан. Было видно, что он нервничает. – Моя близкая подруга.

Его слова резанули мне слух. Близкая подруга? Юану было явно некомфортно, что я пришла вместе с ним, и теперь я тоже стала чувствовать себя не в своей тарелке. Как только пожилой господин увлекся миской с чипсами, которая заинтересовала его куда больше, чем наше общество, я повернулась к Юану.

– Близкая подруга? – Я хотела слегка подразнить Юана, но не сумела сдержать сквозившее в голосе недовольство.

– Ну, мы ведь правда близки. – Юан переступил с ноги на ногу. – Я знаю, прости. Я не знал, что сказать.

– Почему бы не сказать, что я твоя девушка?

– Ну конечно, да, хорошо. – Юан сжал мое плечо.

– Все знают, что я живу у тебя, – сказала я, отдергивая руку. – Так в чем проблема?

– Не знаю.

– Ты ведешь себя очень холодно и формально.

– Прости, просто, понимаешь, для меня это непривычно. – Юан робко улыбнулся, как человек, едва не попавший впросак. – Хочешь еще выпить?

В этот момент я поняла, что я больше не Элизабет Беннет. Стоя посреди роскошного зала, я скорее чувствовала себя Элизой Дулитл, с грустью осознавая, что это был мир Юана, а вовсе не мой. Он был знаком почти со всеми, здесь были его друзья, родители друзей или друзья родителей. Приехав вместе со мной, он впервые во всеуслышание заявил о том, что мы пара. Человеку, который прежде не мог рассказать о моем возвращении даже собственным друзьям, этот вечер наверняка обещал доставить немало дискомфорта, став своего рода публичным боевым крещением.

Мои мысли будто эхом разнеслись по залу, отразившись от средневековых каменных стен, потому что в этот момент я увидела, как через толпу, покачивая бедрами, к нам направилась хозяйка вечера – вдова шестидесяти с лишним лет, с серебристыми волосами, в длинном черном платье. Она улыбнулась, увидев возвращавшегося с напитками Юана, и тут же встала у него на пути.

– Юан, дорогой, я весь вечер собираюсь с тобой поговорить.

Она протиснулась сквозь компанию его друзей, совершенно их проигнорировав, и, привстав на носочки, расцеловала Юана в обе щеки.

Юан вежливо улыбнулся:

– Фиона, познакомьтесь, это Джессика, моя девушка.

Юан посмотрел на меня и расплылся в улыбке. Фиона на мгновение остановила на мне взгляд.

– Ты обязательно должен как-нибудь зайти и взглянуть на мою библиотеку, – продолжала она, сосредоточив все свое внимание на Юане. – Я тут решила устроить зимнюю уборку и разобрать книги покойного супруга – вполне возможно, что там один хлам, но я предоставлю тебе право решать, что к чему. – Фиона взяла Юана под руку и рассмеялась так, будто только что пошутила.

– С радостью, – ответил Юан, высвобождая руку, чтобы подхватить еще бокальчик вина с проплывающего мимо серебряного подноса.

Я обратилась к Фионе:

– Большое спасибо, что пригласили нас.

Фиона еще ни разу не встретилась со мной взглядом, и я почти физически ощущала, как между нами возникает ледяное напряжение. Мне еще только предстояло выяснить, по какой причине она вдруг так сразу меня невзлюбила, разыгравшееся любопытство пересиливало уязвленное самолюбие.

Она холодно улыбнулась.

– Мне еще ни разу не доводилось бывать в таком чудесном доме, – от чистого сердца добавила я, решив либо растопить ее высокомерие искренностью, либо задушить ее своей американской жизнерадостностью. – Вообще-то сегодня я много чего попробовала впервые: шотландские танцы тоже для меня в новинку.

Фиона тут же перестала улыбаться и угрюмо нахмурилась, но мне все же удалось привлечь ее внимание. Она смерила меня взглядом:

– Так, и откуда же вы?

– Родом? Из Бостона.

– Ах, Бостон. Прекрасный город. – Она снова выдавила из себя улыбку. – А учились где?

– В местной муниципальной школе в родном городе. Моя мама работала там учителем рисования.

Фиона ждала продолжения. И в этот момент меня осенило, что причина ее неприязни, возможно, крылась вовсе не в том, что я встречалась с Юаном, а в том, что я была американкой неизвестного происхождения. Другими словами, она не могла определить, достаточно ли высок мой социальный статус, чтобы счесть меня достойной ее светской участливости.

– Наверное, на Рождество будет весело. Вы собираетесь праздновать здесь, Фиона?

– В каком смысле «наверное»?

Когда я объяснила ей, что имела весьма смутное представление о Рождестве, она ничего не ответила, но тут же отступила на шаг как от прокаженной.

Прежде чем я успела договорить, она упорхнула к другим гостям, а я повернулась к Юану:

– По-моему, я ей не понравилась.

Юан покачал головой:

– Ты такая чувствительная, Джесси. Конечно, понравилась.

Я с облегчением выдохнула, когда объявили, что настало время ужина. Если не считать Фионы с ее ценностями, такими же древними, как окружающая нас мебель, остальные гости оказались очень милыми, щедрыми и совсем не склонными судить других. Мне особенно понравилось болтать с двумя парами, друзьями Юана, с которыми я познакомилась еще во время фестиваля. Они твердо решили, что после ужина научат меня традиционным шотландским танцам, и потащили меня в центр зала еще до того, как все успели выпить достаточное количество алкоголя – именно по этой причине я теперь сидела на антикварном стуле, который служил бы достойным украшением лучших музеев, и потирала ноющие ступни.

Вновь заиграла музыка. В бальном зале, несмотря на его величественные размеры, было настолько тесно, что подвыпившие гости то и дело сталкивались друг с другом. Танцоры переходили от одной комбинации к другой, то выстраиваясь в ряд по шестеро, то ввосьмером вставая в круг и держась за руки.

Разумеется, я бы не смогла тягаться ни с одной из моих любимых киногероинь ни в остроумии, ни в танцевальном проворстве, но жившая внутри меня маленькая девочка, которая каждую среду проводила вечер у экрана телевизора, очарованная историческим миром Би-би-си, раскраснелась от жары и охватившего ее восторга. Может, и не все было в точности так, как мне бы хотелось – мой Дарси был весьма нерешителен, а холодное приветствие Фионы все еще звенело ледяным эхом у меня в ушах, – но я все же решила не делать о ней поспешных выводов, ведь в конечном счете я была у нее в долгу за возможность участвовать в происходящем. Отбросив в сторону мысли о светских неурядицах, я попыталась сконцентрироваться на том, что мне повезло танцевать в самом настоящем замке.

Я смотрела, как по другую сторону зала Юан танцует с Фионой. Они взялись за руки, круг сменил направление, сошелся в центре, а затем снова расширился, словно живой, дышащий организм. Юан едва не натолкнулся спиной на танцующих в кругу гостей и, обернувшись, поймал на себе мой взгляд и улыбнулся. Рядом с ним, в углу зала, танцевали его друзья, – заметив меня сидящей в стороне, они начали кричать, приглашая присоединиться. Я слышала их голоса поверх музыки, чувствуя, как сердце переполняют эмоции. Прямо как медный колокольчик, так мило позвякивающий над входом в Книжный, внутри меня зазвенело знакомое чувство. Хоть мне и пришлось целый день общаться с садистками и снежными королевами, в Галлоуэе было много родных мне по духу людей, и мне очень повезло, что я могла называть их своими друзьями.

Около меня лениво бродил пес Фионы – дружелюбный лабрадор шоколадного окраса в традиционном шотландском берете, который держался у него на голове на эластичной лямке. Судя по его виду, он, так же как и я, осоловел от происходящего. Может быть, он тоже был не в состоянии вынести такое количество народа, усиливающуюся духоту бального зала и непрекращающуюся музыку. Взглянув на меня, он распахнул челюсть, обнажив свои фиолетовые десны, и зевнул. Я улыбнулась. Может, Фиона была и не самой обходительной хозяйкой, зато ее пес был само гостеприимство. Он вытянул перед собой длинные передние лапы и, выгнув спину, изобразил идеальную «собаку мордой вниз».

33

…местность тут очень своеобразная и живописная; всё тут, так сказать, говорит, всё красочно и полно характера. <…> Сады, поля и пашни, которые у нас в Брабанте окружены дубовым лесом или подлеском, а в Голландии – подстриженными ивами, обнесены здесь живыми изгородями, черными и колючими. Теперь, на снежном фоне, это производит впечатление шрифта на белой бумаге, выглядит как страница Евангелия[45].

Винсент Ван Гог. Письма к брату Тео

Отдел эпистолярной литературы, в галерее, первый стеллаж слева

Стоя в полумгле у окна, я смотрела сквозь стекло на припорошенные снегом крыши Уигтауна и на мерзлое болото, тянущееся вдаль, к серебристому, испещренному белыми барашками морю. Утренний свет еще не успел добраться до нашей спальни, и я, стуча зубами, разглядывала уже ставшее привычным серое небо. Близился конец декабря, стало невыносимо холодно. Книжный магазин с толстыми каменными стенами превратился в гигантский холодильник, и я с удивлением обнаружила, что иногда внутри было зябче, чем снаружи.

Этим утром мне стоило особых усилий заставить себя вылезти из постели. Лежать рядом с Юаном под толстым пуховым одеялом, поверх которого было накинуто еще и электрическое, было тепло и уютно – до тех пор, пока не зазвенел будильник. Проснувшись, я поняла, что от холода у меня онемело лицо, даже зевнуть было трудно. Выдохнув, я увидела перед собой клубы пара – предупреждение о том, что ждало меня, стоило только выбраться из-под одеяла. Не то чтобы здешние холода были страшнее, чем в Новой Англии, которая могла похвастаться куда более суровым климатом, – живя в Бостоне, я привыкла к круглосуточному отоплению, которое в снежные зимние месяцы работало на полную катушку, так что холодно было только на улице, а в доме – жарко, как в печке.

Юан, как обычно, вылез из постели решительно и без колебаний: годы, проведенные в школе-пансионе, закалили его, и теперь он подходил к тягостной необходимости вылезать из постели навстречу утреннему холоду так же, как к большинству других неприятных задач: он просто делал это, и все. Порой я ловила его за руку, надеясь, что он поддастся лени и заберется обратно. Наша схватка обычно продолжалась не дольше минуты: он наклонялся надо мной, посмеиваясь, целовал меня в лоб и говорил, что ему пора открывать магазин.

После того как он уходил, я пулей вылетала из-под одеяла, босиком спрыгивала на ледяной пол и, переступая с ноги на ногу, надевала первое, что подворачивалось под руку. Что именно мне попадется, значения не имело, ведь это в любом случае должно было стать лишь первым слоем одежды, поверх которого я натягивала несколько кофт и свитеров.

Какое-то время я отказывалась поступаться красотой и надевала платья с колготками или что-нибудь подчеркивающее фигуру, но, коченея от холода, сложно выглядеть сексуально. Походив пару дней с посиневшими губами, я в итоге отказалась от своих лос-анджелесских рубашек и платьев, сложила их в коробку и засунула подальше под кровать. У меня перед глазами так и стояло неодобрительно нахмурившееся лицо Роуз, поэтому в попытке выглядеть женственно я попробовала надевать длинные юбки, надеясь, что в этом мне будет хоть чуточку теплее. Ничего не помогало, и согреться мне удавалось, только надев три пары штанов, заправив в них две кофты и натянув поверх огромный свитер, а ноги в толстых носках засунув в тяжелые походные ботинки. Моим единственным модным аксессуаром были появлявшиеся при выдохе клубы пара, которые белым призраком следовали за мной, куда бы я ни направлялась.

Уигтаун в это время года был особенно прекрасен. Окружающие его холмы и поля – как ни странно, все еще зеленые – то и дело покрывались тонкой корочкой голубой изморози. Солнце, по-зимнему рыжее, отбрасывало длинные тени и не поднималось высоко, в любое время дня оставаясь над самым горизонтом. Темнело все раньше, но, когда солнце выходило, повисая низко в небе, наступал час волшебства – то время суток, ради которого живет каждый режиссер, когда любой вид – море, горы, город или пашня – становится идеальным, словно застывший пейзаж с открытки.

В зимней поре было нечто романтичное, что не позволяло удручающим аспектам повседневной жизни взять верх. Когда похолодало, Юан стал старательнее следить за тем, чтобы в «гнездышке» – маленькой, уютной, устеленной коврами гостиной в задней части дома, где я облюбовала для себя небольшой письменный стол, – всегда горел камин. Каждое утро он, не говоря ни слова, поднимался по винтовой лестнице с полной корзиной дров, и я смотрела, как он приседает на корточки около печки и по одному аккуратно засовывает в нее поленья, пока внутри не разгорится жаркое пламя. Он был моим рыцарем в сияющих доспехах, который словно мечом потрясал корзиной с дровами, взяв на себя священный долг – не дать мне замерзнуть.

Еще одним достоинством зимы была возможность кататься на санках. По вечерам мы с Юаном выходили на улицу и в свете полной луны отправлялись на поле для гольфа, чтобы покататься по склону холма, мимо тенистых зарослей, полной грудью вдыхая чистый, колючий, морозный воздух. Настало время пить горячий зимний Pimm’s[46], готовить жаркое, коротать вечера, свернувшись калачиком на диване у потрескивающего камина, наслаждаться тишиной Книжного, заниматься писательством и лакомиться восхитительными пирожками с фруктовой начинкой, намазывая на них сливочное масло, сдобренное бренди[47], – куда же без него. И хотя с холодом подружиться мне так и не удалось, мы с Юаном постепенно выработали ритм совместной безмятежно-счастливой жизни.

Вместе с зимой пришла и пора Рождества. Я предвкушала его с чрезвычайной радостью и доброй долей вины перед своим еврейским наследием. Празднование Рождества в собственном доме было для меня новым и волнующим приключением. Как бы я ни пыталась оправдать это тем, что Рождество берет начало в языческих традициях, я остро осознавала тот факт, что, присоединяясь к празднику, который изначально был посвящен дню рождения Иисуса Христа, я тем самым пренебрегала многовековыми еврейскими традициями.

О Рождестве мне было известно довольно много. Еще в школе я выучила несколько рождественских песен. Я знала о подарках, карамельных тросточках в красно-белую полоску и о Санта-Клаусе, знала, что Иисус вообще-то должен был родиться весной, но средневековые священники перенесли сочельник, чтобы он совпадал с языческим празднованием дня зимнего солнцестояния. Во многих культурах, в том числе и в моей собственной, в самое темное время года принято отмечать какой-нибудь праздник, посвященный свету. Этот универсальный ритуал, вероятно, представляет собой возведенную в абсолют возможность отвлечься от недостатка витамина D, холодов и тающих на глазах запасов еды – и этот способ прекрасно работал. Дни становились все короче, но это отнюдь не вызывало в людях подавленности, напротив, вокруг царило ожидание и предпраздничная суета. Я погрузилась в нее с головой.

Дейрдре позаботилась о том, чтобы привезти нам елочных игрушек и украшений, которые я старательно развесила по магазину. В придачу к нашей пополняющейся коллекции всяческой мишуры мы с Юаном раздобыли веточки остролиста и других растений, собираясь как-нибудь в воскресенье смастерить из них праздничные венки. Видеть дома зеленые листья было усладой для моих изголодавшихся по летним краскам глаз. Книжный стал похож на уютный домик из рождественской сказки.

– Юан, – сказала я, лениво шаркая к прилавку, укутанная в одеяло и с немытыми вот уже дня три волосами, – ты рад? До Рождества осталось всего две недели!

Юан покачал головой, прямо как ослик Иа-Иа:

– Все будут праздновать в свое удовольствие, а мне, как обычно, придется работать.

– Ну ведь не все так плохо, правда? – ответила я и с нарастающим упоением окунулась в рождественскую атмосферу. Меж тем Юан с каждым днем становился все более мрачным и унылым. – Зато в Книжном много покупателей.

В эту самую секунду, как по команде, в магазин вошли несколько человек. Колокольчик над дверью привычно звякнул, но мне в этом звоне теперь слышалось праздничное веселье. В рождественские праздники продажи стремительно возрастали, что было особенно кстати посреди малоприбыльной и в остальном довольно тихой уигтаунской зимы.

– Тебе надо было ехать в Ирландию и праздновать вместе с моей чертовкой-сестрой. Ив была бы тебе очень рада. – Юан испепелил взглядом покупателя, который уронил на пол бумажный носовой платок и предпочел его не поднимать. – Она мне что-то писала насчет того, что Бог якобы начисляет католикам дополнительные очки, если им удается уговорить еврея пойти на службу и отведать бекона на Рождество.

Я рассмеялась:

– Юан, я серьезно. Ведь это мое первое шотландское Рождество. Ты мог бы немного постараться.

Юан пожал плечами и отхлебнул немного чаю из своей кружки.

– Например?

– Может, украсишь витрину?

– Я никогда не украшаю витрины. – Юан повернулся обратно к компьютеру. Это был неприкрытый намек – он хотел, чтобы его оставили в покое.

В тот вечер Юан освободил большую витрину и подвесил к потолку одну-единственную мятную конфету хамбаг[48].

Юана попросили сыграть роль уигтаунского Санта-Клауса на ежегодной рождественской ярмарке, и, когда он ответил вежливым отказом, я решила предложить свою кандидатуру. Я удивилась, когда мне ответили согласием, и принялась практиковаться, но реакция Юана всякий раз повергала меня в ужас. Он хватался за живот от смеха, слушая, как я тренируюсь разговаривать, как Санта, пытаясь своим высоким голосом выдать басистое «хо-хо-хо». От репетиций было мало толку, и я по-прежнему сомневалась, как именно должен звучать голос Санты и что именно он должен говорить. Мне оставалось лишь надеяться, что нерушимая вера уигтаунских детей в рождественское чудо пересилит и они не узнают в белобородом дедушке американку с еврейскими корнями, переодевшуюся в мужскую одежду и недавно переехавшую в Уигтаун.

Я пришла на рождественскую ярмарку на пять минут раньше положенного, вооружившись огромным пуховым одеялом. Санта, которого я должна была сменить на боевом посту, – господин средних лет с добротным пузом – не спеша выбрался из встроенного шкафа для верхней одежды, который, по всей видимости, выполнял роль рождественской гардеробной.

– Там их целая толпа, – утомленно проговорил он, протягивая мне пропитавшийся потом красно-белый костюм Санты.

Джой, высокая седоволосая женщина с говорящим именем[49] из числа волонтеров, помогла мне надеть костюм. Одеяло как нельзя лучше подошло на роль круглого, пусть и немного неровного, живота, который держался на мне благодаря черному ремню. Большие сапоги Санты налезли легко, но, когда мне на голову нацепили сырую, пропитавшуюся потом шапку, меня передернуло. Сложнее всего оказалось разобраться с бородой: диаметр моей головы был меньше, чем у любого другого Санты в ряду моих предшественников. Джой, умело управлявшаяся с булавками, надежно прикрепила бороду к шапке так, что та оставалась на своем месте при условии, чтобы я сильно не задирала подбородок.

– Отлично выглядишь! – сказала Джой, похлопав меня по плечу.

Ее спокойствие передалось и мне, придав уверенности. Однако, почувствовав вокруг губ влажные волосы, я тут же представила себе полчища микробов, копошащихся в моей шапке и в капельках пота, падающих с густой бороды, и у меня внутри все сжалось. «Просто не дыши, – успокаивала я себя, – и все будет нормально».

Сидя на зимнем троне в окружении эльфов, карамельных тросточек и подарков, я чувствовала себя так, как чувствовал бы себя Санта, – как важная персона, у которой тем не менее зудит все тело. После того как у меня на коленях побывало бесчисленное количество ребятишек, мне стало жарковато. От одеяла вкупе с костюмом, который – теперь я уже в этом не сомневалась – не стирали на протяжении многих поколений, все чесалось.

Рядом со мной стояли две большие корзины с подарками, одна – полная игрушек для мальчиков, вторая – для девочек. Я ничего не видела за своей огромной шапкой и бородой и порой путалась в корзинах. Один мальчик, которому я по ошибке вручила девчачий подарок, ушел от меня в слезах. Когда я побежала за ним, схватив подарок из другой корзины и волоча за собой свой перекосившийся на бок живот, он заплакал еще громче.

Уигтаунские дети смотрели на меня во все глаза. Одни – с ужасом, другие – с восхищением, способным растопить даже самое ледяное сердце, а третьи – с безучастным равнодушием. Один девятилетний мальчик, который уже понял, что все это представление – сплошной обман, но знал, что ему в любом случае причитаются подарки, сидел у меня на коленях с самодовольным видом, пока я изо всех сил старалась хохотать как Санта, спрашивая у него баритоном, хорошо ли он себя вел в этом году, и улыбалась для фото сквозь взмокшие усы. Стоило моей белоснежной полиэстеровой бороде съехать набок, ни на минуту не покидавшая меня Джой тут же приходила на выручку и поправляла ее.

Правда, один раз меня едва не разоблачили: какая-то не по годам смышленая шестилетняя малышка пронзительным голосом на весь зал воскликнула:

– Почему у Санты женские руки?

Джой наклонилась ко мне и прошептала:

– В следующем году надо будет припасти для тебя перчатки.

В целом никого, похоже, не беспокоил ни мой американский акцент, ни вечно блуждающая не пойми где борода, ни маленькая голова. Моя смена в образе Санты быстро закончилась, и уже скоро я сняла свой полумокрый костюм и протянула его Джой. Я вылезла из шкафа, сбросив половину своего веса, и почувствовала себя не только охладившейся градусов на десять, но и обновленной.

Пришел пожилой мужчина, которому предстояло исполнять роль Санты после меня.

– Там их целая толпа, – сказала я и с облегчением передала ему пропитавшийся потом костюм, радуясь, что все наконец-то закончилось.

Может, я и обманывалась, решив, что играть роль Санты – это нечто величественное и преисполненное духа Рождества, но, раз уж Юан не мог проникнуться праздничной атмосферой самостоятельно, я решила, что, возможно, мне удастся ему помочь. По пути с ярмарки я зашла на почту и купила бечевку трех разных цветов, несколько плиток его любимого шоколада и книгу о велосипедных маршрутах Галлоуэя, а еще взяла бутылку самого хорошего красного вина, которое мне удалось отыскать в местном продуктовом, и отправилась домой с мешком сокровищ.

– У меня есть для тебя сюрприз, – сказала я Юану, как раз когда он собирался закрывать магазин.

Юан застонал:

– О нет. Ты что, приготовила ужин?

Я закатила глаза и подбоченилась. Иногда мне хотелось обладать достаточным остроумием, чтобы отвечать колкостью на колкость.

– Нет, это не еда, пойдем покажу.

– Боже мой, а ты любишь покомандовать. – Юан неохотно последовал за мной на второй этаж.

Дверь в гостиную была закрыта, а к ней скотчем был приклеен листок бумаги с надписью «Рождественская охота за сокровищами».

Юан вздохнул и, открыв дверь, увидел, что его старинная гостиная превратилась в разноцветный лабиринт. Я спрятала каждый из подарков, прикрепив к нему длинный кусок бечевки, а затем переплела их в растянувшуюся по всей гостиной паутину.

– Господи Иисусе! – Юан, казалось, был в ужасе. – Лиса, черт возьми, что ты сотворила с моей гостиной?

Не на такую реакцию я рассчитывала. Я перешагнула порог и попробовала продемонстрировать.

– Смотри, надо выбрать бечевку понравившегося цвета, и она приведет тебя к призу. Я подумала, почему бы немного не подурачиться, ну, знаешь, в честь Рождества.

Юан выдавил из себя улыбку и принялся сматывать голубую бечевку, протянутую вокруг стульев, оконных ставней и дверных ручек. У него так плохо гнулась спина, что ему с трудом удавалось приподнять ногу над полом хотя бы сантиметров на пятнадцать, чтобы перешагнуть через веревочный лабиринт. Бедняга Юан столь же самоотверженно взялся за эту задачу, как я – за роль Санта-Клауса. В нем говорил не столько дух Рождества, сколько искренняя любовь ко мне – он согласился терпеть немалую боль, пытаясь пробраться через разноцветную паутину и с трудом карабкаясь вокруг своей бесценной мебели и предметов антиквариата.

– Один нашел! – воскликнул Юан, выпрямляясь и держа в руке плитку шоколада.

Я сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

– Отлично, осталось еще пять.

Юан покачал головой и начал сматывать желтую бечевку. Я прислонилась к стене, обещая себе, что никогда больше не стану заставлять Юана принимать участие в рождественских увеселениях.

Я включила электрический чайник и, подойдя к покрывшемуся корочкой льда кухонному окну, провела пальцем по витиеватым морозным узорам. Кончики пальцев обожгло холодом, и я с удивлением обнаружила, что эта чудесная картина была написана природой на внутренней стороне стекла. Мне было нелегко привыкнуть к холоду в ванной и в спальне, но, пока я стояла там и дрожала, ожидая, когда вскипит чайник, я твердо решила, что холод на кухне – это совершенно невыносимо.

Исполнение роли Санты стало для меня крещением огнем (я стучала зубами о края чайной кружки, и эта теплая фраза показалась мне особенно уютной), приняв которое я могла смело вступать в праздничный сезон. Теперь настал черед моего первого испытания – рождественских покупок.

Вместе с Уигтауном, который был назван книжным городом Шотландии национального значения, собственные звания получили еще два города. На юго-западе страны предполагалось создать своеобразный треугольник, подобие шотландской Венеции, эдакую ловушку-мухоловку для туристов. Керкубри, красивый прибрежный городок, в котором обитали молодые художники и некогда влиятельные представители творческой группы Шотландских колористов, стал городом изобразительного искусства. Городку Касл-Дуглас, который усыпан всевозможными кафе, ресторанами и первоклассными мясными лавками и служит местом проведения гастрономических фестивалей, было присуждено звание города еды. Именно туда, собираясь побродить по местным магазинам, направились мы с Юаном – в Касл-Дуглас, городок в разы крупнее Уигтауна неподалеку от крупного центра под названием Дамфрис.

Мы уселись в фургон. Юан поглядел на меня и расплылся в улыбке, заводя мотор.

– Похоже, кто-то очень рад, – сказал он.

Так и было. Мне предстояло на целый день выбраться из Уигтауна.

Хоть я и любила наш славный городок, но жила там, словно на острове, без машины и собственного дома. За последние несколько месяцев многое радикально поменялось как во мне самой, в той независимой, стремительно поднимавшейся по карьерной лестнице женщине, что жила в Лос-Анджелесе, так и в моем представлении о самой себе как о пока еще не состоявшемся режиссере. Теперь я была привязана к дому, зависима от Юана, далека от мира кинематографа и располагала достаточным количеством времени, которое могла тратить на себя. И, хотя эмоциональный подъем, которым обычно сопровождается поездка в отпуск, еще не прошел, я начинала понемногу сходить с ума от скуки и безделья и с нетерпением ждала любого повода выбраться за невидимые стены, окружавшие Уигтаун.

В последнее время я забросила работу над сценариями для своих фильмов – это стало серьезным, пусть и предсказуемым, отступлением от моей движимой внутренней тревогой потребности творить и давать выход чувствам. В глубине души я питала страх, который, вероятно, знаком многим женщинам, – страх, что в своей жизни я смогу преуспеть лишь в чем-то одном – либо в отношениях, либо в карьере. Почему я думала, что не могу добиться всего, чего хочу? Разумеется, представление о том, что любовь и желание реализоваться лежат на разных чашах весов, нельзя назвать очевидным и неоспоримым, дело скорее было в том, что я не могла представить себе их гармоничное сочетание.

Вскоре я нашла объяснение остывшим амбициям: виной всему был холод. Мой мозг окоченел ничуть не меньше, чем руки, и не было никакой возможности сконцентрироваться, сидя на одном месте. Сидя в своем «гнездышке», рядом с пылающим камином, я разбиралась с обязанностями консультанта, и, вместо того чтобы дать волю воображению и подумать о будущих проектах, я смаковала перспективу провести весь день, ничего не планируя. Я надеялась, что эти перемены были временными, потому что тоненький голосок у меня в голове начинал потихоньку нашептывать: «Если ничего не делать, ничего и не получишь».

Ни я, ни Юан не любили составлять списки, так что, едва мы приехали в Касл-Дуглас, нас охватила паника. Надо было купить подарки его родным, подарки его друзьям, а еще – моим родным и моим друзьям. Вот она, обратная сторона рождественских праздников. В отличие от Санты у нас не было эльфов, поэтому задача запастись подарками для всех обещала не только потрепать нам нервы, но и ударить по кошельку. И как только людям удается делать это каждый год?

Словно ввязавшись в сумасшедшую погоню за сокровищами, мы с Юаном разделили заботы о покупке подарков для его друзей и близких и зашагали по противоположным концам улицы. На центральной улице Касл-Дугласа – длинной мостовой, взбирающейся вверх по склону холма, – располагалось множество магазинов и кипела жизнь. Из кафе доносились праздничные мелодии, на каждом углу стояли Санта-Клаусы с колокольчиками в руках, а между стенами домов висели гирлянды. Я чувствовала себя чужестранкой в этой незнакомой мне стране, а все мои органы чувств – зрение, слух, вкус, обоняние – не выдерживали такого отчаянного натиска рождественского веселья.

Два часа, которые мы отвели на все про все, пролетели незаметно, и вот я уже плелась обратно к фургону, вся увешанная пакетами с покупками. Мой охотничий инстинкт вышел из-под контроля, и мне казалось, что я накупила несметное количество кашемировых шапок, шарфов, кошельков, ручек, календарей, свечей и украшений. Совершенно выбившись из сил, я бросила пакеты рядом с фургоном. Вдалеке я увидела Юана, направляющегося ко мне с пустыми руками. Я обессиленно ссутулилась. Значит, нам придется ехать в Дамфрис и по второму кругу совершать садомазохистский обряд праздничных покупок – еще больше отупляющей рождественской музыки, еще больше народу, еще больше подарков.

За два дня до Рождества пришла Дейрдре со свертком в руках. Внутри оказался связанный вручную рождественский свитер длиной до колен. На этом шедевре из 1980-х была изображена огромная елка, а под ней – подарки и гигантский плюшевый медведь. Любой лос-анджелесский хипстер с гордостью надел бы на себя эту находку в стиле ретро.

– Дейрдре, спасибо, я от него в восторге! – воскликнула я, поднимая свитер на вытянутых руках, чтобы полюбоваться его длинным приталенным силуэтом.

Юан, который как раз в этот момент вошел в кухню, изумленно уставился на подарок Дейрдре:

– Господи, что это за ужас?

Дейрдре подбоченилась:

– Это, Юан, мой рождественский свитер. – Она повернулась ко мне. – Но я его теперь почти не ношу, Джессика, так что, если он тебе понравился, забирай.

– Очень понравился!

– Серьезно? – Юан налил себе еще чаю.

– Да, – сказала я, бросив на Юана разгневанный взгляд. – Спасибо, Дейрдре. Ничего, если я пришью к нему пару колокольчиков и свистков?

– Ты серьезно? – выдохнул Юан, сжимая в руке кружку.

Я говорила серьезно. Я уже представляла, как украшаю свитер мерцающими светодиодами или звонкими бубенчиками.

– Он твой, так что делай с ним все что захочешь, дорогая. – Дейрдре, как и всегда, одарила меня улыбкой родственного по духу человека.

Я взглянула на нее с восхищением. В этой женщине было нечто удивительно лучистое и волшебное, и это заставляло меня верить, что, чего бы ты ни пожелал, все возможно.

Предвкушение Рождества усиливалось, словно тугая резинка, которую заматывали все туже, так что она грозила того и гляди порваться. Дни летели один за другим, и, когда, проснувшись рождественским утром, я увидела перед своим лицом пар, образовавшийся от моего дыхания, и не услышала ни звона колокольчиков на санях Санты, ни доносящихся с улицы криков «С Рождеством!» (как обычно бывает в кино), я тут же приуныла, оттого что Рождество оказалось обычным днем, таким же, как и все остальные. Мы проспали дольше обычного, но Юан все равно выскочил из постели первым, и, лишившись ключевого источника тепла, я тоже неохотно встала.

Подпрыгивая на ледяном полу, я торопливо натянула штаны и свой теперь уже украшенный светящимися огоньками рождественский свитер.

– Ну и жуть. – Юан оглядел меня, сияя от удовольствия. Мне казалось, что в душе он упивается той непосредственностью, с которой я пыталась привыкать ко всему новому и непривычному, и, как проказливый школьник, наблюдает, к чему это приведет на этот раз – к катастрофическим последствиям или к непреднамеренному нарушению правил благопристойности. – Ты действительно решила пойти в этом на службу?

– А почему нет? – Я пожала плечами. – Вполне в духе праздника.

Я наблюдала, как снаружи, за окнами церкви, кружились снежные хлопья. Все было укрыто толстым пуховым одеялом снега – крыши домов, деревья и тротуары.

Тем утром, когда я распахнула дверь Книжного магазина и вышла на центральную городскую площадь, Уигтаун преподнес мне неожиданный рождественский подарок. Я переобулась из своих черных ботинок на плоской подошве в высокие резиновые сапоги и, держа Юана за руку, с удовольствием топала по снегу в сторону уигтаунской католической церкви. Мы опаздывали и поэтому шагали быстрее, чем мне бы хотелось. Я предпочла бы вдоволь насладиться городским пейзажем: темный камень и серое небо преобразились, покрывшись свежей яркой белизной, и казалось, будто городок улыбался, сверкая жемчужными зубами.

Шелест переворачиваемой страницы вернул меня к реальности. Настала пора петь очередную рождественскую песнь. Я сидела на деревянной скамье в окружении прихожан. Юан и семейная пара рядом со мной внезапно встали на колени, и я последовала их примеру – мне еще ни разу в жизни не приходилось делать этого на службе. Я ощущала смирение и чрезвычайный дискомфорт. Все в самой службе и в обстановке церкви казалось мне чужим и незнакомым.

В детстве, когда меня водили в синагогу, службы чаще всего проводились на иврите. Теперь я поняла, что это было фундаментально важно для моего духовного благополучия, ведь чем меньше я понимала, тем меньше было шансов, что я захочу в чем-нибудь усомниться. Теперь же, находясь в католической церкви и понимая каждое слово, которое вслух по-английски зачитывал священник, вместо божьего прикосновения я чувствовала легкое желание поспорить. Зато мелодии казались мне невероятно красивыми – драматичными и врезающимися в память. Я перестала вслушиваться в музыкальное сопровождение, и мой взгляд упал на несколько статуй рядом с кафедрой. В иудаизме строго-настрого запрещено преклоняться перед высеченными в камне идолами, и поход в синагогу всегда был для меня скорее умозрительным переживанием, сопровождавшимся словами, ритуалами и песнопениями – они помогали составить абстрактное представление о Боге, которого человек не способен не только увидеть, но даже представить. Похоже, в католической церкви все обстояло иначе. Для меня этот поход стал сильнейшим эмоциональным переживанием, а иконы, священные тексты, обряды и песнопения создавали четко определенное представление о Боге, которого можно увидеть собственными глазами.

Едва переступив порог католической церкви, я лицом к лицу столкнулась с огромной статуей Иисуса, чьи окровавленные запястья и щиколотки были прибиты гвоздями к кресту, а лишенный надежды взгляд направлен к небесам. Напротив него в окружении свечей и цветов стояла статуя Марии, облаченной в голубые одежды, с ребенком на руках. Архетип женщины, держащей на руках младенца, промелькнул в моем сознании и, добравшись до подсознания, взбудоражил отнюдь не душевные или интеллектуальные переживания, а глубинные инстинкты. Это было нечто загадочное и первобытное, чувство, которое у меня ассоциировалось с театром или с индейским «пау-вау», которое мне однажды довелось наблюдать. Это было царство мифа, который описывает Джозеф Кэмпбелл: путешествие универсальное для всех и при этом чрезвычайно важное для каждого в отдельности, словно некий лишенный индивидуальности общемировой сон. Я понимала этот трепет и желание преклоняться перед божественной связью женщины с ее новорожденным ребенком, ведь это одна из величайших загадок человеческого существования.

После службы мы пошли в гости к родителям Юана и теперь сидели в теплой гостиной вместе с сестрами Юана, их мужьями и детьми. Весь пол был усыпан обрывками оберточной бумаги, обмен подарками состоялся, и в комнате воцарилось удовлетворенное молчание. Не так давно мы на удивление быстро смели все с богато накрытого рождественского стола, и я откинулась на диванные подушки, держась за надувшийся от плотного обеда живот. Рядом на диване лежал мой огромный, уже опустошенный чулок, а на полу передо мной стояла большая аккуратная стопка коробок с подарками. Родственники Юана меня изрядно побаловали и с невероятной теплотой приобщили к своим рождественским традициям, что меня одновременно тронуло и смутило.

У Юана запищал телефон, и, взглянув на сообщение, он тут же встал и вышел. Несколько недель тому назад я видела, как он разослал стопку рождественских открыток, многие из которых были адресованы незнакомым мне женщинам. Меня охватил уже привычный приступ паники. Я попробовала его проигнорировать и вместо этого сконцентрироваться на Дейрдре, которая демонстрировала очередной рождественский подарок. Генри, отец Юана, инженер и талантливый изобретатель, превратил каску в прибор для чистки очков. Он умело установил шестеренки таким образом, что прямо перед глазами Дейрдре, на идеальном расстоянии друг от друга, висели две зубные щетки. Как только она включила это приспособление, на макушке завертелась работающая от батареек птичка, которая в свою очередь привела в движение шестеренки, и щетки задвигались на манер автомобильных дворников.

Все засмеялись и принялись аплодировать. Генри, довольный, что очередное изобретение его не подвело, тихонько вышел, чтобы выкурить трубку. Дети сгрудились вокруг Дейрдре, умоляя ее дать им поносить эту чудесную штуковину.

Я почувствовала, как в груди появляется гулкая тоска, похожая на глубокий колодец. Здесь я была дома и все же бесконечно далеко от своей семьи. Сидя в окружении детских фотографий Юана и праздничных украшений, наевшись необычных угощений, я вдруг поняла, что, столь легкомысленно и самозабвенно погрузившись в рождественскую атмосферу, совсем позабыла о собственных корнях.

34

Got hot bashafn a velt mit veltelekh – Бог создал мир со множеством миров.

Еврейская поговорка

– В каком смысле «только мы»? – Юан стоял у меня за спиной в кухне. Он следил за движениями моих рук, пока я раскатывала тесто в три длинные полоски и аккуратно заплетала их в косичку.

– Больше никто не сможет прийти, – сказала я, пытаясь скрыть разочарование. Я засунула кривобокий хлеб хала в форме косички в духовку.

С Рождества прошло три дня, и приближалась первая в жизни уигтаунцев Ханука. Я решила, что жить на другом конце земного шара будет интереснее, если не только перенимать особенности незнакомой культуры, но и привносить в нее элементы своей собственной. Готовясь к вечеринке, я нарядила каминную полку в кухне украшениями, которые мне прислала мама, – серебристыми дрейдлами и синими конфетти. Приготовила традиционные блюда и поставила на стол менору с восемью рожками (по одной на каждую ночь Хануки), которую смастерила из коробки из-под яиц.

– Что это? – поинтересовался Юан, наблюдая, как я толку тонкие крекеры при помощи каменной ступки и пестика.

– Предполагается, что это должна быть маца для супа с клецками. Я тебе его уже готовила, помнишь?

Юан поморщился. Я протянула ему пестик:

– Хочешь попробовать? Надо раскрошить весь крекер, что остался в пачке.

Я мечтала, что придут все наши друзья, да еще и с детьми, поэтому наготовила столько еды, что хватило бы на целый полк. Согласно традиции, я сделала латкес – жареные картофельные драники. Ужин был почти готов – среди множества блюд была и приготовленная на медленном огне грудинка в пиве со специями и овощами. Однако в результате оказалось, что все заняты, и даже родители Юана не смогли отменить свои планы и прийти.

– Джесси, может, ты отдохнешь в «гнездышке»? Я там камин разжег, – предложил Юан, протягивая мне бокал шампанского. – Дальше я сам справлюсь.

К моему восторгу, Юана обрадовала перспектива праздновать Хануку. Энтузиазм, с которым он воспринял эту идею, меня немало удивил, учитывая его презрение к рождественскому веселью и тот факт, что он, как мне казалось, неизменно пребывал в состоянии культурного шока. Нередко, если я выкидывала что-нибудь совсем уж не типичное для британцев, можно было услышать, как он, словно герой комедийного сериала, вздыхает: «Никогда даже представить себе не мог, что однажды стану встречаться с американкой». Когда я обнимала его друзей на прощание, он ворчал: «Ох, Лиса, как же это по-американски!» И даже когда, не в силах сдержать переполнявшие меня нежность и счастье, я признавалась ему в любви, он вновь бормотал: «Джесси, как же это по-американски». Однако на этот раз все было иначе: знакомство с еврейской культурой, казалось, доставляло Юану удовольствие, а теплота, с которой он интересовался особенностями моего воспитания, отличного от его собственного, согревала мне душу.

Я взяла из его рук бокал с шампанским и чмокнула его в щеку.

– Клецки из мацы следует добавлять прямо перед приходом гостей, – сказала я, наблюдая, как он перетирает крекер в мелкую рассыпчатую крошку.

– Да понял я! – произнес Юан с обидой в голосе. – Иди уже, отдыхай.

– Хорошо, господин шеф-повар.

Дверь в «гнездышко» была прикрыта, что позволяло сохранять тепло от камина внутри, поэтому мне пришлось изловчиться, чтобы, с трудом удерживая в одной руке бокал и миску чипсов, другой повернуть дверную ручку.

Едва я переступила порог, как передо мной возникла Ив. Взвизгнув, я уронила бокал с шампанским прямо на ковер. Она сидела, удобно устроившись на диване, и с довольным видом попивала вино, словно была здесь весь день.

– Счастливой Хануки, американка ты наша, – сказала она, улыбаясь до ушей.

Я подхватила с пола опустевший бокал, села на диван рядом с ней и заключила ее в объятия. Не зная, что сказать, я судорожно пыталась сложить вместе все факты: во-первых, она приехала из самой Ирландии, во-вторых, очевидно, тайком взобралась вверх по винтовой лестнице, пока я занималась готовкой, а заправлял всем этим не кто иной, как Юан.

– Сюрприз!

– Поверить не могу, что ты приехала.

– Да уж, действительно, ты, похоже, в шоке. Если не в ужасе. – Она улыбнулась и снова наполнила мой бокал шампанским из стоящей на столе большущей бутылки, которая все это время составляла ей компанию.

– Как чудесно, что ты здесь! – Оставалось надеяться, что тон моего голоса передавал всю глубину переполнявших меня чувств. – Мне просто не верится, что ты проделала весь этот путь.

Ив пожала плечами:

– Мы с Юаном подумали, что это будет классный сюрприз.

Мне всегда казалось, что ожидание составляет половину всей радости от предстоящего события, и поэтому я исповедовала философию главной героини из книги «Аня из Авонлеи»: «Когда я думаю о том приятном, что должно произойти, я словно взлетаю на крыльях в предвкушении счастья <…> пока этот полет длится, он великолепен… словно полет птицы, парящей в лучах заката. И я думаю, его восторг вознаграждает меня за всю боль падения»[50]. Как же я ошибалась! Увидев Ив в уютной гостиной, я ощутила полнейший восторг. Как оказалось, неожиданности – это намного лучше.

– Не могу перестать улыбаться. Просто не верится, что ты здесь. – Я ласково сжала плечо Ив.

– Что ж, придется поверить. – Она отпила вина. – Кто знает, что еще тебя ждет?

Вскоре, к моей огромной радости, пришли и другие гости. Юан велел всем надеть маскарадные костюмы, назначив «американский» дресс-код. Кроме дочки наших соседей, которая оделась статуей Свободы, и Ив, которая нарядилась назойливой американской туристкой с ирландским акцентом, все пришли в костюмах толстяков. Среди гостей были и Лора с ее парнем – оба запихали за пояс штанов одеяла. Каллум щеголял огромным животом, роль которого исполняла подушка, под ее натиском пуговицы на его пиджаке грозили оторваться в любую секунду, а Юан спустился вниз в одном из моих платьев, в котором ему, судя по всему, было слишком уж комфортно и которое (с досадой отметила я про себя) на его бедрах сидело лучше, чем на моих собственных.

– Счастливой Хануки! – закричали гости, образуя хор из множества акцентов. Эта развеселая компания отчаянно напоминала мне американский цирк уродцев.

Пока все наслаждались сочной грудинкой и с любопытством ковыряли сладкое блюдо из лапши под названием «кугель», наступил ключевой момент ужина – приехали родители Юана. Дейрдре вошла на кухню, напевая «Хава нагила», а Генри принес менору, которую изготовил в собственной мастерской. Отыскав в интернете фотографию, он в точности скопировал изображенный на ней подсвечник, вырезав его из дерева так, что получилось восемь идеальных рожков.

Я тут же заменила коробку из-под яиц, которую неуклюже попыталась приспособить под менору, на его красивый резной подсвечник. Тот вечер стал идеальным лекарством от накатившей на меня после Рождества тоски по дому, и, глядя на пламя пылающих свечей, я вполуха слушала дружелюбную болтовню за столом и чувствовала, как ностальгия постепенно отступает. Внезапно мне стало ясно, что я могу назвать Уигтаун своим домом. Не потому, что мы праздновали Хануку, а потому, что благодаря этому празднику я поняла: несмотря на отличия в культуре и воспитании и на тот факт, что я, к несчастью, все делала «так по-американски» и к тому же приехала, судя по всему, из страны, где все страдали ожирением, – несмотря на все это, меня окружали настоящие друзья.

35

Утром, когда девушка проснулась, ни принца, ни подземного дворца – ничего не было. <…> Она была одна в темном, густом лесу[51].

Петер Кристен Асбьёрнсен. На восток от солнца, на запад от луны

Отдел детской литературы, слева, на полках под подоконником

Шел январь, и, казалось, время застыло. В доме стало еще холоднее, чем раньше, и негде было укрыться от пробирающего до костей мороза. Иногда, проснувшись утром, я не могла удержаться от слез, стуча зубами и досадуя на невыносимую стужу, поскольку все попытки согреться были безуспешными. Я без конца подливала себе горячего чаю, самонадеянно полагая, что он не успеет остыть прежде, чем я выпью хотя бы полкружки.

Для нас с Юаном декабрь прошел хорошо, и я решила, что наши отношения стали набирать обороты. Настало время первого в моей жизни шотландского Нового года под названием Хогманай. К моему ужасу, никаких планов мы не строили и, несмотря на все мои попытки добиться обратного, никак не стали его отмечать. Я надеялась, что мы поедем в какое-нибудь романтичное место – в Эдинбург или Париж, но вместо этого мы остались сидеть в гостиной, как и в любой другой вечер, и смотреть телевизор рядом с пылающим камином. В прямом эфире показывали салют в Эдинбурге: толпы родственников, друзей и влюбленных парочек с удовольствием проводили время вместе. Издалека, откуда-то с улиц Уигтауна, доносились громкие хлопки – кто-то запускал настоящие фейерверки.

Я подумала о своих друзьях, о том, как они, должно быть, празднуют в Лос-Анджелесе или вовсю развлекаются, отмечая первую ночь нового года в Бостоне. Неужели Юан не понимает, сколь многим я жертвую, чтобы быть здесь, рядом с ним? Почему он не пытается меня увлечь или впечатлить? Я чувствовала себя одиноко в этой тихой гостиной, глядя, как он подливает себе вина, не испытывая ни малейшего желания сесть рядом со мной или завести разговор. Я то и дело замечала, как он мечтательно смотрит вдаль, словно уносясь мыслями в другие времена и пространства, и тогда мне становилось не по себе и я начинала волноваться, гадая, в какие думы он погружен. Мне было очень обидно, что мой первый шотландский Новый год оказался напрочь лишен романтики, и на протяжении последующих нескольких недель, когда в Уигтауне настали промозглые, стылые зимние деньки, мое настроение было под стать – таким же холодным и мрачным.

Мороз укрыл холмы Галлоуэя голубым хрустящим одеялом. Стекла окон затянулись льдом, а оставленные на улицах автомобили наполовину заледенели: с той стороны, куда на рассвете падали лучи солнца, по кузову стекали капли, а другой бок, тот, что всегда пребывал в тени, покрывался коркой льда. Работу над сценариями я забросила. Даже не пыталась найти работу. Визы у меня не было, а значит, не было и выбора. Чтобы зарабатывать или реализовывать амбиции, одних занятий йогой было мало. Родители волновались за меня, равно как и друзья. Они знали, что моей единственной страстью и целью в жизни был кинематограф, поэтому в изумлении наблюдали, как я раз за разом отказывалась от заказов, не желая покидать Уигтаун. Постепенно предложений работы становилось все меньше, а потом и этот тоненький ручеек иссяк.

Почти весь месяц вечерами Юан занимался починкой чего-нибудь в доме, вооружившись банкой пива и радиоприемником. Мы проводили время вместе, лишь когда я настаивала на том, чтобы ему помочь. В течение вечера, пока мы что-нибудь красили или отколупывали штукатурку, между нами как будто таял лед, и мы снова начинали наслаждаться обществом друг друга. В отношениях вновь возникало тепло и смех. В такие моменты для меня было загадкой, куда это все пропадает и почему недовольство и неприязнь проявляются между нами с такой легкостью.

Внутри меня нарастала паника, которая все чаще показывала свое лицо (а выглядела она совсем как я, разве что глаза чуть больше и чуть тревожнее), но я все равно продолжала идти напролом по своей непротоптанной тропе. В этом краю не было места детским амбициям, планам на будущее и картам, составленным исследователями прошлого. Я очутилась в первобытном лесу, где приходилось прислушиваться к собственным инстинктам, пытаясь разглядеть, что же ждет впереди, и полагаясь при этом на основы философии дзен, которая учит полностью концентрироваться лишь на сегодняшнем дне.

Быть может, я пыталась уверить себя в том, что в потерянности есть нечто сродни искусству. Однако правда заключалась в том, что мне не хотелось писать. Мне не хотелось снимать кино. Я не могла представить себе свое будущее за гранью текущей недели. Единственной моей страстью и движущей силой было желание жить в Шотландии и, по какой-то неведомой причине, быть рядом с Юаном, какие бы трудности ни переживали наши отношения. Всю веру в себя, все волшебство, позволявшее мне претворять в жизнь задуманное, я теперь направляла лишь на то, чтобы удержать на плаву мою мечту о Юане и Уигтауне.

36

Сегодня пасмурно, ветер с востока… Верно, у нас будет дождь… У нас? Откуда я взял это слово?.. Да, припоминаю, новое существо употребляет его[52].

Марк Твен. Дневник Адама

Отдел художественной литературы, главный зал, слева от окна

В витрине Книжного магазина красовалась, сияя разноцветными огоньками, моя композиция, посвященная Дню святого Валентина. На полу была расстелена красная ткань, а с потолка свисали облака (сшитые вместе шарики ваты) и крылатые купидоны. На разных уровнях были аккуратно расставлены мои любимые романтические произведения: пьеса Шекспира «Антоний и Клеопатра», «Натюрморт с дятлом» Тома Роббинса, «Странный нервный смех»[53] Бриджит Макналти, «Гордость и предубеждение» Джейн Остин и графический роман Жоанна Сфара «Влюбленный вампир»[54].

На улице дождь лил как из ведра, и витринные стекла дребезжали от ветра. Две женщины, прячась под зонтом, осторожно пересекли темную улицу. Они подошли к витрине и, прильнув к стеклу, принялись разглядывать украшавшую ее композицию.

Я сидела за прилавком у компьютера, укутавшись в несколько свитеров и прижавшись к стоявшему у меня в ногах переносному обогревателю. Теперь, когда дом был целиком и полностью в нашем распоряжении, а в магазине днем становилось тихо и нелюдимо, я привыкла находиться в одиночестве и наслаждаться безмолвием. У меня было предостаточно времени, чтобы вновь и вновь проигрывать заезженную пластинку неотступных мыслей: карьера-жизнь-любовь, карьера-жизнь-любовь. Это был замкнутый круг, но с каждым разом мне все сильнее казалось, что считаные секунды отделяют меня от внутреннего озарения. Если какому-нибудь заблудшему покупателю все же случалось переступить порог стылого и молчаливого магазина, его появление неизменно оказывалось для меня неожиданностью, и я стала все чаще приветствовать посетителей с угрюмым негодованием, за которое когда-то поддразнивала Юана.

Холодную тишину нарушил мягкий звон колокольчика, и в дверях возникли две засмотревшиеся на витрину, насквозь промокшие шотландки.

– Мы к вам проездом из Абердина, – заявила та, что была повыше ростом, пока они медленно, рука об руку, вышагивали по главной галерее, ведущей вглубь магазина.

Они громко шептались о том, что им никогда прежде не доводилось бывать в книжном магазине таких невиданных размеров, а та, что пониже, фыркнула: «В нем еще и неслыханно холодно». Они остановились, задержавшись у стеллажа с книгами по истории мореплавания, рядом с прилавком.

Слушать их разговор было все равно что наблюдать за сценой из пьесы Гарольда Пинтера, и я невольно улыбнулась. Давно я не была в театре.

– Мой сын говорит, что нас никогда не бомбили.

Дама, что пониже, рассматривала стоящие на полке книги, очевидно пропустив сказанное мимо ушей:

– Ну-ка, интересно, в этом разделе есть что-нибудь о 1960-х?

Ее высокая подруга скрестила на груди тонкие руки:

– А я ему говорю, как это? Что же получается, они забрасывали нас апельсинами да яблоками?

– Что-то я таких книг здесь не вижу.

– А он говорит, не бомбили вас никогда. – Она покачала головой. – И где он это вычитал?

Та, что пониже, пожала плечами:

– Я работала в школе на юге, в Дамфрисшире, так вот там детям много всего рассказывали про холокост.

– Думаю, в компьютере нашел. Он абсолютно уверен, что прав.

– И хорошо, что рассказывали, верно? – Та, что пониже, сняла очки. – Ведь о таких вещах надлежит помнить всегда.

– Кто говорит, что этого никогда не было?

– Есть один человек. Кажется, англичанин.

– Бог ты мой.

Я так усердно подслушивала их разговор, что совсем не обратила внимания на звук приближающихся шагов. Я представляла этих двух женщин стоящими на сцене, обрамленной небольшим просцениумом, скажем, в экспериментальном театре, с минимумом декораций и строгим ярким освещением.

– Простите, – произнес за моей спиной чей-то мягкий голос с аристократическим выговором. – Вы не могли бы мне помочь?

Шаги стихли. Обернувшись, я увидела перед собой женщину, которая с нетерпением ждала, когда я обращу на нее внимание, засунув под мышку зонтик, с которого на пол капала вода. Поначалу, после переезда в Уигтаун, я с рвением помогала посетителям, интересовалась, какую книгу они хотят приобрести, и уважительно выслушивала их объяснения насчет того, почему их интересует именно эта. Мой энтузиазм быстро поутих, и теперь я видела в надоедливых покупателях лишь непрошеных нарушителей идиллии, которая в их отсутствие царила на моем безлюдном книжном острове. Особенно меня раздражали американцы, ведь по их вине рушилась моя фантазия о том, что я, словно «местный герой»[55], «чужак в чужой стране»[56], очутилась в краю, где нет ничего мало-мальски знакомого.

Список проступков и оплошностей, которые допускали посетители, можно было продолжать бесконечно. Многие вели себя грубо и неотесанно и имели обыкновение выпрашивать скидки на книги, которые и без того стоили меньше пяти фунтов. Работая с людьми, я все больше в них разочаровывалась. Однажды покупатель потребовал, чтобы я сделала ему оптовую скидку, и с этими словами сунул мне в руки три книги. Другой как-то раз подошел к прилавку, пожаловался, что не смог найти у нас «чертову книженцию», которая была ему нужна, после чего чихнул прямо на меня. Одна женщина с малышом в рюкзаке-переноске за спиной вела себя как слон в посудной лавке: задев античную вазу и не предприняв ни малейшей попытки ее поймать, она повернулась ко мне с осуждающим видом и воскликнула: «Ну и что это у нас тут произошло?» Разумеется, заглядывали в магазин и весьма приятные посетители, но таких было большинство и наблюдать за ними было отнюдь не так интересно. А вот самые противные, те, что исходили желчью или чихали, распространяя повсюду свои микробы, оставляли липкие отпечатки на моей памяти. Надо сказать, память была не единственным местом, к которому они прикасались, – стоит хотя бы вспомнить ту пожилую даму, которая спросила, нет ли у нас сборников проповедей, а когда я указала ей на нужный стеллаж, шлепнула меня по пятой точке.

– Вы не могли бы помочь мне найти одну книгу? – вновь поинтересовалась женщина с зонтиком, уставившись на мое застывшее выражение лица. На ней был светло-коричневый костюм с блейзером и кремовая шелковая рубашка, которая очень подходила к ее коротко подстриженным седым волосам. Судя по веселым морщинкам вокруг глаз, ей было за семьдесят. В ней не было ничего примечательного, за что мог бы зацепиться взгляд, и чем пристальнее я смотрела, тем труднее мне было сфокусироваться.

– Это книга одной писательницы… – продолжала она голосом таким же мягким, как и ее манера держаться. – Никак не могу вспомнить ее имя.

Книга одной писательницы… как необычно! Я почувствовала, как пришел в движение спусковой крючок раздражения. В такие моменты я понимала, почему Торо поселился в лесной хижине вдали от людей. Лишь в полной изоляции он мог разработать вдохновенную концепцию человеческой природы. Попробовал бы он оставаться столь же просветленным, работая в сфере обслуживания.

Я старалась быть вежливой:

– Вы знаете, как называется эта книга?

– Вообще-то это серия книг.

– Я мало чем смогу помочь, не зная ни имени автора, ни названия книги, – сказала я и показала в другой конец зала. – Отдел художественной литературы находится вон там, так что я бы на вашем месте взглянула, что там есть.

Посетительница не сдвинулась с места.

– Могу я еще чем-нибудь вам помочь? – Слова были вежливыми, чего не скажешь о тоне, с которым я их произнесла.

– Вообще-то название одной из них я все же знаю, – сказала она почти шепотом. – Она называется «Голубой бриллиант».

Я повернулась к компьютеру и вбила название в поисковую строку. На экране тут же высветилось имя автора, я написала его на листке бумаги и протянула покупательнице:

– Советую вам посмотреть в отделе художественной литературы. Книги расставлены в алфавитном порядке по первой букве фамилии автора.

– Не уверена, что она там найдется, – быстро проговорила дама с зонтиком. – Это эротический роман.

Я постаралась сохранить нейтральное выражение лица, хотя сомневаюсь, что мне это удалось.

– Что ж, в таком случае вам следует посмотреть в отделе эротической литературы, слева от лестницы, рядом с детективами.

– Это отличные романы, – тихо произнесла покупательница. – Знаете, они написаны очень хорошим языком. Вы не читали?

– Боюсь, что нет.

Моя собеседница внезапно захихикала.

– Многие ошибочно полагают, что люди моего возраста больше не испытывают таких чувств. Возможно, француженкам не знакома эта проблема, но в нашем обществе все устроено так, что едва пожилой женщине вроде меня перевалит за шестьдесят пять, как она становится невидимкой.

Я сочувственно улыбнулась, хотя внутри ощущала себя просто ужасно. Я была виновата, что отнеслась к ней столь пренебрежительно. Ее внутренний мир оказался гораздо более сложным и красочным, чем могло показаться на первый взгляд. Как легко бывает упустить из виду простую истину, о которой Винсент Ван Гог писал своему брату: смотря на людей с терпением, «неизменно открываешь в них нечто подобное Милле»[57]. В тот момент я пообещала себе отныне всеми силами сохранять терпение в общении с посетителями.

– Я обрадовалась, узнав, что «Голубой бриллиант» – это лишь одна книга из целой серии, – продолжала дама с зонтиком. – Она написана очень хорошим языком, мне показалось, будто я в самом деле очутилась на тропических пляжах Карибского моря. Эта книга не раз заставляла меня краснеть. Читаешь, и чувства вновь накрывают тебя с головой – я будто вновь оживаю.

– Очень надеюсь, что удастся найти для вас один из этих романов. – Глядя на нее, я представляла будущую себя в ее возрасте и гадала, что я буду делать, чтобы не стать незаметной.

– Это не важно, дорогая. – Она взяла мою руку и похлопала по ней. – Я была рада с вами побеседовать.

Этот разговор не выходил у меня из головы до самого вечера, и не покидавшее меня чувство неловкости стало улетучиваться, лишь когда подошла пора закрывать магазин. Когда последний луч солнца скользнул по оконной витрине, послышался знакомый звон колокольчика, и в дверях появился Юан с коробкой книг в руках. Я радостно вскочила, ведь мы не виделись с раннего утра.

– Как прошла закупка? Удалось раздобыть что-нибудь интересное? – Вместе с Юаном в дверь ворвался ветер, и я поежилась.

– Все прошло неплохо. Огромный красивый дом. Тебе бы точно понравилось. – Юан водрузил коробку на прилавок. – Кстати, я заметил безобразие, которое ты устроила в витрине. Назойливо празднично. В феврале я обычно оформляю витрину в честь Десятичного дня[58].

– Какая неожиданность! – Я закатила глаза, наблюдая, как Юан просматривает почту. Мой взгляд упал на карман его пальто, где лежал какой-то сверток. Сердце радостно затрепетало. – Да ты, оказывается, романтик!

Юан проследил за моим взглядом и рассмеялся.

– Вовсе нет, – ответил он, – ну разве что ты захочешь это забрать. – Он сунул свою большую руку в карман и достал оттуда упаковку из-под бигмака.

– Я уже стала невидимкой, – пробормотала я.

Юан заметил, что я поникла:

– В каком смысле «невидимкой»? Джесси, я же тебе говорил, я не отмечаю День святого Валентина.

Я побрела обратно к прилавку.

– Я просто подумала, что после того, как мы провели Новый год…

– А почему именно я всегда должен что-то придумывать? – Юан с улыбкой подхватил стоявшую на прилавке коробку с книгами. Он был в исключительно хорошем настроении.

Я на минуту задумалась над его словами. Действительно, почему я всегда ожидала, что из нас двоих романтиком будет именно мой мужчина? Неужели Юан меньше моего заслуживал ухаживаний? С одной стороны, эта мысль шла вразрез с классическими представлениями о куртуазной любви и рыцарстве, но, с другой стороны, зачем искать романтическое вдохновение в глубине Средневековья?..

– Хорошо. Я приготовлю тебе ужин.

– Нет! – Эхом отражаясь от стен, из задней комнаты донесся горестный возглас Юана. – Все что угодно, только не это! Пожалуйста. Я что-нибудь придумаю.

Улыбаясь, я снова уселась за компьютер. Это был один из моих способов добиться желаемого.

На следующий день я села в автобус и поехала в соседний городок Ньютон-Стюарт, чтобы заглянуть в местную мясную лавку. Я все еще была полна решимости приготовить для Юана праздничный ужин, который должен был превзойти все его ожидания, хотя мой день и без того начался куда лучше, чем можно было себе представить.

Я проснулась в объятиях Юана. Это был один из тех идеальных моментов пробуждения, когда Юан просыпался первым, а я, открыв глаза, ловила на себе его задумчивый и нежный взгляд.

– Ты такая красивая. – Он ласково погладил меня по щеке. – Я очень тебя люблю, Джесси.

В этот момент, нарушив наше блаженство, прозвенел будильник – мой второй заклятый враг, сильнее которого я ненавидела только холод. Юан выскочил из постели. Силясь последовать его примеру, я кое-как села, борясь с желанием остаться под теплым одеялом, чем очень его рассмешила.

– Загляни под кровать, Лисичка.

Я перекатилась на другой бок и свесилась с края кровати. Под ней лежала огромная коробка шоколадных конфет в форме сердца и подарок, терпеливо ждущий, когда его распакуют. В восторге я схватила и то и другое и открыла завернутую в оберточную бумагу коробку. Внутри оказалась цепочка с маленькой подвеской в форме лисы, а еще альбом с нашими общими фотографиями, что накопились за последние пять месяцев.

– Это… просто чудесно. Мне все очень нравится! – Я вскочила с кровати и поцеловала Юана.

– Успокойся, Лисичка. – Он выглядел немного ошеломленным, но очень довольным. – Я хотел, чтобы ты хорошо провела этот День святого Валентина.

Я в свою очередь протянула ему маленькую коробочку в форме сердца. В ней лежала пара серебряных запонок, на которых были выгравированы его инициалы.

– Джесси, это так заботливо с твоей стороны, – сказал он. – Тебе совсем не обязательно было мне что-то дарить. Они очень красивые.

– Ну, я подумала, что должна за тобой поухаживать. – Я улыбнулась. – Только подумай, у тебя еще ужин впереди.

Юан издал горестный стон:

– Джесси, если бы ты действительно меня любила, ты бы держалась подальше от кухни.

Зайдя в мясную лавку, я поразилась обилию выбора. На длинной застекленной витрине, которая тянулась вдоль всего магазина, было представлено огромное разнообразие мяса с местных ферм – розовато-красная палитра плоти и жира. Не зная, что лучше взять, я решила выбрать продукт с самым необычным названием. «Оливки в говядине» звучало довольно эффектно, и мне, как весьма неискушенному повару, показалось, что выглядели они аппетитно. Прильнув к стеклу, я рассматривала «оливки», которые с виду напоминали рулеты из говядины с изысканной начинкой в виде паштета из оливок, базилика, чеснока и специй. Я с гордостью сообщила продавцу, что возьму две штуки.

– Особый случай? – поинтересовался мясник, бросив на меня любопытный взгляд.

– День святого Валентина, конечно, – улыбнулась я. – Может, посоветуете, как их лучше приготовить?

Мясник, казалось, не понял вопроса:

– Да как обычно, в духовке.

Я ехала домой, положив на колени холодные «оливки в говядине». Я представляла, как нарежу большую миску какого-нибудь салата – скажем, с отварным картофелем – и куплю к ужину дорогого шампанского. Есть будем в большой комнате у камина, и Юан почувствует, что я его балую. Вот тогда-то ему придется взять назад все свои едкие комментарии по поводу моих поварских навыков, вернее, их отсутствия.

Не успела я переступить порог Книжного, как увидела трясущегося от смеха Юана. Он сидел за прилавком и поглядывал на коричневый бумажный пакет, болтающийся у меня в руке.

– Это сюрприз, который ты приготовила для меня на ужин? – спросил он с самодовольным видом.

– Если хочешь знать, то да, – ответила я ледяным тоном и быстро зашагала к лестнице, направляясь на второй этаж.

Юан отправился следом.

Войдя в кухню, я положила пакет с покупками в холодильник, а Юан налил себе в кружку воды из чайника. Он уже задыхался от смеха.

– И что же, позволь спросить, так сильно тебя рассмешило?

– Оливки в говядине, Джесси. Оливки в говядине!

У меня челюсть отвисла от удивления.

– Как ты узнал? Кто тебе рассказал?

– Мама только что звонила.

– А она откуда узнала?

– Она как раз после тебя заходила к мяснику, а придя домой, позвонила мне – еще до того, как ты успела вернуться обратно на автобусе. – Юан так и светился от восторга. – Какой черт тебя дернул купить оливки в говядине?

– Ну, мне показалось, что звучит неплохо. – Я вздохнула. В этом уголке земного шара ничто не могло остаться в секрете. Даже невинный сюрприз на День святого Валентина и тот было невозможно сохранить в тайне. – Тебе они что, не нравятся?

Юан расхохотался пуще прежнего:

– Джесси, нас в школе заставляли есть оливки в говядине. Это столовская еда – дешевое мясо, нафаршированное бог знает чем.

– Может, это деликатесная версия? – спросила я, краснея от стыда.

Пытаясь сдерживать смех, Юан заключил меня в объятия:

– Уверен, получится очень вкусно.

В тот вечер, сидя у горящего камина, мы лакомились говяжьими рулетами и шампанским, а после домашнего пикника Юан повел меня к Колу мучеников. Под ногами поскрипывала дощатая дорожка, и мне казалось, будто я иду в гости к старому другу, которого давно обещала навестить.

Мы направлялись к каменному монументу, который, стоя посреди обледенелого поля в свете луны, выглядывал на нас из темноты. Юан распахнул маленькую калитку, мы ступили на круг, в центре которого сиротливо возвышался Кол, и я отчетливо ощутила флюиды волшебства вокруг. В этом месте было нечто особое – то ли дело в раскинувшихся повсюду просторах полей, то ли в широте небосвода над нашими головами, то ли в этом одиноком, непритязательном камне. От энергетики этого места по коже бежали мурашки, но, стоя там, я прекрасно осознавала, что, кроме меня, возможно, никто этого не ощущает. Я взглянула на Юана: он стоял и с улыбкой смотрел на меня, но, похоже, не чувствовал ничего, кроме моего присутствия и дыхания ветра.

Юан достал из сумки красный бумажный фонарик и развернул его, наполнив воздухом тонкий бумажный корпус. К моему восторгу, надувшись, фонарь приобрел форму сердца. Юан вынул из кармана зажигалку.

– Где ты его раздобыл? – спросила я, сраженная наповал.

– Заказал на каком-то сайте. Я подумал, что после того, как мы провели Новый год, мне стоило немного постараться. – Юан проникновенно посмотрел на меня.

Я продолжала улыбаться. В моем прошлом бывали мужчины, с которыми все складывалось порой чуть лучше, порой чуть хуже. Наши с ним отношения напоминали марафон. Иногда мы разгонялись и бежали нога в ногу, однако то и дело обнаруживали, что потеряли взятый темп и с трудом поспеваем друг за другом. Быть может, именно так и должно быть. Мы еще не успели до конца узнать друг друга и со всей серьезностью старались удовлетворять потребности другого – чего еще можно требовать от отношений? Я наблюдала, как Юан старается сохранить огонек в нашем фонарике, не давая ветру его погасить, и чувствовала себя бесконечно счастливой.

Дождавшись, пока бумажный фонарик наполнится горячим воздухом, Юан отпустил его в небо. Мы взялись за руки и с беспокойством наблюдали, как он приподнялся на пару дюймов над землей, мотнулся в сторону памятника и утонул в высокой траве.

– Кажется, он сейчас упадет! – Мне хотелось отвести глаза. – Ну давай же, давай, лети, – шептала я, беспокоясь, как бы трава не вспыхнула.

Фонарик качнулся на ветру, и горящий в центре огонек неуверенно моргнул. Потом мягкое дуновение ветра внезапно раздуло пламя, и алое сердце ярко зарделось, на мгновение повисло в воздухе и начало медленно подниматься в ночное небо.

Итак, старт прошел успешно. Мысли унесли меня в прошлое, в тот день, когда мне впервые довелось наблюдать запуск ракеты на жарких берегах солнечной Флориды. Я вздрогнула и обвела взглядом темный ночной Галлоуэй. Та поездка во Флориду теперь казалась мне частью другого мира, такого далекого и непохожего на мою теперешнюю жизнь, что он вполне мог мне присниться.

– Я люблю тебя, – сказала я, прижимаясь к Юану и ожидая услышать в ответ, что это «так по-американски». Вместо этого он лишь крепче обнял меня за плечи.

Вытянув шеи, мы наблюдали, как фонарик становился все меньше, превращаясь в крохотную крапинку над нашими головами. Я закрыла глаза, будто собиралась задуть свечи на праздничном торте, и загадала желание. Я пожелала, чтобы все закончилось хорошо, потому что, заблудившись в лабиринте собственных чувств, я уже не была уверена, что это возможно. В тот момент я была счастлива, и все же нельзя было отрицать, что в отношениях с Юаном поползла трещина и возникла она этой зимой. Она была не больше горошины, но, прямо как в сказке про принцессу, которая спала на целом десятке перин, даже маленькая горошина может оказаться причиной сильнейшего беспокойства, ведь всегда есть опасность, что она перерастет в нечто большее.

Я открыла глаза, но не могла с уверенностью сказать, действительно ли они открыты, потому что не видела ничего, кроме холодного, чернильно-черного ночного неба. Я пристально вглядывалась в одеяло облаков. За ними, должно быть, скрывались мириады мерцающих звезд и пояс Млечного Пути. Я искала в небе огонек, но ничего не могла разглядеть. Фонарик исчез.

37

Выбор упражнений, даже методы, к которым прибегает [режиссер], чтобы помочь актеру обрести свободу, несут на себе печать его индивидуальности, определяющей характер постановки[59].

Питер Брук. Пустое пространство

Отдел драматургии, Садовый домик, вход со двора

Винсент, высокий худощавый мужчина, своими учтивыми манерами больше походил на рыцаря в сияющих доспехах, чем на механика в синем рабочем комбинезоне. Он многие годы горбился над капотами автомобилей и потому ссутулился, словно ивовое дерево, из-за чего казалось, будто он вечно отвешивает смиренный поклон.

Я его обожала. Живший внутри меня сценарист хотел, чтобы Винсент, этот холостяк с золотым сердцем, выпускник Кембриджа, оказался шпионом, скажем, «кротом», которого отправили в лесную глушь, чтобы держать ухо востро ради блага страны. Однако вероятность, что Винсент окажется Джеймсом Бондом, поселившимся в Юго-Западной Шотландии, была не выше, чем шанс встретить пиратов в давно пересохшей уигтаунской бухте. Пиратство и политические интриги остались в прошлом, зарытом столь же глубоко, что и фундамент Книжного магазина, это могли быть времена волнений в Северной Ирландии, а то и более ранний период, когда остров Мэн еще пользовался дурной славой, будучи базой местных контрабандистов.

Винсент молча водил меня по своему гаражу, рядом с которым располагался двор, заставленный автомобилями самых разных эпох. Я объяснила, что ищу машину с автоматической коробкой передач и готова ее арендовать или даже купить за не слишком высокую цену. Услышав это, Винсент подался назад и погрузился в раздумья.

Сказать оказалось легче, чем сделать. Найти автомобиль с автоматической коробкой было не так-то просто, особенно в Уигтауне, поэтому Юан попытался научить меня управлять механикой на своем красном фургоне. Посадив меня за руль, можно было испытать все прелести катания на необъезженном скакуне, правда, вскоре я наловчилась уверенно держаться на скорости 5 километров в час. По моим щекам текли слезы. Я была в ужасе. Этот фургон был нужен Юану для работы, совершенно необходим, чтобы тот мог зарабатывать на жизнь, – вдруг я во что-нибудь врежусь?

Справа от фургона прошел мужчина, выгуливавший собаку.

– Тебя только что обогнал пешеход. – Юан не знал, то ли смеяться, то ли плакать.

– А вдруг я их собью? – Сердце бесконтрольно колотилось у меня в груди. – Я хочу вылезти, это какой-то ужас!

Юан рассмеялся:

– У тебя хорошо получается, Джессика. Готов поспорить, ты можешь переключиться на более высокую передачу.

Фургон снова заглох и резко дернулся. Ноздри защекотал запах горелого сцепления. Я невольно повысила голос, впадая в истерику: «Я сейчас загублю тебе фургон! Это глупо!»

– Вовсе нет, фургон в порядке. Попробуй еще раз. Давай доедем до дома. – Юан терпеливо меня поддерживал.

– Это сущий кошмар! – закричала я в ответ.

Я снова завела двигатель и медленно тронулась.

– У тебя отлично выходит. Теперь включи более высокую передачу.

Впереди замаячила главная улица Уигтауна. Налево. Налево. Налево. Я все повторяла это слово, чтобы удостовериться, что в нужный момент вспомню, на какую сторону дороги следует выехать.

– Так, Джесси, перед тем как выезжать на дорогу, остановись, ладно? И поставь фургон на ручной тормоз. – Юан немного расслабился, а вот я напряглась.

Дорога, ведущая в Уигтаун, круто поднималась вверх, и я заранее представляла, как двигатель глохнет, фургон начинает откатываться назад, а я, не зная, как его остановить, сношу все на своем пути.

Как только мы подъехали к перекрестку, я сбросила скорость, и мы встали как вкопанные. Фургон снова дернулся вперед, и Юан закричал:

– Ручник!!!

Я попыталась нащупать рычаг правой рукой, но натолкнулась на ручку двери. Юан поспешил прийти мне на помощь и самостоятельно поднял ручной тормоз.

– Я же говорила, – сказала я. Тут же заглушив двигатель, я выпрыгнула из фургона.

– Лиса, ты куда? – окликнул меня Юан, высунувшись из окна. – Вернись, попробуй еще раз!

– Я пойду пешком. Так быстрее! – закричала я, намереваясь отыскать какое-нибудь дерево, сесть под ним и поплакать.

Винсент стоял, засунув руки в карманы и облокотившись на какую-то машину, наполовину заросшую травой и покрывшуюся слоем ржавчины.

– Так, значит, вы решили насовсем переехать в Уигтаун?

– Надеюсь, что так – надо только держаться подальше от кухни Юана. – Я улыбнулась.

Выразительные брови Винсента вопросительно приподнялись.

После того как я рассказала Винсенту о своих многочисленных кулинарных провалах, его обычно ничего не выражавшее лицо расплылось в широкой улыбке. Он рассмеялся, и его сутулые плечи затряслись от хохота.

– Ну, об этом не беспокойтесь, – сказал он, похлопывая меня по спине. – Юан сам должен каждый вечер готовить вам ужин при свечах.

Винсент отошел посмотреть, не подойдет ли мне небольшой стоявший поодаль синий автомобиль, а я проводила его взглядом, полным признательности. Внезапно меня осенило, кем именно был Винсент: этот скромный холостяк, который мирно жил в своем коттедже за городом, был вовсе не шпионом – он был романтиком.

Будучи дочерью инженера, я находила нечто захватывающее в том, чтобы выбрать понравившийся автомобиль и без долгих раздумий сесть в него и поехать, не утомляя себя длительными проверками, осмотрами и ревизиями. Я с гордостью положила ладони на руль подержанного темно-синего «ситроена саксо». Обогрев тесных передних сидений был включен на максимум, а через не закрывавшийся до конца люк в салон задувал холодный воздух. Винсент предложил осмотреть автомобиль, прежде чем выезжать на дорогу, но я отказалась, несмотря на предостерегающие слова отца, звеневшие у меня в ушах. Гейл Шихи, автор книги «Возрастные кризисы», сказала бы, что по мере взросления и достижения зрелости на смену родительским голосам, звучащим у нас в голове, должны приходить собственные суждения, ведь мы учимся посредством экспериментов и накопления жизненного опыта. Покупка этого автомобиля, который вполне мог оказаться смертельной ловушкой, была для меня одним из таких экспериментов, запоздалым подростковым бунтом, и, устраивая его, я чувствовала себя просто великолепно.

Я влюбилась в этот автомобиль в тот самый момент, когда мой взгляд впервые упал на его небольшой старомодный кузов. Помимо люка хэтчбек был оснащен автоматической коробкой передач и новой магнитолой со слотом для CD-дисков, а главное преимущество, которым он окончательно покорил мое сердце, была невысокая цена. Щедрый Винсент предложил мне аренду с правом выкупа по цене, которая была мне вполне по карману, при условии, что я не потеряю удаленную работу в качестве консультанта.

Моему «ситроену» было нелегко пробираться по извилистым улочкам Уигтауна, и его слегка потряхивало при заходах в крутые повороты. Я решила отпраздновать свое приобретение, а заодно и протестировать его, отправившись за покупками в Дамфрис. Однако, едва успев выехать на шотландскую дорогу, я начала сожалеть, что взялась за столь амбициозную задачу. Дамфрис, крупный город неподалеку от Уигтауна, находился в часе езды.

Я сбросила скорость, твердя себе: «Налево, налево, налево». Мимо на ужасающе близком расстоянии проносились автомобили. Мне никогда прежде не доводилось испытывать ничего, что могло бы сравниться с ездой по проселочным дорогам. На них едва хватало места, чтобы могли разъехаться два легковых автомобиля, и для меня оставалось загадкой, как Юану на его фургоне, словно игроку в американский футбол, решившему прийти на балетную тренировку, удавалось так легко и изящно маневрировать даже на самых узких участках дороги.

К тому моменту как я добралась до первой круговой развязки, кровь так сильно стучала у меня в ушах, что заглушала все посторонние звуки. Поток машин двигался по часовой стрелке, что казалось мне странным и нелогичным. Мышечная память давала о себе знать, мне все время хотелось направить автомобиль в другую сторону, и из-за этого плечи находились в постоянном напряжении.

– Налево, налево, налево, – повторяла я и, вцепившись в руль, проехала примерно три четверти круга. Аккуратно обогнув бордюр, я свернула на съезд A75 и с облегчением заметила, что дорога здесь расширялась и шла по прямой, поэтому управлять стало гораздо легче. Я почувствовала, как приступ паники сменился приливом гордости: я сидела за рулем собственного автомобиля и ехала по заграничной дороге. Глядя вперед, на уходившее вдаль шоссе, я решила, что мой план можно считать выполненным, причем с оглушительным успехом.

Где-то в салоне завибрировал телефон. Я опустила взгляд на пассажирское сиденье и увидела, что мигает старая раскладушка Юана – он настаивал, чтобы я всегда носила ее с собой. Я потянулась за телефоном, шаря рукой по сиденью и не отрывая глаз от дороги. Нащупав его, я ответила на звонок.

– Ты где? – из небольшого динамика послышался голос Юана. Он казался обеспокоенным.

– Еду в Дамфрис, – выпалила я.

Юан уехал за очередной порцией книг рано утром, а потому не был посвящен в подробности моей встречи с Винсентом и не видел, как я вернулась домой на новом синем авто.

– Под словом «еду», – медленно произнес Юан, – ты имеешь в виду, что едешь на машине и сейчас сидишь за рулем?

– Ага.

Юан заговорил громче:

– На чьей машине?

– На машине, которую только что купила у Винсента.

– О боже.

– Слушай, я не могу говорить, я за рулем. – Я сделала акцент на последнем слове для пущего эффекта.

– Ладно, хорошо, но обязательно звони, если тебе что-то понадобится.

Я положила трубку и бросила телефон на пассажирское сиденье, потом немного покрутила переключатели на магнитоле, и наконец Радио 4 громко зазвучало из слегка дребезжащих динамиков. Я гордо катила по шоссе A75.

Только я успела съехать с главной круговой развязки в Дамфрисе, как раздался громкий хлопок.

Вот как это произошло. Я выключила радио и сбросила скорость, готовясь выехать на перекресток с круговым движением. Это была первая из длинной череды похожих развязок, поэтому я сделала глубокий вдох, собираясь с силами. Подождав, когда машин станет поменьше, я поспешно выехала на крайнюю из четырех полос и начала движение по кругу, безуспешно пытаясь вспомнить, куда же мне нужно повернуть. Мы с Юаном уже много раз ездили по этому маршруту, и я старалась внимательно следить за дорогой, зная, что однажды окажусь в этой ситуации, но теперь все выглядело иначе. Медленно проехав один круг под недовольные сигналы обгонявших меня водителей, я запаниковала и свернула на первый попавшийся съезд. К счастью, оказалось, что именно он мне и нужен.

Вот тогда-то и раздался хлопок. Он донесся из-под задней части кузова – будто разом пальнули четыре ружья. Звук был настолько громкий, что я завизжала и бросила руль. Руки и ноги отказывались слушаться, разум помутнел, а челюсть свело – таких ощущений мне не доводилось испытывать лет с восьми, когда во время своего первого отчетного концерта в музыкальной школе я сидела на сцене перед фортепиано, парализованная страхом. Я пыталась продолжать движение, но двигатель рычал, словно рассвирепевший лев, и я слышала гулкий скрежет металла об асфальт. Мимо, сигналя, пролетали автомобили, и тут я вдруг осознала, что еду по встречной полосе.

Всего в нескольких метрах от меня находилась очередная небольшая развязка. Я съехала с неположенной полосы и при этом могла запросто снести несколько автомобилей, словно кегли для боулинга, если бы мне не повезло оказаться на круге в тот момент, когда там было пусто. Двигаясь против часовой стрелки, я свернула на ближайший съезд и вцепилась в руль – двигатель чихал, а машина дергалась. Раздался еще один, уже не такой громкий хлопок, на этот раз ближе к передней части кузова, и я на автомате свернула к Макдоналдсу – я по сей день питаю определенную благодарность к этой в остальном презираемой мною сети ресторанов быстрого питания. Только я успела заехать на парковку и миновала «лежачего полицейского», как «ситроен» натужно заревел и безнадежно заглох.

Лишь после того, как воцарилась тишина, я осознала, что плачу. Я сидела там, сотрясаясь от рыданий, и убеждала себя в том, что все могло закончиться гораздо хуже, а в голове мелькали сердитые лица проезжавших мимо водителей. До этого случая мне всего однажды довелось побывать в автомобильной аварии – тогда мне было шестнадцать, и она даже сравниться не могла с той катастрофой, которой мне только что чудом удалось избежать.

Я недавно получила права и в тот день впервые выехала на дорогу. Чтобы отпраздновать это событие, отец позволил мне сесть за руль его машины и доехать до школы. Я чувствовала себя такой крутой, когда после занятий вышла с ключами в руке и сказала друзьям, что встречусь с ними позже, потому что собираюсь ехать домой на машине. Ко мне подбежал мой тогдашний парень и спросил, нельзя ли ему проехаться со мной. Мне было прекрасно известно, что водителям-новичкам не следует сажать в салон пассажиров без присутствия взрослых. Но мой парень уже не раз подвозил меня домой на своем автомобиле, и, хотя я нервничала, я все же решила, что будет справедливо отплатить ему тем же.

Я не хотела неприятностей, поэтому согласилась при условии, что он спрячется в багажнике. Как ни странно, он не возражал. На пути к его дому, выезжая со второстепенной дороги на четырехсторонний перекресток, я внезапно запаниковала. По обе стороны двигался непрерывный поток машин, никто и не думал сбрасывать скорость, чтобы меня пропустить. Я высовывала нос все дальше на перекресток, и водителям приходилось меня объезжать. Дрожа всем телом, я включила задний ход. И вот, пока я пыталась сдать назад и заехать обратно в переулок, не глядя в зеркало заднего вида, я врезалась. Обернувшись, я увидела стоявший позади меня белый кроссовер, водитель которого ждал возможности выехать на главную дорогу.

Кроссовер был в полном порядке, на нем не было ни царапины, а вот на бампере отцовской машины осталась вмятина, а одна из фар была разбита. Водитель подождал, пока я, захлебываясь рыданиями, вылезу из машины, и попытался меня успокоить. Его сочувствие сменилось шоком, когда он увидел, как из разбитого багажника выскакивает паренек-подросток и удирает прочь.

Дрожащими руками я поправила зеркало заднего вида своего «ситроена». По моим щекам ручьями текли слезы, и я торопливо их вытирала. Я взглянула назад, чтобы проверить, нет ли там рассерженных водителей, в нетерпении ожидающих возможности купить еды. Машин рядом не было, но я с ужасом обнаружила, что повсюду на дороге и на парковке перед Макдоналдсом валялись отвалившиеся части моей машины.

Было похоже, будто внутренности автомобиля в одно мгновение разорвало и разбросало по проезжей части. Я прошлась вдоль обочины, разглядывая валяющиеся на асфальте трубки, болты, цилиндры и изогнутые куски металла. Через дорогу перебежал крупный мужчина в толстовке с капюшоном. Бедняга был не в лучшей физической форме и мучился одышкой. Подойдя поближе, он дружелюбно обратился ко мне.

– Все хорошо, милая? – участливо спросил он. В его голосе слышался сильный местный акцент.

Язык словно онемел. Я и двух слов связать не могла.

– Не знаю, как это случилось.

– Давай-ка, – сказал он, наклоняясь, чтобы поднять одну из трубок, – я тебе помогу. – Он схватил большой кусок металла и тут же с криком бросил его обратно на землю, извергая ругательства. – Он горяченный! Черт побери, как горячо!

К нам подошли еще двое мужчин, и вместе мы аккуратно сложили вывалившиеся части на краю ровной подстриженной лужайки напротив Макдоналдса. Да, мой автомобиль меня подвел, но моя вера в Дамфрис и Галлоуэй в течение следующих нескольких часов стала только крепче. Эти совершенно незнакомые мне люди, ехавшие на работу, отнеслись ко мне с такой заботой, что я тут же побежала в Макдоналдс и купила каждому из них по макмаффину с яйцом. Мои герои с благодарностью приняли свою награду, а я неохотно набрала номер Юана.

– У меня взорвался автомобиль, – выдохнула я.

На другом конце провода повисла пауза.

– В каком смысле «взорвался»? Ты где?

Я рассказала ему, что случилось, и тогда, борясь с приступами смеха, он дал мне телефон Винсента.

– Я рада, что тебе все это доставляет столько веселья.

– Джесси, ну ведь с тобой же все в порядке. Похоже, приключения тебя любят. Но нет худа без добра: ты все еще можешь отправиться за покупками. Прямо рядом с тем местом, где ты сейчас находишься, есть аукционный зал.

Вечером, когда я переступила порог Книжного, мне показалось, будто с тех пор, как я уехала, прошло несколько месяцев. Винсент, мой рыцарь в сияющем синем комбинезоне, забрал меня из Дамфриса и пообещал, что починит машину за считаные дни. Он ужаснулся, узнав, что я отправилась в другой город, не попросив кого-нибудь тщательно осмотреть покупку.

– А потом эти милые люди помогли мне убрать обломки с дороги и сложить их на пешеходной дорожке, – рассказывала я, облокотившись на стол посреди ледяной кухни, пока Юан засовывал в духовку жаркое под слоем лука и печеного картофеля.

– На тротуаре. Ты хотела сказать «на тротуаре», а не на пешеходной дорожке. – Юан покачал головой.

Каждый раз, когда он был чем-то недоволен, то превращался в профессора Хиггинса[60]. Когда он начинал исправлять американские словечки в моей речи, мне казалось, будто из ванны выдернули затычку и вся моя энергия утекает в сточную трубу, лишая меня всякого желания продолжать.

– Что это за звук? – спросила я, подходя к окну. Снаружи, из темноты сада, доносился низкий потусторонний рокот.

– Лягушки, – отозвался Юан, протягивая мне стопку теплых тарелок. – В пруду.

Я никогда прежде не слышала подобных звуков – они были похожи на хор клокочущих баритонов.

– А я думала, трубы в ванной.

– В ванной? Разве в туалете на первом этаже может стоять ванна?

– Ну, значит, в уборной.

– Разве туда ходят убираться?

Я вздохнула. Спорить было бесполезно. В Шотландии все называлось по-другому – от багажников и тротуаров до времен года, кабачков и баклажанов. Даже вместо привычного «освоиться» следовало говорить «адаптироваться».

Едва успев приехать, я узнала, что американское слово, которым я привыкла называть поясную сумку, для британского уха звучит ужасно скабрезно[61]. Как-то услышав его из моих уст, сотрудница Юана по имени Ханна хохотала до колик в животе. Но вот о том, как в Шотландии следует называть штаны, я узнала на своем горьком опыте. Однажды снежным декабрьским днем я повергла в ужас родителей Юана, заявив, что не взяла с собой достаточное количество «трусов»: я не учла, что словом pants британцы называют отнюдь не брюки, а нижнее белье.

– Две нации, разделенные общим языком[62], – насмешливо сказал Юан, но я даже не улыбнулась.

Сегодня, пережив столь рискованную поездку в Дамфрис, я чувствовала себя так, будто мне удалось преодолеть важный рубеж. Я жила, ела, разговаривала, а теперь еще и водила автомобиль в Шотландии и потихоньку начинала чувствовать себя так, будто Галлоуэй действительно был мне домом. Однако Юану одной фразой удалось вернуть мне статус чужестранки. Единственным человеком, кого я смогла одурачить, заставив поверить, будто я наконец освоилась, а вернее сказать «адаптировалась», была я сама.

– Ну и что же было дальше? – спросил Юан, протягивая мне холодный бокал красного вина. Все в этой кухне было холодным как лед, и Юан часто говорил гостям, ничуть не преувеличивая, что зимой мы иногда кладем продукты в холодильник, чтобы немного их «подогреть». – Что было после того, как тебе помогли собрать с проезжей части все детали?

Я сверкнула на него глазами. Мне не хотелось признавать существование так называемого «культурного барьера» – я предпочитала считать, что люди есть люди. Неспособность приобщиться к другой культуре, полагала я, доказывает лишь недостаток гибкости и любознательности, а вовсе не полное отсутствие взаимопонимания. Однако опыт совместной жизни с Юаном постепенно убеждал меня в том, что «культурный барьер» представляет собой вовсе не выдуманную границу, разделяющую людей разных национальностей, а самую настоящую непреодолимую пропасть, такую же необъятную, как Гранд-каньон. Существование «культурного барьера» означало, что некоторые вещи нам с Юаном разделить не суждено, что между нами всегда будет недопонимание и перебранки. Справедливости ради стоит заметить, что именно благодаря культурным различиям нам удавалось избегать скуки и предсказуемости. Бывали хорошие дни, которые привносили новизну в наши отношения и помогали сохранять заинтересованность друг в друге. Пресловутый «культурный барьер» не давал нам расслабиться.

Я не стала рассказывать, что было дальше, а просто молча помогла Юану нарезать морковь. В прошлом я всегда, рано или поздно, становилась раздражительной в обществе своих бывших – я знала их настолько хорошо, что близость перерастала в презрение. Я больше не чувствовала живости в отношениях с человеком, терялось ощущение, что нас двое, вместо этого совместная жизнь превращалась в бесформенный и безликий факт реальности, даже в самых сокровенных уголках которой не оставалось ничего загадочного или волнующего. Мне неизменно начинало казаться, будто я в ловушке, что я стала частью расы боргов и потеряла собственное «я» в аморфном облаке, где «я», «он», «мы» – все сливается в единое целое. С Юаном все было иначе. Сколько бы времени мы ни проводили вместе, он всегда оставался слегка отстраненным, сохраняя некую автономность. Быть может, с Юаном я всегда буду чувствовать это – одновременное ощущение близости и отчужденности. Возможно, расстояние, которое я чувствовала между нами, и было «культурным барьером», но, кто знает, может, разобщенность вовсе не мешала нам быть вместе, а наоборот – помогала.

– Зачем ты столько наготовил? – спросила я, хрустя морковкой и с любопытством наблюдая, как Юан зажигает свечи и аккуратно расставляет их в центре стола. – Мы что, ждем гостей?

– Пора бы уже догадаться, Джесси.

– Ты сказал, что придут Каллум и Ребекка с детьми. – Открыв дверцу духовки, я заглянула внутрь, где стояло огромное блюдо жаркого. – Но этой еды хватит, чтобы кормить их целый месяц.

– Ну, еще одна моя подруга останется ночевать. Я точно тебе говорил. И еще, может быть, Олив присоединится.

– Олив? В смысле, та женщина, с которой ты раньше ходил на свидания?

– Это было всего пару раз. Она позвонила сказать, что переехала и теперь будет жить поблизости, вот я и решил, что будет вежливо пригласить ее на ужин.

– …с твоей девушкой?

Юан молчал.

– Она знает, что я здесь?

– Да, разумеется. То есть я не знаю, но думаю, что да.

– Господи, Юан, честное слово! Ты иногда совсем не отдаешь себе отчета в том, что делаешь.

Юан помрачнел – его обидели мои слова.

– Ну, так и что же это за подруга? – вздохнула я, стараясь расслабиться и свыкнуться с мыслью о предстоящем вечере.

Юан обошел меня, пробираясь к духовке.

– Ее зовут Хезер. Я знаю ее с университетских времен, мы не виделись целую вечность. Она приехала из Дублина, чтобы навестить родителей, которые живут в Дамфрисе.

– Ей обо мне известно?

– Да, ей о тебе известно.

– Я имею право знать. – Я покачала головой и, оставив на столе холодный бокал вина, вышла в коридор. Внутри у меня разгорался пожар.

В этот момент в дверь позвонили.

Мы с Юаном лежали в кровати, не говоря друг другу ни слова. Как и следовало ожидать, вечер прошел ужасно. Открыв дверь, я обнаружила на пороге терпеливо ждущую Олив. Она явно нарядилась для романтического свидания – ярко накрашенные глаза, облегающее черное платье, в руках – бутылка вина. Когда она увидела меня, на ее лице отразилась растерянность.

– Здесь живет Юан, владелец Книжного магазина? – спросила она, наклонив голову и показывая на вывеску.

– Да, заходите, мы вас ждем, – сказала я учтиво и взяла у нее вино.

Смутившись, Олив последовала за мной на второй этаж – она шла прямо за мной, покачивая бедрами и раздражающе шелестя своим облегающим платьем.

Когда мы оказались на кухне, я тут же налила ей бокал вина, предположив, что это будет как нельзя кстати, и представилась как девушка Юана. На лице Олив застыло странное выражение – нечто среднее между желанием сохранить вежливость и откровенной паникой. Прежде чем она успела сказать хоть слово, из коридора послышались радостные голоса Каллума, Ребекки и детей. Они зашли в кухню, дружно здороваясь и улыбаясь, и развеяли странную атмосферу напряженности и неловкости. Вскоре подоспела и Хезер, университетская подруга Юана.

Хезер оказалась высокой и потрясающе красивой блондинкой сорока с лишним лет. Олив меня больше не волновала. Теперь я с интересом наблюдала, как Хезер, смеясь, дотрагивается до плеча Юана и поправляет волосы, принимая из его рук бокал вина. Для двоих людей, которые встретились впервые спустя много лет, они на удивление часто сыпали одним им понятными шутками и обменивались многозначительными взглядами. На протяжении всего ужина ощущалась промелькнувшая между Хезер и Юаном искра, и я, подавляя обиду и неловкость, спрашивала себя, была ли я единственной, кто это заметил.

Нет, я была не единственной. Бедной смущенной Олив не понадобилось много времени, чтобы подыскать предлог и удалиться, а мне оставалось лишь завидовать ее поспешному уходу. Оставшуюся часть вечера Каллум то и дело поглядывал на меня с нескрываемым удивлением, и в его взгляде читалось беспокойство. Мне не терпелось остаться в одиночестве, поэтому я предложила Юану отправиться с друзьями в гостиную, пока я убираю со стола. К несчастью, Хезер осталась, решив помочь мне с посудой. Но вместо этого она встала рядом, прислонив свое длинное худощавое тело к кухонной тумбе, и с любопытством наблюдала за мной, словно увидела экзотическое животное в зоопарке.

– Так, значит, ты – Джессика. – Она произнесла мое имя так, будто его было трудно выговорить.

Я почувствовала, что начинаю закипать, прямо как горячая, обжигающая руки вода, которой я наполняла раковину. Я выключила кран и притворилась, что сконцентрировалась на мытье тарелок. С таким же успехом она могла бы сказать: «Юан о тебе никогда не упоминал». И что я могла ей ответить? Я не желала показаться недалекой простушкой, не подозревавшей об их отношениях, какими бы они ни были. Но и давать ей повод думать, будто я защищаюсь, мне тоже не хотелось. Поэтому я просто взяла пример с Юана и промолчала.

Судя по всему, это разозлило Хезер, и она подошла ближе.

– Юан – просто прелесть, не так ли?

И вновь на ее красноречивый комментарий я ответила молчанием. Не знаю, как людям удается хранить ледяное молчание, надеюсь, мое могло сравниться с айсбергом. Расправив плечи и стараясь сохранять невозмутимость, я не отрывала взгляда от плавающих в раковине тарелок.

– Понятия не имею, с чего он решил, что ты ему не подходишь, – продолжала Хезер почти заговорщическим шепотом. – По-моему, ты – роскошная женщина.

Она налила себе еще вина. Поняв, что я не намерена идти на контакт, она постояла рядом еще несколько минут, которые показались мне вечностью, и наконец покинула кухню.

В спальне стоял ледяной холод, но и он не мог отвлечь меня от слов Хезер: «Он решил, что ты ему не подходишь», которые, словно заевшая мазохистская пластинка, снова и снова звучали у меня в голове. Юан прижался ко мне, и я почувствовала бесценное тепло его тела.

– Мне очень жаль, Джесси.

– Ты сказал ей, что я тебе не подхожу.

Моя сказочная мечта о жизни в Шотландии и о моем книготорговце начала рассыпаться, превращаясь в гору глины и щебня.

– Не знаю, почему я так сказал. Это было очень давно. Наверное, в тот момент мне так казалось, но теперь все иначе. – В сонном голосе Юана слышались беспокойство и искренность.

Еще немного, и я могла стать специалистом по ледяному молчанию.

– Ты для меня единственная, – полусонно пробормотал Юан.

Я позволила ему обнять себя, несмотря на разгорающийся внутри гнев. Отчасти я ему верила. Юан не был лжецом, он был нерешительным. Теперь я знала, что значит «рохля» – человек, который вечно во всем не уверен. Он то и дело позволял призракам своих бывших тянуть его назад в прошлое или, наоборот, мог унестись в будущее навстречу тем, кого еще никогда не встречал, и лишь изредка было похоже, что он живет настоящим, в наших отношениях, рядом со мной.

Мне никогда не нравилась присказка о том, что «от любви до ненависти один шаг». Злость по отношению к любимому человеку казалась мне вовсе не оборотной стороной медали, а совершенно противоположной силой, некой антиматерией, которая вступала во взаимодействие с материальным миром и отрицала существование окружающей действительности. Это напомнило мне наблюдение Бруно Беттельгейма, по словам которого, чтобы ребенок проявил злость по отношению к матери, должна возникнуть дуальность, превращающая ее одновременно в злую и добрую ведьму, в фею-крестницу и злую мачеху. К сожалению, я была уже достаточно взрослой, чтобы понимать, что люди не так просты и, как бы я ни злилась, в моей жизни было вовсе не два Юана, хороший и плохой, а один. Истина заключалась не в противопоставлении, а в противоречии. Таков был Юан. Я ощущала ярость, хотя злиться совершенно не хотела, ведь для нее не было причин: я влюбилась в него такого, какой он есть, вместе с его нерешительностью. Однако это вовсе не означает, что мне должна нравиться его противоречивость или что я обязана с этим жить.

Я чувствовала, что терплю поражение в некой воображаемой битве с силами судьбы и любви. Мое воображение, как и положено, рисовало путь, на котором меня ждали награды, столь нужные мне, но казавшиеся недостижимыми: места невероятной красоты, подарившие мне чувство принадлежности, свободу от мучившего меня чувства тревоги, возможность отдохнуть от груза амбиций, знакомство с множеством близких по духу людей и, что самое главное, любовь. Все складывалось так идеально, что я не могла понять, почему самый важный кусочек мозаики – Юан – никак не вставал на свое место.

Юан сонно и небрежно провел рукой по моим волосам.

– Не знаю, что бы я делал без тебя.

Он говорил от сердца, но его слова звучали туманно, будто он действительно чувствовал все это, но не мог с уверенностью объяснить почему.

Я лежала в темноте спальни, уставившись в потолок. Я бросила свою жизнь в Лос-Анджелесе, отказалась от работы, привычек, друзей – всего, что у меня было. Я позволила изменениям затронуть все сферы моей жизни, поддавшись течению и интуиции, подсказывавшей мне, как стоило поступить. Так почему же ничего не складывалось? Горошина проросла, а трещина становилась все шире.

И вдруг меня осенило. Я оказалась тем, кто все решает. Едва осознав это, я почувствовала, как лицо заливается краской стыда. В отсутствие съемок, где я могла выплеснуть свою энергию, я начала вовсю применять режиссерские навыки в личной жизни. Именно мной были приняты все решения – значимые и не очень, – благодаря которым мы с Юаном были вместе, и вполне вероятно, что весь тот риск, на который мне пришлось пойти, чтобы оказаться рядом с ним, стал причиной, а вовсе не препятствием моей преданности ему. Юану ни разу не пришлось ничего решать. В его случае все произошло само собой, и в результате мы оказались в неравных условиях.

Все это было для меня мечтой, приключением, а Юану ни разу не представился случай испытать нечто подобное и самостоятельно сотворить свое будущее. Он был лишь добровольным участником событий. Внезапно я посмотрела на ситуацию его глазами. К нему нагрянула какая-то пышущая энтузиазмом американка, которая собиралась пожить у него пару месяцев, но в результате осталась и теперь командовала у него дома, меняла его привычный уклад жизни, вмешивалась в его отношения с друзьями и знакомыми и ни на минуту не оставляла его в покое. То, что начиналось как невинная попытка посмотреть, что будет дальше, внезапно переросло в длительные стабильные отношения, и, как бы счастлив и доволен он ни был, вероятно, он не чувствовал, что как-либо этому посодействовал. Мне казалось, что он должен считать себя счастливчиком, а тем временем он, вероятно, был в полном замешательстве.

Я попыталась разработать дальнейший план действий, но, прямо как Золушка в мюзикле Джеймса Лэпайна, которая решила оставить туфельку на ступеньках лестницы, чтобы принц ее нашел, «я знала, каким будет мое решение: я решила ничего не решать». Это был лишь проблеск идеи, а не до конца оформившаяся мысль, но я больше не собиралась режиссировать наши отношения. Возможно, мне стоило уехать, дав Юану пространство и время, чтобы он мог ответить себе на вопрос, кто он и чего хочет. И тогда, если он решит, что хочет быть со мной, он сможет приехать и забрать меня. Внезапно меня охватило волнующее предвкушение. Не будет никаких колебаний, никакой драмы – без всякого предупреждения он просто появится у меня на пороге в тот день, который мы заранее назначим. Вспыхнувшая было искорка этой идеи начала тускнеть по мере того, как я погружалась в сон. Я приехала к нему на другой конец земного шара, чтобы продемонстрировать свою любовь и преданность. Теперь настал его черед пойти на такой риск.

38

Не этого ли, земля, ты хочешь? Невидимой в нас

Воскреснуть? Не это ли было

Мечтой твоей давней? Невидимость! Если не преображенья,

То чего же ты хочешь от нас?[63]

Райнер Мария Рильке. Дуинские элегии

Отдел поэзии, в галерее, справа от камина

А потом настало утро, и пришла весна. Должно быть, теплый ветер и всеобщая воля к жизни окончательно вытеснили последние следы сырости и холода, потому что, когда я проснулась, комната была залита солнечным светом, а с улицы сквозь щели в оконной раме доносились пение птиц, голоса людей и жужжание пчел. В постели, как и в самой спальне, было на удивление тепло. Увидев, что Юан уже исчез, отправившись в магазин, я тоже встала и с радостью подбежала к окну. От открывшегося вида захватывало дух.

Городские лужайки зазеленели и зацвели. Ветви вишневых деревьев покачивались на ветру, который подхватывал их нежные розовые лепестки и уносил мимо оконных рам и подвесных корзинок с разноцветными цветами, чтобы наконец уронить их к ногам улыбающихся прохожих. Да, настоящих, живых прохожих. С улыбками на лицах. Улицы заполнились велосипедистами, детьми и соседями, которых я не видела вот уже несколько месяцев. Я смотрела на город, и мне казалось, будто и сам он расцвел и вновь ожил с приходом весны.

Спустившись вниз, я увидела, что Юан сидит на своем привычном месте – за деревянной стойкой в главном зале магазина – и работает за компьютером. Он выглядел уставшим, хотя, кажется, и он почувствовал наступление весны. Вместо джинсов он надел шорты, хотя на ногах у него все еще красовались ботинки – но это ненадолго. Совсем скоро он вновь окажется в своей стихии, ведь, по его словам, весна – это его время года. Он с нетерпением ждал, когда дни станут длиннее и теплее, чтобы в свободное время можно было пропустить стаканчик холодного пива, послушать радиоприемник и провести долгий вечер в саду. Других людей в его фантазиях никогда не было, напротив, лучше, чтобы его «оставили в покое» и позволили погрузиться в занятие по душе. Иногда мне казалось, что я на себе ощущаю предначертанное ему одиночество.

– Нашел что-то интересное? – спросила я, подходя к прилавку и довольно улыбаясь при мысли о том, как хорошо я его знаю. Я взглянула на экран поверх его плеча – он изучал сайт о садоводстве.

Юан обнял меня за талию и притянул к себе:

– Думаю, не соорудить ли теплицу.

– Было бы здорово, – ответила я, а мысли тем временем гудели у меня в голове, словно рой пчел.

Несмотря на прекрасную погоду, воспоминания о прошлом вечере давили тяжелым грузом. Заметив, что у Юана под глазами появились темные круги, я поняла, что нам обоим не спалось этой ночью. Меня коробило от ощущения, будто мы с ним бесцельно плывем по течению, зависнув в какой-то неловкой неопределенности. Было ясно, что, если мы хотим наладить отношения, нам придется что-то предпринять, и вполне может статься, что мне действительно будет лучше уехать. Но прежде необходимо все обсудить. Правда, при мысли о предстоящем разговоре я содрогалась от ужаса и теряла всякую решимость. Я любила Уигтаун и любила Юана. Обуревавшие меня сомнения были столь сильны, что любое возражение с его стороны с легкостью могло заставить меня передумать.

– Вообще-то у меня для тебя есть сюрприз, – вдруг просияв, сказал Юан. – Я ждал, когда погода наладится.

Через задний вход Юан повел меня в сад. Повсюду красочной палитрой расцветали цветы, вьюнки и папоротники тянулись к солнцу, а на ветру под аккомпанемент жужжащих пчел порхали бабочки.

– Здесь так чудесно, – сказала я, очарованная этим зрелищем, столь сильно контрастировавшим с привычной зимней серостью.

Юан остановился, чтобы понюхать распустившиеся клематисы, обвившие тонкую решетку, за которой скрывалась дальняя часть сада.

– Они пахнут шоколадом, подойди, понюхай. – Юан притянул к себе цветок, я наклонилась поближе и ощутила его сладкий аромат – настолько сильный, что слегка закружилась голова. Он пах точь-в-точь как шоколадный батончик Dairy Milk.

– Это прекрасный сюрприз. Спасибо, милый, – сказала я и поцеловала его в щеку. Мне вдруг невыносимо захотелось его обнять в надежде отогнать преждевременную боль разлуки, которую мне предстояло испытать по возвращении в Америку.

– Я не этот сюрприз имел в виду, Джесси, – рассмеялся Юан и развернул меня за плечи лицом к садовому сараю. На двери висели железные буквы, складывающиеся в надпись «Лисья нора».

Я распахнула дверь. Юан расчистил мастерскую, чтобы освободить место для небольшого письменного стола и кресла, а рядом на стену повесил картину. Мне вспомнился писательский домик, который Джей О’Каллахан соорудил у себя на заднем дворе и который он любовно именовал своим «шато». Свою трилогию «Темные начала» Филип Пулман от начала до конца написал, сидя в маленьком сарае, похожем на этот, и теперь у меня, совсем как у моих предшественников и кумиров среди писателей, тоже была своя хижина в стиле Генри Торо. Место для стола было подобрано идеально – рядом с окном, из которого открывался вид на сияющий красками сад. На подоконнике стоял цветочный горшок, только вместо земли в нем были ручки и карандаши.

– Я подумал, тебе не помешает собственное пространство, ну, знаешь, чтобы сидеть и сочинять сценарии к твоим фильмам, когда погода хорошая, – пояснил Юан, неловко переступая с ноги на ногу.

– Ох, здесь просто потрясающе!

Я села за стол, стараясь игнорировать огромного паука на стене. Я была тронута, но теперь сомнения одолевали меня с удвоенной силой. Прошлым вечером решение уехать казалось мне таким очевидным, но теперь при ярком свете восхитительного весеннего дня в Галлоуэе, сидя в собственной писательской лачуге, я вдруг поняла, какими ужасными и даже предательскими были эти мысли.

Я встала:

– Значит, тебе правда нравится, что я живу у тебя?

– Иногда, – сказал Юан насмешливо, и все же, как это ни прискорбно, в его ответе заключалась обескураживающая правда.

Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела их обдумать.

– Я тебе подхожу?

– Ну конечно. Вот это да, Джессика. – Юан обнял меня, словно это был верный способ развеять мои сомнения.

– Что?

– А ты умеешь застать человека врасплох.

– Но ведь ты сказал Хезер… – Услышанное вчера отдавалось в памяти обжигающей болью, и я невольно поморщилась. Это ощущение напомнило мне тот момент, когда я прочитала дневник Гранта, тот жгучий стыд, который я испытала, случайно наткнувшись на доказательство его истинных чувств, а вернее, их отсутствия.

– Знаю, что сказал. Просто я немного запутался. – Юан вздохнул. Он заметил, что мои брови удивленно поползли вверх, и на его лице отразилось беспокойство. – Иногда мне кажется, что подходишь, а иногда – нет.

– Когда, например?

– Например, сейчас. Я терпеть не могу разговаривать обо всем таком.

Я отстранилась и сокрушенно опустилась обратно в кресло.

– Не знаю, просто это не слишком свойственно британцам. – Юан попытался выдавить из себя улыбку, вот только он не шутил. – Разве нельзя просто не обращать на такие вещи внимания и закупорить их внутри, пока все не пройдет само собой?

Я не поднимала на него глаз.

– Джесси, я хочу, чтобы ты была рядом. – Юан подошел ко мне. – Каждый раз, представляя свою жизнь без тебя, я чувствую… нечто ужасное, это трудно описать.

Я его не слушала. В противном случае я заметила бы, насколько была ему небезразлична, но единственное, о чем я могла думать, – это его сомнения.

– Тебе было бы проще, будь у тебя время и возможность подумать, чего ты действительно хочешь?

Не успели эти слова сорваться с языка, как я тут же пожалела о них, но сказанного не воротишь – они ожили и теперь гулко звенели в ушах.

В полных искренности голубых глазах Юана сверкнула обида. Я хотела, чтобы он счел мою идею глупой, отмахнулся от нее и повторил, что не хочет, чтобы я уезжала. Но вместо этого он задумчиво склонил голову и пожал плечами:

– Может быть. Это не приходило мне в голову.

Мое сердце было разбито, однако я выдавила улыбку. И что со мной не так? Почему нельзя просто поверить в его слова, в то, что он хочет быть со мной, что он нашел для меня место в своей жизни, принять все это за чистую монету? Разве этого недостаточно?

– Что ж, нам следует об этом подумать, – сказала я и вышла из «Лисьей норы».

Утром, незадолго до этого, Юан уговорил меня выбраться на день из дома, чтобы, как он выразился, «выбросить все из головы». Тогда его идея мне не понравилась: мне казалось, что единственное, о чем я могу думать, так это о том, как удержать наши отношения от неизбежного крушения о скалистые берега. Однако теперь, когда я вышла в залитый солнцем сад, эта идея показалась мне ниспосланной нам самой судьбой. Да и как можно было сопротивляться соблазну прокатиться на велосипеде, вдыхая теплый весенний воздух?

Автомобиль катил по дороге, а мимо мелькали уже не тускло-зеленые и коричневые поля, к которым я успела привыкнуть, а новая, преображенная Вселенная. Некогда голый зимний пейзаж теперь был полон красок, словно сам Ван Гог расписал Галлоуэй в честь прихода весны. Вдоль извилистых проселочных дорог пестрели розовые и белые полевые цветы, а по зеленым холмам бродили овцы, похожие на пушистые белые облака, повисшие в ярко-голубом небе. Все сияло красотой, волей к жизни и радостью, словно каждый атом во Вселенной кричал: «Я жив, я жив! Я существую, я существую!»

Каждый атом – разумеется, за исключением тех, из которых состояли углеродные формы жизни, обитающие в моем синем «ситроене». Мы выпрыгнули из машины, сняли с багажника на крыше наши велосипеды, и все это не говоря ни слова. Наша любимая тропинка, ведущая через лес, теперь была усыпана колокольчиками. Она напоминала пейзаж из фильма про зачарованный лес, где растут деревья с толстыми темно-коричневыми стволами, простирающие свои покрытые зеленой листвой ветви над морем сиреневых цветов, на которых играют солнечные блики. Мы ехали по лесной тропе, виляющей между деревьев, и воспоминания уносили меня в те счастливые времена, когда я каталась на велосипеде по Лос-Анджелесу, и в детство, когда почти на каждый день рождения родители возили меня гулять по лесам вокруг Уолденского пруда рядом с городком Конкорд, штат Массачусетс. Велосипед всегда был для меня источником неистового счастья, а здешние леса даже в самое неприглядное время года казались волшебными – сегодня это сочетание стало для меня противоядием от скверного настроения. Я невольно расплылась в улыбке, что было весьма опасно, учитывая тучи насекомых, как и я наслаждавшихся началом новой жизни, которую миру подарила весна.

Мы вернулись в Уигтаун под звуки волынок. Их древнее, заунывное гудение эхом отражалось от каменных домов, и, пока мы с Юаном парковали машину напротив Книжного, нам казалось, будто они возвещают о нашем прибытии. В городе царила радостная суматоха, жители со всех концов стекались к площадке, которая некогда предназначалась для выгона скота. Над крышами поднимался высокий столп черного дыма, заслонявший голубое небо пепельной чернотой.

Едва я открыла дверь автомобиля, как мне в нос ударил запах гари.

– Что случилось? – спросила я, обескураженная всеобщим оживлением. Поднялся ветер, и я почувствовала капли дождя, падающие мне на голову и оголенные плечи.

Обойдя автомобиль, Юан в явном нетерпении взял меня за руку:

– В Уигтауне неделя национальных празднеств, горожане развели огромный костер. Я совсем забыл об этом. Тебе понравится, Лиса.

На площадке для выгона скота мы увидели множество машин и людей, которые собрались вокруг огромного костра, сложенного из мусора, дров и всевозможного хлама, – мне никогда прежде не доводилось видеть ничего подобного. Несмотря на порывистый ветер и разошедшийся дождь, я смогла разглядеть, что шириной он был почти в пять автомобилей, а высотой превзошел бы любое дерево или здание в округе.

Мы с Юаном укрылись под деревом, а четверо мужчин пытались поддерживать огонь у основания костра. Вокруг горящей горы бегали дети, а в воздухе кружились искры и хлопья пепла. Ленточное ограждение порвалось и трепалось на ветру, стремительно расплавляясь в разгоравшемся пламени. Внезапно где-то заиграл диджей, из колонок загремел «Танец маленьких утят», и под этот фантасмагорический гимн мы смотрели, как горят кусочки Уигтауна.

Когда сложенные сверху дрова прогорели, стали видны покоящиеся под ними телевизоры, компьютеры и старые диваны. Чтобы соорудить эту внушительную гору мусора, жители побросали в костер все на свете, включая предметы, которые определенно не стоило жечь. Юан стоял за моей спиной, обхватив меня руками, и мы наблюдали, как небо над нашими головами заволакивает черный токсичный дым, и вдруг – промокшие и покрытые пеплом – мы ни с того ни с сего расхохотались. Я чувствовала себя живой и свободной, а вокруг нарастал хаос. В этом краю здоровья и безопасности на короткое время воцарилась анархия. Пламя вздымалось все выше, и тут я заметила, что на шаткую верхушку кострища взгромоздили два кресла, в которых сидели набитые соломой чучела мужчины и женщины. Языки пламени лизали их ноги.

Мы стояли под дождем, чувствуя, как ветер хлещет в лицо, и вдруг я услышала свой голос:

– Юан, если я уеду и дам тебе время разобраться в том, чего ты хочешь, это поможет все наладить?

– Думаю, да, – тут же отозвался Юан.

Я еще крепче прижала к себе его руки, и в этот момент пламя поглотило два соломенных чучела на вершине костра.

– Все будет хорошо, так ведь? – спросила я и повернулась к нему, чувствуя, как по лицу стекают струи дождя. – Не в том экзистенциальном смысле, что вообще «все будет хорошо», а в смысле, что у тебя и у меня все будет хорошо, понимаешь, у нас с тобой, вместе?

– Этого я обещать не могу, – ответил Юан, поднимая над головой куртку, чтобы укрыть меня от ледяного дождя, – но я на это надеюсь.

Ярко-рыжее пламя взмыло над толпой и выплюнуло пучок искр в опасной близости от детей, которые стояли неподалеку, глядя, как неистовствует пылающий костер. Вокруг послышались крики, а порыв ветра поднял в воздух обгоревший мусор. Мы с Юаном двинулись к дому, оставив позади голос Джонни Кэша, напевавший: «Любовь – обжигающая штука…»

39

Каждому приходится, пробудившись от сна или выйдя из задумчивости, заново находить точки компаса. Пока мы не потеряемся – иными словами, пока мы не потеряем мир, – мы не находим себя и не понимаем, где мы и сколь безграничны наши связи с ним[64].

Генри Дэвид Торо. Уолден, или Жизнь в лесу

Отдел специальных изданий, в галерее, верхняя полка, у ног скелета

В аэропортах пахнет точь-в-точь как в поликлинике. Такой же резкий запах химикатов, освежителей и затхлого, застоявшегося воздуха. С недавних пор от такой атмосферы меня коробило. В то утро сюда примешивался аромат кофе и выпечки – обмякнув в кресле, я сидела напротив Юана, за столиком в Costa Coffee.

Передо мной лежал круассан с шоколадом – я к нему даже не притронулась, как и к чаю, над которым поднимались тонкие завитки пара, благодаря чему возникшее между нами напряжение становилось еще более ощутимым. Мне не хотелось есть. Я была не из тех воодушевленных путешественников, которые готовы в любой момент отправиться навстречу долгожданным приключениям в надежде получить множество свежих впечатлений, увидеть и услышать много нового. Я принадлежала к числу тех грустных пассажиров, которые плачут в самолете или выпивают слишком много бесплатного вина, заставляя всех вокруг чувствовать себя неловко.

Я смахнула с глаз слезы и беспокойно поерзала в кресле. Я еще даже не уехала, но уже представляла, каково будет проснуться в доме родителей, в своей детской комнате, вдали от Юана без каких-либо доказательств того, что моя прежняя жизнь мне не приснилась. Эта мысль настолько угнетала, что вынести ее было невозможно. Уже сейчас Бостон вызывал неприязнь, мне претило думать о том, что его улицы, горожане и загазованный воздух вскоре станут для меня реальнее, чем извилистые проселочные дороги Галлоуэя, колоритные жители Уигтауна и чистый морской воздух. Разлука с Юаном уже казалась невыносимой, хотя он все еще сидел прямо передо мной, по другую сторону стола.

– Лиса, может, ты все-таки позавтракаешь? – Юан внимательно смотрел на меня своими голубыми глазами, улыбался и надеялся, что я отвечу тем же.

И как ему удавалось оставаться таким невозмутимым и спокойным? Какая-то эгоистичная часть меня хотела, чтобы он потерял самообладание, почувствовал, что стоит мне уехать – и мир уже никогда не будет таким прекрасным. В то время как меня одолевала вселенская тоска, Юан, казалось, испытывал лишь тихое беспокойство. Я была погружена в глубокое отчаяние, а он – раздражающе безмятежен, что окончательно выбивало меня из колеи.

– Все будет хорошо, Джесси, я обещаю. – Юан потянулся ко мне через стол, и я ощутила теплое прикосновение его руки.

– Откуда ты знаешь?

Сойдясь во мнении, что нам стоит некоторое время пожить раздельно, мы с Юаном также решили не разговаривать вплоть до того момента, когда он «появится у меня на пороге». Это была моя идея, и в тот момент, когда она пришла мне в голову, она казалась вполне уместной. Если мои обширные знания в области исторического кинематографа хоть чему-то меня научили, так это тому, что мужчинам нужна возможность совершать геройские поступки, и вот теперь Юану выпал шанс. Однако, когда я очутилась вне безопасных стен Книжного, в аэропорту, в холодном и жестком кресле кофейни, в одном шаге от того, чтобы потерять Юана, мой план перестал казаться мне гениальным стратегическим маневром, теперь я считала, что устроила нелепую авантюру. Мысли сейчас были заняты лишь тем, как приятно ощущать тепло его рук, и тем, что, возможно, я чувствую это в последний раз.

Юан пожал плечами, и уголки его губ дрогнули. Он старался не рассмеяться:

– Просто знаю. С нами все будет в порядке. Честно.

Дело было даже не в том, что он радовался моему отъезду. Его не столько беспокоили собственные чувства, сколько веселил мой мелодраматичный выплеск эмоций. Мне следовало сдержать слезы, вот только я не знала, где находится клапан, перекрыв который можно их остановить.

– Ты не обязан мне ничего обещать, – ответила я. В храброй попытке взять себя в руки я улыбнулась. – Я хочу, чтобы ты разобрался, чего ты на самом деле хочешь. Что бы это ни было.

– Джесси, ты опоздаешь, если сейчас не пойдешь на посадку, – мягко напомнил Юан.

Я заставила себя встать и посмотрела на него. Он обнял меня. Я знала, что совершаю ошибку. Что если мы доведем задуманное до конца, то я его больше никогда не увижу.

В кресле самолета было тесно и неудобно, но мне было все равно – я просто сидела, уставившись в пустоту. Я не слышала ни рева двигателей, ни болтовни сидящей рядом женщины. Тоска и горечь заглушали все окружающие звуки. Как, столько пережив, я дошла до этого?

Мой прошлый отъезд из Уигтауна был наполнен ощущением счастья. Я думала о волшебной атмосфере фестиваля, о череде удивительных событий, которые привели меня к Юану, и о нити, которая тесно связывала меня с ним и с Галлоуэем. Тогда мне было грустно уезжать, но в глубине души крылось что-то необъяснимое и загадочное, и я знала, что еще вернусь.

Теперь же я не чувствовала былой уверенности. Не чувствовала той сладостной связи с чем-то таинственным и сокровенным. Мне казалось, что моя жизнь погрузилась в хаос и полностью вышла из-под контроля. Не только моя судьба, но и мое сердце отныне было мне неподвластно. Мое будущее оказалось не в руках моего собственного воображения или зорких духов Уигтауна, а в дрожащих от сомнений ладонях Юана.

Турбулентность застала меня врасплох. Всякий раз, попадая в воздушную яму, я начинала думать, что вот-вот умру. Любая незначительная тряска казалось мне финальной точкой моего путешествия. Я больше ничего не решала, и невидимый щит больше не ограждал меня от опасностей. Лишившись цели, я чувствовала себя уязвимой. Отныне всем руководил случай. Самолет снова тряхнуло, и я невольно схватила за руку свою соседку, которая тут же отпрянула. Извинившись, я уставилась прямо перед собой. Затрещали динамики системы оповещения пассажиров, и стюардесса отрывистым голосом попросила всех вернуться на свои места. Я так отчаянно вцепилась в подлокотники, что костяшки пальцев побелели. Я приготовилась к худшему.

В детстве, когда мне было всего восемь или девять лет, едва осознав непостоянную природу всего сущего, я стала играть в одну нехитрую игру. Каждый раз, когда мне становилось страшно, я спрашивала себя: если бы мне предстояло умереть здесь и сейчас, я была бы довольна тем, куда иду? Не в буквальном смысле (какой ребенок будет доволен походом к врачу, например к стоматологу?), а в переносном – была бы я довольна направлением, в котором текла моя жизнь, учитывая, чего я хотела достичь? (Я была чрезвычайно амбициозным ребенком.) Если я отвечала утвердительно, значит, бояться было нечего.

Лишь раз я ответила на этот вопрос отрицательно. Это произошло, когда я жила в Нью-Йорке. Тогда я разочаровалась в своей работе и в этом городе, несмотря на то что мои друзья и родственники его обожали. Мне казалось, что все эти небоскребы вот-вот меня раздавят, я чувствовала себя потерянной, а возможность раствориться в толпе, которую дарило это место, не приносила никакой радости.

Однажды, в особенно жаркий летний день, я сидела в вагоне метро, страдая от духоты и уже успев насквозь пропотеть после интенсивного занятия йогой. Поезд тронулся почти сразу, но вскоре застрял в темном туннеле. Свет погас, двигатель замолк, и в полной тишине мы услышали объявление диспетчера о том, что в поезде найден подозрительный пакет. Пассажиры тут же начали перешептываться, что там наверняка бомба.

Тогда я задала себе тот самый вопрос. Довольна ли я тем, куда иду, куда двигаюсь по жизни? В голове раздался однозначный ответ: нет. От нахлынувшего ужаса перехватило дыхание. Я ехала покупать корм для кошки моего начальника – я была ассистенткой на съемках какого-то фильма, и работа эта оказалась совершенно бестолковой и ни капли не познавательной. В тот момент мне стало ясно: я недовольна тем, что делаю со своей жизнью. Устроившись на эту подработку, я выбрала проторенный путь в мир кинематографа, в надежде, что мало-помалу, переходя с одной никудышной работы на другую, смогу подобраться поближе к своей цели и стать режиссером. Почему я ждала, когда кто-нибудь даст мне разрешение делать то, что я хочу? Так можно было целую вечность ждать, пока кто-то подарит мне возможность проявить себя. Если бы эта работа позволяла узнавать что-то новое о кинематографе и о том мастерстве, которым я мечтала овладеть, в ней был бы хоть какой-то смысл, но все, чему я научилась, – это выбирать самый дешевый кошачий корм. Лишь на мне лежала ответственность за то, чему я научусь и как быстро вырасту в роли режиссера, и я себя подвела. Я побоялась вовремя пойти на риск. Не стала снимать фильмы, которые хотела снять, жила в городе, который был мне совсем не по душе. Я по ошибке свернула не туда и оказалась в параллельной вселенной. Я оказалась на месте той Джессики, что принимала неправильные решения, но была и другая Джессика – та, что шла своим путем.

В вагоне метро снова зажегся свет и послышался гул двигателя. По громкой связи прозвучали извинения. Оказалось, что в подозрительном пакете лежали покупки какой-то старушки. Поезд снова тронулся, но облегчения я не почувствовала – лишь невыносимое желание все изменить. Я сказала себе, что могу быть той Джессикой, что сама управляет своей судьбой, – это был лишь вопрос выбора. Поэтому я поехала домой и собрала вещи. Я позволила себе оставить четыре коробки, большую часть которых занимали книги, а остальные пожитки выставила на улицу. Потом предупредила начальство о своем скором уходе и при первой же возможности переехала обратно в Бостон, где решила начать работу над фильмом. Месяц спустя я снова задала себе тот же вопрос: «Если бы твоя жизнь оборвалась завтра, ты была бы довольна тем, куда движешься?» И ответом было преисполненное воодушевления «да».

Женщина в соседнем кресле прижалась к противоположному краю сиденья. Как я могла ее винить? Я тряслась, охваченная ужасом, и дергалась от малейшего толчка. Она, вероятно, подумала, что я чокнутая, и ее предположение было вполне обоснованным: по крайней мере, именно так я себя и чувствовала. Послышался звуковой сигнал, и знак «пристегните ремни» погас. Выдохнув, я расслабилась, откинулась на спинку кресла и постаралась не думать о пустоте разверзшегося подо мной небосвода и необозримых, кишащих акулами водных глубинах, что простирались под ним.

Я сама была во всем виновата. А значит, в моих силах было наделить возвращение домой смыслом. Я могла все изменить, как тогда, в Нью-Йорке. Я могла посвятить время работе над анимационным фильмом, побыть с Коулом, моими старыми друзьями и родными.

От одной мысли о родителях я залилась румянцем. В неразберихе последних двух дней, занятая бронированием билетов, сборами и отъездом, я ни разу даже не позвонила им, не написала ни строчки. Они понятия не имели, что я еду домой. Да и вообще, никто об этом не знал, одному Юану было известно, что прямо сейчас я вновь лечу на другой конец земного шара и всего пара часов отделяет меня от Бостона.

40

Мадам Созострис, знаменитая ясновидящая,

Сильно простужена, тем не менее

С коварной колодой в руках слывет

Мудрейшей в Европе женщиной. «Вот, – говорит она, —

Вот ваша карта – утопленник, финикийский моряк».

(Стали перлами глаза. Видите?)[65]

Т. С. Элиот. Бесплодная земля

Отдел поэзии, справа от камина, под буквой Э

Таксист затормозил у пропускного пункта, чтобы оплатить дорожный сбор, а я сидела и неподвижно смотрела в окно. За стеклом, в котором виднелось мое призрачное отражение, опускались сумерки, окрасившие бостонский небосвод в яркие краски, словно фруктовый сорбет. В других обстоятельствах мое сердце встрепенулось бы при виде знакомых высоток, постепенно погружающихся в темноту, но теперь горечь и сожаление давили на меня все сильнее. Я бы отдала все на свете, лишь бы небоскреб Prudential Tower обернулся горой Кэрнсмор, а вместо стеклянной башни Джона Хэнкока синела гладь уигтаунской бухты.

Таксист опустил стекло, и салон наполнился запахом выхлопных газов. Он бросил горсть монет в автомат, и красный сигнал светофора сменился зеленым. Я нервно вертела в руке телефон. Еще немного, и я окажусь дома.

Такси въехало в темный туннель – было приятно чувствовать, как он окутывает меня, словно большой защитный кокон. Я закрыла глаза. Пустой экран. Никто не знает, что я здесь. Я могу делать все что угодно, я не скована бременем чужих ожиданий. Я ждала, что эта мысль наполнит меня будоражащим ощущением свободы и независимости, но вместо этого я почувствовала лишь свинцовую тяжесть, которая тянула меня вниз, словно якорь, брошенный на дно океана. Вжавшись в пропахшее сигаретным дымом сиденье такси, я мысленно перематывала вперед кинопленку своего внезапного возвращения.

Нетрудно представить, как встревожатся мои родители, если я окажусь на пороге их дома без всякого предупреждения. Мое неожиданное появление вызовет ненужные опасения, они начнут спрашивать, в чем дело, что случилось. Мне придется что-то говорить, чтобы унять их внезапное беспокойство, убеждать их, что со мной все в порядке. Меньше всего мне хотелось кому-либо что-либо объяснять да и вообще разговаривать.

Такси выехало из туннеля, и, моргая от радостных лучей вечернего солнца, я задумалась о том, не грозит ли мне клиническая депрессия. Я уже несколько дней ничего не ела и чувствовала себя счастливей всего, когда спала, когда мой разум отключался, освобождая меня от мыслей об Уигтауне и о Юане.

Я раскрыла телефон и набрала номер отца.

– Алло, Джессика? – Его встревожил мой звонок.

Я лихорадочно соображала, что сказать. Он наверняка удивился, что я звоню с американского номера.

– Э… да, привет, пап. Сюрприз, я в Бостоне.

– Ты дома? Все хорошо?

Меня одолевала такая тоска, что я и двух слов связать не могла.

– Да, я дома. Знаешь, я решила пораньше приехать, навестить вас.

Мой голос звучал уныло и отрешенно. Я постаралась говорить чуть более жизнерадостно:

– Подумала, почему бы не сделать вам сюрприз.

– Замечательный сюрприз! – Отец явно был обеспокоен. – Тебя забрать из аэропорта?

Я больше не могла говорить, это требовало слишком больших усилий.

– Нет, я уже еду в такси. Скоро увидимся.

– Хорошо. Я так рад, что ты дома.

Такси легко скользнуло в темноту очередного туннеля. Дома. Бостон не был мне домом. Мне вовсе не хотелось чувствовать, что здесь я дома. Мой дом находился на другом конце земного шара, рядом с Юаном. Мне хотелось ему позвонить. Ничего не стоило набрать его номер, услышать его голос. Но у нас была договоренность: не разговаривать, пока он не появится у меня на пороге. Решение вернуть себе свободу действий, побыть вдали друг от друга было мудрым. Я взглянула на телефон, который держала в руке словно заряженный пистолет. Мне хотелось услышать его, почувствовать, что он рядом. Он был далеко, и все же его безмолвное присутствие было невыносимым.

Я поспешно сунула телефон в карман. Мы дали друг другу обещание. И я не желала быть той, кто его нарушит.

Когда я очнулась от забытья, таксист уже сворачивал на Массачусетс-авеню – всего пара кварталов отделяла меня от дома, где я выросла. Еще ребенком меня сотни раз возили по этим дорогам, пока я клевала носом на заднем сиденье родительской машины. Тело человека развивает интуитивное чутье, способное сравниться со спутниковым навигатором. Должно быть, знакомые повороты и изгибы дороги послужили сигналом, что мы вот-вот приедем, и я инстинктивно проснулась.

Таксист свернул на узкую улочку, и я указала ему на расположившийся на холме желтый дом в классическом колониальном стиле, перед окнами которого росли высокие клены.

– Мы приехали, можете высадить меня прямо здесь. Спасибо.

Родители ждали меня на крыльце. Наблюдая, как я вылезаю из такси, они сохраняли героическое спокойствие, словно мой приезд был запланирован, и, тепло поздоровавшись, принялись помогать мне с багажом. Когда мы зашли в дом, они не задали ни одного вопроса. Вся их воодушевленная беседа сводилась лишь к фразам вроде: «Мы так рады, что ты приехала!», «Как здорово, что ты дома!» и «Ты проголодалась?».

И как им удавалось быть такими хорошими? Я изумилась их тактичности, а вернее сказать, выдержке. Если бы я была на их месте и ко мне ни с того ни с сего приехала моя собственная дочь, я бы тут же напала на нее с расспросами и успокоилась бы, лишь сложив вместе все кусочки мозаики. Возможно, им и так было понятно, почему я приехала домой. Мельком увидев свое отражение в зеркале прихожей, я подумала, что не обязательно быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, что послужило причиной моего внезапного возвращения. Выглядела я ужасно, глаза покраснели и распухли от слез.

Сославшись на сильную усталость, я поспешила ретироваться наверх. Я знала каждую половицу, каждую трещину, каждый сантиметр стен в доме родителей. Он был до тошноты мне знаком. Поднявшись на второй этаж, я повернула к двери в комнату, которая когда-то была моей спальней. Именно здесь, по соседству с комнатой сестры, которая располагалась дальше по коридору, прошло мое детство, и на двери до сих пор висела табличка: «Частная территория Джессики, посторонним парковка запрещена».

Я распахнула дверь своей маленькой спальни и оказалась в джунглях заботливо хранимых вещей из моего детства: постельное белье, книги и памятные сувениры – все лежало на своих местах. К стене был приклеен большой плакат с фотографией Кейт Уинслет в образе героини из фильма «Священный дым», а напротив – гравюра, купленная мною во время поездки в Париж.

Я села на кровать, прислушиваясь к доносившимся с кухни голосам родителей. Сердце забилось чаще. Мне казалось, будто стены стали тонкими, как бумага. Идти мне теперь было некуда, не осталось никакой возможности потеряться, сохранить все в тайне. Я попала в петлю времени: все вокруг так сильно контрастировало со свободой, к которой я привыкла, живя в другой стране, в отдельном доме, вместе со своим мужчиной, что мне внезапно показалось, будто меня разом вернули в детство.

У меня завибрировал телефон. Пришло сообщение. Казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Это Юан, я в этом нисколько не сомневалась. Он наверняка захочет справиться, все ли в порядке, убедиться, что я благополучно долетела. Ведь это допускается, верно? Я тут же вытащила телефон из кармана. Сердце вернулось на свое место. Сообщение было не от Юана, а от моей сестры. Она писала: «Рада, что ты дома».

Я открыла сумку и достала оттуда подаренный Юаном iPod nano, надела наушники и прибавила громкость, чтобы музыка заглушила все посторонние звуки, сбросила с кровати плюшевые игрушки и забралась под одеяло. Мне хотелось исчезнуть, утонуть в кровати и больше никогда из нее не вылезать. Мои веки опустились, и под звуки песен, напоминавших мне об Уигтауне, затерявшись в мыслях о Юане и Галлоуэе, я погрузилась в сон.

41

А великая тайна времени, не представляет ли она другого чуда? Безграничное, молчаливое, никогда не знающее покоя, это так называемое время. Катящееся, устремляющееся, быстрое, молчаливое, как все уносящий прилив океана, в котором мы и вся вселенная мелькаем, подобно испарениям, тени, появляясь и исчезая…[66]

Томас Карлейль. Герои, почитание героев и героическое в истории

Шотландская комната, третий стеллаж слева

Проснувшись, я увидела, что у меня в ногах сидит Герман Мелвилл. Он снял шляпу и обвел взглядом комнату, и, судя по его лицу, ему стало так же противно, как и мне. В его глазах, сверкающих из-под кустистых бровей, читалось множество вопросов, и он гадал, куда подевался Уигтаун и молочная сень его лесов[67].

– Пора вставать, – нетерпеливо заявил он. От его дыхания веяло соленым морским воздухом.

Я перевернулась на другой бок и уткнулась лицом в подушку. Лучи послеполуденного солнца проникали в комнату сквозь щель между шторами.

– Ради чего?

– Чтобы творить. – Герман был доволен собой. Я не пошевелилась.

Прошла неделя, а я так ни разу и не вышла из дома. Всякий раз, когда у меня появлялось желание встать и выйти из комнаты, я вспоминала безбрежный океан, отделявший меня от Галлоуэя, и силы тут же покидали меня. Да и вообще, любые мысли лишали меня всякой охоты что-либо делать, потому что в конечном итоге они неизбежно приводили меня к осознанию истинного положения дел – я больше не в Уигтауне. Боль, которую мне причиняла невозможность управлять событиями собственной жизни, принимать решения о том, какое направление выбрать и с кем разделить свой путь, вызывала в моем сознании короткое замыкание. Все, на что меня хватало, это спать в попытке перезагрузить систему.

Потеряв терпение, Мелвилл встал.

– Здесь пахнет хуже, чем от Квикега[68]. Вставай и посмотри судьбе в лицо. – Теряя терпение, он ткнул в меня концом трости. – Тебе в любом случае придется встать, чтобы взять трубку.

Я постепенно осознала, что откуда-то доносится жужжание, и, приподнявшись, увидела, что вибрирует лежащий на полу телефон. Я потянулась за ним. Юан держал слово и не звонил ни разу. Мы не разговаривали с тех самых пор, как я вернулась домой, и мое сердце уже перестало подпрыгивать при каждом звонке от мысли, что это может быть он.

Я взяла трубку.

– Алло? – Мой голос звучал хрипло и устало.

– Ты где, все в порядке? – раздался на другом конце провода низкий мужской голос с сильным бостонским акцентом. – Мы тебя уже целый час ждем. Ты забыла?

Щурясь, я взглянула на большие, покрывшиеся пылью электронные часы, стоявшие рядом на прикроватном столике, – я получила их в подарок на бат-мицву. Они показывали 14:30. Я на час опаздывала на встречу по поводу фильма.

Моя серебристая «тойота» с наклейкой НАСА на заднем стекле свернула на парковку перед зданием бывшей фабрики на окраине Бостона. В салоне все еще пахло Калифорнией – аромат кокосов вперемешку с запахом солнцезащитного крема. Я еще смутно помнила, какое наслаждение приносила новизна Лос-Анджелеса, какую радость дарила новая работа мечты, собственная квартира, возможность расправить крылья.

Не снимая солнечных очков, я с трудом волочила ноги, поднимаясь по широкой лестнице главного корпуса, и попивала холодный чай. Вот уж чего в Уигтауне было не найти, так это холодного чая. Меня всегда поражало, что британцы, которые так обожают чай, так и не додумались до летнего варианта этого напитка. Когда один из друзей Юана сказал мне, что это кощунство, я напомнила ему, что Pimm’s бывает летний и зимний. Чем чай хуже?

Я наслаждалась горьковатым вкусом, чувствуя во рту прохладную свежесть. Может быть, этот день вернет меня к жизни. Место, куда я приехала, представляло собой креативное пространство, где собирались местные художники, и меня повсюду окружали скульптуры, картины и расписанные красками стены. Я шла по коридору, стараясь впитывать эту творческую энергию. Мне было боязно вновь брать на себя роль режиссера. Я чувствовала, что потеряла форму и утратила собственный творческий голос, ведь я не обращалась к нему уже много месяцев.

Откуда-то доносились голоса и грохот. Я подошла к знакомой студии, что располагалась в конце коридора, и Уилл, мой близкий друг и на редкость талантливый человек, которого мне посчастливилось заманить на роль художника-аниматора, открыл дверь.

– Наконец-то! – Он дружески похлопал меня по плечу. – Рад тебя видеть, Фокс.

Анимационный фильм закончился, и Уилл, подняв взгляд от экрана компьютера, выжидательно посмотрел на меня.

– Просто блестяще. Мне очень понравилось, – сказала я, чуть не выронив из рук холодный чай.

Уилл поднял мои идеи на новый уровень, привнеся в каждый кадр толику чуткости и уникальности, – то, что получилось, превзошло все мои ожидания. Вышло превосходно, и я была убеждена, что даже мой продюсер останется доволен и я услышу от него массу комплиментов.

– Тебе правда понравилось? Я переживал. – Уилл откинулся на спинку стула, испытующе глядя на меня.

– Сценарий, конечно, ничего, – пошутила я, – но твоя анимация просто великолепна. Честно.

Я говорила от чистого сердца, но без какой-либо энергии в голосе, словно силы совсем меня покинули. Если бы нечто подобное случилось в прошлом, я была бы в таком восторге, что со стороны казалось бы, что я пьяна. Сейчас, когда меня должно было распирать от энтузиазма, я чувствовала лишь легкий всплеск радости. Почему ничто меня не вдохновляло? Ведь я всегда мечтала об одном – снимать кино. И вот теперь, когда я занимаюсь любимым делом, я должна чувствовать себя как человек, которому несказанно повезло. Жалость к себе взяла верх, и из глаз брызнули слезы. Я чувствовала опустошенность.

– Этот проект точно так же принадлежит тебе, как и мне, – сказала я и нацепила солнечные очки. – Лучше и быть не может.

Я была довольна получившимся фильмом, но отнюдь не самой собой.

– Что ж, хорошо, я рад. – Уилл потер руки. – Никто еще не делал подобной анимации. Мы станем первопроходцами. – Он протянул мне сценарий. – За работу! Кстати, надолго ты к нам?

– Думаю, что навсегда, – ответила я, не поднимая глаз.

Уилл ничего не сказал. Он мягко положил руку мне на плечо, пока мы ждали, когда на экране загрузится новый фрагмент.

Дни складывались в недели, и я стала привыкать к своему новому распорядку, который напоминал жизнь молодого профессионального зомби, – спать, спать, работать. Спать, спать, заставить себя вылезти из кровати, чтобы встретиться с друзьями. Спать, спать, избегать родителей. Отказываться от еды. Спать.

Я творила, как выразился Мелвилл, но при этом отчаянно нуждалась в эпидуральной анестезии. Каждое утро я словно в тумане наблюдала, как заставляю себя ехать в студию и по старой привычке снова пытаюсь что-то создавать. Я не работала. Я подвергала сомнению каждое принятое мною решение, не ощущала ни запала, ни бегущих по спине мурашек, ни связи с картиной, над которой мы работали. Да и вообще, мое желание творить, влиять на окружающий мир исчезло без следа.

Поскольку внутренний мир держит в руках зеркало, в котором отражается мир внешний, моя семья наблюдала, как я в буквальном смысле исчезаю у них на глазах. Еда мне претила, я потеряла половину своего веса – состояние тела служило наглядным доказательством призрачной пассивности угасающего духа.

Находиться в обществе друзей было еще тяжелее. С тех пор как я уехала, прошло немало времени, и, прямо как главный герой фильма «Полет навигатора», я и глазом не успела моргнуть, как вернулась, а мои друзья меж тем жили своей жизнью, занимались карьерой и строили отношения. Когда мы собирались поужинать у кого-нибудь в гостях, я – единственная одиночка среди молодых влюбленных пар – сидела, нацепив на лицо вежливую улыбку, и слушала, как они обсуждают фильмы, которых я не смотрела, политические новости, за которыми я не следила, и личные достижения, которые казались мне гораздо более значимыми, чем мои собственные. Внезапно оказалось, что друзья успели обзавестись квартирами, пенсионным обеспечением, медицинскими страховками и радужными планами об учебе в медакадемии, школе предпринимательства или о шикарной карьере, а я жила у родителей без гроша в кармане и даже думать боялась о будущем.

– Джессика, а ты чем занимаешься? – спросил меня симпатичный индиец, студент-медик, когда мы сидели в гостях у Коула.

Я бросила на Коула умоляющий взгляд.

– Джессика – режиссер, – сказал он. – Она какое-то время жила в Шотландии, но недавно вернулась в Бостон для съемок фильма. Ее жизнь будет поинтереснее, чем у любого из нас. – Коул был мне настоящим другом, даже рассказ о моем возвращении домой звучал из его уст как триумф. В его глазах я выглядела гораздо лучше, чем в своих собственных.

– Обожаю Шотландию, – сказал студент-медик.

– А еще ей скоро присудят «Оскар», – добавил Коул. Его безоговорочная вера в меня согревала сердце.

Коул и его девушка разрешили мне спать у них на диване (явная обуза, учитывая небольшие размеры их квартиры), чтобы я могла немного отдохнуть от родных или, что более вероятно, чтобы родные могли отдохнуть от меня. Все это время они оба делали все возможное, чтобы я чувствовала себя как дома.

В конце вечера, когда я собралась уходить, Коул попытался меня остановить:

– Останься, пожалуйста. Оставайся столько, сколько захочешь.

Я посмотрела поверх его плеча и увидела, что его девушка застилает для меня диван. Я чувствовала себя так, словно была их приемным ребенком. Нужно было дать им немного личного пространства. Я могла найти и другое место для ночевки.

Девушка Коула подошла к нам и тепло улыбнулась, прильнув к нему. Они были красивой парой, прекрасно ладили и идеально подходили друг другу – они были вместе, были единым целым. Глядя на них, я с особой остротой ощущала пустоту, холодную пустоту по обе стороны от себя – я была одна-одинешенька.

– Все наладится, обещаю. Он идиот, если не приедет, – сказала девушка Коула, обнимая меня.

Я кивнула, уже не надеясь, что через три дня мой рыжеволосый рыцарь появится у меня на пороге. Осыпав их благодарностями, я вышла навстречу прохладе ночного Бостона.

Разве мне не полагается награды за то, что я решилась на подобный риск? Разве религии, нелепые книги о саморазвитии, поэты всех времен и народов – разве они не велят выбирать чуть менее исхоженный путь? Что ж, я поступила именно так. Мне хватило глупости пойти на поводу у собственных капризов и воображения, поэтому, вместо того чтобы достичь высшего счастья, как обещал Джозеф Кэмпбелл, я вышла из лесу потерянная и сломленная и обнаружила, что все те, кого я любила и кто был мне небезразличен, успели проложить собственные дороги и шли дальше.

Проснувшись следующим утром, я с трудом вспомнила, где нахожусь. Я лежала на незнакомом диване, в гостиной, в окружении горшков с цветами, кукол и чучел птиц, остановившихся часов, а также автомата для игры в пинбол. Щурясь, я посмотрела на казавшийся невероятно высоким потолок. Донесшийся из-за стены звук дрели заставил меня встрепенуться. Я вспомнила, что нахожусь в креативном пространстве на окраине Бостона и ночевала на диване Уилла.

Я встала и поплелась к его компьютеру. Посмотрев на мигающие в правом верхнем углу цифры 8:30, я дала глазам привыкнуть к яркому экрану. В браузере был открыт Facebook, на экране красовался бело-синий логотип, соблазняя меня зайти в свой аккаунт. Я не проверяла Facebook с тех пор, как вернулась из Уигтауна, зная, что от любого упоминания о Юане мне станет только хуже. За все это время не было ни минуты, когда мне не хотелось бы зайти на свою страничку и проверить, удастся ли мне разузнать что-нибудь о том, как у него дела и думает ли он обо мне. Но в то же время я боялась уподобиться археологу, пытающемуся раскопать в его постах или их отсутствии некие глубокие смыслы или ответы на мучившие меня вопросы.

Ослабевшая и уставшая, я сидела за компьютером Уилла и размышляла, стоит ли вводить пароль. Уж теперь-то наверняка все равно. Я убедила себя, что критический период, когда посты на Facebook могли как-то повлиять на мое эмоциональное состояние, уже миновал и я достаточно приблизилась к финишной черте, когда мне ничто не угрожало.

Я поспешно вошла в свой аккаунт и перешла на страничку Юана. При виде его фотографии я невольно улыбнулась. Он выложил фото, сделанное мною у входа в Книжный, – он стоял, прислонившись к одной из бетонных книжных спиралей, и смеялся. Хорошая получилась фотография. Он выглядел счастливым, высоким и подтянутым. Я перевела взгляд на его стену, и сердце защемило.

Страничка Юана пестрела новыми комментариями, большая часть которых была написана женщинами. В отличие от меня он не переставал общаться с людьми после нашего расставания. Да и вообще, судя по его профилю, он пребывал в весьма радужном расположении духа, вернувшись в привычное амплуа беззаботного холостяка. Я будто слышала, как женщины, оставившие комментарии под его записями, говорят со мной, их голоса громко и отчетливо твердят мне: ты – последнее, о чем он сейчас думает. Незнакомки, которые писали ехидные кокетливые комментарии, волновали меня куда меньше, чем те, кого я знала. Один комментарий оставила Хезер, и Юан ответил шуткой, которая была понятна только им двоим. Прочитав их переписку, я почувствовала себя сброшенной со счетов, словно меня и вовсе не существовало на свете. На меня накатила волна паники. Мне был противен дух соревнования, которым были проникнуты эти комментарии. Я не желала вечно отбиваться от его воздыхательниц. В конце концов, это он должен был быть моим рыцарем в сияющих доспехах, а вместо этого мне самой приходилось размахивать мечом.

Я сделала несколько глубоких вдохов, легкие пытались обеспечить кислородом сердце, которое билось так, будто в него только что ударила молния. Я прокрутила страницу, теперь уже не в силах оторваться, желая раздобыть все недостающие кусочки мозаики, которые могли сообщить мне что-нибудь о том, что делал Юан с момента моего отъезда. Внизу страницы я увидела сообщение от Хезер. Мой взгляд остановился на нем, это было именно то, что я искала, заветный крестик на карте. Всего пара слов: «Лучше не опаздывай в этот раз, а то выпивку придется покупать тебе».

Телефон все звонил, звонил и звонил. Я нарушила обещание. Оставалось всего три дня, и я утратила всякую силу воли. Я быстро прикинула время. У нас было три часа дня, значит, у них – восемь вечера. Внезапно раздался щелчок, и Юан взял трубку.

На заднем фоне тихо играла музыка. Я услышала чей-то смех. Юан говорил отвлеченно и рассеянно:

– Алло?

– Привет, это я. – Внезапно меня охватила ярость. – Где ты?

– Э-э… слушай, можно, я тебе перезвоню? Я только пришел.

– Куда?

– В гости.

Повисла пауза.

– Вот как. К кому?

– К Хезер. – Он был пьян, говорил ласково и непринужденно.

Смех на заднем плане стал громче. Я едва справлялась с гневом, и мне стоило немалых усилий выдавить из себя что-нибудь членораздельное:

– В Дублине?

– Да, – ответил он. – Ты, похоже, злишься.

– Ну как сказать…

– Слушай, ты ведь хотела, чтобы я подумал, определился, что чувствую.

– Вы встречаетесь?

На другом конце провода повисла пауза. В его молчании слышалось скорее возмущение, чем сожаление. От этого мне стало не по себе. Мы не разговаривали несколько недель, и я совсем не так представляла наш первый разговор после долгой разлуки.

– Разумеется, я с ней не встречаюсь. Я встречаюсь с сумасшедшей Лисой-американкой, – с горечью произнес Юан. – Ты мне не доверяешь?

Я помедлила, осознав, что не доверяю.

– Так ты приедешь?

Где-то в другой комнате громко заиграла музыка, и Юан, казалось, отвлекся.

– Я пока не уверен.

– Но осталось всего три дня.

– Слушай, Джесси, сейчас не время об этом говорить. – Его голос по-прежнему звучал спокойно. – Я должен идти.

Я ослепла, онемела.

Юан повесил трубку.

Я пыталась перезвонить, но слышала одни лишь гудки.

42

«…в Аверн спуститься нетрудно,

День и ночь распахнута дверь в обиталище Дита.

Вспять шаги обратить и к небесному свету пробиться —

Вот что труднее всего!..»[69]

Вергилий. Энеида. Книга VI

Отдел классической литературы, вверх по лестнице, справа, третий стеллаж

Искусство киномонтажа позволило бы представить этот этап моей жизни в поистине очаровательном свете. Я бы начала ходить на пробежки, привела себя в форму, изменила свою жизнь, устроила премьерный показ анимационного фильма – а на фоне тем временем играла бы какая-нибудь классная песня. Я позабыла бы о Юане, перестала беспокоиться о том, приедет он или нет, и принялась бы налаживать собственную жизнь. И вот, как только все встало бы на свои места и я бы снова обрела себя, на пороге, сдержав слово, появился бы Юан и поведал о каком-нибудь жутком недоразумении, в свете которого все его прежние поступки оказались бы чрезвычайно благородными.

Реальность была куда менее романтичной.

Тем вечером, вернувшись домой к родителям, я заперлась в своей комнате. У меня закончились варианты диванов, на которых можно было перекантоваться, и, окончательно выбившись из сил, я снова оказалась выброшенной на отмель своей детской кровати. Я слышала, как мама смотрит телевизор в гостиной, а с кухни доносится звон тарелок – папа моет посуду после ужина.

Живот скрутило. Поняв, что меня сейчас вывернет наизнанку, я попыталась сдержать подступавшую к горлу тошноту, оглядываясь вокруг в поисках подходящей тары. Единственное, что попалось мне под руку, – это игрушечное ведерко племянницы, в котором бряцала маленькая красная лопатка. «Шпилькус», который хоть и не был предан забвению, однако не напоминал о себе вот уже несколько месяцев, ни с того ни с сего накрыл меня с головой, причиняя такую боль, будто я и вправду сидела на иголках. Я не знала, куда себя деть. Мысли крутились по кругу, не давая покоя: Юан встречается с другими женщинами. Он забыл обо мне. И я сама в этом виновата.

В тот день во время рабочей встречи с Уиллом я была сама не своя, вела себя отрешенно и думала лишь о том, что моя жизнь стремительно несется под откос, а я ничего не могу с этим поделать. Уилл представил мне нового стажера, который вызвался бесплатно поработать над анимацией. Я улыбалась, но все, чего мне хотелось, это лечь и уснуть. Вернувшись домой с разбитым сердцем, я поставила жизнь на паузу и с тех пор пребывала в эмоциональном аду, терпеливо ожидая, когда Юан примет окончательное решение. Теперь же мне стало ясно, что он вовсе не собирался горевать из-за моего отъезда – напротив, он наслаждался жизнью, счастливый и не связанный отношениями, и я поняла, что ждать не имеет смысла. Я больше не могла стоять на месте.

Началось все с того, что я сбросила с кровати ноутбук и он со смачным треском приземлился на пол. От этого звука мне стало легче, он взбодрил и оживил меня. Я схватила банку с разноцветными стеклянными шариками и швырнула их на деревянные половицы, упиваясь грохотом, с которым они отскакивали от пола, разлетаясь во все стороны. Мне хотелось выплеснуть накопившееся в душе напряжение, и я принялась ломать все, что попадалось под руку.

Родители, оцепенев от ужаса, стояли за дверью с надписью «Посторонним парковка запрещена» и тихо окликали меня встревоженными голосами. Я словно вышла из себя и со стороны наблюдала за тем, как ношусь по комнате, словно мини-торнадо, сбрасывая с полок бережно хранимые вещи и швыряя по комнате игрушки, которые оказались невольными свидетелями этой сцены. Мне казалось, будто мое нутро рвется надвое – это причиняло боль, но вместе с тем дарило чувство освобождения. И как я позволила себе дойти до такого? Ведь я всегда была такой сильной, уравновешенной женщиной. Как моя жизнь столь внезапно превратилась в сущий бардак – и все из-за мужчины? Внезапно я поймала свое отражение в зеркале – вся зареванная, я сидела на полу детской спальни, и в памяти тут же возникли слова Роберта Макки, эксперта по части сценариев: вот оно, отрицание отрицания. Дно. Ниже уже некуда.

Когда жажда разрушения, навеянная мне богиней Кали, утихла, я забралась в кровать – опустошенная и очистившаяся. В комнате царил разгром, зато я теперь снова взаимодействовала с окружающим миром, мои поступки имели последствия. Чувства, говорила я себе, уникальны, подобно снежинкам. Расставшись с Грантом, я в полной мере испытала все грани уныния, сильнейшее желание навсегда исчезнуть с лица земли. Тогда я утешала себя мыслью о том, что мне никогда не придется заново пережить этот опыт. Подобные страдания мне больше не грозили, и хотя сейчас тоже было больно, но на этот раз все было иначе. Мне больше не хотелось сгинуть от тоски. Случившееся обнажило мое нутро, потрясло и ранило меня, но одновременно заставило почувствовать себя живой, словно все это время я была погружена в транс и вдруг пробудилась. Аргентинский поэт Антонио Поркья однажды сказал, что человек скорбит о том, что потерял, лишь до тех пор, пока не осознает, что лишился этого навсегда. Возможно, именно поэтому одной вспышки гнева оказалось достаточно, чтобы я избавилась от чувства отчаяния.

В этот момент я наконец услышала заботливые, встревоженные голоса родителей, доносившиеся из-за двери. Стыд охватил меня с головы до ног, залив щеки краской.

– С тобой все в порядке, дорогая? – Мама легонько постучала в дверь.

Отец говорил громче и более обеспокоенно:

– Джессика, все хорошо? Открой дверь.

– Да, в порядке, в порядке.

– Ты уверена? – спросил отец, не сдвинувшись с места.

– Да, у меня все просто отлично. А теперь, пожалуйста, оставьте меня в покое.

В коридоре послышались удаляющиеся шаги родителей, которые послушно выполнили мою просьбу. Можно было лишь догадываться, что они думали. Я вела себя как четырнадцатилетний подросток, а то и того хуже – в юности я подобного не вытворяла, зато, сказать по правде, где-то в глубине души я снова начала чувствовать себя на все сто.

43

Женщина, которая полагает, что лишь женщины достойны уважения, все равно что птица со сломанным крылом.

Сара Гранд. Божественные близнецы

Отдел художественной литературы, главный зал, стеллаж с книгами в мягкой обложке

Починив то, что сломалось, испытываешь удовлетворение. На протяжении нескольких дней я занималась уборкой, по кусочкам собирая все, что успела разгромить, и к тому моменту, когда я закончила, моя душевная буря почти улеглась. В этот раз я не просто заглянула за край эмоциональной бездны, а погрузилась в самую пучину и выбралась – потрепанная жизнью, хлебнувшая горя, но ставшая сильнее. Я опустилась на самое дно и теперь мало-помалу бесстрашно поднималась на поверхность.

До назначенной даты, когда Юан должен был объявиться у меня на пороге, оставалось всего два дня, и, вместо того чтобы страдать от отчаяния, я пребывала в весьма приподнятом настроении. Я проводила время с родителями, уверяя их, что со мной все в порядке. Я даже съездила в гости к сестре и ее семье – прежде я была слишком подавлена, чтобы на это отважиться. Я ходила в кафе, как раньше в Лос-Анджелесе, находила время, чтобы мечтать и писать. Постепенно я вновь почувствовала прилив энергии и начала жадно впитывать ее, как губка, ловя любую возможность обрести наполненность и снова ощутить себя самой собой.

Вечером, накануне того дня, когда должен был приехать Юан, я ему позвонила. Пришло время покончить с этим нелепым экспериментом.

– Ну что, ты купил билет? – спросила я.

– Нет.

В трубке повисло молчание. Что ж, вот и все. Сколько можно ждать, увязая в нерешительности? Я остаюсь в Бостоне. В груди защемило, сердце словно набухло, я внимательно прислушалась к нему. В прошлом оно раскололось бы, но только не в этот раз, теперь оно растянулось, но не порвалось.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как поток воздуха скользит по губам. Я и сама удивилась тому, как мало времени мне понадобилось, чтобы свыкнуться с мыслью о том, что я больше никогда не увижу Юана. Я была спокойна.

– Значит, ты не приедешь. Так тому и быть.

Юан вздохнул:

– Я все еще не знаю.

– Как это – не знаешь? У тебя меньше суток, чтобы добраться до аэропорта.

– Я знаю, знаю. Я просто… не знаю. – Такого рохлю надо было еще поискать.

Я повесила трубку.

По словам некоторых психологов, сон подобен маленькой смерти. Каждую ночь, когда мы засыпаем, погружаясь в состояние обморочной пустоты, не только наш мозг получает возможность перезагрузиться, но и клетки тела умирают и перерождаются. Пробуждаясь, словно солнце на рассвете, мы воскресаем. Подобно птице феникс, мы повторяем этот цикл каждые двадцать четыре часа, вновь и вновь совершая особый ритуал, который рождает потенциал для внутренних изменений. Как сказала учительница Ани из зеленых мезонинов, миссис Стейси, «разве не приятно подумать, что завтра будет новый день, в котором не сделано еще никаких ошибок?»[70].

Я потянулась в кровати, щурясь от утреннего света. Я чувствовала себя отдохнувшей, ничем не обремененной и полной сил. Под детским одеялом было тепло, а с висевшего на стене плаката на меня смотрела Кейт Уинслет. Она выглядела совершенно феноменально. Когда я была немногим младше, чем она в том фильме, я смотрела на этот плакат, как лошадь на морковку, а в глазах Кейт читался безмолвный вопрос: «Ну что, режиссер, и какую же выдающуюся картину ты снимешь?»

Несмотря на то что я стала более чутко и осознанно воспринимать события минувших дней, чувство легкости меня не покинуло. В моей жизни начиналась новая глава, и я выскочила из постели, ощущая необычайный прилив энергии. Пусть мое сердце было разбито, но возможность снова взять в руки контроль над собственной жизнью дарила чувство свободы. Как ни странно, я испытывала облегчение. Меня ждал прекрасный мир, полный неизведанных возможностей.

Зазвонил телефон. Раскопав его под кучей одежды в дальнем углу комнаты, я взглянула на номер, и сердце ушло в пятки. Это был Юан.

– Привет, – ответила я тихим и хриплым со сна голосом.

Он рассмеялся:

– Я тебя разбудил?

– Нет, я как раз пыталась принять вертикальное положение.

– Ну что ж, Лиса, – Юан снова рассмеялся, на этот раз как-то нервно, – я хотел спросить: если я на день опоздаю, это считается?

– Нет, не считается, – ответила я и повесила трубку.

44

«С небес к тебе глас священный взывает»[71].

Джон Нейхардт. Говорит Черный Лось

Биографический отдел, напротив камина

Потягиваясь, я стояла на крыльце родительского дома. Утренняя пробежка была окончена, и я, подставив спину солнцу, чувствовала, как по лбу стекает струйка пота. Весна была в самом разгаре: я смотрела на зеленые деревья и аккуратно подстриженные лужайки и представляла, как преобразился Уигтаун. Должно быть, холмы покрылись сочной зеленью, а в подвесных корзинках на фасаде Книжного магазина распустились цветы. На улицах наверняка стало больше людей, и город оживленно гудел, словно рой пчел над цветочной поляной. Интересно, спрашивали ли обо мне, заметил ли кто-нибудь мое отсутствие.

Возможно, во время телефонного разговора с Юаном я повела себя опрометчиво, но я ничуть не кривила душой. Обещание есть обещание, и если бы он не был таким рохлей, то объявился бы у меня на пороге в назначенный день. В этом и был весь смысл. Поддавшись нахлынувшим эмоциям, я стояла, расслабленно прогнувшись в спине, и впитывала весеннее тепло, словно кошка, улегшаяся на разогретый солнцем камень.

На нашу улицу свернуло ярко-желтое такси, и у меня задрожали колени. Неужели правда? Юан, хитрюга, обвел меня вокруг пальца и сдержал-таки слово. Кровь застучала в висках, но такси проехало мимо, скрывшись за поворотом, и я разочарованно проводила его взглядом.

Я тряхнула головой и обхватила ее руками. Безнадежна. Ну почему после всего, что мне довелось пережить, я все еще думаю, что это Юан, что он все же решил приехать? У певицы Лесли Файст, чей альбом The Reminder я заслушала до дыр, пока жила в Лос-Анджелесе, есть песня о девушке, которая гуляет по парку и думает, будто только что увидела своего возлюбленного: «Нет, не он плывет через моря удивить, обрадовать тебя… / Нет, не он по Лондону блуждает, ведь даже адреса он твоего не знает…»

Только теперь я начала осознавать, что она имела в виду. Как и Лесли Файст, я даже не была уверена, что Юану известен адрес моих родителей в Лексингтоне. Меня охватила грусть и отчаяние, а в ушах звенели заключительные строки песни: «…ожидания твои оправдает ли этот малый… / Мужчиной станет, тебе докажет, что он тот самый…»

Прилив сил, который я ощущала после пробежки, прошел, эндорфины больше не бурлили в крови. Любовь вперемешку с оптимизмом – это могущественный союз, почти божественный в своей прочности, и разорвать его нелегко. Мы до последнего не хотим терять надежду, но пришло время перестать цепляться за прошлое. Что сделано, то сделано: Юан, мой рыцарь, не приедет. Настала пора принцессе покинуть башню из слоновой кости и начать налаживать свою жизнь.

Я стала подниматься по ступенькам крыльца, обдумывая планы на день – посмотреть две квартиры, которые сдаются в аренду в Бостоне. С каждым шагом я старалась себя воодушевить и раззадорить, и вот в сердце наконец встрепенулась легкая тень предвкушения, но не более того. Все это уже не имело особого значения.

Внезапно краем глаза я заметила желтое пятно. Обернувшись, я увидела, что проехавшее мимо такси сдает назад и едет обратно, и тут оно остановилось – на том самом месте, где я только что стояла. Наверное, пассажиры в машине заблудились и хотели спросить дорогу – я стала спускаться вниз на тротуар. Когда я подошла ближе, задняя дверь такси открылась, и высокий рыжеволосый мужчина в очках, вельветовых брюках и куртке вылез из машины и оказался на подъездной дорожке, что вела к дому моих родителей. Он стоял там и смотрел на меня.

45

Больше никаких секретов, никаких тайн, никаких приключений. Вот что становится настоящим проклятьем, которое ожидает влюбленных после слов «и жили они долго и счастливо».

Мария Татар. Синяя Борода

Отдел детской литературы, нижняя полка, под книгами для детей

Мы с Юаном стояли друг против друга в номере гостиницы.

Это был один из самых фешенебельных отелей Бостона, битком набитый бизнесменами в дизайнерских костюмах, которые путешествуют первым классом. Немного чересчур для первого свидания после долгой разлуки, но в последнюю минуту мне не удалось найти ничего более подходящего. Это не имело значения. Он приехал. Разница во времени сыграла ему на руку: он выиграл пять часов во время перелета через Атлантику и успел приехать в назначенный день, как и обещал.

Я стояла, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Поверить не могу, что ты приехал.

– Поверить не могу, что ты сказала, что днем позже не считается.

– Поверить не могу, что ты такой рохля. – Я робко улыбнулась. Мы поцеловались – мое сердце готово было выпрыгнуть из груди. Я тут же отстранилась, не в силах отдаться нахлынувшим чувствам. – Раз уж мы и правда собираемся попробовать снова, ты должен пообещать, что больше никогда, никогда не усомнишься в своих чувствах ко мне. Никогда.

– Хорошо, хорошо, я понял. – Он повалился на белоснежную постель, заваленную подушками в шелковых наволочках.

Глядя, как он лежит передо мной, я почувствовала себя виноватой. Подумать только, во сколько же ему пришлось проснуться, чтобы успеть на ранний рейс? Путь из Уигтауна до аэропорта занимает несколько часов и пролегает через горы, причем дороги там в основном однополосные. Должно быть, было темно и холодно.

Давным-давно, когда мы с Юаном только начали жить вместе, меня раздражало, что он никогда не говорит о своих чувствах. Его речь всегда была сдержанной, и это контрастировало с его непринужденной манерой себя вести, игривостью и неформальным стилем в одежде, которую он к тому же часто пачкал краской. Он был мастером по части подначек, а не комплиментов, и как-то вечером я решила, что с меня довольно.

«Положительное вербальное подкрепление гораздо больше пришлось бы мне по душе», – заявила я тогда, стараясь говорить четко и без лишних эмоций.

Юана рассмешили мои слова.

«Что? Чего я такого сказала?»

«Положительное вербальное подкрепление? Джесси, что вообще означает эта фраза? – Юан подошел ко мне и нежно обнял. – Ты ведь знаешь, что для меня ты красивая. Мне не обязательно говорить тебе об этом».

«Нет, обязательно. – Я знала, что он прав, но подозревала, что к этому выводу его привело вовсе не глубокое понимание моих психологических особенностей, а банальная лень. – Комплименты – это важно, я вот постоянно тебя хвалю».

«Знаю, – вздохнув, ответил Юан. – Но в Британии так не принято».

В этом вычурном номере отеля, более подходящем для деловых переговоров, я снова почувствовала, как на месте бурных эмоций между нами образовалась пропасть. Мы не виделись почти два месяца, я успела отвыкнуть от его компании, и мне нужно было время, чтобы вновь приспособиться к его своеобразной манере общения.

– Ты ведь рад меня видеть, верно? – спросила я, свернувшись калачиком рядом с ним. Я знала, что спрашиваю об очевидных вещах, но в тот момент мне было так важно получить немного положительного вербального подкрепления.

– Ну конечно. На самом деле «рад» – это мягко сказано. – Он с любопытством поглядел на меня. – А ты рада меня видеть?

– Да, конечно, рада, – неуверенно произнесла я. Теперь, когда Юан приехал, все стало менее однозначным, и я снова запуталась в своих чувствах – мне было спокойно, а теперь стало немного страшно.

Юан, измотанный сменой часовых поясов, уснул, а мне не спалось. Я гадала, заметил ли он, что я сильно похудела, не пожалел ли обо всем, увидев меня, и не стал ли сомневаться в том, что вся эта затея того стоит. Мне следовало уделять больше внимания собственным чувствам, которые менялись так же часто и радикально, как политик-хамелеон меняет свои убеждения, стремясь угодить избирателям. Стоило мне проследить за каким-то чувством, как оно тут же приводило меня к другому, совершенно противоположному, и все они переплетались, образуя огромный запутанный клубок.

Рядом послышался глубокий голос Юана:

– Так, это выражение лица мне знакомо. – Я повернулась к нему и увидела, что он не спит, а смотрит на меня с чрезвычайным интересом. – У тебя из ушей идет пар, а внутри, как я вижу, вовсю крутятся шестеренки.

Он провел пальцем по моему виску. Я хлопнула его по руке.

Юан подпер голову ладонью:

– Давай, Джесси, выкладывай. И не говори, что все в порядке, – я тебя знаю.

Его слова меня разозлили. Вовсе он меня не знал.

За окном светало, но в комнате все еще было темно.

– Я рада тебя видеть, Юан, – ответила я. – Но, думаю, я просто немного запуталась.

– Хочешь сказать, что ты сомневаешься, рохля? – сказал он чуть ли не довольным тоном.

– Что ж, вообще-то именно так.

– Джесси, я не хочу на тебя давить, я не заставляю ехать со мной лишь потому, что я здесь. – Юан демонстрировал куда больше мудрости и терпения, чем я проявляла по отношению к нему, и мне стало стыдно. – Я бы в любом случае приехал, чтобы увидеться с тобой, – продолжал он. – Ты – любовь всей моей жизни, Джесси. Я дам тебе столько времени, сколько потребуется, чтобы ты могла решить, чего хочешь.

Где-то глубоко внутри крепостные стены моей души рухнули. Не умолкавшие ни на минуту мысли наконец-то утихли, и я впервые отчетливо услышала то, что пытался донести до меня Юан. Я почувствовала себя свободной, сильной и любимой. И тут я поняла, что решать в общем-то нечего.

Юан позволил себе на пять дней отвлечься от работы в Книжном, и мы отправились смотреть город и делать все то, что мне как местному жителю и в голову бы не пришло. Оказывается, Бостон может преподнести немало приятных сюрпризов, если взглянуть на него глазами туриста. Мы записались на популярную экскурсию Boston Duck, во время которой нам удалось покататься на переоборудованном автобусе-амфибии времен Второй мировой войны. Некогда эти автобусы служили для транспортировки военных, а теперь на них возят туристов, они с легкостью перемещаются как по воде, так и по суше, давая гостям возможность погрузиться в историю города. В конце экскурсии наш автобус спустился на воду, и мы направились по реке Чарльз в сторону Кембриджа.

Юану не терпелось побывать в знаменитом пабе Cheers, где какой-то подвыпивший бостонец поинтересовался у него, почему, будучи шотландцем, он говорил совсем не как Уильям Уоллес в фильме «Храброе сердце». Я сгорала от стыда, ведь я приложила немало усилий, пытаясь доказать, что американцы более подкованы в вопросах культуры, чем принято считать, но Юан просто проигнорировал этот вопрос, продолжая с удовольствием потягивать пиво Samuel Adams.

Потом мы отправились к месту Бостонского чаепития на экскурсию по местам, связанным с Войной за независимость, которую Юан упорно называл «заварушкой». Он изучал американскую историю в школе, но версия событий, принятая по эту сторону Атлантики, похоже, была ему незнакома. Услышав рассказ гида о той знаменитой ночи, когда колонисты сбросили в Бостонскую бухту несколько сотен ящиков чая, Юан изобразил крайнее изумление.

Он шепнул мне на ухо:

– Это объясняет, почему вы такие чокнутые.

– Нет налогам без представительства[72], – парировала я, негодующе сверкнув глазами.

– Остается надеяться, что это был не чай Lady Grey.

– Вот подожди, когда приедем в Лексингтон, увидишь место, где началась война.

– Заварушка, – ответил Юан.

Проведя пару дней вдвоем в Бостоне, мы вернулись в Лексингтон, и я представила Юана родителям. Знакомство прошло удачнее, чем я ожидала. Отец приготовил Юану завтрак и предложил сделать ему витаминную тарелку, что в нашей семье равноценно высшему проявлению гостеприимства. Мама сводила нас в Музей Изабеллы Стюарт Гарднер и долго беседовала с Юаном об американских и шотландских колористах. Шагая следом за ними, я немного отстала и, увидев, как они сворачивают в соседний зал, вспомнила, что через пару дней Юану придется уехать, а это значит, что и я улечу вместе с ним. Я так старалась быть радушной хозяйкой и хорошим гидом, что совсем забыла о неминуемом отъезде. Родители, должно быть, тоже понимали это, но ни разу не упрекнули меня ни за то, как жутко я себя вела, пока была дома, ни за то, что я собираюсь вернуться в Шотландию.

На выходе из музея я отыскала маму в сувенирной лавке – она просматривала стопку открыток.

– Спасибо, что дали мне время все обдумать и что вы такие… такие…

Мама не дала мне договорить.

– Мы с папой тебя любим. – Она грустно улыбнулась, похлопав меня по плечу. – Мне жаль, что дома тебе было плохо.

– Дело не в этом, мам, просто…

– Я знаю, знаю. – Она взяла с витрины открытку, стараясь отвлечься. – Юан, похоже, очень хороший человек.

Юан шел к нам, улыбаясь и держа в руках мою куртку. Мы смотрели, как он пробирается сквозь толпу покупателей, и я почувствовала, как мама берет меня за руку. Она наклонилась поближе и прошептала:

– Но я все равно буду по тебе скучать.

46

Чтобы завершить путешествие, возвращающийся герой должен выдержать удар реального мира.

Стивен и Робин Ларсены. Джозеф Кэмпбелл: огонь в мышлении

Биографический отдел, под буквой К

Юан вытащил мой тяжелый чемодан из багажника и поставил его на потрескавшийся тротуар напротив Международного аэропорта имени генерала Логана. В нос ударил тяжелый запах горючего. И снова судьба привела меня в аэропорт, – похоже, мне никуда от подобных мест не деться. Эти запахи, звуки и раздвижные стеклянные двери стали до боли знакомы, будто это был мой второй, пусть и нелюбимый, дом.

Пока я вылезала из машины, порыв ветра от проехавшего мимо такси подхватил подол моего цветочного платья и закрутил его вокруг талии.

– В этом тебя депортируют, – сказал Юан, выглянув из-за багажника. К счастью, кроме него, моего конфуза никто не заметил. – Тебе не зябко в бабушкином платье?

Я бросила на него самый свирепый взгляд, на какой только была способна.

– Стиль 1950-х снова в моде, это последний писк, – ответила я, расправляя светло-коричневую ткань с цветочным орнаментом. Оглядев его с ног до головы, я остановила взгляд на расстегнутой ширинке и испачканных краской шортах. – Ах, ну да, ты-то ведь у нас образец «от кутюр».

Мы улыбнулись друг другу.

Родители стояли по разные стороны машины, ожидая возможности попрощаться. Отец дружески обнял Юана, а я тем временем попрощалась с мамой и поцеловала ее в щеку. Я заметила, как у нее дрогнуло лицо – она старалась не заплакать. Мне было тяжело видеть, как она расстраивается, поэтому я трусливо поспешила повернуться к отцу и обнять его.

– Дом без тебя опустеет, – сказал он, протягивая мне чемодан, и помахал рукой на прощание, глядя, как мы исчезаем за раздвижными дверями.

Шагая по пустому извилистому коридору в аэропорту Глазго, я слышала, как сзади послушно поскрипывают колеса чемодана, и, приближаясь к зоне паспортного контроля, смаковала мысль о том, что мне еще долгое время не придется бывать в аэропорту.

Я была дома.

Мы с Юаном летели разными рейсами, потому что мой билет пришлось бронировать в последний момент. Мы должны были прилететь примерно в одно и то же время, поэтому планировали пройти паспортный контроль и встретиться у багажной ленты. Я огляделась, но Юана нигде не было.

Перенеся вес на одну ногу, я прислонилась к кабинке, где сидела сотрудница пограничной службы. Обычно эта процедура не занимала столько времени. У меня урчало в животе, а голые ноги озябли от холодного сквозняка. В аэропорту, где вовсю работали кондиционеры, в тонком летнем сарафане было не слишком тепло.

Сотрудница оторвала взгляд от моего паспорта и внимательно посмотрела на меня.

– Когда вы впервые посетили Великобританию?

Я начала нервничать. Она и без меня отлично знала, когда я впервые приехала в Великобританию, а когда человек задает вопрос, ответ на который ему заранее известен, ни к чему хорошему это обычно не приводит. Я попробовала заглянуть в паспорт, чтобы понять, на что именно она смотрит, но под ее железным взором тут же отвела глаза. Пожалуй, сильнее всего меня нервировала ее приподнятая бровь. Если бы она приподняла обе брови, это означало бы самое обычное удивление – и не более. Однако она приподняла лишь одну, что говорило о проницательной настороженности. Очевидно, я что-то нарушила.

Сотрудница повторила свой вопрос, теперь в ее голосе не было и тени дружелюбия.

– Вы имеете в виду, когда я впервые в жизни посетила Великобританию? С родителями, когда мне было пятнадцать. – Я внезапно почувствовала, что веду себя как Чанк из фильма «Балбесы» – выкладываю всю подноготную при первых признаках неприятностей.

Это моя досадная привычка. Принцип «если вы не виноваты, значит, вам нечего бояться» на меня не распространялся. Я была из тех людей, которые чувствуют вину, даже когда не сделали ничего плохого. Если, сидя за рулем, я слышала вой сирен, мое сердце начинало биться чаще. Если в людном месте кто-то кричал, я оборачивалась, думая, что кричат на меня. И не то чтобы моя совесть была нечиста, просто я всегда стремилась взять на себя ответственность, когда нет возможности оправдаться. Налицо компульсивное поведение и тревожность. Возможно, это, как и многое другое, досталось мне в наследство от переживших холокост бабушки и дедушки. Синдром, по умолчанию вписанный в мою ДНК, словно проникший в ПО вирус, проявлялся в том, что я, подобно оленю в свете фар, в случае опасности впадала в ступор. А может, всему виной мой патологический эгоцентризм, убеждавший меня в том, что весь мир, включая возникающие в нем конфликтные ситуации, вертится вокруг меня.

– Не в тот раз, когда вам было пятнадцать, – вздохнула офицер, – а за последнее время.

– А, ну тогда примерно полгода назад.

– И как долго вы находились в стране?

– Около пяти месяцев… кажется.

– Кажется?

Я почувствовала, как включается режим «впасть в ступор»: мое тело оцепенело, а глаза округлились. Я не выспалась, а еще очень хотела в туалет.

– Послушайте, я изо всех сил стараюсь вспомнить, но все было бы гораздо проще, если бы я могла с чем-нибудь свериться, например заглянуть в свои документы.

Я потянулась за паспортом, но она поспешно отодвинула его в дальний конец стола. У меня сердце ушло в пятки. Не в силах стоять спокойно, я переминалась с ноги на ногу, оборачиваясь на огороженные проходы, которые стали постепенно заполняться людьми. Я окинула взглядом толпу, ища среди них знакомую рыжую шевелюру, но Юана нигде не было. Я подумала, что он, должно быть, приземлился раньше и уже ждал меня на выдаче багажа.

– Вам известно, что за предоставление ложной информации офицеру пограничной службы предусмотрено наказание?

– Известно, именно поэтому мне не хотелось бы давать вам неверные сведения. – Раздражение пересилило усталость, придав мне сил. – Я не смогу назвать вам точные даты поездок за последний год, не взглянув сперва в свой дневник, электронный ящик или еще куда-нибудь.

Если Юан действительно меня ждал, то он уже начал беспокоиться о том, куда я подевалась. Я прикусила губу. А вдруг, подумала я и ужаснулась собственным мыслям, Юан увидит, что мой самолет приземлился, и, не найдя меня среди пассажиров, решит, что я передумала? Я представляла, как он в замешательстве провожает взглядом последнего пассажира, забравшего свой багаж, и гадает, почему я не пришла, а потом, вздохнув, понимает, что я все же осталась в Бостоне. Чувствуя себя отвергнутым, он покинет аэропорт в полном одиночестве. Эта картина была настолько ужасна, что даже думать о ней было невыносимо.

– Когда вы впервые посетили Великобританию?

– Где-то в сентябре. – Я с трудом сдерживалась, чтобы не описаться. Скрестив ноги, я сжала бедра и смогла сдержать позыв, но мой раздувшийся мочевой пузырь готов был того и гляди лопнуть.

– То есть, – ликовала сотрудница пограничной службы, – вы признаёте, что находились в стране в течение семи месяцев?

– Нет, не совсем так, – медленно проговорила я. – Сначала я приехала всего на пару недель, а потом еще раз, на более долгое время.

– Это ваш багаж?

Я кивнула.

– Еще есть?

Я снова кивнула.

– Пройдемте со мной.

Я застыла, не понимая, что происходит. Она обернулась и жестом велела мне следовать за ней. Не зная, как поступить, я неохотно повиновалась, и она повела меня за угол, в какой-то непримечательный кабинет.

47

«Агрессия не пройдет, так-то!»[73]

Братья Коэн. Большой Лебовски

Отдел сценариев к кинофильмам, напротив стеллажа с детской литературой, нижняя полка

Я впервые попробовала себя в роли сценариста, когда мне было пятнадцать, – мне дали задание написать сцену допроса.

– Два персонажа, одна комната, – пояснил преподаватель, который вел наш школьный драмкружок. – Вот и все. Детали зависят только от тебя. – Он не знал, чего от меня ожидать. Я поняла это по выражению его лица и по тому, как он протянул мне листок с заданием. – Не зацикливайся на диалогах, – добавил он. – Расскажи нам о персонажах сквозь призму того, что мы увидим.

Когда на следующий день я вернулась, держа в руках сценарий длиной в пять страниц, выражение его лица изменилось.

– Хорошая работа, – сказал он, с любопытством переводя взгляд со сценария на меня и обратно. – Не думал, что ты такая…

– Странная? – предположила я.

Он улыбнулся:

– Фантазерка.

Сотрудница пограничной службы отвела меня в небольшую комнату с яркими стенами, которые были обклеены плакатами с надписями: «Вы имеете право на адвоката или иного законного представителя» и «Если вам необходимо убежище, вы можете обратиться в соответствующую организацию, и вам помогут». Под потолком щелкали и гудели лампы, в резком искусственном свете которых ничто не могло остаться незамеченным.

Работая над сценарием, я описала комнату, погруженную в темноту, что должно было усилить напряжение, но теперь я поняла, что это было ошибкой. Оказавшись здесь, в этом ярко освещенном помещении, я напряглась куда больше, почувствовав себя беззащитной, как черепаха без панциря.

– Желаете стакан воды?

Офицер пограничной службы стояла передо мной и улыбалась. Она вдруг превратилась из «злого полицейского» в «доброго», – вероятно, ей приходилось исполнять сразу две роли из-за постоянного сокращения финансирования.

Я сделала глубокий вдох, все еще до конца не понимая, что происходит.

– Спасибо, воды не нужно, но перелет был довольно долгий. Могу я воспользоваться уборной?

– Нет, боюсь, что пока это невозможно. – Она села за длинный стол, протянувшийся вдоль небольшой комнаты, и жестом предложила мне последовать ее примеру. – Садитесь, пожалуйста, – велела она, и я неохотно повиновалась.

В дверях появились еще два сотрудника, один из которых тащил мой багаж.

– Не мог бы кто-нибудь сообщить Юану, где я нахожусь?

Сотрудница пограничной службы проигнорировала мою просьбу и вновь принялась повторять те же вопросы, что задавала прежде. Когда я впервые въехала в страну? Как долго я здесь находилась? Сколько длился мой самый долгий период пребывания на территории Соединенного Королевства? Я не хотела гадать, боясь сообщить ложную информацию, но она продолжала выпытывать ответы. От отчаянных попыток вспомнить точные даты событий, которые произошли более полугода назад, у меня заболела голова.

– Послушайте, я не пытаюсь уклониться от ответа, я просто не могу вспомнить точные даты, не имея на руках паспорта или личного дневника. – Я откинулась на спинку стула, готовая разрыдаться от охватившего меня чувства безысходности. Только не плачь, Джессика, ради всего святого, не плачь. – Я ни разу не оставалась в стране дольше предписанного визой срока. Я знаю, что штамп действителен на протяжении полугода.

– На территории страны разрешено пребывать не больше шести месяцев в пределах одного года.

– Я думала, не дольше шести месяцев должен продолжаться один визит, разве нет?

– Нет.

– Что ж… – Я едва слышала собственный голос. Сердце стучало так громко, что отдавалось в ушах. – Мне это было неизвестно, как, похоже, и всем сотрудникам пограничной службы. Они безо всяких возражений ставили штамп в моем паспорте и разрешали мне въезд.

Офицер по-прежнему неотрывно и бесстрастно смотрела в свои анкеты, не говоря ни слова.

– Пожалуйста. – Я начала паниковать. – Я не сделала ничего плохого. Здесь вся моя жизнь.

– Какова цель вашего визита в Великобританию? – мягко поинтересовалась она, не поднимая глаз от документов. Вернулся «добрый полицейский».

– Я вам уже говорила. Здесь живет мой парень. Вот и все. Я по-прежнему работаю в США, и там живут мои родственники.

Она начала помечать ответы в списке вопросов, скрипя ручкой по бумаге. Она спросила меня, ради каких проектов мне пришлось вернуться в Штаты, над чем я работаю в данный момент и как назывался мой сайт. Внезапно, пока на заднем плане продолжал бубнить ее занудный голос, у меня в голове возник образ. Я, одетая как Чарли Чаплин в фильме «Новые времена», застряла между шестеренок какой-то огромной машины. Теперь, когда мое имя значилось в ее анкете, было уже не важно, виновата я или нет: я стала частью процесса, который уже нельзя было остановить.

– Вы когда-нибудь работали в сфере кинематографа в Великобритании? – спросила она, перелистывая страницу. Впереди было еще немало вопросов.

– Нет, разумеется, нет, у меня нет рабочей визы.

– А хотели бы? – настаивала она, глядя на меня в упор.

Странный вопрос. Сердце, едва успокоившись, снова начало биться как сумасшедшее. Ведь, в конце концов, надежды и амбиции законом не запрещены? Она что, пытается заманить меня в ловушку? Ничего плохого я не сделала, так с какой стати мне врать?

– Да, конечно. Надеюсь, что однажды мне удастся поработать, скажем, на Би-би-си. – Наблюдая, как ее ручка заметалась по странице, я пожалела, что не умею читать неразборчивый почерк вверх ногами. – Однако на данный момент визу получить не так-то просто…

Мои пальцы беспокойно застучали по столу. То же самое делал главный герой в моем сценарии. Помнится, у него над бровями выступил пот, и теперь я гадала, неужели я выгляжу такой же нервной в глазах офицера, которая сидела напротив меня и черкала что-то в своем блокноте.

Внезапно ручка остановилась.

– Что ж, хорошо, что вы с нами честны. Это очень хорошо. – Она посмотрела на меня. – Если вы честны, значит, вам нечего бояться. – Она улыбнулась и встала.

Видимо, мы закончили. От сердца отлегло. Может быть, теперь мне позволят уйти.

– Вам принести Коран или Библию?

– Что?

– Пока вы ждете, хотите почитать Коран или Библию? – повторила она.

За ее спиной на стене висел плакат, на котором крупным шрифтом было написано: «Вы имеете право потребовать священные книги вашей религии». Я едва удержалась, чтобы не попросить ее принести одну из книг Ричарда Докинза.

Я покачала головой:

– Ни то ни другое. Но вы не могли бы дать Юану знать, что я здесь? Он будет волноваться.

В проеме приоткрытой двери я увидела двух сотрудников, которые, развалившись на стульях, попивали чай. Мне так и хотелось добавить, что дел у них, похоже, немного.

– Не переживайте, – ухмыльнулась офицер, всем своим видом показывая, что ей известно куда больше, чем мне кажется. – Мы с ним уже пообщались.

У меня внутри все оборвалось. Она закрыла дверь. Мой мочевой пузырь уже давно готов был лопнуть. Я его уже не чувствовала, мне казалось, будто он каким-то волшебным образом опустел или жидкость впиталась обратно в тело. Возможно, всему виной была слишком большая доза адреналина, которая попала в кровь, лишив меня способности испытывать какие-либо чувства, кроме паники.

Вошли два сотрудника и попросили меня пройти с ними в соседнюю комнату. У меня сняли отпечатки пальцев и сделали снимки анфас и в профиль на фоне стены с линейкой для измерения роста преступников. Мне не верилось, что все это происходит на самом деле. Они собирались меня арестовать. Или, того хуже, отправить домой.

Меня сопроводили обратно в комнату для допросов, где у двери теперь стоял мой чемодан. Сотрудница, задававшая мне вопросы, уже вернулась и ждала меня.

– Итак, когда я спрашивала вас о работе, почему вы не упомянули, что работали волонтером на книжном фестивале? – Она говорила тоном человека, который только что поймал проворную мышь.

Подняв взгляд, я увидела у нее в руке мой дневник.

– Вы прочитали мой дневник? – Я покраснела. Не от смущения, а от ярости, которую испытала при мысли о том, сколько сокровенных надежд, мечтаний и стремлений я описывала в нем в полной уверенности, что они никогда не станут достоянием общественности. Внезапно личные границы оказались попраны.

– Вопросы здесь задаю я. – Она с треском швырнула дневник на стол. – Вы знали, что работать на фестивале, не имея волонтерской визы, незаконно?

Мне хотелось расхохотаться. «Злой полицейский», роль которого она передо мной разыгрывала, больше меня не пугал – теперь он казался мне нелепым.

– Я не была официальным волонтером, я лишь помогала другу.

– И все же это считается.

– То есть, если бы я захотела помочь старушке перейти улицу или приготовила бы ужин для друга, без волонтерской визы это было бы незаконно, так получается?

Моя собеседница на секунду замолчала.

– Как мы можем быть уверены в том, что, вернувшись в Книжный магазин, вы не станете помогать своему молодому человеку вести дела в какой-либо должности?

– Что ж, теперь, когда мне стало известно, что волонтерские обязанности в моем случае выполнять запрещено, я не стану этого делать. Послушайте, Юан нанимает местных жителей для работы в Книжном. Я уже говорила вам, у меня есть работа в США. Я не занимаю чье-либо место и не планирую этого делать, если вас это беспокоит.

– Меня не это «беспокоит». – Она выглядела так, будто только что съела лимон. – Меня волнует тот факт, что вы находились в стране слишком долго, не имея надлежащей визы.

– Что ж, нам потребуется несколько месяцев, чтобы оформить партнерскую визу. Можно нам не разлучаться на это время?

– Нет. Боюсь, что нам все же придется отправить вас обратно.

– Что? Почему? Пожалуйста, подождите, у меня даже есть распечатанный обратный билет – я улечу через два месяца. Видите? – Я пододвинула к ней листок бумаги с распечатанным билетом, но она даже не взглянула. – Я не понимаю, почему вам обязательно нужно отправлять меня назад.

– Мне жаль, вы, похоже, хороший человек, но такова процедура. Мы уже заполнили все необходимые документы. – Сотрудница пограничной службы положила на стол мой паспорт и поставила в нем черный, мрачный штамп. – Нам не удалось найти подходящий рейс на сегодня, поэтому, хотя такое обычно не допускается, я позволю вам вернуться в Уигтаун на три дня, чтобы собрать вещи. Обычно мы помещаем людей вроде вас в камеру предварительного заключения.

Она испытующе посмотрела на меня, словно ожидая благодарности. Я молчала, уставившись в пол.

– Вам повезло, что ваши ответы совпали с показаниями вашего молодого человека. Все могло закончиться гораздо хуже. – Она попыталась добавить в свой тон немного сочувствия. – Разумеется, ваш паспорт останется у нас. Если вы не появитесь в аэропорту за час до вылета, будет выписан ордер на ваш арест. От стойки регистрации к выходу на посадку вас сопроводит вооруженный конвой.

Она протянула мне листок бумаги с указанным временем вылета.

– Можете идти, мисс Фокс. – Офицер пограничной службы открыла дверь. Словно грань кубика Рубика, провернулась последняя шестеренка слаженного механизма.

48

…из земли выросло дерево, которое с каждым днем становилось все выше и выше, пока не коснулось неба. Это дерево приносило большую пользу: в полуденный зной мальчишки сгоняли под него скот. Однажды два мальчугана взобрались на дерево и, окликнув своих друзей, сказали им, что отправляются в тот мир, что находится наверху. Они так и не вернулись. С тех пор это дерево называют древом историй.

Африканская народная притча

Мы с Юаном, держась за руки, сидели в общественной приемной местного депутата. Было ясно, что помочь нам никто не может – ни родственники, ни друзья, ни местные власти. Отведенные мне три дня были на исходе, и я начала уставать от казенных кабинетов.

Когда я наконец вышла из зоны паспортного контроля в аэропорту, Юан уже ждал в зале прилета. Увидев меня, он встал и крепко меня обнял. Дрожа, я рассказала, что произошло. На его лице, обычно таком умиротворенном и невозмутимом, отразилась ярость. Оказывается, его тоже допрашивали, но он не ожидал, что все настолько серьезно.

– Они тебя не депортируют, – не переставая твердил он. Следить за эмоциональными перепадами Юана было все равно что наблюдать за теннисным мячиком, который перелетает с одной половины корта на другую: его то охватывал гнев, то желание как-то меня утешить. – Эти гады тебя не депортируют. Все будет хорошо, Джесси, я обещаю.

– Думаю, теперь ты уже не можешь этого обещать, – мрачно ответила я. – Недаром ты сказал, что в этом платье меня депортируют. – Моя попытка разрядить обстановку не удалась.

– Черт, мы торчим здесь уже целую вечность. – Юан взглянул на часы. – Поверить не могу, что они продержали тебя там целых три часа.

– Три часа? – Я совсем потеряла счет времени.

– Я сейчас пойду и потребую, чтобы они оплатили нам парковку.

– Нет, пожалуйста, не надо. – Я сжала его руку. Дальше выносить ругань я была не в силах. – Я просто хочу домой.

Уигтаун еще никогда не казался таким гостеприимным. Юан остановил фургон напротив Книжного, я вылезла из машины, вдохнула знакомый, прохладный, сладковатый воздух и с глубокой тоской посмотрела на центральную площадь, зная, что скоро мне придется вновь покинуть эти места. Будучи неисправимым романтиком, я представляла себя героиней современной сказки: разумеется, в полночь красный фургон не обернется тыквой, а вот меня через три дня депортируют с бала.

Я поднялась по лестнице Книжного и вошла в кухню, с удивлением обнаружив, что вся она уставлена букетами цветов. Вскоре стали заглядывать гости, которые приносили не только гостинцы, но и слова утешения. Как всегда, новости в Уигтауне распространялись быстро. Когда пограничники из аэропорта решили меня интернировать, Юан позвонил в Книжный, чтобы предупредить Ханну, что мы задержимся. Она в свою очередь поделилась вестью с сотрудниками почты, ну а они уже рассказали всем остальным.

В течение следующих трех дней к нам заходили все мои уигтаунские друзья и даже люди, с которыми я не была знакома, – они приносили с собой цветы, гостинцы, говорили слова сочувствия. Чайник постоянно кипел, а в кухне толпился народ. Никогда в жизни мне не доводилось ощущать столько поддержки. Однако горькая правда заключалась в том, что, несмотря на огромное желание жителей города помочь нам, никому не под силу стереть черный штамп в моем паспорте или замедлить время, а уж тем более остановить его.

Накануне отъезда мы не поленились доехать до Дамфриса, чтобы попасть к очередному чиновнику, но в ответ услышали, что он ничем не может нам помочь. Выходя из кабинета, я с трудом сдерживала слезы, чувствуя полную обреченность.

– Разве США и Великобританию не связывают особые отношения? – произнесла я сквозь зубы.

Как же я злилась! Я злилась, потому что не сделала ничего плохого. Злилась, потому что наивно полагала, что с американским гражданством путешествовать проще простого. Злилась, что Юану было не под силу меня защитить. Злилась, что все происходящее не поддавалось никакой логике: все, о чем я мечтала, – это поселиться в Уигтауне, устроить там свою жизнь и найти способ хоть как-то отблагодарить это место, которое я так сильно любила. Что в этом плохого?

– Не волнуйся, Джесси, мы придумаем способ, как тебя вернуть.

Юан вел меня по мощеным переулкам обратно к фургону. Подняв на него взгляд, я увидела, что по его щекам текут слезы. Я встала как вкопанная. Видеть, как сильно я расстроена, и осознавать, что он ничем не может мне помочь, было для него невыносимо, и его привычная невозмутимость дала сбой.

– Пожалуйста, не переживай. – Я вела себя эгоистично, погрузившись в собственное отчаяние и совсем не замечая, как это сказывается на Юане. Я не хотела, чтобы он страдал из-за меня. Я сжала его ладонь, утирая собственные слезы. – Ты прав, – сказала я и заставила себя улыбнуться. – Я вернусь.

На следующий день я вошла в стеклянные раздвижные двери аэропорта Глазго, одетая как кинозвезда. Идея принадлежала Дейрдре. «Раз уж они решили приставить к тебе вооруженный конвой, – сказала она, и в ее глазах заиграл знакомый игривый огонек, – развлекись по полной программе, красотка».

Так я и поступила. Я надела черные ботинки, узкие джинсы и длинную белую рубашку, поверх которой повесила кучу украшений, а на нос нацепила черные солнечные очки в массивной оправе. Держа Юана за руку, я шагала к стойке регистрации, чувствуя, как все вокруг на меня смотрят. Я просто улыбалась и пыталась сохранять спокойствие – ради Юана. Я была готова сделать что угодно, лишь бы происходящее доставило ему как можно меньше хлопот и неприятных эмоций.

– Ваше имя и паспорт, пожалуйста. – Молодой человек за стойкой, едва взглянув на меня, протянул руку, чтобы взять у меня документы.

Я неуверенно переступила с ноги на ногу.

– Думаю, он у сотрудников пограничной службы, – ответила я и тут же поймала на себе его любопытный взгляд.

Внезапно он куда-то исчез, а я повернулась к Юану и утонула в его объятиях.

В билетной кассе поднялась чрезвычайная суматоха. Молодому человеку, который регистрировал меня на рейс, удалось отыскать мой паспорт, а вот с подтверждением бронирования возникли проблемы. Пришли несколько сотрудников пограничной службы, от чего неразбериха только усилилась. У них был ордер на мой арест, уведомление о необходимости покинуть страну, мой паспорт… только обратного билета не было. Сотрудница пограничной службы, которая меня допрашивала, оказывается, забыла его забронировать.

Молодой человек за стойкой улыбнулся:

– Вам придется купить билет на рейс авиакомпании, самолетом которой вы прилетели.

Я уронила сумки на пол.

– Нет уж, спасибо.

– Примите наши извинения за путаницу. – Рядом со мной возник еще один сотрудник пограничной службы. – Но вы обязаны покинуть страну сегодня же, а для этого потребуется билет.

– Если вы хотели, чтобы я сама купила себе билет, тогда вам надо было сообщить об этом три дня назад, тогда я смогла бы подыскать вариант, который мне по карману. – Я скрестила руки на груди. Краем глаза я заметила, что Юан нервничает. – Я не собираюсь платить за собственную депортацию. Лучше уж арестуйте меня. С меня довольно.

Пограничника мои слова ввели в ступор. Я села верхом на чемодан, чтобы наглядно продемонстрировать, что я имею в виду.

– Платить я не собираюсь. В любом случае у меня нет денег, потому что я в этой стране не работаю.

– Но нам нужно отправить вас сегодня, иначе придется оформлять ордер на ваш арест. – Пограничник перевел взгляд с меня на Юана и снова на меня. От моих слов у него словно коротнуло в мозгу.

– Что ж, отлично. По крайней мере, если вы меня арестуете, я смогу остаться.

Я взглянула на Юана, ожидая увидеть страдание на его лице. Он улыбался.

Появился управляющий аэропортом, который объяснил, что авиакомпания, чей самолет доставил меня сюда, обязана вывезти меня из страны в случае, если мне будет отказано в разрешении на въезд. Однако закон предписывает лишь вывоз из страны, а не возвращение домой. Авиакомпания была готова оплатить лишь половину пути и доставить меня в Исландию.

Я не собиралась идти на уступки.

– Ничего страшного, – возмущенно ответила я. – Значит, придется жить в аэропорту Рейкьявика. Там мило. У меня на компьютере есть камера. Буду вести блог о жизни в Терминале № 3, потому что у меня в буквальном смысле нет денег, чтобы добраться до дома.

Ко мне, хмурясь, подошел один из пограничников.

– Послушайте, если вы хотите, чтобы я вернулась в Бостон, то я уже купила билет и планировала улететь через два месяца. Но это вас не устроило. Если вы хотите, чтобы я улетела сейчас, тогда вам придется за это заплатить.

В конце концов нам удалось договориться, что мне оплатят билет до Бостона. Вооруженный конвой отменили, вместо него ко мне приставили молоденькую сотрудницу пограничной службы, которая с извиняющимся видом взяла мой багаж.

– Мне жаль, что так получилось, – шепнула она. – Я бы разрешила вам въезд. Все зависит от того, кто попадется на паспортном контроле.

Не знаю, полегчало мне от ее слов или стало только хуже. Она повела меня в другой конец длинного зала, но вдруг остановилась, взглянув на Юана:

– Боюсь, вам придется попрощаться здесь.

Я повернулась к Юану, не зная, что сказать. Мне казалось, будто все это мне снится и я вот-вот проснусь и увижу, что все еще лечу в самолете над Атлантикой на полпути в Глазго.

– Мы увидимся, очень скоро.

– Знаю, Лиса. Я постараюсь снова приехать через неделю или две. – Он поцеловал меня, и я зашагала прочь, таща за собой чемодан. Я не хотела оглядываться, потому что мне казалось, что если я это сделаю, то, как в мифе про Орфея, никогда уже его не увижу. Однако вопреки суевериям, перед тем как завернуть за угол, я все же бросила взгляд через плечо – и ничуть не пожалела. Юан, такой высокий, все еще стоял на том же месте, и по его губам я прочитала: «Я люблю тебя».

49

Вероятность (сущ.) – возможность осуществления чего-либо или степень осуществимости какого-либо события.

Оксфордский толковый словарь

Напротив лестницы, верхняя полка, рядом с задней дверью зеленого цвета

Представьте себе ситуацию. Группа незнакомых друг с другом людей, вырванных из рутины повседневной жизни, оказывается в большой, похожей на Тардис комнате без окон, где стоят длинные, идеально ровные ряды пластиковых стульев. Все присутствующие в равной степени растеряны и не знают, что им делать и куда идти, но тут свет приглушается, и в комнату со скрипом на тележке выкатывается телевизор. Все рассаживаются, в нетерпении глядя на светящийся экран. Эту сцену легко принять за кадр из сериала «Доктор Кто». На самом же деле это рассказ о том, как я оказалась в здании суда неподалеку от Бостона, куда меня пригласили в качестве присяжного заседателя.

В видеоролике, который мелькал перед нами на небольшом экране, рассказывали о том, как вести себя в зале суда, причем актер, исполнявший роль пристава в суде, по какой-то причине накрасился яркой губной помадой, нарумянился и надел на голову парик: то ли это была жертва некомпетентного визажиста, то ли не скрывающий своих наклонностей трансвестит. Я испытала облегчение, заметив, что не мне одной ролик казался забавным. Молодая студентка, сидевшая справа от меня, тихо хихикала, уткнувшись носом в ворот пиджака.

Улыбка получилась натянутой – я вдруг поняла, что очень давно не улыбалась. Прошел месяц с тех пор, как я вернулась домой, когда мне пришло извещение о вызове в суд в качестве присяжного. Все это время я без конца ездила в агентство, предоставляющее услуги «ускоренного» оформления виз. Там мне обещали, что совершенно точно смогут добыть визу Соединенного Королевства всего за три дня. Однако, как вскоре выяснилось, ускоренное оформление виз – бизнес довольно сомнительный, они вовсе не гарантировали, что я получу готовую визу в течение трех дней; единственное, что мне пообещали в этот срок, – это подать от моего лица полный комплект документов. После двух неудачных попыток агентство все еще не теряло надежды на удачный исход.

Мою первую заявку на стандартную гостевую визу сроком на полгода отклонили, несмотря на то что сотрудница пограничной службы в Глазго уверяла меня, что этого не произойдет. Я была разочарована, но не удивлена. Мне сказали, что я посещала Великобританию слишком часто, чтобы цели моих поездок можно было считать туристическими.

Вторую заявку на долгосрочную гостевую визу также отклонили из-за злосчастного штампа, который пограничная служба поставила в моем паспорте. Судя по всему, эта черная отметка была даже хуже, чем печать Каина, своего рода паршивая овца в стаде паспортных штампов. Теперь мне бы вряд ли удалось так просто пересечь границу, причем не только Великобритании. Как выяснилось, избавиться от этого штампа можно было только после замены паспорта, то есть через семь лет. Я могла выбросить его, порвать или потерять, но штамп все равно бы никуда не делся. Его чернила просочились сквозь страницы, оставив пятно в компьютерной базе пограничной службы. У них были мои отпечатки пальцев, моя фотография. На меня завели дело. Отныне я была у них на крючке.

Когда в агентстве мне сообщили о повторном отказе, я схватилась за голову. Теперь передо мной стоял куда более сложный выбор. Каждая новая заявка требовала уплаты пошлин и заметно била мне по карману, причем даже в случае отказа денег мне никто не возвращал. Сумма, которую я отложила на черный день за то время, пока жила в Лос-Анджелесе, таяла с пугающей скоростью.

– Итак, что теперь? – спросила я, прижимая к груди папку с отклоненными заявками.

Сидящая напротив меня сотрудница агентства вздохнула:

– Не могу точно сказать. Вы могли бы попробовать оформить визу на правах гражданского партнера, но, согласно требованиям, вы сможете претендовать на нее не раньше чем через несколько месяцев. Не уверена, что вам удастся ее получить.

– Что-нибудь еще? – Я успела стать экспертом по оформлению виз, ведь каждый раз при подаче очередной заявки мне приходилось переписывать каждую букву. Я знала, куда пойти, чтобы сделать копию паспорта, где заверить выписки с банковского счета, где получить дубликат свидетельства о рождении, купить самые дешевые и надежные почтовые марки и снять биометрические данные.

Когда я во второй раз отправилась сканировать сетчатку, то оказалась в толпе беженцев, приехавших в США после землетрясения на Гаити. Они лишились крова и просили убежища. Пока я сидела среди них, ожидая, когда назовут мой номер, я извлекла для себя важный урок о том, что все познается в сравнении.

– На другие типы виз вы претендовать не можете, – тут моя собеседница осеклась, – разве что…

– Разве что?

– …вы решите пожениться.

– Не думаю, – ответила я, уставившись на пушинку, застрявшую в ворсе ковра.

Видео с инструкциями для присяжных выключили, и на потолке снова заморгали лампы дневного света. Другие присяжные, щурясь от яркого света, заерзали на стульях. Из соседней комнаты показалась одетая в мантию пожилая судья, и все встали. Я поспешила сделать то же самое. В последнее время я столько сидела, что ноги были рады любой физической нагрузке.

Мне приходилось сидеть в коридорах, вестибюлях, кабинетах государственных учреждений и приемных британского посольства. Ждать я привыкла. Когда я впервые наведалась в генеральное консульство Соединенного Королевства в Бостоне, то в ту же минуту решила, что буду приезжать каждый день, пока кто-нибудь не согласится меня принять. Как оказалось, в этом не было необходимости. Высокая красивая блондинка дружелюбно со мной поздоровалась и, участливо глядя на меня, выслушала мои объяснения о том, почему я приехала без предварительной записи и не стремилась попасть к какому-то конкретному чиновнику.

– Мне просто нужно с кем-нибудь поговорить – с кем-нибудь, кто готов меня выслушать, – сказала я, пытаясь скрыть сквозившее в голосе отчаяние. Обычно оно не вызывает сочувствия – скорее наоборот. Побывав в различных организациях, я успела понять, что отчаяние и связанные с ним спешка и настойчивость имеют свойство отталкивать людей. Поэтому я старалась говорить мужественно и уверенно.

Моя собеседница тепло улыбнулась:

– Вы не могли бы пояснить, по какому вопросу вы решили к нам обратиться?

Ее аристократический британский акцент утолял мою тоску по Юану и Уигтауну. Я поспешила рассказать ей историю о том, как познакомилась с Юаном, о наших отношениях и о том, в какой непростой ситуации мы оказались.

– Что ж, я рада, что вы к нам обратились. Пожалуйста, пойдемте со мной.

Я стояла посреди коридора, уставленного стеклянной мебелью и искусственными цветами, как громом пораженная. Неужели она действительно только что предложила мне пойти с ней? Или всему виной автоматический переводчик в моей голове, который неверно интерпретировал банальное клише «чем могу помочь?», превратив его в нечто гораздо более обнадеживающее? Вот я и лишилась рассудка, подумала я, окончательно обезумела.

– Или, может быть, вам будет удобнее приехать в другой день? – Сотрудница посольства, обернувшись, увидела, что я по-прежнему не сдвинулась с места. – У вас есть какое-то срочное дело?

– Нет-нет, – ответила я и поспешила за ней. – Сейчас самый что ни на есть подходящий момент.

Она проводила меня по коридору в переговорную и жестом пригласила сесть напротив нее, по другую сторону стола. У нее были длинные ноги, гладкая кожа и сдержанные манеры, судя по которым ей было хорошо за тридцать, а может, и за сорок. Ее светлые волосы были заплетены в аккуратную, элегантную французскую косу.

– Сразу хочу извиниться за то, что вам пришлось пережить все эти неприятности, – начала она, подавшись вперед и сложив руки в замок на столе. – Не уверена, что смогу помочь, но я постараюсь.

Все это время я вжимала голову в плечи, будто они приклеились к ушам, но теперь мне наконец-то удалось расслабиться и опустить их.

– Не знаю, как вас благодарить. Даже если вы скажете, что ничего не можете сделать, сам факт того, что вы готовы меня выслушать, уже очень многое для меня значит.

– Вообще-то я и сама побывала в подобной ситуации. Когда мы с мужем собирались переезжать в Америку. Он здесь учился… – Она взмахнула рукой, показывая, что это было давным-давно. – Мне не разрешали въезд, а он не мог найти работу в Великобритании с американским дипломом. В результате мы застряли между странами. Настоящий кошмар.

– И как вы поступили?

– Поженились.

Я покраснела и покачала головой:

– Это несправедливо, вам так не кажется?

– Кажется, – согласилась она и взяла со стола ручку. – Вы упомянули, что владеете кинокомпанией?

Я кивнула.

– Мы могли бы попытаться оформить вам краткосрочную деловую визу, если вы не против расширить компанию, открыв филиал в Великобритании.

– Я за! – Я чуть не выпрыгнула из кресла. Это было бы идеальным решением проблемы.

Две недели спустя, несмотря на отчаянные усилия со стороны сотрудницы посольства, возникла одна загвоздка. Имея статус индивидуального предпринимателя, я не могла просто открыть офис в Великобритании, в моем случае это означало бы переоформить компанию за границей, а не расширить ее. Разница при этом была весьма существенной. Требовалось собрать стартовый капитал в размере 200 000 фунтов, чтобы мое предприятие можно было причислить к малому бизнесу. Когда я указала на тот факт, что эта сумма, возможно, вполне оправданна для Лондона, но совершенно немыслима для человека, который собирался открыть свое дело в шотландском захолустье, женщина из посольства печально со мной согласилась. Но правила есть правила. Больше она ничего сделать не могла.

В конце концов мы с Юаном решили попытать судьбу, и я подала заявку на визу на правах гражданского партнера – этот вариант подходит тем, кто прожили вместе как минимум два года и теперь хотят получить разрешение на работу без необходимости оформлять брак. Хотя до предписанного требованиями срока нам было далеко, все же мы заручились рекомендацией сотрудницы британского посольства. Других вариантов у нас не оставалось.

В кармане завибрировал телефон, прервав мои раздумья. Я ждала важных новостей – новостей, которые должна была получить именно сегодня. От нервов у меня скрутило живот.

– Благодарю вас за то, что согласились исполнить свой гражданский долг и войти в состав коллегии присяжных заседателей – одного из самых демократичных институтов американского общества, – подытожила судья.

Закончив свою непродолжительную речь, она, шурша широким подолом мантии, исчезла в проеме боковой двери так же быстро, как и появилась. Судебный пристав, совсем непохожий на того, что мы видели в видеоролике, встал, окинув зал устрашающим взглядом, и велел нам посмотреть на свои номера. Я будто оказалась в закусочной и держала в руках номер заказа, готовясь предъявить его на кассе. Происходящее напоминало лотерею, только наоборот. Те, чей номер не называли, могли идти домой. А вот остальным грозило торчать в зале суда до конца процесса, который мог запросто продлиться несколько дней, недель, а то и месяцев.

Мне отчаянно хотелось достать телефон и прослушать сообщение. Я пошарила рукой в кармане и нащупала его. Взглянула на экран. Звонили с незнакомого номера. Меня снова замутило.

– Сто два, шестьсот восемьдесят семь, двести два, двести шесть, двадцать девять, восемь, тридцать шесть… – хмуро, растягивая слова, говорил пристав.

У меня был номер 304. Не бывает, чтобы всегда везло.

– …восемьдесят семь, сто пятнадцать, триста четыре…

Я присоединилась к другим присяжным, которые просачивались в длинный, ярко освещенный коридор. Когда мы завернули за угол, я достала из кармана телефон и попыталась незаметно проверить голосовую почту. Пригнув голову, я приложила телефон к уху и спряталась за спиной присяжного, шагавшего впереди меня.

«У вас одно голосовое сообщение. Чтобы прослушать, нажмите “1”», – отчеканил мне в ухо голос автоответчика. Да, я в курсе, что у меня новое голосовое сообщение, почему нельзя прослушать его сразу? Разве так не было бы проще? Ведь, в конце концов, эта функция придумана для того, чтобы сделать жизнь комфортнее. Нажмите «1», отсканируйте сетчатку глаза, пройдите в ту комнату, посмотрите на свой номер, покиньте страну, сюда можно, сюда нельзя. Одни системы усложняют другие системы.

Нам было велено ждать перед массивными деревянными дверями. Я тут же отошла в другой конец коридора, подальше от назойливого взгляда судебного пристава. Наугад ткнула пальцем в какую-то кнопку и, к счастью, попала в нужную.

«Здравствуйте, Джессика, – говорилось в сообщении, – это Бонни из агентства ускоренной выдачи виз. Мы только что получили назад вашу заявку, и, к сожалению, я вынуждена сообщить, что ее отклонили».

Телефон выскользнул из рук и приземлился на застеленный ковролином пол. Я чувствовала себя гладиатором, над которым противник заносит меч для решающего удара. Мне хотелось лечь на пол и скукожиться, растаять, исчезнуть. Я представляла, как превращаюсь в лужицу, стекаю по ножкам пластиковых стульев, по покрытым штукатуркой стенам и впитываюсь в землю.

Когда мы гуськом прошли в зал суда и расселись на расставленные в несколько рядов стулья, нам объяснили, что коллегии предстояло рассматривать дело об убийстве. Это означало, что, вероятно, нам потребуется являться в суд на протяжении нескольких недель, а то и месяцев. Однако теперь это уже не имело значения. Да и что вообще могло иметь значение? У меня больше не было ни единого шанса вернуться к Юану. По щекам катились слезы. Ком подступил к горлу, я и глазом не успела моргнуть, как начала захлебываться от рыданий. Я, сдержанная уроженка Новой Англии, устроила истерику у всех на виду.

Судья скептически глядела на меня, пока я, зареванная, стояла перед ней, с трудом выговаривая слова.

– Вы можете выполнять обязанности присяжного заседателя?

– Да.

– Вы в состоянии судить непредвзято?

– Нет.

– Почему?

– Мне отказали в визе. – Захлебываясь слезами, я едва могла выдавить из себя несколько слов.

Судья попросила меня покинуть зал суда. Присяжные смотрели на меня в недоумении. Один оглядел меня с ног до головы, словно говоря: «Слезы не помогут тебе отвертеться, дорогуша».

За дверью меня встретил судебный пристав.

– В чем дело, что-то случилось? – спросил он на удивление сочувственным тоном.

– Я только что узнала, что мне отказали в визе…

Я сделала глубокий вдох животом – мой инструктор по йоге мог бы мной гордиться. Нужно было успокоиться.

Пристав похлопал меня по плечу:

– Поезжайте домой. – Он взял у меня из рук бумажку с номером и заверил ее, поставив на ней штамп. – Можете считать свои обязанности выполненными на сегодня.

Сквозь всхлипы мне удалось выдавить из себя улыбку. Вся моя жизнь рушилась на глазах, зато я официально отбыла свой срок в роли присяжного всего за день. Возможно, обмен был не равноценный, но все же нет худа без добра.

50

Любой инициативе, любому творческому акту присуще одно элементарное свойство. О нем часто забывают, а ведь именно поэтому бесчисленные идеи и великолепные планы гибнут в зародыше. Суть этого свойства в том, что, как только окончательно решишься, Провидение придет тебе на помощь. Произойдет множество событий, больших и малых, которые иначе ни в коем случае не произошли бы. Решение порождает целую цепь последствий, обращает на пользу решившемуся непредвиденные обстоятельства, встречи, ему оказывают материальную помощь[74].

Уильям Х. Мюррей. Шотландская экспедиция в Гималаи

Отдел литературы об экспедициях, справа от камина, верхняя полка

Имя: Джессика Фокс

Тип визы: рабочая, без права на материальную помощь от государства

Статус: рабочая виза сроком на 6 месяцев

Действительна до: январь 2011

Я получила визу. Я без конца трогала ее, вертела паспорт в руках, чтобы удостовериться, что это не мираж. Большая аккуратная наклейка с моей фотографией на персиковом фоне, и золотистая голограмма в верхнем углу. Я читала и перечитывала написанные четким почерком, словно напечатанные на машинке буквы.

Взгляд остановился на последней строчке, и тоненький синий паспорт вдруг показался тяжелым, словно я держала в руке большие песочные часы: действительна до января 2011 года. Песок уже начал сыпаться. Каждую секунду, которую я тратила, стоя здесь, я могла бы провести в Уигтауне, с Юаном.

После того как две недели назад я покинула зал суда, время стало тягучим, как кленовый сироп. Новость о том, что мою третью заявку отклонили, распространилась быстрее, чем волны накатывают на берег в уигтаунской бухте. Бессонными ночами Юан без конца рассылал электронные письма с протестами и сражался от моего лица, поднимая все старые связи. Уигтаунцы завалили Службу пограничного контроля Великобритании обращениями в мою поддержку, многие писали письма. Плечом к плечу со мной встали почти все жители города – от Венди из багетной мастерской до грустной девочки-подростка с почты. Юан зачитывал мне некоторые письма вслух, и меня переполняла благодарность.

Я не знаю, что именно в конечном счете помогло ослабить тиски и высвободить меня из шестеренок миграционной машины – то ли связи Юана, то ли женщина из британского посольства, то ли поддержка друзей. Но всего одного письма или звонка нужному человеку в нужный момент хватило, чтобы все получилось. Через неделю после моего нервного срыва в зале суда мне пришло извещение о том, что моя апелляция по поводу отказа в выдаче визы была удовлетворена. Мне предоставили рабочую визу сроком на полгода, и теперь я держала ее в руках.

Я знала, что меньше чем через 24 часа вновь смогу обнять Юана, сидя в нашем доме над Книжным магазином, в самом лучшем, крупнейшем маленьком городке Шотландии – Уигтауне. Это было слишком прекрасно, чтобы быть правдой, – сказочная концовка поистине эпического испытания духа. Однако, как и в любой другой истории, в обмен на исполнившееся желание мне пришлось многим пожертвовать. Подобно Русалочке, которая могла выйти на берег лишь на время, я получила от Службы пограничного контроля разрешение провести в Уигтауне не больше полугода. И я знала, что, как только этот срок истечет, нам с Юаном ничего не останется, кроме как снова подавать заявки на визы или же пожениться. По крайней мере, я могла быть уверена, что если больше ничего не удастся сделать, то я смогу вернуться домой на правах гражданина США, а не обернусь морской пеной, и все же от этого было не легче. Теперь каждый день был на вес золота.

Я достала из-под кровати чемодан, стараясь отвлечься от мучительных вопросов. У меня все же был выбор. Я могла найти работу и переоформить визу или попробовать получить визу гражданского партнера. Как говорил Юан в моменты озарения, у нас были варианты и, что самое главное, возможность быть вместе, чтобы воплотить в жизнь задуманное.

Я открыла запылившийся чемодан и обнаружила, что внутри все еще лежит пакет с Уигтаунского фестиваля. Прикоснувшись к надписи, выведенной красивым зеленым шрифтом, я задумалась о том, что теперь у нас с Юаном все будет складываться иначе. Я уже не была той искательницей приключений, что раньше, когда приехала впервые, я больше знала о жизни, стала мудрее и вернула себе жажду творить. К тому же теперь я могла работать, и мысль об этом доставляла мне немало радости. Отныне все будет по-другому. Я знала, что буду более независима. Буду получать больше удовлетворения от жизни и, что самое главное, буду снова снимать кино. Ритм жизни, к которому мы с Юаном успели привыкнуть, изменится, и, хотя мысль об этом вызывала во мне беспокойство, я знала, что так мы заложим основы нашего общего будущего.

51

Этот свет никогда не погаснет…

Из песни There Is A Light That Never Goes Out группы The Smiths

Отдел музыкальной литературы, крайняя полка справа, у дальней стены

Пассажир, сидящий впереди меня, откинул спинку кресла, лишив меня малейшего шанса устроиться удобнее. Такое ощущение, что авиакомпании ставят перед собой цель не столько обеспечить первый класс роскошными сиденьями, сколько подвергнуть пыткам пассажиров экономкласса, где разместиться практически негде.

Я сидела у окна и смотрела на мир через иллюминатор – время от времени мне удавалось мельком увидеть показавшееся в просвете между облаков море. Я чувствовала, как самолет, словно ракета, уносит меня вперед. Синие просторы океана и белые вершины гор быстро сменились зелеными холмами побережья Ирландии. Мы почти прилетели. Сердце стучало как сумасшедшее.

Раздался звуковой сигнал, и загорелся знак «пристегните ремни»: «Самолет готов к посадке в аэропорту Дублина. Просим пассажиров занять свои места и пристегнуть ремни безопасности».

Силой воображения я попробовала вызвать Мелвилла. Присутствие этого мудреца сейчас пришлось бы как нельзя кстати, я очень хотела, чтобы он появился здесь, в самолете, рядом со мной. И он появился, но тут же в панике поднялся с кресла и встал в проходе. Его образ то меркнул, то вновь становился ярким, как радиоволна, частоту которой трудно поймать. Ну разумеется, я могу одновременно быть с Юаном, жить в Уигтауне и при этом не предавать свое творческое «я», думала я, хотя последнее было скорее вопросом, чем утверждением. Мелвилл исчез. Я осталась наедине со своим внутренним голосом, который, словно звонкий золотой колокольчик, мягко звенел: почему нет? почему нет?

Я откинулась на спинку кресла, сделала глубокий вдох и принялась с жадностью впитывать проплывавший в окне иллюминатора пейзаж.

Примечания

1

Перевод Г. Бутузова и О. Чистякова.

2

Синдром Аспергера – один из видов аутизма. – Примеч. ред.

3

Перевод Е. Кротовой и Ю. Змеевой.

4

Перевод А. В. Ващенко и А. А. Знаменского.

5

Стайнем Глория – американская феминистка и политическая активистка. Ее эссе, вошедшие в сборник «Возмутительное поведение и ежедневное сопротивление» (Outrageous Acts and Everyday Rebellions), посвящены роли женщины в современном мире. – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. перев.

6

Толле Экхарт – немецкий писатель и духовный учитель, книги которого пользуются большой популярностью в США.

7

Перевод И. Бернштейн.

8

Перевод П. Ярышевой и Н. Ханелии.

9

Перевод В. Бабкова и В. Голышева.

10

Перевод К. Семенова.

11

Аня из зеленых мезонинов – героиня одноименного детского романа канадской писательницы Люси Мод Монтгомери.

12

Перевод С. Сухарева.

13

Перевод В. Баканова.

14

О человеке говорит его характер (фр.).

15

Аллюзия на стихотворение Роберта Фроста «Неизбранная дорога» (The Road Not Taken):

Как я, сомневаясь, куда свернуть,

Выбрал чуть меньше исхоженный путь —

И дело все, видимо, только в этом.

(Перевод В. Савина.)

16

Перевод Г. Кружкова.

17

Перевод Е. Фельдмана.

18

Цит. в книге Джозефа Кэмпбелла «Сила мифа», перевод П. Ярышевой и Н. Ханелии.

19

Перевод И. Бернштейн.

20

Перевод Н. Смородинской.

21

Перевод М. Батищевой.

22

«Правь, Британия, морями!» – британская патриотическая песня, написанная в 1740 г. по мотивам поэмы Джеймса Томсона на музыку Томаса Арна и ставшая неофициальным гимном Великобритании.

23

Перевод М. и Н. Чуковских.

24

Перевод Ю. Комова.

25

Перевод Т. Науменко.

26

Аллюзия на стихотворение Томаса Элиота «Полые люди». Перевод Н. Берберовой.

27

Перевод Н. Смородинской.

28

Перевод А. Головко.

29

Перевод Н. Аллунан.

30

Здесь и далее цитируется в переводе К. Бальмонта.

31

В поэме «Бракосочетание Рая и Ада» Уильям Блейк пишет: «Если бы двери восприятия были чисты, все предстало бы человеку таким, как оно есть – бесконечным». (Перевод М. Немцова.)

32

Имеется в виду Бостонское чаепитие – акция протеста американских колонистов в 1773 г. в ответ на действия британского правительства, что стало одним из поводов к началу Войны за независимость.

33

Перевод Г. Кружкова.

34

Перевод В. Бернацкой.

35

Перевод Н. Сечкиной.

36

Перевод Л. Мотылева.

37

Перевод В. Воронина.

38

Джессика, забыв о различиях британского и американского английского, попросила Юана напечатать на листовках слово fall, которое в американском варианте означает «осень» и взамен которого британцы используют слово autumn.

39

Хиллари Клинтон написала детскую книгу «Нужна целая деревня» (It Takes a Village), герои которой – самых разных национальностей и физических возможностей – вместе строят детскую площадку. У каждого из них есть свое место в деревне и работа, которую они должны выполнить.

40

В британском варианте английского языка использованное Джессикой слово fall означает «падение».

41

Перевод Д. В. Мельгунова, М. Л. Салганик, А. А. Ткачевой.

42

«Сила мифа», перевод П. Ярышевой и Н. Ханелии.

43

Имя Гарри созвучно с английским словом hairy, что значит «волосатый».

44

Перевод Нирмала Драсты.

45

Перевод П. Мелковой.

46

Pimm’s – традиционный английский крюшон. Существует несколько разновидностей пунша на основе разных алкогольных напитков марки Pimm’s. Зимний Pimm’s принято смешивать с яблочным соком и пить горячим, добавляя в него сахар и пряности.

47

Десертное сливочное масло, смешанное с бренди, сахаром или сахарной пудрой, – традиционное британское лакомство, которое часто ставят на праздничный стол в качестве добавки к рождественскому пудингу или сладким пирожкам.

48

Такие черно-белые полосатые леденцы под названием «хамбаг» (англ. humbug) со вкусом перечной мяты можно купить во многих магазинах по всей Великобритании. Вместе с тем слово humbug, буквально означающее «надувательство, чепуха», у любого британца ассоциируется со знаменитой повестью Ч. Диккенса «Рождественская песнь» и ее главным героем Эбенезером Скруджем, который именно так называл Святки. Жест Юана служит ироничным намеком на то, что, по его мнению, рождественская суматоха – это полная чепуха.

49

Joy – «радость», «веселье» (англ.).

50

Перевод М. Батищевой.

51

Перевод А. Любарской.

52

Перевод В. Романова.

53

Strange Nervous Laughter (англ.).

54

Vampire Loves (англ.).

55

Главный герой британского комедийного фильма «Местный герой» (1983), представитель американской нефтяной компании, отправляется в шотландскую глубинку, чтобы приобрести землю под строительство нефтеперерабатывающего завода, но, пораженный красотой нетронутого цивилизацией пейзажа и приветливостью местных жителей, начинает сомневаться, стоит ли заключать сделку, ради которой он приехал.

56

«Чужак в чужой стране» – фантастический философский роман Роберта Хайнлайна о воспитанном марсианами человеке, который возвращается на Землю. Включен Библиотекой конгресса США в список книг, сформировавших Америку.

57

Цит. по: Ван Гог, Винсент. Письма. Л., М.: Искусство, 1966.

Особое воздействие на Ван Гога имел французский художник Жан-Франсуа Милле. Об этом влиянии говорят письма и ранние рисунки Ван Гога, а также лучшие работы позднего периода его творчества. Возвышенная идеализация, с которой Милле изображал жизнь крестьян, присуща и произведениям Ван Гога.

58

Десятичный день (англ. Decimal Day, или D-Day) – 15 февраля 1971 г., когда Великобритания перешла на десятичное денежное счисление и фунт стал равен 100 пенсам.

59

Перевод Ю. С. Родман и И. С. Цымбал.

60

Профессор Хиггинс – персонаж пьесы «Пигмалион» Бернарда Шоу, специалист по фонетике, обучавший Элизу Дулиттл великосветскому произношению.

61

В США fannypack – это поясная сумка, а в Британии fanny – грубо-просторечное слово, означающее женские гениталии.

62

Эти слова приписывают Бернарду Шоу.

63

Перевод В. Б. Микушевича.

64

Перевод З. Александровой.

65

Цит. по: Элиот Томас. Бесплодная земля / Изд. подготовили В. М. Толмачев, А. Ю. Зиновьева. М.: Ладомир, Наука, 2014.

66

Перевод В. И. Яковенко.

67

Аллюзия на пьесу Дилана Томаса «Под сенью Молочного леса».

68

Гарпунщик Квикег – персонаж романа Германа Мелвилла «Моби Дик».

69

Перевод С. Ошерова.

70

Перевод М. Батищевой.

71

Перевод А. В. Ващенко, А. А. Знаменского.

72

«Нет налогам без представительства» (No taxation without representation) – лозунг британских колонистов времен Американской революции, которые осознавали, что, несмотря на свою активную экономическую деятельность, они не обладают представительством в британском парламенте, при этом платят непомерные налоги.

73

Перевод Дмитрия Пучкова (Гоблина).

74

Цит. по: Поймай мечту за хвост: как зарабатывать, занимаясь любимым делом / Пер. с англ. M.: Альпина Паблишер, 2014.

Content

Джессика Фокс
Три вещи, которые нужно знать о ракетах
Дневник девушки книготорговца

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

Примечания