Шимон Перес

Робким мечтам здесь не место

О смелости, воображении и становлении современного Израиля

Издано с разрешения Peres & Associates Global Advisory Ltd.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2017 Shimon Peres

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2020

* * *

Следующему поколению лидеров в Израиле и во всем мире

Шимон Перес: десятилетия служения обществу

1923 – Родился в Вишнево, Польша, 2 августа

1934 – Иммигрировал в Эрец-Исраэль

1938 – Вступил в молодежный поселок Бен-Шемен

1945 – Избран генеральным секретарем «Ха-Ноар ха-овед»

1947 – Рекрутирован Давидом Бен-Гурионом в «Хагану»

1949 – Помощник министра обороны по делам военно-морского флота[1]

1949–1952 – Глава делегации Министерства обороны Израиля в Соединенные Штаты

1953–1959 – Генеральный директор Министерства обороны

1959–2007 – Депутат кнессета

1959–1965 – Заместитель министра обороны

1969 – Министр абсорбции

1970–1974 – Министр транспорта и министр связи

1974 – Министр информации и диаспоры

1974–1977 – Министр обороны

1977–1992 – Лидер лейбористской партии Израиля «Авода»

1984–1986 – Премьер-министр Израиля

1986–1988 – Вице-премьер и министр иностранных дел

1988–1990 – Вице-премьер и министр финансов

1992–1995 – Министр иностранных дел

1995–1996 – Премьер-министр Израиля и министр обороны

1999–2001 – Министр регионального развития

2001–2002 – Заместитель премьер-министра и министр иностранных дел

2005 – Вице-премьер

2006 – Министр развития Негева и Галилеи

2007–2014 – Девятый президент Государства Израиль

Предисловие партнера издания

История Шимона Переса – это история Государства Израиль. Девятый президент Израиля, премьер-министр, министр обороны, министр иностранных дел – неполный список всех тех должностей, которые Перес занимал на протяжении более чем 70-летней политической карьеры. Он был одним из тех выдающихся людей, которые при жизни могли воочию убедиться, что созданное ими и есть новая история своего народа, страны, целого региона. Государственный деятель, борец за мир, он делал все возможное для того, чтобы турбулентный Ближний Восток мог обрести стабильность, добрососедские отношения и благополучие. Готовность идти на риски, принимать непопулярные решения, признавать ошибки – эти и многие другие качества лидера неоднократно подтверждали искреннее желание Переса сделать все возможное на благо Государства Израиль и его сограждан.

Лауреат Нобелевской премии мира, наравне с политическим урегулированием палестино-израильского конфликта, он считал необходимым развитие отношений между Израилем и арабскими странами в регионе и в мире. По окончании политической карьеры Перес продолжил свою миссию, создав Центр мира – некоммерческую организацию, чьи программы нацелены на содействие процветанию Израиля, поощрение инновационной деятельности в Израиле, создание условий для комфортного совместного проживания всех граждан Израиля и установления прочного мира с соседями. Наряду с отцами-основателями еврейского государства Перес понимал, что в стране, обделенной природными ресурсами, приоритетным должно стать развитие человеческого капитала. И он не ошибся. Весь мир инновационных технологий, величайшие предприниматели и главы хай-тек-корпораций внимательно прислушивались к президенту Израиля Шимону Пересу, принимая его видение будущего как призыв к действию.

Надеюсь, что русскоязычный читатель отнесется к этой книге с особым интересом: семейное древо Переса уходит корнями в Вишнево – еврейское местечко черты оседлости, мама Сара была учительницей русского языка, а дед раввин Гирш Мельцер, наравне с обучением внука Талмуду, читал ему по-русски Достоевского и Толстого. Особый пиетет к русской культуре Перес пронес через всю жизнь.

Уверен, что эта автобиография подарит читателям не только новый взгляд на одного из тех, кто стоял у истоков и был удостоен чести видеть процветание и успех своего государства – задачи, которым Перес посвятил жизнь, – но и на само еврейское государство, его историю, настоящее и будущее.

Гарри Корен, посол Государства Израиль в РФ

Предисловие

«Ваш отец как ветер, – говорила наша мать, – его невозможно ни остановить, ни вернуть». Она была права.

В частной жизни Шимон Перес был нашим отцом, в публичной – одним из отцов-основателей Государства Израиль. Он посвятил свою жизнь бесконечному созиданию – построению лучшего будущего. Инструментами ему служили вера, упорство, стойкость и способность обучаться – меняться и расти. Но его самым искусным орудием всегда была надежда. Он опирался на надежду, чтобы заложить фундамент глубоко в твердую и неподатливую почву, чтобы стоять уверенно и отважно на шатких строительных лесах, чтобы тянуться вверх так высоко, как позволяли только мечты, чтобы обнаруживать незаметную ступеньку на ранее невидимой лестнице и затем предвидеть следующую.

Его жизнь была такой же невероятной и необычной, как и его любимый дом. Он верил, что достижение мира и превращение Израиля в лучшее место на земле являются частью создания более гармоничного, процветающего и щедрого мира и что у человека не может быть более высокого стремления, чем это.

Наш отец говорил: «Подсчитайте свои мечты и сравните их с количеством достижений. Если у вас больше мечтаний, чем достижений, значит, вы еще молоды». Он написал эту книгу в последний год жизни как подарок следующему поколению, молодым годами и сердцем. Он хотел передать проверенный временем ящик с инструментами, чтобы все мы могли учиться на его опыте и продолжить работу по созданию лучшего будущего. В соответствии с его пожеланиями мы с радостью делимся этим с вами.

Цвия, Йони и Хеми

Глава 1. Призвание

Мне было одиннадцать, когда я впервые увидел то удаленное место в окружении деревьев. Простой дом принадлежал тете и дяде, они построили его своими руками, поселившись на земле Израиля. Шел 1934 год, там жили всего несколько сотен тысяч евреев; дороги были грунтовыми, земля по большей части невозделанной. Когда мы приблизились, я понял, что никогда еще не видел таких деревьев: это были недавно посаженные апельсиновые рощи. Мы с младшим братом Гиги (Гершоном) бросились к ним, носились взад и вперед по идеальным рядам, где каждое дерево несло более ста округлых ярких плодов. Еще не опавшие местами белые цветы наполняли воздух чарующим ароматом.

В своем воображении я внезапно вернулся в ту маленькую еврейскую деревню (обратно в штетл – местечко, как его называли) в тот момент, когда впервые увидел апельсин, и в то место, которое теперь так далеко.

Наш штетл был известен как Вишнево[2]. Он находился недалеко от границы между Польшей и Россией, окруженный лесами, где словно царила вечная зима. Нередко неделями сквозь тонкие березы хлестали жестокие, холодные ветра, безжалостно терзавшие торговцев на рынке и покупателей. Даже летом мы, кажется, редко видели солнце. И все же, несмотря на холод и изоляцию, в штетле было тепло и уютно, здесь процветала культура доброты и общности. Но мы не принадлежали месту, мы обретали опору друг в друге.

Мы вели простую жизнь: в местечке было всего три улицы, обрамленные простыми деревянными домами. Там не было водопровода и электричества. Но в трех милях от нас находился железнодорожный вокзал, его пассажиры и грузы передавали нам образ – и вкус – мира за пределами леса.

Я до сих пор помню то потрясение, тот первый апельсин. Родители взяли меня с собой в дом своих друзей, где уже собралась большая группа гостей. Прибыл молодой человек, недавно возвратившийся из земли Израиля, он заворожил всех невероятными историями о далекой стране. Он говорил о бесконечном солнце и экзотической культуре, о пустынных землях и плодоносящих деревьях, о суровых загорелых евреях, которые трудились над преображением твердой земли и сражались за нее. Закончив рассказ, он повернулся к коробке, стоявшей за его спиной, и поднял ее, чтобы все собравшиеся увидели содержимое. По комнате пронесся громкий вздох. В его жесте было нечто церемониальное, торжественное, как будто он уже много раз делал это прежде. Один за другим каждый из гостей брал из коробки маленький пакет, аккуратно разворачивал пергаментную обертку и смотрел на спелый апельсин из Яффы[3], сорванный с далекого дерева. Когда подошла моя очередь, я медлил, опасаясь сделать что-то не так. Я поднес апельсин к носу, впервые вдыхая цитрусовый запах. Плод был необычайным – по цвету, по аромату, по вкусу, – настолько потусторонним, насколько мог представить себе мальчик из местечка. Он был чем-то намного большим, чем просто фрукт; он был символом моих надежд и устремлений.

Моя семья жила в тех краях уже несколько поколений. И действительно, сотни лет тот район евреи называли своим домом. Но, несмотря на простую красоту, ни один из моих родителей не считал жизнь в Вишнево чем-то устоявшимся. Они рассматривали штетл скорее как промежуточную станцию, одну из многих остановок на тысячелетней дороге обратно – на нашу истинную родину. Земля Израиля была не просто мечтой моих родителей; она была вдохновляющей целью для многих наших знакомых. Кажется, на каждом собрании разговор заходил о переезде в Сион, о том, чтобы оставить местечко, которое мы любили, присоединиться к первопроходцам, которые уже осваивали ту нашу землю. Мы часто говорили о Теодоре Герцле[4], основателе сионистского движения, который утверждал, что будущее еврейского народа зависит от существования еврейского государства, связанного не только с религией, но и с языком и национальностью. «Пусть нам дадут суверенитет над [известным пространством] земной поверхности, достаточным для нужд нашего народа. И тогда уже мы сделаем все остальное».

Мечта Герцля стала моей собственной. Я воспринимал свою семью как людей благополучных, но живущих в изгнании. Мы говорили на иврите, думали на иврите и с нетерпением читали новости, приходившие из Подмандатной Палестины[5] – контролируемой Великобританией территории, в которую входила и наша древняя родина. Мы были охвачены коллективным стремлением – желанием вернуться туда, и эта тяга становилась все сильнее. Временами мне казалось, что я нахожусь в чистилище между далеким прошлым и неизбежным будущим. Чем ближе к нему мы подходили, тем невыносимее становилась задержка в пути.

Несмотря на желание отправиться дальше, мои воспоминания о детстве многочисленны и нежны. Моя мама, Сара, была прекрасной и любящей женщиной; она работала библиотекарем и была поклонницей русской литературы. Мало что приносило ей больше радости, чем чтение, и эту радость она делила со мной. Я мог бы стать книжником и начал как книжный мальчик, читая рядом с мамой. Это был веселый и полный любви вызов: попытаться не отставать от нее, хотя бы для последующего обсуждения прочитанного. Мой отец, Ицхак (известный как Гетцель), был добрым и щедрым; он торговал лесом, как и его отец. Он был энергичен и добр, заботлив и усерден в делах. Отец всегда ободрял меня и радовался моим достижениям. Его любовь дала мне уверенность, а эта уверенность – способность летать. Для меня это было величайшим благословением.

Родители воспитывали меня без чрезмерных ограничений, никогда не указывали мне, что делать, веря, что любознательность выведет меня на правильный путь. В юные годы, когда я решил выступать публично и тренировался перед родителями и их друзьями, я получал только поддержку и одобрение. Иногда я подражал кому-то (в городе было несколько человек, чей голос и манеру я взял за образец). В других случаях я готовил речи о природе сионизма или сравнивал достоинства моих самых любимых писателей. Взрослые видели во мне не по годам развитого мальчика, которого ждет большое будущее. Для меня самого это было началом чего-то значительного. Однако среди одноклассников я стал изгоем, слишком отличавшимся от остальных. Но, по сути, я был тем же, кем остаюсь и сейчас, в девяносто три года: любопытным мальчиком, увлеченным сложными вопросами, готовым мечтать и не восприимчивым к чужим сомнениям.

Родители помогли мне сформироваться таким, какой я есть, но одну из самых важных установок в жизни заложил мой дедушка, рабби Цви Мельцер[6], которым я восхищался больше, чем кем-либо. Он был коренастым, но казался очень высоким. Окончив лучшую иешиву[7] в Европе, он стал одним из основателей еврейской сионистской школы «Тарбут» и выдающимся лидером еврейской общины. В нашем крошечном местечке было три синагоги и две библиотеки: одна на иврите, другая на идише. Если сионизм был центром нашей гражданской жизни, то иудаизм – центром жизни нравственной. Дедушка был авторитетной фигурой, и вся моя семья принимала его руководство, а благодаря его положению и исключительному уму он стал лидером общины, весь штетл обращался к нему за мудрыми советами.

Мне очень повезло не только потому, что в семье была такая важная фигура, но еще и потому, что он уделял мне особое внимание. Он был первым, кто учил меня истории еврейского народа, и первым, кто познакомил меня с Торой. Я присоединялся к нему каждую субботу в синагоге и внимательно следил за еженедельным чтением. Как и другие евреи, я считал Йом Кипур, еврейский Судный день[8], самым главным из праздников. Он обладал исключительной ценностью для меня не только в силу значимости, но и потому, что я мог слушать, как поет дедушка. Только в этот день он служил нашим кантором, и его чудесный голос навсегда связан для меня с невыразимо прекрасной молитвой «Коль нидрей»[9]. Она переносит меня в глубины души, и я словно прячусь под его молитвенным покровом – и это единственное место, где я чувствовал себя в безопасности в такой серьезный день. Из темноты этого укрытия я просил Бога простить преступников и помиловать каждого человека, ведь Он сам посеял в нас семена слабости.

Вслед за дедом и благодаря ему еще в детстве я стал очень религиозным, гораздо больше, чем мои родители. Я пришел к выводу, что мой долг – служить Богу через Его заповеди и что недопустимы никакие отступления от них. Родители не очень понимали всю глубину моей приверженности до того дня, когда отец принес домой радио, первое в Вишнево. Волнуясь, он хотел показать моей матери, как оно работает, и включил его в субботу – день отдыха и созерцания, в который иудаизм запрещает определенные действия, в том числе те, что необходимы для включения радио. Я был в ярости. В порыве чрезмерной праведности я бросил приемник на землю, сломав его непоправимо, как будто от этого зависела судьба человечества. Я благодарен родителям, что меня простили.

Если меня не было ни дома ни в синагоге, значит, я пытался добраться до железнодорожного вокзала на попутной повозке, ведь оттуда люди начинали долгое путешествие, которое должно было привести их на нашу древнюю родину. Весь город соберется и станет шумно прощаться с соседями, и радость смешается с горечью расставания. А пока этот момент не настал, я наблюдал с восхищением за проводами и встречами, благоговейно разделяя чужую радость и печаль, но всегда возвращался домой с ноткой грусти, задаваясь вопросом, настанет ли когда-нибудь и моя очередь отправиться в путь.

Пришло время, и обстоятельства потребовали нашего отъезда. К началу 1930-х гг. бизнес моего отца был разрушен антисемитскими налогами, взимаемыми с еврейских предприятий. Оставшись ни с чем, он решил, что пора уходить. В 1932 г. он сам отправился в Подмандатную Палестину как первопроходец, желающий обосноваться и подготовиться к нашему прибытию. Минуло еще два долгих года – очень много для нетерпеливого ребенка, – пока он не прислал сообщение, что готов принять нас. Мне было одиннадцать лет, когда моя мама пришла к нам с Гиги и сказала, что пора собираться.

Мы погрузили пожитки на гужевую повозку и отправились на вокзал. Телега скрипела, неистово подскакивая на камнях и ухабах. Маме это не нравилось, но для нас с братом каждый удар был радостью – напоминанием о том, что великое приключение уже началось. Нас одели в толстые шерстяные куртки и тяжелые зимние ботинки, которые нам больше никогда не понадобятся.

Когда мы прибыли на станцию, там были десятки людей, желавших проводить нас добрыми пожеланиями и молитвами. Мой дедушка был среди них. Учитывая возраст и положение в общине, он решил остаться в Вишнево. Я знал: он единственный из моего родного города, кого мне будет не хватать в новой жизни. Я смотрел, как он прощается с мамой и братом на платформе, я ждал, пока он обратится ко мне, и не знал, что сказать. Большая фигура деда нависла надо мной, я поднял голову, увидел его густую бороду с проседью, а потом посмотрел ему в глаза. В них стояли слезы. Он положил руку мне на плечо, затем наклонился, чтобы встретиться со мной взглядом.

– Обещай мне одну вещь, – сказал он знакомым повелительным тоном.

– Что угодно, зейде[10]!

– Обещай, что ты всегда останешься евреем.

Жизнь моего дедушки закончилась в Вишнево. Через несколько лет после нашего отъезда нацисты вышли через лес на деревенскую площадь, они собрали евреев, которым предстояло встретить ужасную судьбу. Моего деда загнали в нашу скромную деревянную синагогу вместе с большей частью общины и заколотили двери. Не могу представить себе, какой ужас должны были испытать люди в тот момент, когда дым стал проникать сквозь щели, когда раздалось потрескивание, когда они поняли, что здание подожгли. Мне сказали, что, когда пламя разгорелось и охватило самое заветное место поклонения, дедушка надел молитвенный покров, тот самый, под которым я прятался в Йом Кипур, и пропел поминальную молитву – последний момент стоического достоинства, прежде чем огонь украл его слова, его дыхание и его жизнь вместе с жизнями всех остальных.

Оставшихся евреев собрали, дом за домом, вытащили из укрытий, вырвали из их жизни. Они вынуждены были наблюдать, как был разрушен штетл, словно торнадо пронеслось по скромному местечку, причинив максимальный ущерб. Они шли к вокзалу по обломкам былой жизни, между руинами, мимо огненной могилы. Тем же путем, которым я отправился на родину, их вели в лагеря смерти.

Когда мы садились в поезд и начинали путешествие в Подмандатную Палестину, когда резко трогался и я прощался через окно, я не знал, что никогда больше не увижу своего дедушку. Я до сих пор слышу его голос каждый раз, когда кантор поет «Коль нидрей». Я все еще чувствую его дух каждый раз, когда оказываюсь перед трудным выбором.

* * *

В 1934 г. наше путешествие в Палестину привело нас на юг, к Средиземному морю, в первый раз оно показалось мне бесконечным. Мы сели на пароход и несколько дней плыли по спокойным водам. Я был убежден, что отсутствие шквалов и штормов было знаком свыше. На палубе корабля, окутанного со всех сторон пологом поразительно синего неба, я чувствовал нежный жар солнца, не заслоненного облаками. Как будто весь мир был перекрашен и подогрет, чтобы оживить мои мечты. В наш последний день на море я проснулся от гудка корабля. Капитан предупреждал проходящие суда о нашем прибытии и, в свою очередь, объявлял об этом пассажирам. Мы с Гиги поднялись с кроватей и побежали по лестнице на верхнюю палубу, где надеялись увидеть первый проблеск нашей новой жизни. Группа пассажиров уже собралась там, крича и распевая от восторга. Я пробирался сквозь толпу, пока не оказался у перил, где ничто и никто не заслоняло от меня берег.

Передо мной простиралась величественная панорама Яффы. Море переливалось всеми оттенками синевы: яркий сапфир глубоких вод перемежался искрящейся бирюзой мелководья, набегая на пляж с идеально белым песком. За заливом вдали я разглядел возвышенность – сердце великого и древнего города. Россыпь каменных зданий, окружавших мыс, словно стояла на страже. Позади них к небу тянулась башня с часами.

Я мало что знал о Яффе, только то, что это был древний город, упомянутый в Библии. Теперь, когда он предстал передо мной, я увидел фактуру и ритм порта, которые можно ощутить только при личной встрече. Толпы людей в красных фесках и клетчатых головных уборах. Некоторые явно собрались, чтобы насладиться погожим утром, они играли с маленькими детьми, а морской бриз шевелил их свободные одеяния. Другие садились в лодки, чтобы встретить нас в самом сердце залива. Большинство суденышек были заполнены людьми, предлагавшими пассажирам купить нечто такое, что мы никогда не пробовали: кувшины лимонада с колотым льдом и финики, собранные с пальм, которые я знал только по фотографиям, присланным тетей. Некоторые лодки были зафрахтованы евреями, забиравшими пассажиров прямо с борта корабля, вставшего на якорь.

Рассматривая лодки в поисках отца, я замечал местных евреев, на которых почти не походил. В вечно сером мире Вишнево каждый знакомый мне еврей был невероятно бледен. Должно быть, люди, загоревшие на солнце и обтесанные тяжелым сельским трудом, – настоящие герои. Больше всего на свете я хотел присоединиться к ним, стать одним из них.

В конце концов я увидел отца, стоявшего на носу маленькой арабской рыбацкой лодки и с энтузиазмом махавшего мне и брату; он так сильно загорел со времени нашей разлуки. Рядом с ним стоял капитан судна, высокий араб в широких, развевающихся на ветру штанах, собранных гармошкой. Мы поспешили в лодку и устремились к отцу, переполненные нерастраченной за два года любовью. Он отвечал тем же. Когда мы добрались до берега, я почувствовал, как солнечные лучи проникают сквозь мою толстую зимнюю куртку. Я закрыл глаза и вообразил, что приятное тепло было приветствием лично мне, приветом от солнца, заждавшегося меня здесь. В тот момент, ступив из лодки на землю, я понял, что нашел дорогу домой.

Земля Израиля отлично подходила мне. Со временем я почувствовал, что отрываюсь от старой жизни, как будто Вишнево было коконом, а теперь у меня выросли крылья. Я перестал носить куртки и галстуки, сменив их на рубашки с короткими рукавами. Я наблюдал, как моя кожа темнеет под чистейшим синим небом, и никогда не чувствовал себя большим сыном Израиля, чем в тот день, когда вернулся домой загорелым. Я по-прежнему любил книги, читал их с неменьшей страстью и интересом, но теперь делал это в тени платана в парке или на песке у кромки моря.

* * *

Я был приведен к присяге как девятый президент Израиля 15 июля 2007 г. Мне было восемьдесят три года. Кульминация карьеры, сопряженной с жизнью целого государства, последняя возможность послужить людям. Стоя на трибуне, принимая присягу, я думал о Вишнево, вспоминал о том, с чего началось мое путешествие. У меня было безграничное воображение одиннадцатилетнего мальчика, но даже в самых смелых мечтах я никогда не думал, что окажусь в такой роли.

На торжествах тем же вечером ко мне подошел молодой человек, с которым я никогда прежде не встречался, и сразу заговорил с характерной израильской откровенностью, которой я не мог не восхищаться.

– Господин президент, при всем уважении, скажите, почему после столь долгой карьеры вы продолжаете работать в таком возрасте?

– Почему я служу? – спросил я. – Полагаю, я никогда не рассматривал другие варианты.

Это правда. Сколько себя помню, сионизм всегда был ядром моей идентичности и служение во имя его успеха было внутренней потребностью. К восьмидесяти годам это служение привело меня к президентству – после шести десятилетий в израильской политике. Но когда я отметил совершеннолетие в Палестине, служение, которое я себе представлял, не было связано с работой в правительстве; это был труд в полях, освоение земли, создание общества нового типа. Я хотел быть кибуцником и никем другим.

Самый первый кибуц, Дгания[11], был основан группой молодых людей, покинувших Европу, в долине реки Иордан в 1910 г. Они пришли туда с грандиозными планами не только построить поселения, но и воплотить в жизнь мечту о сионизме. Кибуцы прежде всего представляли собой сельскохозяйственные коммуны, поселения, где люди работали на износ, обрабатывая каменистую почву и осушая зловонные болота. Это были первопроходцы, которые трудились изо дня в день, чтобы превратить непригодный для жизни край в цветущий. Дгания вдохновляла других, и бесплодные территории Изреельской и Иорданской долин оказались усеяны процветающими общинами. Здесь было около тридцати кибуцев, когда я иммигрировал в Израиль, и вскоре появились еще. В самых суровых условиях поселенцы изменили ландшафт, насадили пальмы[12] и полевые культуры, разбили сады и развели домашний скот. Они сделали пустыню красивой и обильной, тем самым убедив нас в безграничном потенциале страны. Все годы, предшествовавшие возникновению государства, у нас было сильное руководство, и мы закладывали основы для государственных институтов и формирования правительства. В то время – и по необходимости – именно кибуцы стали нашими центральными учреждениями – не только из-за того, что обеспечивали прибывших урожаем, и не только благодаря продуманному устройству, но и потому, что они взяли на себя основные функции: управление поселениями, иммиграцией и организацией нашей обороны. И хотя каждый кибуц имел свои особенности, в целом они отвечали главной идее. Стремясь реализовать сионистскую мечту, первопроходцы также пытались переосмыслить устройство общества, основанного на равенстве и сотрудничестве, справедливости, коллективной собственности и жизни в коммунах.

Я наслаждался жизнью в Тель-Авиве, во второй половине дня катался на велосипеде по улицам, пересчитывал новые здания, отмечал ежедневный ход строительства. Но именно удаленные кибуцы покорили мое сердце. Я присоединился к молодежному движению еще в средней школе, благодаря чему встретился с величайшими представителями еврейской нации и стал учиться у них. В школе мы постигали науки, а в молодежном движении мечтали. После долгих детских лет, когда я воображал жизнь первопроходцев, я пришел к убеждению, что нет более важной миссии, более высокого призвания, чем присоединиться к ним. Я хотел сменить городской шум на тишину полей, чтобы стать частью борьбы за преобразование земли. Со временем лидер нашей группы, Эльханан Ишай, осознал путь, которым я стремился идти, и по своей доброте взял меня в помощники.

– Полагаю, тебе стоит подумать о Бен-Шемене[13], – сказал он во время разговора, которому предстояло изменить ход моей жизни; тогда я впервые услышал это название.

Молодежный поселок Бен-Шемен стал важной вехой для очень многих людей. Основанный в 1927 г. доктором Зигфридом Леманном[14], немецким врачом и педагогом, он был и остается самым замечательным местом, которое я когда-либо знал.

Прежде всего это был дом, в том числе для смелых, но физически истощенных детей, которые осиротели в Европе, но смогли добраться до Подмандатной Палестины. Это был интеллектуальный центр сионизма, где можно было изучить практическое применение его принципов. Там юноши и девушки могли приобрести навыки, необходимые для возделывания засушливых земель: как пасти овец и доить коз и коров, как вдавливать семена в твердую соленую почву таким образом, чтобы они получили питание, как правильно точить и направлять косу. Там юношей и девушек учили быть солдатами, понимая, что сионизму, несомненно, потребуется защита. Молодые поселенцы учились стрелять, бороться, ориентироваться по звездам. Но прежде всего они изучали ценности, которые дает жизнь в кибуце: как работать вместе на равных, как строить и поддерживать сообщество на протяжении долгого времени. Это место превратило юных энтузиастов в лидеров. Бен-Шемен только что принял большую волну детей из Европы, и его лидеры надеялись объединить их с другими – с теми, кто ранее эмигрировал из Европы и теперь мог помочь новоприбывшим приспособиться к совершенно другой жизни.

Прежде чем я успел ответить, Эльханан добавил:

– Ты не обязан ехать туда. Но я хочу, чтобы ты знал: я уже порекомендовал тебя и, поскольку осведомлен о финансовом положении твоей семьи, также подал заявку от твоего имени на выделение стипендии.

Должно быть, я выглядел ошеломленным.

– Они ждут тебя, Шимон, – сказал он с улыбкой, – и они покроют расходы на переезд. Если захочешь, можешь ехать, но решение остается за тобой.

Я вскочил со стула и помчался домой, чтобы рассказать обо всем маме и папе. Я даже не спрашивал их разрешения. Я просто рассказал им о своем плане и надеждах со всей страстью и нетерпением пятнадцатилетнего мальчишки. Я не сомневался, это была моя судьба. Полагаю, они тоже так подумали.

Я приехал в Бен-Шемен в 1938 г., переполненный идеями и жаждой учиться. Я помню, как вошел во двор, на небольшую площадь, окруженную скромными одноэтажными зданиями. В самом центре стояли два прекрасных дуба, старые великаны, которые, вероятно, были свидетелями многовековой истории. Под ними вокруг учительницы собралась небольшая группа детей, внимательно ее слушавших.

Меня поселили на свободное место в деревянной хижине, к которой вела узкая дорожка; я благополучно обустроился там вместе с двумя другими мальчишками. На первый взгляд все это напоминало летний лагерь. Мы рассказывали анекдоты, разыгрывали друг друга и пели песни у костра. Мы отправлялись в долгие походы по извилистым тропам соседних предгорий и успевали опробовать все виды игр, пока трудились по хозяйству. Именно там у меня впервые появились настоящие друзья. В Тель-Авиве я был аутсайдером, в Бен-Шемене стал популярен.

И все же, несмотря на дух товарищества и периодические шалости, мы все прекрасно понимали, что являемся частью миссии – чего-то гораздо большего, чем мы сами. Мы не просто жили на передовом рубеже еврейской истории; мы своими руками делали ее. С каждым семенем, которое мы высаживали в твердую почву, с каждым собранным урожаем мы расширяли границы нашей мечты. Перед нами была суровая земля, на которой мы собирались восстановить еврейское государство, и нам предстояло приручить ее, чтобы быть уверенными: она сможет поддержать многие миллионы других жителей. Нам часто напоминали: какую безопасность мы можем предоставить нашему народу, если не сможем накормить людей, когда они прибудут? Мы должны были подготовиться.

Днем мы работали в поле или учились, ночью стояли на страже. Арабы из соседних деревень нередко стреляли в нас из винтовок или пытались украсть еду и другие припасы. Я был назначен командиром одного из постов охраны железобетонной конструкции на окраине поселения. Когда солнце садилось, я заползал наверх по кованой лестнице и занимал позицию наблюдателя, прижимаясь спиной к стенке и держа винтовку сбоку. Каждый раз я надеялся на тихий вечер, но много раз с наступлением темноты по нашему поселению стреляли, и не раз мне приходилось открывать ответный огонь.

Каждый вечер перед дежурством я проходил мимо дома Гельманов. Господин Гельман обучал нас столярному делу, и я часто видел, как он пилил во дворе очередную доску. Иногда я замечал, как его жена ухаживала за садом, поливала цветы или проверяла, как созревают помидоры. «Шалом», – кричал я ей и махал рукой.

Но однажды вечером в дверях их дома показалась босая незнакомка. Длинные каштановые волосы девушки были заплетены в косы, перекинутые на спину, они открывали пронзительные глаза и лицо греческой статуи. Я никогда не видел такой красоты. Мы на мгновение встретились взглядами, она едва улыбнулась – и я был ее навсегда. Как будто она уничтожила и воскресила меня в одно мгновение. Ее звали Соня. Она была второй дочерью Гельманов и выросла в деревне. Каждую ночь я смотрел на нее, всегда босую, с газонокосилкой. Я был заворожен.

Со временем я нашел в себе мужество заговорить с ней, но не произвел особого впечатления. Я старался изо всех сил: читал ей стихи, даже главы из Карла Маркса, но ничто, казалось, не помогало вплоть до того дня, когда я попросил ее сопровождать меня на молодое огуречное поле. Было что-то в аромате огурцов, романтике природы, что, должно быть, сработало. Наконец-то она посмотрела на меня по-другому – так, как я смотрел на нее.

Соня была моей первой и единственной любовью. Я нашел молодую женщину, которая была нежной и решительной, она во всех отношениях стала для меня источником великой мудрости и силы. Соня позволяла мне мечтать, но удерживала на твердой земле. Она верила в меня и поддерживала, когда я устремлялся к своим самым смелым мечтам. Но она никогда не позволяла мне забегать вперед. Она была моим компасом и моей совестью. Во всем мире не могло быть другого человека, более достойного моей любви, и почему-то – по какой-то неведомой причине – она тоже была готова полюбить меня.

Вот таким был для меня Бен-Шемен. То место, где мы учились днем и защищались ночью. Место, где мы могли быть самими собой и идти к своим целям. Место, где родственные души были всего в нескольких шагах от нас.

И еще он был местом великой политической драмы. Именно там я впервые пересмотрел свои политические взгляды и получил шанс с пользой применить их. Среди всего, что мы узнали от учителей в Бен-Шемене, мало что было полезнее наших занятий на тайных собраниях. Бен-Шемен был домом для целого ряда политических молодежных движений, организаций, в которых обсуждали будущее еврейского народа, необходимость построения еврейского государства и стратегию его создания.

Однако этот вид политической деятельности был официально запрещен, и любые подобные дебаты проходили ночью, тайным шепотом и со страстными призывами. Это были разговоры поколения – самого молодого поколения, мы пытались построить наше будущее, так что все это были не просто слова. Мы чувствовали, что наша миссия не просто защита родины, наша задача – создать новое общество. Именно эта идея лежала в основе системы кибуцев, и эту идею мы приняли без колебаний. И возможно, из-за того, что ставки были предельно высоки, а наша роль была центральной, те тайные дебаты часто бывали весьма горячими.

Несмотря на общие чаяния, у нас было немало разногласий. Некоторые из лидеров были сталинистами, они требовали переустроить свои кибуцы на принципах коллективизма и рассматривали еврейское государство как механизм для установления большей дисциплины и порядка. Они хотели воспроизвести советскую систему. Что касается меня, я полагал, что Сталин исказил учение Маркса, что его стиль правления был гибельным для социалистического идеала. Я считал, что вместо того, чтобы копировать его систему управления (или любую другую), нам нужно было создать свою уникальную систему, отражающую национальный этос, основанный на принципах иудейской морали. Как однажды сказал Герцль, «это правда, что мы стремимся к нашей древней земле. Но то, что мы хотим увидеть на этой древней земле, – это новый расцвет еврейского духа».

Постепенно я становился ключевым игроком, а не случайным участником наших секретных встреч. Ранний опыт молодежного движения изменил меня, сформировав видение мира и – все отчетливее – своего места в нем. Чем сильнее проявлялись мои лидерские качества, тем яснее я осознавал, как мне это нравится, насколько это может быть впечатляющим: стоять перед толпой, менять взгляды и убеждения людей, а может, саму историю. Я уверен: мне помогло то, что, даже будучи подростком, я был наделен необычайно глубоким баритоном, который придавал моим словам солидность и авторитетность, даже когда я этого еще не заслуживал.

На второе лето в Бен-Шемене молодежное движение, к которому я решил присоединиться, – «Ха-Ноар ха-овед»[15], или «Рабочая молодежь», – проголосовало за избрание меня делегатом на национальное собрание. Я был в восторге. Нет, я был не менее предан своим мечтам о заселении Эрец-Исраэль, но внезапно осознал, что у меня есть навык, который другие считают преимуществом, – способность убеждать. Я чувствовал, что меня призвали на службу, и это обстоятельство открыло передо мной второй путь.

Через несколько месяцев после вступления в должность я должен был совершить поездку от имени «Ха-Ноар ха-овед» на север, в Хайфу. Я планировал поехать автобусом, но, когда упомянул об этом в разговоре с Берлом Кацнельсоном[16], интеллектуалом и великим сионистским мыслителем, который мне нравился, он предложил кое-что получше.

– Вообще-то сейчас очень удачное время, – сказал он. – Один мой друг едет в Хайфу на следующей неделе. Я уверен, что смогу договориться, и он предложит тебе место в своей машине.

– Отличная новость, – ответил я. – А кто твой друг?

– Это Давид Бен-Гурион[17], – бросил он небрежно.

На мой взгляд, Давид Бен-Гурион был не просто человеком, а настоящей легендой. Он был лидером еврейского народа в Подмандатной Палестине, стратегом и философом. Он стремился к независимости евреев не только во имя создания государства, но и для выполнения нашей исторической миссии стать «светом для народов», примером для всего человечества. Его видение будущего государства – безопасного, надежного, демократического и социалистического – вдохновляло меня, а энергия его борьбы вызывала восхищение. И вдруг мне представилась возможность провести с ним два часа, и ничто не будет ограничивать наше общение, кроме времени в пути.

Я очень мало спал накануне поездки. Вместо этого я провел большую часть раннего утра, размышляя над тем, что он может мне сказать и как я смогу ответить. Я пытался представить, какие вопросы он задаст, и продумать свои ответы, тихо нашептывая их, уставившись в потолок. Я надеялся, что смогу произвести на него впечатление, если продемонстрирую свое видение проблем, приверженность делу, и, возможно, он вспомнит меня позже – возможно, я смогу выделиться. Кто знал, к чему это приведет?

Я уже был на заднем сиденье, когда Бен-Гурион сел в машину рядом со мной. Волосы его оказались даже белее, чем на фотографиях, они почти светились на загорелой коже, в основном вокруг лысины. Он был в пальто, довольно хмурый, мне показалось, что это скорее постоянное выражение лица, чем отношение к моей компании, по крайней мере, так я надеялся.

Когда мы тронулись, он взглянул на меня и слегка кивнул, словно подтверждая, что заметил мое присутствие. Но прежде чем я смог представиться, он уже отвернулся. Он прислонился головой к стеклу, закрыл глаза, и через несколько минут стало ясно, что он спит. Я был несказанно разочарован.

Он спал почти всю дорогу, но, когда мы приблизились к Хайфе, езда по грунтовой дороге, должно быть, разбудила его. Краем глаза я видел, как он просыпается, протирает глаза и садится прямее. Казалось, у меня все же есть шанс. Затем, без предупреждения, он повернулся и крикнул мне: «Знаешь, Троцкий не был вождем!»

Я не знал, что думать и говорить. Я не понимал, откуда взялась эта тема и почему он решил, что мне интересно говорить про Троцкого, и вообще – что он имел в виду. Но как же не проявить любопытство?

– Почему вы так говорите? – спросил я.

В 1918 г., после русской революции, Лев Троцкий[18] стал первым министром иностранных дел Советского Союза[19]. Он возглавил советскую делегацию на мирных переговорах, чтобы вывести страну из Первой мировой войны. Будучи нетерпимым к позиции Германии, требующей все больше и больше территориальных уступок, Троцкий решил полностью прекратить переговоры. В одностороннем порядке он объявил о прекращении военных действий без подписания соглашения с немцами. Троцкий назвал это положение «ни войны, ни мира».

– Ни войны, ни мира? – выкрикнул Бен-Гурион, покраснев от гнева. – Что это такое? Это не стратегия. Это какая-то фикция. Либо мир, и заплати за него цену, либо война, и тогда рискуй, выбора нет.

Я снова не был уверен, как отвечать, но на этот раз моя реакция уже не имела значения. Прежде чем я сумел сформулировать осторожный ответ, Бен-Гурион закрыл глаза и погрузился в дремоту. Больше он не сказал ни слова.

* * *

После обучения в Бен-Шемене, в 1941 г., нашу группу отправили в кибуц Гева в Изреельской долине для дальнейшей подготовки.

В Бен-Шемене мы приобрели навыки, необходимые для обработки земли. В Геве мы должны были узнать, что нужно для успеха кибуца. У меня было две работы. Сначала я работал на пшеничных полях. Только закончив там – обычно после захода солнца, – я мог перейти к своей следующей работе в качестве координатора движения «Ха-Ноар ха-овед» в долинах Иордана и Изрееля. Мне выдали громоздкий мотоцикл Triumph, чтобы я мог встречаться с участниками движения из других поселений. Мы проводили встречи и дебаты, семинары и публичные дискуссии, а то, что оставалось от часов бодрствования, посвящали попыткам убедить других в правоте своих взглядов.

В центре дискуссий лежала проблема территории. В 1917 г. британское правительство, контролировавшее большую часть Ближнего Востока, опубликовало Декларацию Бальфура[20], в которой одобрило «вопрос о создании… национального очага для еврейского народа» на земле Израиля. Но многие боялись, что наше будущее государство будет ограничено клочком земли, слишком маленьким и не способным прокормить еврейский народ. Существовало мнение, что мы должны быть бескомпромиссными, призывая вернуться к нашим древним границам, даже если такое требование никогда не будет выполнено. Я был не согласен с такой позицией. Как и Бен-Гурион, я полагал, что доминирующим моральным соображением было выживание нации, а не размер государства, в пределах которого она разместится. И я – как и он – боялся, что самая большая опасность состоит в том, чтобы провалить саму попытку создать государство.

Дебаты разгорались от кибуца к кибуцу. Тем временем мои друзья взялись за миссию, к которой нас готовили: в сорока километрах к северу от Гевы, на вершине горы Пория[21], мы должны были стать основателями кибуца Алюмот[22].

Я был потрясен. Всюду открывались невероятные виды. У подножия Пории лежало во всей красе сверкающее Галилейское море[23], его берега простирались далеко за горизонт. На западе виднелись великолепные горы, расцвеченные длинными пурпурными мазками. Недавно были высажены ряды молодых саженцев, которые со временем вырастут в оливковые и финиковые рощи. Справа можно было разглядеть бледно-серебряную полосу Иордана, проложившего путь по долине. На севере высилась гора Хермон[24], и казалось, она смотрит прямо на меня. Внезапно я почувствовал, что нахожусь в центре мира. Так долго я воображал эту жизнь, и теперь вот она – передо мной, как самый блестящий аргумент в пользу мечты.

Едва я поселился в Алюмоте, мне поручили работу, подарившую первый настоящий опыт руководства – только не людьми, а овцами. И все же сходство было поразительное: например, пастух может иметь власть над стадом, но само по себе это не означает, что он сумеет контролировать подопечных. Много раз, когда я вел стадо вниз по склону, намереваясь заставить его следовать за мной, овцы просто разбредались, и мне приходилось искать их по полям, а овцы не обращали никакого внимания на мои команды. Требовались время и терпение, чтобы овладеть навыком управления ими. Нам нужно было найти общий язык, взаимопонимание. Я должен был понять их страхи, как если бы они были моими собственными, узнать, куда не надо их водить или, по крайней мере, где нужно действовать с большей осмотрительностью. Я должен был одновременно проявлять чуткость и настойчивость – стать тем человеком, за которым они будут следовать, даже неохотно, только благодаря доверию.

В хорошие дни наши движения представляли собой красивый танец, истинную поэзию и урок лидерства, который я запомнил надолго. Но тяжелые дни, хотя и относительно редкие, доказывали неизбежные факты природы: передо мной были звери, а не люди, я не мог сформировать у них отточенные, сознательные навыки. В лучшем случае я мог добиться результата с помощью терпения, и это был еще один урок, который я вынес из той работы.

Жизнь в Алюмоте была нелегкой. Из-за его местоположения ветра, проходя через долину, обретали силу и набирали скорость и, когда достигали нашего поселения, яростными порывами проносились сквозь сараи. Почва под нашими ногами была насыщена солями, которые губили наши посевы и в течение первых нескольких лет заставляли нас постоянно нормировать урожай. И какое-то время немногочисленные обитатели Алюмота жили среди зловещих черных базальтовых руин предыдущего поселения, ушедшего под землю двадцать лет назад. Как будто мы жили среди надгробий, постоянных напоминаний о том, что наши усилия могут оказаться тщетными.

Постороннему человеку было бы легко оценить кибуц Алюмот по тому, чего ему не хватало. Мы жили в палатках. У нас не было ни электричества, ни водопровода. Каждому выдавали одну пару рабочих ботинок, две пары брюк цвета хаки и две рубашки – одну для работы и другую для субботы. В кибуце была одна пара серых брюк и один пиджак военного образца из запасов британской армии, их давали мужчинам только по особым случаям. И все же те из нас, кто жил там, оценивали кибуц Алюмот по тому, что он предлагал. Он давал нам смысл жизни, понимание особой миссии. Он давал нам ощущение жизни в большой семье, а еще цель, которая была больше нас самих. Трудности не были неудобством: они были причиной, по которой мы там находились.

Итак, мы работали. Мы очистили землю от камней и восстановили плодородие почвы. Мы прорезали канавки по бесплодной земле и засеивали их семенами, и у них не было выбора – оставалось только уступить нашим усилиям.

Каждое утро, задолго до рассвета, я открывал загон для овец, чтобы они могли спуститься с горы Пория и пастись между камнями на скудных пастбищах то тут, то там. Путь вниз был опасен своей крутизной, особенно в темноте. Но с рассветом налетали мухи, мучившие овец, так что разумнее было кормить их ночью.

Меня это все не пугало. Я предпочитал проводить время в одиночестве. Сколько ночей я сидел на скале, наблюдая, как звезды отражаются в неподвижной воде внизу? Слишком много, не сосчитать. В те дни я мечтал стать поэтом или архитектором, строить что-либо из слов или из камней. Интересно, а какое лучшее место в мире для начинающего писателя, позволяющее его поэзии воспарить?

Это были одни из самых счастливых дней в моей жизни, и они обрели еще большее значение, когда Соня решила разделить их со мной. С началом Второй мировой войны Соня поступила на службу в британскую армию в качестве медсестры и находилась в Египте. Теперь, вернувшись, она решила присоединиться ко мне в Алюмоте. Мы поженились под простой белой хупой на Лаг ба-Омер[25] 1 мая 1945 г., на скромной церемонии в Бен-Шемене. Мне пришлось одолжить «парадные» брюки и пиджак Алюмота, которые оказались мне слишком коротки; накануне свадьбы я покрасил пиджак черным кремом для обуви.

Однажды утром ближайший советник Бен-Гуриона, Леви Эшколь[26], прибыл в Алюмот из соседнего кибуца с просьбой от самого Бен-Гуриона. Эшколь, будущий премьер-министр, уже в те дни был титаном движения, человеком, которым мы все восхищались. Видеть его здесь, среди нас, было сильным потрясением, тем более знать, что он прибыл частично из-за меня. Бен-Гурион беспокоился о том, что самое молодое поколение слишком далеко отходит от его видения Государства Израиль. Он верил, что судьба еврейского народа зависит от его победы в споре. Вот почему он послал Эшколя попросить, чтобы Алюмот освободил меня от обязательных сельскохозяйственных работ, превратив мои вечерние занятия в «Ха-Ноар ха-овед» в основную деятельность. Бен-Гурион знал, что будущее за молодым поколением, и он, должно быть, чувствовал, что юношей и девушек с большей вероятностью убедит один из их сверстников. По крайней мере, так я объяснил себе его выбор, когда изо всех сил пытался понять, почему Бен-Гурион поручил такую важную миссию именно мне, несмотря на мою неопытность.

Когда я прибыл в штаб-квартиру «Ха-Ноар ха-овед» в Тель-Авиве, то ясно понял, почему Эшколь пришел за мной. В секретариате «Ха-Ноар ха-овед» было двенадцать сотрудников, и, похоже, я был единственным, кто поддерживал подход Бен-Гуриона к формированию государства. Обсуждения были настолько однобокими, что в них уже не было никакого смысла. На меня глядели с подозрением, рассматривая только как рупор Эшколя. Любое представленное мной предложение немедленно отклонялось. Любой аргумент, который я излагал, неизменно встречали молчанием. Вскоре я решил, что единственный способ помочь делу – изменить структуру самого секретариата. Это было возможно только на национальном съезде «Ха-Ноар ха-овед» и потребовало бы поддержки большинства делегатов в зале. Кем будут эти делегаты и кого они в конечном счете поддержат – пока оставалось открытым вопросом. И поэтому вместо того, чтобы попусту терять день за днем, я вообще перестал ходить в штаб-квартиру в Тель-Авиве и сосредоточил свои усилия на местах.

Снова и снова я ездил по одним и тем же дорогам, на одном и том же капризном мотоцикле, встречаясь с каждым лидером «Ха-Ноар ха-овед». В разговорах с ними я снова и снова отстаивал свои политические взгляды, убеждая в необходимости безотлагательно создать еврейское государство от имени всех, кто больше не мог позволить себе ждать. Я встречался с сотнями людей, доводил свои мысли до каждого, кто соглашался слушать. Я говорил с людьми, чтобы убедиться: делегаты, которых они отправят на съезд, будут солидарны с Бен-Гурионом, и просил их проголосовать против секретариата и вместо этого поддержать меня.

В кинотеатре «Муграби» в Тель-Авиве 28 сентября 1945 г. собрался национальный съезд «Ха-Ноар ха-овед». Я сильно нервничал. Помимо делегатов пришло много видных лидеров политической партии Бен-Гуриона «Мифлегет поалей Эрец-Исраэль»[27], что означало «Рабочая партия Земли Израиля», в народе известная как МАПАЙ. Пока делегаты заполняли зал, я стоял у стойки регистрации, готовя подробный список присутствующих и того, как они намеревались голосовать. Но я все еще не был уверен в результате.

Одним из первых дел было принятие политической платформы. Делегатам было предложено два варианта. Первый был подготовлен Биньямином Хохловкиным[28], генеральным секретарем «Ха-Ноар ха-овед», и представлял позицию Большого Израиля[29]. Альтернативное предложение было написано мной и отражало позицию МАПАЙ. Биньямин располагал поддержкой секретариата и большинства сионистского движения. Но, к его удивлению – и, честно говоря, к моему тоже, – я получил отклик основной части собравшихся. Делегаты решили, что разделенная Палестина сегодня явно предпочтительнее, чем Большой Израиль завтра; когда их голоса были подсчитаны, мое предложение оказалось официальной позицией движения.

Ни одна из сторон не ожидала такого результата, о чем свидетельствовал воцарившийся в зале хаос. Лидеры МАПАЙ приветствовали меня как победителя. К концу съезда я стал лидером движения, будучи избран генеральным секретарем «Ха-Ноар ха-овед». Внезапно величайшие герои, на которых я равнялся, узнали мое имя. Я больше не был безымянным пареньком, которого подвезли на машине в Хайфу.

* * *

Наш первый ребенок, дочь Цвия, родилась 20 октября 1946 г. Мы назвали ее в честь моего любимого покойного деда по материнской линии. Тогда мы переселились из палатки в маленький дом.

Позднее в том же году в Базеле, в Швейцарии, должен был состояться Двадцать второй сионистский конгресс, первая подобная встреча со времен холокоста. Двадцать первый конгресс, который был проведен всего за несколько дней до начала Второй мировой войны, открывался словами-предчувствием Хаима Вейцмана[30], президента Сионистской организации и будущего первого президента Израиля: «У меня нет молитвы, кроме одной: пусть мы все встретимся снова живыми».

Мир безвозвратно изменился еще до начала войны. В мае 1939 г. британское правительство выпустило «Белую книгу»[31] – политический документ, зафиксировавший непостижимое предательство еврейского народа. Это был отказ от Декларации Бальфура 1917 г., министра иностранных дел Великобритании, который выступал за «создание в Палестине национального очага для еврейского народа». Теперь было решено: если евреи и будут жить в Подмандатной Палестине, неизменно они должны составлять меньшинство[32], и в связи с этим британское правительство ввело строгие ограничения на еврейскую иммиграцию, одновременно лишив нас возможности покупать землю для заселения. Этот документ ставил под угрозу построение еврейского государства. А резкое ограничение иммиграции стало смертным приговором для многочисленных евреев, искавших спасения от нацистов. Если мы хотели независимости, нам предстояло сражаться с британцами.

В сентябре 1939 г. Гитлер вторгся в Польшу и решительно устремился к установлению мирового господства и полному уничтожению евреев. Два дня спустя Великобритания объявила войну Германии, как это ни парадоксально, став одновременно нашим самым важным другом и вторым по значимости врагом. Бен-Гурион сформулировал сложность отношений и новую сионистскую проблему следующим образом: «Мы должны помочь британской армии, как если бы не было “Белой книги”, и мы должны бороться с “Белой книгой”, как если бы не было войны».

И все же, несмотря на силы, направленные против еврейского народа, у нового подхода Бен-Гуриона образовалось много противников на левом фланге. Они предпочитали медленное и неуклонное движение к компромиссу, а не агрессивную позицию Бен-Гуриона по отношению к британцам. Бен-Гурион, не видевший оправдания бездействию, – уж точно не в разгар попытки уничтожить весь наш народ – был в бешенстве.

К 1946 г. война закончилась, и настало время вновь собраться в Базеле. МАПАЙ решила отправить в составе более широкой делегации двух младших представителей, и вскоре я узнал, что одним из них Бен-Гурион выбрал меня. Другой молодой человек был немного старше, красивый, одаренный и столь же преданный Бен-Гуриону, как и я. Его звали Моше Даян[33].

Мы поднялись на корабль в декабре 1946 г., это была моя первая поездка за границу после прибытия в Яффу более десяти лет назад. Казалось, все члены сионистского руководства были на борту, и каким-то образом я оказался здесь, среди них.

С Моше мы провели много времени вместе на верхней палубе. Мы были самыми молодыми в команде и, хотя сильно отличались друг от друга, сразу почувствовали дружеское расположение и взаимное уважение.

Мы часами обсуждали наши взгляды на самые дискуссионные вопросы, наши ожидания от конгресса. Оба твердо верили в позицию Бен-Гуриона, желая использовать силу ради беспрепятственного продолжения иммиграции в Подмандатную Палестину независимо от того, считали это британцы незаконным или нет. В какой-то момент Даян даже предложил сжечь лагеря, где британцы удерживали евреев, захваченных по дороге на родину[34]. Будучи стратегом и бойцом, Даян был в то же время и ровней мне и наставником, человеком, которым я глубоко восхищался.

Было нечто невероятно трогательное в самой возможности войти в зал, где проходил конгресс. Почти пятьдесят лет назад на этом самом месте Теодор Герцль созвал Первый сионистский конгресс. В этом пространстве жила и дышала история, и перед нами открывалось неопределенное пока будущее. Со своего места я мог видеть Вейцмана, Эшколя и Бен-Гуриона на трибуне вместе с другими крупными фигурами сионистского движения.

Я также мог видеть пустые кресла тех, кого не защитила молитва Вейцмана 1939 г. В своих мемуарах он писал об «ужасном опыте» председательства на собрании, своем стоянии перед залом и «невозможности отыскать среди собравшихся хотя бы одно из тех дружеских лиц, которые украшали прошлые конгрессы». Самые большие делегации прибыли из Подмандатной Палестины и Соединенных Штатов; за редким исключением европейских евреев в зале не было.

И все же несмотря на то, что многим тысячам людей, переживших холокост, британцы отказали во въезде в Палестину, конгресс проходил так, будто безотлагательных вопросов не было вовсе. Спорили о том, должны ли мы прилагать усилия – какие бы то ни было усилия, – чтобы доставить выживших на родину. Понятно, что Бен-Гурион был в ярости от вездесущей нерешительности, от одержимости мелочной бюрократией, но больше всего из-за отсутствия мужества и решительности – он знал, как сильно мы нуждаемся в них. К концу первой сессии стало ясно: глубоко разочарованному Бен-Гуриону не хватало поддержки.

Я не увидел его следующим утром, когда заседание возобновилось. Я помню, как сидел рядом с Арье Баиром[35] – одним из лидеров МАПАЙ и другом Бен-Гуриона. Мы говорили о том, как оба разочарованы происходящим, когда в зал внезапно вошла Паула, жена Бен-Гуриона, она была явно встревожена и поспешила прямо к нам. Она подошла к Баиру, наклонилась и взволнованно что-то прошептала ему на идише.

– Арье, он сошел с ума… – расслышал я. – Ты должен остановить его. Он собирается уехать.

Хотя и Баир, и я, как и Бен-Гурион, испытывали разочарование от конгресса, мы оба инстинктивно почувствовали, что его отъезд станет серьезной проблемой. Даже самые яростные его критики видели в Бен-Гурионе на редкость стойкого и дальновидного лидера, без которого движение не могло бы добиться успеха. И он, безусловно, был единственным, кто мог убедить однопартийцев поддержать его план будущего государства. Паула прекрасно понимала это. Она звала нас не для того, чтобы успокоить и снять разногласия, она звала нас спасти движение.

Баир встал, затем жестом пригласил меня присоединиться к нему. Мы вышли из зала и отправились в гостиничный номер, где остановился Бен-Гурион, – в тот же номер, который занимал Герцль во время Первого конгресса в 1897 г. Мы постучали несколько раз – ответа не было. Где-то внутри я набрался наглости повернуть ручку. Дверь была не заперта. Там, спиной к нам, стоял Бен-Гурион и сердито запихивал одежду в чемодан.

– Шалом, Бен-Гурион, – осторожно произнес Баир. Ответа не было.

– Шалом? – Опять нет ответа, нет никакого подтверждения, что он замечает наше присутствие.

Наконец Бен-Гурион заговорил.

– Ты идешь со мной? – спросил он.

– Куда ты? – спросил Баир.

– Формировать новое сионистское движение, – проревел он. – У меня больше нет доверия к этому конгрессу. Там полно ничтожных политиков, жалких пораженцев. У них не хватит смелости принимать решения, которые нужны сейчас. Треть нашей нации уничтожена, – продолжал он. – У выживших нет иной надежды, кроме как заново строить жизнь на нашей родине. Это единственная земля, которая должна широко распахнуть ворота, чтобы приветствовать их. Разве они этого не видят? – Затем он бросил взгляд на меня, двадцатитрехлетнего парня, следившего за ним широко раскрытыми глазами. – Только еврейская молодежь обладает смелостью, необходимой для решения этой проблемы.

Баир сказал Бен-Гуриону, что, конечно, мы пойдем с ним куда угодно, что без него у сионизма нет никакой надежды. Как только Бен-Гурион осознал, что мы его настоящие союзники, он успокоился достаточно, чтобы вести продолжительную беседу. То, что мы сказали ему, было правдой: он стал центром притяжения, а без единого лидера мы не могли двигаться дальше. Но мы также знали, что его уход (ради нового движения) не был вариантом быстрого решения проблемы. Без сомнений, потребовались бы годы, чтобы организовать такое движение, годы, которых у нас просто не было. И поэтому мы с Баиром предложили единственное, что пришло в голову. Прежде чем уйти с конгресса, мы хотели, чтобы Бен-Гурион в последний раз попытался убедить фракцию МАПАЙ в справедливости своих взглядов. «Если там получим большинство, мы все останемся; если нет, то мы не будем единственными, кто уйдет с тобой, многие пойдут следом». После долгих размышлений и серьезных оговорок Бен-Гурион наконец согласился.

Прошло совсем немного времени, и внутри фракции МАПАЙ распространились слухи о гневе и намерениях Бен-Гуриона. Баир и я были не единственными, кто понимал, что значит потерять такого бойца, как Бен-Гурион. В тот же вечер МАПАЙ собралась под председательством Голды Меир[36]. Она тогда уже была титаном сионистского движения, а также близким другом и советником Бен-Гуриона. Позже она стала одной из двух женщин, подписавших Декларацию независимости Израиля, а также его четвертым премьер-министром. Дебаты были ожесточенными, эмоции захлестывали, собрание продолжалось всю ночь. Окончательное голосование состоялось после восхода солнца. Когда Голда закончила подсчет голосов, мы узнали: Бен-Гурион выиграл с минимальным преимуществом. Активный подход возобладал. Движение уцелело.

Это была чрезвычайно важная победа, и не только на политическом фронте, требующем безотлагательных мер. Мне и многим другим казалось, что Бен-Гуриона невозможно остановить, что никто и ничто не помешает ему выполнить миссию. Действительно, в тот момент я чувствовал, что еврейское государство рождается на наших глазах и в то же время возникает нечто новое, мощное внутри меня. Впервые я признался себе, что жизни поэта и пастуха не хватит, чтобы осуществить мои мечты. Я так сильно хотел присоединиться к первопроходцам. Но бороться за еврейское государство так, как только что сделал Бен-Гурион, – с энергичным, творческим и моральным преимуществом, – означало особое служение, и я почувствовал этот призыв.

Вернувшись домой к Соне и Цвии, я с огромным восхищением вспоминал триумф Бен-Гуриона. Конечно, он выиграл дебаты благодаря блестящим ораторским способностям, и я твердо верил в правильность его убеждений. Но я также видел кое-что еще, сильно повлиявшее на мои представления о лидерстве: когда он был крайне раздражен, когда решительно намеревался уйти, даже в этот момент он оставался открытым для аргументов двух молодых людей, не обладавших равным ему опытом и мудростью. Он почти разочаровался в широких дебатах, но продолжал верить, что диалог возможен. На протяжении всей своей карьеры я многократно сталкивался с ситуациями, когда недоверие и гнев захватывали все стороны [конфликта] и казалось, что все двери закрыты. Бен-Гурион показал мне, что умение слушать – не просто важный элемент успешного лидерства, это ключ, способный открывать двери, захлопнувшиеся из-за ожесточенных споров и отставок.

Я еще и понятия не имел, как часто мне придется вспоминать тот эпизод в номере отеля и как скоро это случится.

Глава 2. Независимость, союзники и борьба за безопасность

Ясным и теплым днем в мае 1947 г. я сидел в кресле на краю склона и кормил двух коз. Широкая полоса тумана собиралась внизу на берегах Кинерета, наполняя ветер нежной дымкой.

– Шимон? Шимон! – услышал я, обернулся и увидел близкого друга, отчаянно спешившего ко мне.

Я встал, удивленный, обеспокоенный.

– Что случилось?

– Йосеф Израэли снова здесь, от имени Эшколя, – сказал он, запыхавшись. – Он здесь с письмом от Бен-Гуриона.

– О чем?

Он снова сделал паузу, чтобы отдышаться.

– Ты… – он перевел дыхание, – речь о тебе.

Вскоре я узнал, что Йосеф Израэли приехал вернуть меня в качестве посланника Эшколя. Всех членов кибуца созвали на срочное собрание, им зачитали письмо. Бен-Гурион просил снова освободить меня от обязанностей в кибуце, чтобы я мог послужить подпольной еврейской армии, известной как «Хагана»[37], которая позднее станет Армией обороны Израиля (ЦАХАЛ). Хотя просьба исходила от самого Бен-Гуриона, правила кибуца предписывали, что все жители Алюмота должны проголосовать и отпустить меня. Именно поэтому Бен-Гурион не приказывал, а пытался убеждать. Он не сомневался, что грядет война за нашу независимость, а это означает, что боеготовность и забота о безопасности станут следующим решающим условием нашего выживания. «Рассматривайте это как одну из многих задач кибуца, новое поле для работы», – писал он, надеясь убедить кибуцников в том, что моя новая миссия и для них была важнейшей задачей. После непродолжительного обсуждения члены кибуца откликнулись на пожелание Бен-Гуриона. Я должен был явиться в штаб-квартиру «Хаганы», непритязательное красное здание (известное как Красный дом) на улице Ха-Яркон в Тель-Авиве.

Я с гордостью принял эту задачу, хотя еще не понимал, как и чем смогу помочь. У меня не было боевого опыта, если не считать защиты Бен-Шемена. Я ничего не знал об устройстве армии или подготовке к войне.

Едва я вошел в Красный дом, увидел знакомого – он тоже был членом кибуца Алюмот.

– Ты знаешь, куда я должен идти? – спросил я.

– Нет, мне никто не сказал, что ты придешь. Ты знаешь, что должен делать?

– Не знаю. Меня вызвал Бен-Гурион.

– Ясно. Яков Дори, начальник штаба, очень болен, поэтому его стол сейчас не занят. Почему бы тебе пока не присесть там?

Несколько часов спустя в кабинет вошел Бен-Гурион в сопровождении военных советников. Проходя мимо меня, он обернулся.

– Шимон, хорошо, что ты здесь, – сказал он, выудив из кармана несколько листов потертой бумаги и вручив мне.

Это был список из двух столбцов: одного короткого и другого длинного.

– Это оружие, которое у нас есть. – Он указал на первую колонку. – А это оружие, которое нам нужно. Если мы останемся с тем, что имеем, с нами покончено.

Опасения Бен-Гуриона не были беспочвенными. Обстановка в Организации Объединенных Наций позволяла предположить, что Генеральная Ассамблея, скорее всего, проголосует за резолюцию о разделе Палестины, что приведет к созданию еврейского государства. Само по себе это было поводом для восторга. Но Бен-Гурион был глубоко обеспокоен. Он ожидал, что вновь образованному еврейскому государству будет объявлена война как внутри его новых границ, так и со стороны арабских соседей. Что хорошего в рождении государства, если оно немедленно будет задушено в колыбели? Именно поэтому Бен-Гурион намеревался преобразовать «Хагану», чтобы молодое государство не оказалось без армии, без шанса защитить себя.

– Нас ждут не просто мелкие стычки, – сказал он. – Необходимо создать современную армию.

– Что я могу сделать? – спросил я Бен-Гуриона, когда он вручил мне обширный список необходимого оружия.

– Все просто, – ответил он. – Найди это оружие для нас как можно быстрее.

Я вернулся к своему временному столу, чтобы просмотреть документ, но обнаружил, что это занятие напоминает чтение списка покупок на языке, которым я не владею. Открыв ящик стола в поисках блокнота и карандаша, я заметил внутри письмо, адресованное Бен-Гуриону, которое, должно быть, Дори сохранил по каким-то своим соображениям. Оно было написано одним из наших генералов: ему предложили должность начальника штаба, но, судя по тексту, он решил отказаться.

«Я не хочу быть начальником штаба на шесть дней», – писал он. Для меня эти слова не имели никакого смысла, так что я попросил коллегу объяснить, что это значит.

– Почему генерал отказался от поста? – спросил я.

– Есть много причин.

– Например?

– Патроны, – ответил он.

– Что ты имеешь в виду?

– Почитай внимательно список, – сказал он, указывая на одну из строк в колонке того, что у нас уже было. – Шесть миллионов патронов.

– Кажется, это много, – заметил я.

Коллега рассмеялся:

– Когда придет война, нам понадобится миллион патронов в день. – И добавил: – Непростая работа.

Именно это имел в виду генерал: он не хотел вступать в оборонительную войну с боеприпасами на срок меньше недели. Я был потрясен по двум причинам: во-первых, я знал – все мы знали, – что перед государством сразу встанет угроза войны. Очень серьезная угроза. Но насколько безнадежна ситуация? Мы столь плохо оснащены, что боеприпасов не хватит даже на неделю? Нет, это было ужасной перспективой. Но еще более шокирующим стало для меня открытие, что специалист, которого вызывают помочь в столь важном деле, просто отказывается лишь потому, что дело кажется ему чересчур сложным. Ведь Бен-Гурион не звал его для участия в случайном малозначимом проекте; он просил генерала взяться за ключевую задачу – защиту еще не родившегося государства, за реализацию сионистской мечты. Возможно, масштабы проблемы огромны, но какой ответ был бы достоин нашей истории – и нашего будущего, – если не решительное и исполненное надежды «да»?

В голове моей эхом звучали прощальные слова деда: «Всегда оставайся евреем». Быть евреем значило для меня многое, но прежде всего это означало иметь силу духа и мужество делать то, что требовалось во имя еврейского народа. В то время мне, возможно, не хватало опыта и положения, чтобы разбираться в оружии, перечисленном в списке Бен-Гуриона, но необходимо было принимать решение, где взять боеприпасы, где найти союзников, как приобрести оружие; и вместо того, чтобы бежать от трудностей, я с готовностью принял вызов.

* * *

Многие воспринимают меня как человека весьма противоречивого. В течение последних сорока лет я был известен как один из самых энергичных «голубей» Израиля, как человек, сосредоточенный на установлении мира. Но первые два десятилетия моей карьеры были посвящены не достижению мира, а подготовке к войне. Какое-то время говорили, что я один из самых напористых «ястребов» Израиля. На этом основании предполагают, что я изменился, что мои действия и взгляды подверглись масштабной нравственной трансформации. В такой интерпретации обнаруживается определенный лиризм, однако это выдуманный парадокс, которого на самом деле никогда не существовало. Это не я изменился – изменилась ситуация.

Мир – это цель, это то, к чему следует стремиться, а война – функция, вызванная необходимостью, вопреки нашим желаниям. Ни один разумный человек не предпочтет войну. Едва лишь появилась возможность мира, я изо всех сил направился к нему. Когда арабские лидеры стали открыты для переговоров, я сказал, что тоже предпочитаю переговоры. Пророки призывали к миру и справедливости, к морали и взаимной терпимости. «И они перекуют мечи свои на орала и копья свои на серпы, – говорит нам Тора. – Не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать»[38]. Это было видением, направляющим еврейский народ. Но следует помнить, что бывали времена, когда обстоятельства складывались совершенно иначе; времена, когда наши арабские соседи не желали переговоров и пытались уничтожить нас. Бывали времена, когда Израиль оставался беззащитным в море врагов, времена чрезвычайной и постоянной опасности. Это были годы до того, как мир стал возможным, – годы, когда я был бескомпромиссным «ястребом».

Злые намерения соседей были не единственной причиной того, что мы стояли перед угрозой почти неизбежной гибели. Ближний Восток находился под западным эмбарго на поставки оружия, поскольку Соединенные Штаты, Британия и Франция обязались сохранять нейтралитет в регионе. На практике Израиль оказался единственной жертвой этого эмбарго; Советский Союз охотно поставлял оружие арабским государствам, которые угрожали нашему существованию, в то время как Запад нам не предоставлял ни оружия, ни боеприпасов. Таким образом, нашим врагам был открыт беспрепятственный канал военных поставок для их и без того обширных армий, а у нас имелись запас патронов на шесть дней и ополчение, состоявшее в основном из фермеров и мирных людей, выживших в холокосте и не имевших боевой подготовки; не было никакого доступного способа получить оружие для обороны на случай нападения.

Единственной возможностью защитить себя было нарушение эмбарго – незаконное приобретение оружия и тайная его доставка.

Несколькими днями ранее я доил коров в кибуце, теперь же для меня наступал один из самых драматичных периодов жизни. Мне предстояло установить дружеские контакты с торговцами оружием и партнерские отношения с контрабандистами. Меня ждали секретные миссии, использование поддельных паспортов, работа в тени – все во имя закупки как можно большего объема вооружения и боеприпасов. Со временем я приобрел опыт и знания как об оружии, так и о каналах его приобретения. Я узнал о дефектах конкретного типа винтовок, об объемах топлива для прохода военного корабля через Атлантику. Стал хорошо разбираться в причудливом балансе почтительности и настойчивости, необходимом для того, чтобы добиться своевременной доставки лучшей техники. Но в начале пути все, что я знал, – это невероятная важность моей задачи и предельная ограниченность во времени на ее решение. Мне было очень интересно узнавать о разнообразных технических деталях, но у меня не было вопросов, почему я все это делал: решение пришло сразу, без раздумий.

Лишь одна страна согласилась направить нам оружие напрямую – Чехословакия. Другие советские сателлиты, находившиеся за «железным занавесом», присоединились к бойкоту, но Сталин увидел в западном эмбарго некий шанс, полагая, что демонстрация поддержки может приблизить нашу молодую социалистическую страну к его коммунистической империи. И поэтому он позволил чехам снабжать нас оружием, в котором мы отчаянно нуждались. Все происходившее было невероятно символично: большинство присланного вооружения изготавливалось на объектах, возведенных нацистами на оккупированной чешской территории. То самое оружие, которое когда-то использовалось против нас, теперь послужит нашей защите.

За шесть месяцев после прибытия в штаб-квартиру «Хаганы» я помог собрать невероятный запас оружия – и как раз вовремя. В последнюю неделю ноября 1947 г. двухмесячные дебаты в Генеральной Ассамблее ООН по резолюции № 181[39] достигли апогея. Принятие резолюции положило бы конец Британскому мандату и разделило Палестину на два государства – арабское и еврейское, что привело бы к провозглашению нашей независимости и, вероятно, к вооруженному конфликту. Но никто из нас – ни внутри правительства, ни за его пределами – не знал соотношения сил в ООН. Для принятия резолюции требовалось большинство в две трети голосов стран – членов ООН (задача, больше напоминавшая быстрый подъем на скалу без страховки, чем размеренное восхождение). Двадцать шестого ноября мы слушали дебаты по радио, ловили слова представителей разных наций, выступавших один за другим и державших в руках нашу судьбу.

Арабские страны были категорически против резолюции, из-за чего у ООН не было полномочий даже рассматривать этот вопрос. Представитель Саудовской Аравии назвал ее «вопиющей агрессией», за ним взял слово представитель Сирии, который объявил ее «величайшим политическим скандалом всех времен». СССР, который когда-то выступал против раздела, теперь готов был поддержать резолюцию, утверждая, что вариант с созданием одного государства «неосуществимый и непрактичный». В той же речи представитель СССР отклонил претензии арабских стран, настаивая на том, что ООН не только имеет право вмешиваться в ситуацию во имя мира, но просто обязана сделать это согласно собственному уставу.

К концу дискуссии оставалось неясным, достаточно ли у нас поддержки. Даже в день голосования – 29 ноября 1947 г. – семь стран еще не объявили о своих намерениях. И хотя мы получили одобрение от очень многих стран, не было полной уверенности, что никто не изменит позицию в последний момент.

Когда на Тель-Авив спустились сумерки, десятки людей собрались на площади Маген Давид, где были установлены громкоговорители для трансляции голосования. Когда помехи в эфире рассеялись, мы услышали, как председатель Генеральной Ассамблеи Освальдо Аранья[40] объявляет голосование по резолюции. Вместе с еврейскими общинами по всему миру мы внимательно вслушивались.

«Афганистан? Нет. Аргентина? Воздержалась. Австралия? Да…» Одного за другим объявляли представителей государств, и каждый давал свой ответ от лица всей нации, и каждый ответ эхом отзывался в наших головах, напряжение возросло так, что мы уже почти утратили способность дышать. Мы с Бен-Гурионом ходили туда-сюда, словно наши шаги могли ускорить время.

«Сальвадор? Воздержался. Эфиопия? Воздержалась. Франция? Да». При этом в зале внезапно поднялся шум, за которым последовал агрессивный стук молотка.

«Я призываю публику к спокойствию и надеюсь, что вы не будете вмешиваться в голосование по текущему вопросу, – предупредил председатель Генеральной Ассамблеи, по-видимому обращаясь к толпе, собравшейся на галерее. – Я уверен в том, что вы будете вести себя в соответствии с серьезностью решения, принимаемого этой ассамблеей, – сурово продолжил он, – потому что я не позволю никому вмешиваться в принятие нашего решения!»

Мгновение тянулось за мгновением. Люди на площади буквально прильнули друг к другу, слушая голоса оставшихся стран и исполнившись надеждой, если не верой, что сейчас произойдет нечто исключительное.

«Уругвай? Да. Венесуэла? Да. Йемен? Нет. Югославия? Воздержалась». Мы снова услышали удар молотка, на этот раз обозначавший конец голосования. И затем – простые слова, которые изменили ход еврейской истории: «Резолюция… принята тридцатью тремя голосами; тринадцать против и десять воздержались»[41].

Толпа отозвалась бурными восклицаниями. Были теплые объятия и недоверчивый смех, слезы надежды и радости, моменты размышлений. Когда новость разлетелась по Тель-Авиву, евреи вышли на улицы в стихийном порыве. Мы с Бен-Гурионом наблюдали, как тысячи евреев взялись за руки и танцевали хору[42]. Никогда за две тысячи лет изгнания у нашего народа не было более амбициозной мечты, чем возвращение домой. Прошло немногим более пятидесяти лет с тех пор, как Теодор Герцль начал движение за то, «чтобы заложить краеугольный камень дома, который станет убежищем для еврейского народа». В масштабах истории мы достигли результата с поразительной скоростью. Но по меркам нашей недавней истории, с учетом убийства шести миллионов невинных людей и почти полного исчезновения еврейских диаспор в Европе мы не могли забыть, что едва не стало слишком поздно.

Так легко было упустить это из виду в момент всеобщей радости, но мы с Бен-Гурионом знали, что празднование было преждевременным. Резолюция Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций сама по себе еще не гарантировала рождение нашего государства.

«Сегодня они танцуют на улице, – написал Бен-Гурион в своем дневнике, – завтра им придется проливать на улице кровь».

Он был прав. Уже через несколько дней после принятия резолюции стали поступать сообщения о нападениях бойцов арабских военизированных формирований на еврейских поселенцев. Мы получали ужасающие телеграммы со всего Ближнего Востока о нападениях на евреев в отместку за голосование – подробные описания разрушения синагог и домов, превращенных в пепел в Сирии, толп, преследующих евреев и изгоняющих их отовсюду от Египта до Ливана. Лига арабских государств[43] открыто объявила о своих намерениях: не допустить воплощения резолюции и изгнать евреев – уничтожить Государство Израиль, прежде чем его смогут нанести на карты. И они приступили к реализации своего темного замысла.

Именно в таких обстоятельствах Бен-Гурион предпринял попытку разработать декларацию независимости. Хотя британцы утратили мандат на управление регионом, как только в ноябре была принята резолюция ООН, официальная дата его окончания не была утверждена. Было объявлено, что они выведут последние военные подразделения из Израиля в пятницу, 14 мая 1948 г., в полночь. Бен-Гурион намеревался сделать заявление непосредственно перед их уходом, чтобы не допустить паузы между окончанием Британского мандата и началом нашей независимости.

В редкие моменты спокойствия в те безумные дни мысли мои были заняты не только предстоящей работой, но и моей дочерью Цвией, которая в этом мире не знала пока ничего, кроме любви родителей. Цвия только что научилась звать отца: «Аба, аба![44]» Я снова и снова слышал ее голос – прекрасное напоминание о том, что поставлено на карту в грядущей битве.

Наконец 14 мая 1948 г., в последние часы перед наступлением Шаббата, я сидел за письменным столом и готовился к войне, а Бен-Гурион стоял за трибуной в Тель-авивском музее изобразительных искусств[45], собираясь произнести слова, которые ознаменуют рождение нашего государства. Из-за чрезвычайной угрозы безопасности мы позаботились о том, чтобы приглашенные гости и журналисты узнали о времени и месте встречи буквально за считаные минуты до ее начала. Когда министры пробирались мимо почетного караула «Хаганы» под фотовспышками репортеров, суета привлекла внимание прохожих и собрала на улице ликующую толпу. Участники церемонии прошли в одну из галерей музея под звуки оркестра, который в скором времени получил название Израильского филармонического. На стенах красовались работы из частной коллекции мэра Тель-Авива Меира Дизенгофа: картины еврейских художников, изображавшие еврейскую жизнь на протяжении двух тысячелетий изгнания.

Тринадцать министров Временного правительства[46] заняли места по обе стороны от Бен-Гуриона. За спиной того, кто привел еврейский народ к столь важному моменту, висел портрет человека, открывшего нам путь в будущее, – Теодора Герцля; теперь он наблюдал за воплощением своей мечты – мечты, которую подарил всем нам.

Бен-Гурион призвал публику к тишине, но охваченные кипучим энтузиазмом люди отозвались стихийным исполнением «Хатиквы» – сионистского гимна, запрещенного британцами. Только потом Бен-Гурион произнес слова, которые все собравшиеся ждали целую жизнь: «Настоящим [мы] провозглашаем создание еврейского государства в Эрец-Исраэль – Государства Израиль». Зал взорвался бурными аплодисментами победы и затих беззвучными слезами печали. Это было одновременно напоминание о том, как далеко мы продвинулись и как много потеряли.

В конце церемонии оркестр исполнил «Хатикву», все собравшиеся стояли в почтительном молчании. Когда они пели вместе, это было призывом к действию для нации, рассеянной по миру, но объединенной общей мечтой. Теперь исполнение гимна было чем-то большим: не просто возгласом надежды, но голосом исторического самоутверждения, не только гимном движения, но гимном суверенного государства.

Израильская общественная радиостанция транслировала это событие в прямом эфире. Декларация с огромной скоростью была распространена по всей стране и по всему миру. В скромных домах, в разгар колоссальной неопределенности, народ Израиля услышал слова Бен-Гуриона. Их слушали от имени миллионов, погибших от рук нацистов, и от миллионов тех, кто все еще оставался в постоянной опасности по всему миру. Их слушали от имени прошлого – от имени пионеров, которые первыми отправились в путешествие к нашему истинному дому, которые сделали воображаемое своей жизненной необходимостью и проложили путь другим. Их слушали от имени будущего – от лица еще не рожденных поколений еврейских детей и внуков, тех, кто был единственной целью нашей многовековой борьбы.

Как и ожидалось, едва мы обрели независимость, как столкнулись с войной, пришедшей к нам со всех сторон. Пятнадцатого мая нас атаковали разом Сирия, Египет, Иордания и Ирак[47]. На севере Сирия направила танковый батальон и бронетехнику, а также артиллерийский батальон штурмовать еврейские поселения на другой стороне Кинерета. Египетские силы вторглись с юга, нападая на близлежащие города, поселения и кибуцы. Они провели бомбардировки израильских аэродромов и южных поселений, а затем центрального автовокзала в Тель-Авиве, который и разрушили. Тем временем Иордания направила в Иерусалим Арабский легион[48], завязав одни из самых тяжелых боев, прервавших поставки продовольствия и воды, что угрожало не только солдатам, но и всему населению города.

Нападавшие заведомо превосходили нас численностью и уровнем вооружения, и мы бросили все силы на защиту своих позиций. В кибуце Дгания сирийские войска были остановлены местными силами сопротивления, имевшими лишь коктейли Молотова и ручные гранаты. От поселения к поселению жители оказывали решительное сопротивление, отражая атаки арабских войск. С прибытием крупной партии оружия из Чехословакии самолеты израильских ВВС смогли подняться в небо и ответить мощными ударами, повергнув египетские подразделения в хаос и быстро остановив иракское вторжение.

Поскольку британцы больше не контролировали границы, в Израиль хлынул поток еврейских иммигрантов. Некоторые из узников нацистских концентрационных лагерей оказались в лагерях беженцев, где им пришлось ждать разрешения для выезда в Израиль[49]. Так, двадцать две тысячи евреев целых два года томились в ожидании на Кипре. Другие были изгнаны из соседних арабских стран совсем недавно. Они потеряли дома, перенесли опасное путешествие и были решительно настроены сражаться за свое новое государство. Мы вступили в войну в мае 1948 г., имея менее тридцати пяти тысяч солдат. К моменту окончания боевых действий в 1949 г. армия Израиля насчитывала более ста тысяч человек, которые взялись за оружие во имя спасения дела сионизма.

Армия обороны Израиля с необычайной смелостью сражалась по всей линии фронта, следуя указаниям Бен-Гуриона, который взял на себя стратегическое командование. Военные планы разрабатывались в его штабе, оттуда поступали приказы, там анализировались данные разведки. Казалось, что сражающиеся герои были бьющимся сердцем страны, а штаб-квартира стала ее мозгом. Не тратя времени на глубокие размышления и кропотливое изучение ситуации, мы делали все возможное, чтобы сформировать современную военную инфраструктуру, которую наше новое государство пыталось выстроить под огнем противников. Иногда отдых казался такой же далекой мечтой, как и победа.

Разница между обязанностями Бен-Гуриона и моими была во всех отношениях огромной, но некоторое время расстояние между нашими кабинетами не превышало толщины фанерного листа. В те напряженные месяцы это позволило нам с Бен-Гурионом выстроить отношения, которые в конечном счете превратили меня из его горячего поклонника в одного из ближайших советников.

Несколькими месяцами ранее я не мог вообразить такого удивительного поворота событий, но узы, возникающие во время кризиса, необычайно крепки. Сначала наше сотрудничество шло довольно неформально. Бен-Гуриону, похоже, нравилось, как усердно я работал и как мало сна мне требовалось. (На рабочем столе я даже держал записку, на которой он написал: «Шимон, не забудь выключить свет!») Со временем он начал доверять мне и полагаться на меня, что удивляло тех, кто был опытнее и старше меня.

Я не раз слышал, как его спрашивали: «Почему ты доверяешь этому мальчику?»

Его ответ был всегда одинаковым. «У меня три причины, – говорил Бен-Гурион. – Он не лжет. Не говорит плохо о других людях. И если стучит в мою дверь, обычно это означает, что у него появилась новая идея». Столь простой ответ не мог убедить тех, кто невысоко меня ценил, но для меня это было идеальным решением проблемы, над которой я сам нередко задумывался: почему я? В дальнейшем наши отношения с Бен-Гурионом развивались на почве взаимного доверия и государственной ответственности, которую я принял, войдя в правительство. Но до самого конца, пока был жив Бен-Гурион, мое официальное положение никогда не отражало масштаб моего влияния или глубину наших связей.

К началу 1949 г. арабские страны перешли к обороне: у них было много раненых, войска отступали, устав от боев. То, чего не хватало Израилю в ресурсах, восполнялось изобретательностью и организацией. А наши враги, изначально располагавшие обильными ресурсами, к счастью, растратили их в хаосе. В феврале египтяне уступили, подписав соглашение о перемирии и прекратив бои. Через месяц аналогичное соглашение подписал Ливан, а в апреле то же самое сделала Иордания. Последний противник, Сирия, сдался 20 июля 1949 г. К тому времени мы исчерпали запасы оружия, став уязвимыми. Однако война закончилась перемирием, которое, как мы знали, было хрупким и непростым. Многое было потеряно – прежде всего, жизни, – но не было никаких сомнений в том, что было получено такой ценой: контроль над собственной территорией и нашей судьбой.

* * *

В первые дни в штаб-квартире «Хаганы» – еще до Войны за независимость, до принятия резолюции ООН – у меня состоялась необычная встреча. Я сидел за столом, просматривал документы, когда услышал громоподобные голоса из кабинета Леви Эшколя. Тедди Коллек[50], который в то время возглавлял миссию «Хаганы» в Соединенных Штатах, вернулся в Тель-Авив для той самой битвы, в которой теперь участвовал. В течение нескольких месяцев он приходил во все большую ярость из-за дезорганизации в штаб-квартире. На этот раз он явился, чтобы пожаловаться Эшколю, ссылаясь, среди прочего, на десятки направленных им в Тель-Авив телеграмм, которые так и остались без ответа. Коллек напоминал, что наши подпольные контакты в Соединенных Штатах были одним из важнейших источников оружия и такой беспорядок мог стать причиной нашей гибели. В конце концов Коллек поставил Эшколю ультиматум: либо кто-то быстро отвечает на все его телеграммы, либо Эшколь принимает его отставку.

Я ничего об этом не знал, когда услышал, как Эшколь громко зовет меня, выглянув в коридор.

– Юнгерманн! – кричал он на идише. – Юнгерманн[51]!

Когда я вошел в кабинет Эшколя, Коллек был еще очень зол.

– О, хорошо, вот он, – сказал Эшколь, уже на иврите. – Юнгерманн, ты знаешь английский?

– Нет, – ответил я.

– Ты был в Америке?

– Нет, – снова ответил я.

Эшколь слегка улыбнулся:

– Отлично, ты тот, кто мне нужен.

Коллек в изумлении посмотрел на него, а потом буквально вспыхнул, но Эшколь не обратил внимания.

– Не волнуйся, – холодно парировал Эшколь. – Он сделает эту работу лучше, чем кто-либо другой.

На этом он распрощался со мной, и я вернулся к себе, несколько смущенный этой сценой. В итоге в ходе войны Коллек понял, что может мне доверять и что я буду отвечать на его телеграммы прилежно и последовательно. Тем не менее воспоминания о том утреннем эпизоде у Эшколя остались со мной, как защемление нерва в позвоночнике, напоминая о моих недостатках.

И недостатки были, без сомнения. Незнание английского мешало мне установить контакты с большей частью мира, и я понимал, что это станет серьезным препятствием. Но язык был всего лишь небольшой частью проблемы. Во время войны Бен-Гурион полагался на мои советы, и я боялся, что колодец, из которого я черпал свои суждения, был недостаточно глубоким. Я попал в мир, где необходимо было знание международной обстановки и истории, где условием и предпосылкой мудрости было умение разбираться в экономике и политологии. Я не учился в университете. Я даже не окончил среднюю школу. Моих природных талантов до сих пор хватало, но теперь казалось неизбежным, что я достигаю своего потолка; я уже использовал все свои знания и опыт.

Весной 1949 г., когда удалось отстоять нашу независимость, я пошел к Бен-Гуриону и поделился своими опасениями, попросив разрешения заняться исправлением ситуации. Я сказал ему, что хочу поехать в Нью-Йорк, чтобы завершить образование и в то же время представлять Израиль в рамках миссии министерства обороны в Америке. Благодаря его одобрительному напутствию все было быстро улажено, и 14 июня 1949 г. Соня, Цвия и я отправились на другой конец света.

В Нью-Йорке мы поселились в семикомнатной квартире в Верхнем Вест-Сайде, на Манхэттене, на углу Девяносто пятой улицы и Риверсайд-драйв. Мы назвали нашу квартиру «кибуцем», потому что разделяли ее с несколькими соотечественниками, в основном мужчинами, которые работали на правительство Израиля. По воскресеньям Соня готовила завтрак на всех, и каждый из наших соседей по очереди присматривал за Цвией. Из наших окон видны были ряды величественных вязов, а за ними – воды реки Гудзон, в которых сияло заходящее солнце.

Я поступил на вечерние курсы Новой школы социальных исследований[52], которая оказалась совершенно замечательным учебным заведением. Преподавательский состав включал выдающихся интеллектуалов, таких как судья Феликс Франкфуртер[53], умевший зачаровывать студентов впечатляющими, хотя и не очень регулярными, лекциями. Новая школа стала одним из этапов, повлиявших на мой жизненный путь, источником знаний, от которого я буду зависеть и шестьдесят с лишним лет спустя.

Первые месяцы были трудными. Обучение требовало свободного владения английским языком, а я только изучал его, так что порой терял веру в себя. Но уже через несколько месяцев я с удовольствием общался. Именно тогда для меня по-настоящему открылся Нью-Йорк. Меня поразило, насколько одобрительно люди здесь говорили друг о друге, насколько были готовы отдать должное другим. Мне нравилось, как они были щедры, как ненавязчиво проявляли доброту. Мне также нравилось разнообразие акцентов, пронизывающих весь город, – многие из нас все еще учились говорить по-английски. Казалось, амбициозное обещание Соединенных Штатов открыть путь к «американской мечте» жило в умах всех, кто прибыл сюда, как будто сама «американская мечта» была естественной частью, сущностью этого города.

Я возвращался в наш домашний «кибуц» после занятий и часто до утра засиживался за учебниками. Те уединенные часы были волшебным интеллектуальным балетом, но, как бы мало часов ни оставалось на сон, каждое утро я вставал и принимался за работу.

Хотя война закончилась, задачи американской миссии не изменились. У Израиля не было оружия для защиты. Наши запасы были уничтожены войной, осталось некоторое количество артиллерийских орудий и немного самолетов, наши шансы на спасение почти полностью зависели от команды решительных инженеров, обладавших навыками ремонта самой разной техники. А западное эмбарго никто не отменял. Даже Соединенные Штаты, очень быстро признавшие наше государство, отказались продавать нам оружие в самый уязвимый период. Мы были лишены выбора, когда ставки были беспрецедентно высоки. И поэтому пошли по единственно возможному пути, когда я присоединился к странному миру черного рынка оружия во имя создания национальных сил обороны.

Кажется, у меня было бесчисленное множество приключений. Однажды я договорился увидеться с торговцами оружием на Кубе в отеле «Тропикана». Они назначили встречу на двенадцать часов. Но когда я приехал в отель и попросил впустить меня, охранник рассмеялся мне в лицо. Потом на ломаном английском он объяснил, что находит таким смешным: встреча была запланирована не на полдень, а на полночь. Каким зеленым новичком я должен был выглядеть. Это был элементарный урок того, за какую работу я взялся и с какими людьми имел дело. В другой раз я договорился о покупке двух британских эсминцев, больше ненужных правительству Колумбии. Я разработал соглашение с президентом Колумбии и министром иностранных дел в Боготе, но перед подписанием мне нужно было долететь до Картахены, чтобы осмотреть те суда. Важный колумбийский генерал сопровождал меня до небольшого аэропорта, где мы сели на отслуживший свое самолет. Примерно через час полета, где-то над густым дождевым лесом, левый двигатель загорелся. Важный генерал в ужасе смотрел мне в глаза.

– Вы должны принять решение, что делать, – заявил он.

– Какие у нас варианты? – спросил я, стараясь сохранять спокойствие.

– Мы можем потерпеть крушение в джунглях, думаю, уйдет несколько недель на то, чтобы выбраться оттуда.

– А другой вариант?

– Продолжать полет в Картахену в надежде, что самолет не взорвется.

Я мгновение подумал.

– Выбираю второй вариант.

Мы продолжили рискованное путешествие молча, пытаясь заглушить страх. К счастью, приключение благополучно завершилось на взлетно-посадочной полосе (и эсминцы были в отличном состоянии).

И все же, несмотря на весь международный интерес, большая часть нашей работы состояла в подготовке сделок, которые мы могли бы заключить в Соединенных Штатах. Там мы покупали танки, самолеты и артиллерийские орудия, часто у подозрительных персонажей, внушавших ужас. Нам приходилось вывозить вооружение из страны по частям, что стало возможным только благодаря сотрудничеству с профсоюзом водителей грузовиков «Тимстер». Одним из наиболее отзывчивых и полезных наших помощников был глава местного отделения профсоюза в Детройте Джимми Хоффа[54].

Но из всех, с кем я работал в те годы, никто не был более обаятельным, более шумным или более ценным для нас, чем опытный еврейско-американский летчик и авиационный инженер Аль Швиммер[55]. Во время Войны за независимость он присоединился к израильским ВВС вместе с храброй командой американских пилотов; они быстро приобрели репутацию необычайно смелых, хотя немного безрассудных и неугомонных.

Когда война закончилась, Аль вернулся в Калифорнию, но остался глубоко преданным нашему новорожденному государству. В дальнем углу тихого аэродрома к северу от Лос-Анджелеса он арендовал скромный авиационный ангар – немногим больше огромного сарая. Он купил набор разнообразных инструментов и нанял небольшую команду, которой, как он знал, мог полностью доверять, в нее вошли и его коллеги-пилоты, участники нашей минувшей войны. Внутри ангара Аль и его команда обустроили впечатляющий центр техобслуживания самолетов, который выглядел – в лучшем случае – как импровизированное мероприятие дилетантов.

На первый взгляд казалось невозможным, что в таких условиях команда Аля сможет построить первый самолет для только что созданной израильской компании «Эль Аль», название которой означает «ввысь». И все же именно это они намеревались сделать. Даже ретроспективно это кажется удивительным. На протяжении жизни я встречал очень много людей с огромным талантом, но я не знаю никого, кто был бы так же хорош в своем деле, как Аль Швиммер. При значительной нехватке ресурсов он и его команда могли починить любой самолет и управлять любым воздушным судном в любых обстоятельствах. Я помню время, когда пытался и не смог купить еще тридцать самолетов Mustang до того, как военные США уничтожили их (в стандартной комплектации). Самолеты мне не достались, их разрезали пополам, ампутировали крылья. Но для команды Аля это был лишь малозначащий эпизод: они быстро приобрели расчлененные самолеты на техасской свалке, собрали и испытали, а затем разобрали для отправки в Израиль.

Какие бы самолеты мы ни покупали в Соединенных Штатах, мы неизменно отправляли их Алю. Иногда он доставлял готовый самолет в Израиль сам через Северный полюс – не самый безопасный маршрут, но, вероятно, кратчайший. Мы придумали всевозможные схемы контрабанды самолетов из Соединенных Штатов, в том числе легенду прикрытия, что самолеты нужны для киносъемок. (На самом деле Аль создал фиктивную кинокомпанию, а я нанял персонал, чтобы создать впечатление, что самолеты взлетали как часть съемочного процесса. Но вместо того, чтобы вернуться на взлетно-посадочную полосу в США, они отправлялись прямиком в Чехословакию, где их загружали оружием и боеприпасами, после чего они прибывали в Израиль.)

Во время одного из моих визитов в Калифорнию Аль попросил о помощи. Один из наших лучших пилотов, Рой Курц, пропал в районе Ньюфаундленда, совершая очередной перелет в Израиль. Аль хотел провести поисково-спасательную операцию, и ему нужен был израильский самолет. Учитывая репутацию Аля как отчаянно рискового человека, «Эль Аль» не хотела предоставлять свой борт для столь опасной миссии. В конце концов я смог добиться ее согласия при условии, что отправлюсь в экспедицию сам и не потеряю ее самолет.

В течение семи дней мы летали над ледяной пустыней, наворачивая все более широкие круги вокруг того места, где, как полагал Аль, могла произойти авария. Ночью мы приземлились на взлетно-посадочной полосе в Гуз-Бэй на Лабрадоре (Канада)[56], а с рассветом поднялись в небо. Эти часы поисков были утомительными, но впечатляющими. Исследовав землю внизу, мы затевали долгие, на несколько дней, разговоры: беседовали о наших самых благородных мечтах и самых серьезных тревогах, говорили об Израиле и его неустойчивом положении, учитывая нестабильный характер существующей системы обороны.

Через семь дней нам пришлось посмотреть в лицо печальной реальности: Курца найти не удалось. Но я предпочитаю думать, что та миссия не была напрасной, что в качестве посмертного акта патриотизма Курц сблизил нас с Алем. В поисках Роя на просторах тундры мы с Алем пришли к амбициозному выводу, который мог изменить израильскую безопасность: чтобы защитить себя, Израилю нужно создать базу для ремонта и построения собственных самолетов. Нам нужно было перенести предприятие Аля из Калифорнии в Израиль, а затем инвестировать средства в масштабное расширение, которое трансформировало бы компанию из эффективного стартапа в полноценную авиационную отрасль. Это продлило бы жизнь самолетам, которые мы покупали (где бы мы это ни делали). Кроме того, израильские ангары были заполнены поврежденными войной самолетами, которые вполне можно было отремонтировать, если бы только у нас была база для таких работ. Аль утверждал, что будет возможность получать прибыль: мир все еще наводнен тысячами авиационных машин времен Второй мировой войны. Аль полагал, что можно покупать их, ремонтировать, а затем экспортировать в другие страны не только для военных целей, но и для коммерческих. Мы даже мечтали о времени, когда сможем спроектировать и построить наши собственные самолеты.

Это была прекрасная мечта. Я представлял себе мир, в котором Аль и его команда базируются в Тель-Авиве, где его изобретательность может развернуться во всей своей грандиозности, не ограниченная расстоянием до другого континента. Я представлял себе мир, в котором каждый приобретенный нами самолет может продлить свою активную жизнь вдвое и даже втрое, что позволит увеличить наш авиапарк во много раз. Это не решило бы все наши проблемы безопасности сразу, но помогло бы преодолеть немало трудностей. Идея ширилась в моей голове, как увеличивается старая звезда, с невероятной мощью и яркостью, вытесняя другие мысли. На протяжении всех наших совместных полетов и в последующие дни и недели я был занят тактическими вопросами, стремясь воплотить в жизнь мечты о мире, который мы придумали вместе с Алем.

Такая смелая идея должна была встретить возражения. После Войны за независимость Израиль на несколько лет погрузился в финансовый кризис. Мы пытались прийти в себя после вынужденных финансовых затрат, в том числе связанных с поощрением массовой иммиграции. За три года население удвоилось – с 600 тысяч до 1,2 миллиона человек[57], но мы еще не создали государство, которое могло бы поддерживать такое количество жителей. Новоприбывшие были вынуждены селиться в лагерях для иммигрантов, представлявших собой нечто немногим лучше палаточного городка. Еду им выдавало правительство через систему общественных столовых, но рацион был строго нормирован. В некоторых только что созданных лагерях был лишь один туалет на пятьдесят человек. Условия были суровыми и антисанитарными, и к 1952 г. более 220 тысяч человек вынуждены были так жить. Те, кто поселился в Израиле раньше, также столкнулись с нормированием, правительство издавало рекомендации: сколько продуктов можно купить, сколько пар обуви иметь. Бедность была центральной проблемой нашего молодого государства, чрезвычайной ситуацией, требующей неотложного решения.

Учитывая все это, на какую реакцию собратьев-израильтян, кроме скептицизма, я мог рассчитывать? Я знал, что найдутся те, кто, не обдумывая, будет отвергать идею об авиации как нелепую фантазию молодого идеалиста. И все же я был убежден в своей правоте, а это означало, что мне придется отстаивать свой план даже в одиночку, а сомнения людей, лишенных воображения, не являются основанием отказаться от ключевой идеи.

Именно поэтому я принял решение создавать авиационную промышленность в стране, жителям которой не хватало еды. Бен-Гурион призвал меня защитить государство, и я надеялся в первую очередь убедить его. По счастливой случайности я узнал, что он готовится к первому визиту в Америку в качестве премьер-министра и планирует включить в программу посещение Калифорнии. Чтобы поверить в идеи Аля, Бен-Гурион сначала должен был поверить в него самого, и я должен был дать ему такую возможность.

Бен-Гурион был поражен мастерской Аля. Мы со Швиммером сопровождали его по ангару и демонстрировали лучшие работы команды. В какой-то момент Аль указал на оборудование, которое использовал для ремонта и восстановления самолетов.

– Что? – с удивлением спросил Бен-Гурион. – С помощью этого крошечного набора инструментов вы ремонтируете самолеты?

Швиммер кивнул.

– Нам нужно нечто подобное в Израиле, – сказал Бен-Гурион. – Более того, нам нужна авиационная промышленность. Нам нужно быть независимыми.

Именно это я надеялся услышать.

– Думаю, вы правы, – ответил Аль.

– Я рад, что вы так думаете, – сказал Бен-Гурион. – Мы ожидаем, что вы вернетесь в Израиль, чтобы построить для нас такое производство.

Вскоре после этого Бен-Гурион возвратился в Израиль, где совещался с военными советниками и кабинетом министров о расширении наших авиационных планов. Он отправил телеграмму в Нью-Йорк: пора Алю приехать в Израиль, и мне тоже пора домой.

Я очень хотел вернуться, чтобы перейти от одной амбициозной миссии к другой, еще более грандиозной (хотя я был изрядно разочарован тем, что делаю это, когда остается несколько шагов до получения степени). Собираясь в дорогу, мы с Соней вспоминали о нашей жизни в Нью-Йорке, о том, какое это было благословение для нас обоих. Мы знали, как трудно будет оставить этот город, и надеялись, что вернемся погостить. Но как бы горько и сладко ни было покидать Нью-Йорк, эти переживания меркли по сравнению с волнением и предвкушением нашего возвращения на землю Израиля.

Дома мы с Алем встречались с военачальниками, которые, как и ожидалось, считали нашу программу безумием. Главнокомандующий ВВС посчитал нелепой саму идею, он был убежден, что у Израиля нет ни потребности, ни возможности делать то, что мы предлагали. Мы встречались с экономистами и специалистами по производству самолетов, которым казалось смешным предположение о том, что мы когда-нибудь сможем экспортировать самолеты. Они были убеждены: мир будет скептически смотреть на любые товары израильского производства. «Наша единственная индустрия – велосипеды, – воскликнул один из экономистов, – и вы должны знать, что и она недавно была закрыта! Что за безумие полагать, что мы можем строить самолеты, когда мы даже с велосипедами не способны справиться?» Мы говорили с инженерами, которые утверждали, что Израилю не хватит опыта, необходимого для создания столь сложной отрасли и управления ею. Мы говорили с министрами, которые рассуждали о расходах. «Как мы это оплатим? – рявкнул один министр. – Израиль – это не Америка, если вы забыли. У нас нет бюджета. У нас нет рабочей силы. И у нас, конечно, нет необходимости в этом!»

Практически на каждой встрече мы сталкивались с одними и теми же возражениями, с одним и тем же вежливым, но решительным отказом. «Идея была слишком амбициозной, чтобы стать правдой, – писал я много лет назад, – и достаточно туманной, чтобы они попытались задушить ее на корню». И все же я знал, что мы никогда не добьемся великих результатов, если позволим скупости стать препятствием на пути дерзких замыслов. Чтобы построить сильное, процветающее государство, мы должны смотреть поверх наших временных ограничений.

При обычных обстоятельствах такая реакция, вероятно, стала бы смертельным ударом, сокрушившим наши планы еще до того, как мы приступили к их воплощению. Но в те дни Бен-Гурион имел необычайное влияние и мог оказывать огромное давление. Я умолял его сделать это. То, что он предложил, оказалось намного больше, чем я ожидал. Он не только согласился продвинуть проект в приоритетные, но и сказал, что я должен сам руководить его реализацией. Мне было всего двадцать девять лет, и вдруг меня назначают заместителем министра обороны.

В январе 1952 г. мы с семьей вернулись из Соединенных Штатов и переехали в небольшую квартиру в Тель-Авиве. Семь месяцев спустя Соня родила нашего первого сына Йони. Это было время празднования и ожиданий. Дома у меня была прекрасная семья и царила невероятная любовь. На работе я проводил дни бок о бок с моим наставником и героем, который благословил меня на невероятное дело.

Мы постоянно сталкивались с одними и теми же препятствиями. Никогда не забуду день, когда министерство финансов сообщило, что сокращает наш первоначальный бюджет вдвое. Какое это было близорукое решение и симптом опасного мышления – опасного для молодой страны и молодого бизнеса. Когда вы маленький и слабый, вы должны спрашивать: какие инвестиции позволят вам расти? «Инвестиции» могут означать многое: время, деньги и, возможно, самое главное – сердце. Так часто в нашей жизни мы не решаемся уверенно прыгнуть вперед, опасаясь возможной неудачи. И все же страх рисковать может оказаться самым большим риском.

Конечно, когда вы являетесь частью команды, у других может быть право вето. И что тогда? Вместо того чтобы приостановить наши усилия, я решил найти другой путь. Я подумал: если существуют две альтернативы, первое, что нужно сделать, – найти третий вариант, такой, который прежде мне в голову не приходил, который еще не проявился. В пределах своих полномочий я выделил скромные средства из бюджета министерства обороны, чтобы покрыть часть дефицита. Затем обратился к частным спонсорам, людям, которые инстинктивно чувствовали необходимость идти на риск. Так мы собрали миллионы долларов, что позволило обойти бюрократическое сопротивление и запустить нашу инициативу. Мы назвали компанию «Бедек Авиацион» (Bedek Aviation), что на иврите означает «техническое обслуживание самолетов», и в 1954 г. начали строительство первых ангаров.

Энергичное продвижение не избавило нас от критики. Даже когда мы начали работы по ремонту еще до завершения строительства, голоса сомневающихся не смолкали. Тем не менее я с самого начала знал, что у нас все получится. В течение пяти лет, за которые отрасль стала крупнейшим работодателем в Израиле, резкая критика сменилась тихим бормотанием. Но идея, рожденная в небесах, прокладывала себе путь.

В 1959 г. мы построили первый самолет, который послужил для защиты государства во время Шестидневной войны. Мы готовы были реализовать самые смелые мечты, создавая самолеты, которые можно было экспортировать по всему миру – по прошествии ряда лет даже в Россию. Через несколько десятилетий после того, как Аль впервые взялся за гаечный ключ, израильская авиационная промышленность получила официальное название Israel Aerospace Industries (IAI)[58], что знаменовало появление космических спутников в линейке ее продуктов. Сегодня большинство стран мира пользуются услугами спутниковой связи, но Израиль остается одной из немногих держав, способных вывести на орбиту собственные спутники.

В те первые месяцы мне напомнили, что авиастроение было решением лишь некоторых наших проблем. Самолеты, выстраивавшиеся в очередь на ремонт, больше напоминали экспонаты музея истории авиации, чем образцы современной техники; это была коллекция самолетов-пенсионеров со всего мира, которые не собирались взмывать под облака. На вопрос, который я обдумывал в небе над Ньюфаундлендом, – о том, как сделать нашу безопасность стабильной, – у меня был неполный ответ. Мы все еще оставались уязвимыми.

В начале 1950-х гг. я все время ломал голову над этим вопросом, особенно в 1953 г., когда Бен-Гурион сделал небольшой перерыв на посту премьер-министра[59]. Он был совершенно истощен годами борьбы, как физически, так и интеллектуально, и решил переселиться в кибуц Сде-Бокер[60] в пустыне Негев. В то время мы не знали, что его отставка продлится чуть больше года; мы думали, что, возможно, Старик[61] закончил политическую карьеру навсегда. Прежде чем уйти, Бен-Гурион назначил «министра без портфеля» Пинхаса Лавона[62] новым министром обороны, а меня – генеральным директором министерства обороны. Моше Даян был назначен начальником Генштаба, а министр иностранных дел Моше Шарет[63] стал премьер-министром.

Мало кем я восхищался так же сильно, как Моше Даяном. Он был блестящим военным стратегом и одним из моих ближайших друзей. Но нам обоим пришлось признать, что Бен-Гурион больше не будет на нашей стороне, а поставленная перед нами задача защитить Израиль от уничтожения по-прежнему актуальна. Именно эта реальность удерживала меня на работе до позднего вечера, зачастую и ночевать мне приходилось вне дома. Но, по крайней мере, мы могли рассчитывать на руководство Бен-Гуриона, когда боролись за наращивание нашего военного потенциала. Без этого моя уверенность в том, что я смогу найти надежные источники оружия, прежде чем мы снова подвергнемся нападению, могла заметно ослабнуть.

Я знал, что нам нужен партнер-союзник. Единственной нашей надеждой на международный альянс оставались призрачные отношения с Чехословакией, которые основывались исключительно на военных закупках и держались в тайне. В некотором смысле мы гордились тем, что строили свое государство одни, с нуля, что доказывало: несмотря на вековые преследования, мы, евреи, не сломлены. Мы готовы были установить дружбу с другими народами, но становилось ясно, что они не собираются прилагать усилия, так что действовать приходилось нам самим. Нужно было изменить наше положение в мире, чтобы в глазах других стран стать желанным другом.

Для государства, насчитывающего менее двух миллионов человек, идея встать вровень с крупнейшими мировыми державами требовала дерзости, это уж точно. Мы не хотели превратиться в чьего-то вассала, мы собирались выступать как суверенное государство. Однако британцы по-прежнему относились к Израилю с недоверием и недоброжелательностью, твердо соблюдая эмбарго на продажу оружия на Ближний Восток. Признавая Государство Израиль, Соединенные Штаты обеспечили нам легитимность в самый важный момент, но президент Дуайт Эйзенхауэр[64] не хотел вовлекать Соединенные Штаты в арабо-израильский конфликт, предпочитая занимать нейтральную позицию. Так и шли дела в течение некоторого времени. Мы были вынуждены бороться за жизнь – за само существование еврейского государства – и занимались этим, пока двери перед нами оставались закрытыми. Среди столь важных поисков союзников реальная возможность, похоже, была только одна. После долгих размышлений я выбрал Францию.

Подобно британцам и американцам, французы поддерживали эмбарго. Но я подозревал, что мы сумеем установить с ними эмоциональную связь, которая поможет убедить их стать нашими тайными помощниками. Среди лидеров Радикальной партии[65], которая в те годы контролировала французское правительство, было немало героев Сопротивления, прошедших горнило нацистской оккупации. Некоторые побывали в концентрационных лагерях. Наши страдания не были одинаковыми, но они были вызваны одним и тем же злом. В этом, как я надеялся, мы сможем найти нечто общее.

Я также видел практические причины, по которым Франция может пойти на контакт с нами. Их частная оборонная промышленность производила широкий ассортимент вооружения, включая самолеты и танки, и Израиль представлял собой нового потенциального клиента. Кроме того, президент Египта Гамаль Абдель Насер[66] стал угрозой для обеих наших стран, поскольку в тот период направлял оружие повстанцам в Алжир, еще остававшийся французской колонией. Насер тем временем по-прежнему рассуждал о великой добродетели разрушения Государства Израиль и об организации регулярных вторжений на нашу территорию. Я думал: если окажется недостаточно общего прошлого, мы могли бы найти союз с Францией на основе общего дела.

Бен-Гурион всегда скептически относился к союзу с Францией. «Французы?! – восклицал он каждый раз, когда я упоминал их. – Французы? Они проиграли войну! Спросите их, почему они проиграли войну. Я хочу знать». «Я все проверил и пришел к некоторым выводам, – отвечал я. – Они не содействовали врагу».

Но теперь Бен-Гурион уехал в Сде-Бокер, и я столкнулся с аналогичной реакцией Шарета и Лавона. Последний называл французскую стратегию глупой. Любое усилие, не направленное на изменение мнения британцев и американцев, было, на его взгляд, пустой тратой времени.

В Иерусалиме меня поддерживал и доверял мне только Моше Даян. Больше никто. Мне определенно не хватало поддержки министерства иностранных дел, которое при нормальных обстоятельствах должно было проводить подобные международные операции. И все же я не утратил видение, открывшееся мне благодаря вспыхнувшей искре воображения. Несмотря на все препятствия, я отправился в путь.

* * *

Когда я впервые поехал в Париж, я не знал ни слова по-французски и понятия не имел о французских обычаях и нравах. Я был неопрятно и плохо одет, так что должен был выглядеть глупо. И все же я поднялся на борт самолета исполненный надежды, страстно желая увидеть, как смогу урегулировать вопрос, решение которого все объявили невозможным. Вскоре после прибытия я позвонил заместителю премьер-министра Поля Рейно[67], который, насколько мне было известно, отвечал за продажу оружия за рубеж. Через переводчика сказал, что я в Париже и надеюсь, что мы сможем поговорить. Он сразу пригласил меня к себе. У нас состоялся теплый и продуктивный разговор, хотя мы и ходили вокруг да около. К тому времени, когда мы закончили, он был готов продать Израилю оружие дальнего радиуса действия. Конечно, нам нужно было намного больше, чем он мог предоставить, но соглашение такого рода все равно стало переломным моментом. Это была наша первая сделка с крупнейшей мировой державой в области вооружения – и первый из многих шагов, которые предстояло сделать в направлении подлинного альянса. Что еще я мог испытывать, кроме восторга?

На прощание я пожал Рейно руку, поблагодарив за участие и помощь. Он провожал меня до дверей кабинета, когда я вдруг остановился, потому что мне пришел в голову один вопрос.

– Месье, я отдаю себе отчет в том, что понятия не имею, как одно правительство платит другому.

Я предложил внести один миллион долларов на банковский счет Министерства обороны Франции, чтобы мы могли позже подвести баланс. Рейно согласился.

В течение следующих нескольких лет я много раз путешествовал между Израилем и Францией, приобретая оружие и боеприпасы для Армии обороны Израиля. Я встречался с генералами, чиновниками, членами французского кабинета министров. С помощью алжирского еврея по имени Жорж Элгози[68], экономиста в канцелярии премьер-министра Франции, я убедил французское правительство предоставить нам несколько типов истребителей, каждый из которых впоследствии сыграл решающую роль в победе в Шестидневной войне 1967 г. Едва мы познакомились, как Элгози пригласил меня в свою квартиру, где его пожилая мать имела бы возможность буквально изучить меня. Я помню, она сидела в гостиной величественно, словно во дворце. Когда я представился, она попросила подать ей руку. Она исследовала линии и складки на моей ладони, как будто читала карту моей души. Закончив с этим, она посмотрела на сына и произнесла четыре простых слова: «Сделай, что он просит». Казалось, Элгози принял материнский наказ близко к сердцу. На следующий день он предложил мне воспользоваться его кабинетом, в двух шагах от офиса премьер-министра Пьера Мендеса-Франса[69]. Через Элгози мне представилась возможность войти в мир французской политики, благодаря чему я подружился с десятками французских политиков, включая самого премьер-министра.

Я приехал, не зная французского языка, с пустыми карманами, без какого-либо понимания французской культуры или правил вежливости, но вместо того, чтобы смотреть на меня свысока и отвергать, французское руководство приняло меня, как потерянное дитя. Они ввели меня в свой самый тесный круг, познакомили с влиятельными политиками и военачальниками Франции, писателями и художниками. Они увидели во мне версию самих себя, и нам удалось выстроить прочные отношения. Это была не просто личная симпатия: немецкая оккупация для них стала не только политическим кризисом, но и экзистенциальным потрясением. Они много размышляли о том, что значит быть французами, оккупация и опыт коллаборационизма привели к кризису, и в борьбе Израиля премьер-министр Мендес-Франс и другие, вероятно, заметили аналогичное стремление преодолеть травмы прошлого.

Единственным барьером в нашей новой дружбе был язык. Во время первых поездок во Францию я нуждался в переводчике, но вскоре решил использовать эти регулярные полеты как шанс выучить французский и интенсивно занялся этим самостоятельно, затем практиковался с французским послом в Израиле. Наступило время, когда мне больше не нужен был переводчик.

Как-то раз в Париже меня пригласили на ужин в дом начальника Генштаба французской армии. Я сидел рядом с его женой. Перед тем как подали блюда, она повернулась ко мне и сказала шепотом:

– Господин Перес, могу я предположить, что вам не нужно оправдывать свои намерения передо мной?

– Простите?

– Мне не нужно объяснять, почему вы здесь или за что боретесь.

– И почему же? – спросил я.

Она помедлила с ответом, словно подбирала нужные слова. Потом приподняла рукав блузки и показала руку выше запястья, слегка развернув ее тыльной стороной ко мне. На коже отчетливо читались цифры – клеймо, как на крупном рогатом скоте (такие татуировки делали нацисты в концентрационном лагере). Она была выжившей.

Во Франции я не находился в вакууме. Дома напряженность вдоль наших границ усиливалась, особенно со стороны Египта. Насер поддерживал террористов в Газе. Известные как федаины[70], они нападали тайком, переходили границу и атаковали мирных жителей. Каждый раз, когда по нам ударяли, мы наносили ответные удары, но, похоже, каждый ответный удар приводил к следующему нападению. Эскалация напряженности делала войну неизбежной, тем более что данные нашей разведки показывали: египтяне разрабатывают планы масштабного вторжения.

Наши опасения подтвердились, когда в сентябре 1955 г. мы узнали, что Насер только что заключил крупную сделку с Чехословакией, некогда нашим партнером, пусть и недолговременным. Соглашение предполагало поставку сотен самолетов, танков, подводных лодок и эсминцев, а также бесчисленных ящиков артиллерийских снарядов и прочих боеприпасов. Этого было достаточно, чтобы молниеносно превратить Египет в мощную военную державу и придать весомость угрозам Насера уничтожить Израиль. Месяц спустя, в ходе провокационной операции, Насер перекрыл наш важнейший морской путь – Тиранский пролив[71] в Красном море, ведущий в Эйлат.

К этому моменту Бен-Гурион вернулся в правительство и снова стал премьер-министром и министром обороны. Он считал, что закрытие проливов само по себе является актом войны, и предложил силовой план для возврата к прежнему положению. Но кабинет министров был настроен скептически, большинство проголосовало против. В любом случае провокация осталась без ответа.

А пока я беспокоился о наших отношениях с французами. Наладив партнерство, я задумался, как буду поддерживать его на протяжении долгого времени, учитывая пестроту политических партий и глубокие антагонизмы в стране. Слишком часто французское правительство внезапно распускали, иногда преемниками становились ярые идеологические противники. Ближайшие выборы были назначены на январь 1956 г., и я думал, сможет ли дружественная нам Радикальная партия остаться у власти.

Я решил посвятить следующие несколько месяцев собственным инициативам: рискнул наладить отношения с оппозицией, чтобы обеспечить защиту наших интересов, если власть перейдет в ее руки. Самой важной из этих встреч был неформальный ужин в небольшом парижском кафе с главой оппозиции – обаятельным персонажем по имени Ги Молле[72].

Молле был социалистом, и он знал, что я тоже. Когда я впервые сел с ним за стол, он приветствовал меня как «товарища», и мы искренне сошлись во взглядах. Наконец перешли к делу.

– Чего вы хотите? – спросил он.

Я рассказал ему историю нашей работы с Радикальной партией и честно поделился своими заботами. Хотя я сочувствовал его взглядам, но выразил опасение, что Израиль станет уязвимым, если его партия придет к власти во Франции.

Молле внимательно слушал и задумчиво кивал, пока блюда сменяли друг друга на столе, а бокалы вновь наполнялись вином. К концу ужина он дал мне обещание: «Если меня изберут, я отвечу на ваш призыв о помощи».

Хотя я был благодарен ему, скептический настрой меня не оставил.

– Почему вы сомневаетесь? – спросил он.

– Не то чтобы я сомневался лично в вас, – сказал я. – Но я знаю социалистов. Когда вы в оппозиции, вы обещаете мир. Но когда приходите к власти, обещания забываются.

– Кто так с вами поступил?

Я рассказал ему историю английского политика Эрнеста Бевина[73]. Находясь в оппозиции, Бевин был добрым другом Израиля. Но как только получил пост министра иностранных дел, стал опасным врагом, настаивая на исполнении решений «Белой книги» (1939), запрещавшей иммиграцию евреев в Палестину, даже после того как британцы технически отменили ее.

– Я не буду Бевином, – ответил Молле. – Вы можете рассчитывать на меня.

Второго января 1956 г. я узнал, что мне действительно придется рассчитывать на него. Радикальная партия проиграла выборы, и Молле было поручено сформировать правительство. Я был ошеломлен и, несмотря на наш теплый разговор, очень беспокоился о его готовности – и способности – довести дело до конца.

В течение нескольких месяцев я ждал момента истины, чтобы узнать, можно ли доверять его обещанию. Было уже далеко за полночь, когда мне позвонили и потребовали срочно прибыть в кабинет Бен-Гуриона. Столкновения с египетской армией в Газе участились, и мы боялись, что Насер готовит широкомасштабную атаку.

– Мне нужно, чтобы ты немедленно отправился во Францию, – сказал Бен-Гурион. – Ты должен передать Молле мое послание. Посмотри, сможешь ли ты заставить его помочь нам.

В письме говорилось о нашей обеспокоенности по поводу Насера, о том, что он, по-видимому, имел доступ к практически неограниченным запасам советского оружия и что его действия представляли «ужасающую угрозу для Государства Израиль». Бен-Гурион просил Францию оказать чрезвычайную помощь, давая понять, что без поддержки Молле выживание Израиля окажется под вопросом.

Очередной перелет – и вскоре я снова сидел напротив Ги Молле, на этот раз во дворце Матиньон, официальной резиденции премьер-министра. Я изложил суть дела.

– Полагаю, вам не о чем беспокоиться. Мы можем вам помочь, – сказал он и, заметив, что у меня отлегло на душе при этой новости, добавил совсем тихо: – Разве я не говорил вам, что не буду Бевином?

Затем усмехнулся и подмигнул.

В июне 1956 г. мы с Моше Даяном вернулись в Париж на встречу с высшим военным руководством Франции. Даян произнес хорошо продуманную и страстную речь о том, что Насер мог вот-вот напасть на Израиль, и поставил вопрос о возможности совместной операции с французами. «Мы будем готовы действовать вместе с вами против Насера, – объяснил он, – до такой степени, в пределах которой вы будете готовы сотрудничать с нами». Присутствующие французские офицеры согласились, по крайней мере в теории.

«Если мы хотим быть готовы, – вставил я, – тогда необходимо перевооружение. Это единственный способ устоять». Я вручил офицерам список оружия и боеприпасов, в которых мы нуждались, завышая объемы, чтобы оставить место для торга. К моему изумлению, офицеры даже бровью не повели и не стали возражать.

Мы вернулись домой с большой уверенностью и вскоре начали получать оружие из Франции. Мы продолжали следить за передвижением войск Насера, впредь не допуская нарушения нашей границы. Затем, в июле 1956 г., Насер принял роковое решение национализировать Суэцкий канал.

Канал эксплуатировался «Компанией Суэцкого канала» – совместным предприятием англичан и французов, которые использовали этот торговый путь для перевозки нефти и товаров первой необходимости. Таким образом, получение Египтом контроля над каналом представляло серьезную экономическую опасность для обеих западных держав. Французы уже были готовы к войне с Насером. Теперь к этому склонялись и британцы.

Я был в Париже, когда Насер заявил о своих намерениях, и следующий день посвятил встрече с министром обороны Франции Морисом Буржес-Монури[74]. На другой день я вернулся в Израиль, в аэропорту меня ждали Бен-Гурион и Моше Даян. По дороге в Иерусалим я рассказал им о ситуации: французы и англичане заинтересованы в объединении сил с Израилем для устранения египетской угрозы. Британцы готовы поддерживать нас, пока Израиль обязуется не нападать на Иорданию, с которой у них договор. Помимо деталей кампании, которая еще не была четко определена, оставался вопрос о сроках. Французы выступали за немедленные действия, в то время как британцы предпочитали потянуть еще два месяца в надежде найти политическое решение. Бен-Гурион в целом был доволен переговорами, хотя по-прежнему скептически относился к участию британцев. Что касается сроков, он предпочитал французский подход, учитывая вероятность египетского нападения.

Вскоре я вернулся во Францию, чтобы продолжить переговоры. Нужно было выйти за рамки общего вопроса, вступать ли нам в войну вместе, и сосредоточиться на том, как мы будем проводить кампанию. Меня сопровождала Голда Меир, незадолго до того назначенная министром иностранных дел. Для Голды я был одним из главных источников раздражения. Она была расстроена тем, что мне удалось заслужить доверие Бен-Гуриона, которого она чтила как человека исключительных достоинств, каким он, безусловно, являлся. Она была разочарована тем, что он прислушивался к моим идеям, даже к тем, которые она считала безрассудными или утопическими, а также тем, что я выстроил наши отношения с французами в обход министерства иностранных дел, обычно занимавшегося такими вопросами. Мне были понятны ее чувства. Она была рядом с Бен-Гурионом много лет, а я появился в его окружении недавно. На ее месте, вероятно, я тоже был бы раздосадован.

Первая встреча во Франции не улучшила отношений между нами. К нашему удивлению, Ги Молле на ней не присутствовал, что расстроило Голду, усилив ее подозрения касательно шансов на военное сотрудничество и общий негативный настрой ко мне. Но рекомендованный план военных действий превратил досаду и нетерпение Голды в ярость. Предложенный сценарий станет позже известен как «израильский предлог»[75]: французы и британцы хотели, чтобы Израиль первым напал на Египет, тем самым предоставив им повод для вмешательства в конфликт. «Израильтяне начнут войну с египтянами, – объяснил один из французских участников, – и тогда мы придем и разнимем их. Когда израильтяне отступят, а египтяне не согласятся уйти, у нас появится предлог изгнать их [из зоны Суэцкого канала]».

Голда нашла эту идею абсурдной и заведомо обреченной. Она считала, что я преувеличил готовность Франции сотрудничать с нами и далеко завел нас по сомнительному пути. И хотя Бен-Гурион не согласился с ее оценкой, он тоже был обеспокоен предложением Франции. Он опасался, что «израильский предлог» поставит под угрозу наше положение на международной арене, что нас будут считать агрессором, даже если Египет уже совершил по крайней мере один акт агрессии и проявил гораздо больше агрессии против нас. В данном случае его действия, безусловно, будут обоснованны. Но Моше Даян выдвинул контраргумент, который я нашел достаточно убедительным.

«Англии и Франции мы не нужны, – сказал он откровенно Бен-Гуриону. – У них достаточно авиации для уничтожения ВВС Египта. Единственное преимущество, которое у нас есть в этом вопросе, – утверждал он, – единственное, чего нет у Англии и Франции, – это наша возможность дать им необходимый предлог для участия в кампании». Хотя Бен-Гурион был настроен скептично, он полагал, что мы все еще можем договориться. Пришло время, заключил он, лично встретиться с французами и британцами. Я немедленно телеграфировал в Париж, чтобы созвать конференцию.

В то воскресенье самолет из Парижа приземлился в Тель-Авиве, чтобы отвезти нас на встречу. Наша небольшая группа втайне добралась до аэропорта. Бен-Гурион выбрал широкополую шляпу, чтобы скрыть характерную седую шевелюру. Даян снял привлекающую внимание повязку с глаза[76] и надел темные очки. (В том, что Даян планировал военное сотрудничество с Францией, была ирония, ведь в 1941 г. он потерял глаз именно из-за пули французского снайпера.)

Когда мы прибыли в парижский аэропорт, Бен-Гуриона отвезли прямо на виллу в Севре[77], где должны были состояться переговоры. Расположенный на берегу Сены Севр был тихим городом с богатой историей. Несмотря на официальный дух резиденции и серьезность момента, встреча оказалась весьма теплой. Бен-Гурион изложил свои возражения и требования группе французских представителей, которые, казалось, относились к нему с большим уважением. Обсуждение проходило в дружественном и спокойном тоне – на самом деле отрадная картина. Но когда прибыл британский министр иностранных дел Селвин Ллойд[78], в комнату будто проник ледяной ветер.

С того момента, как Бен-Гурион и Ллойд пожали руки, стало ясно, что они друг другу категорически не понравились. Ллойд был нелюбезен и недружелюбен, краток в речах, лишен воображения, а иногда и открыто враждебен. Он считал Бен-Гуриона скорее бывшим врагом, чем будущим союзником, партнером по необходимости, чем по выбору. И это чувство было взаимным.

Встреча продолжилась и на второй день. Бен-Гурион еще не решил, примет ли он какой-либо план, предусматривающий «израильский предлог», тем не менее обсуждение тактики продолжалось исходя из того, что он в конечном счете согласится. У нас было много вариантов, но к концу переговоров стало ясно, что выполним только один из них. Согласно этому сценарию Израиль нападет на Египет 29 октября, развернув свои силы на Синае. На следующий день Франция и Англия должны были потребовать, чтобы Израиль и Египет прекратили любые военные действия и отступили от Суэца. Когда Насер предсказуемо отвергнет эти условия, французы и британцы введут свои войска в Египет.

Когда мы с Моше покидали Севр, Бен-Гурион еще не принял решение. Мы вдвоем отважились выйти в близлежащее кафе, где выпили вина, обсуждая предстоящий ему выбор. Мы оба не слишком хорошо понимали логику Бен-Гуриона и, хотя решительно выступали за вмешательство, отдавали себе отчет в том, насколько непростой видится эта ситуация ему. Это было сложное решение, которое влекло за собой множество последствий, а принимать его приходилось на основе неполных данных. И Бен-Гурион вынужден был принять решение, зная, что в любой войне остается элемент непредсказуемости. Очевидно, что поражение нанесет серьезный ущерб Франции и Великобритании в коммерческом и политическом плане. Но для нас ставки были несравнимо выше, как для нашего положения в мире, так и для самого выживания государства. Бен-Гурион держал в руках то, что можно назвать «неумолимыми часами»: время стремительно истекало, и он должен был принять решение, которое могло бы стать концом не только страны, но и будущего евреев. Никто бы ему не позавидовал.

На следующее утро нас снова вызвали в Севр. Когда мы прибыли, Бен-Гурион сидел под деревом в большом саду виллы. Заметив нас, он вытащил из кармана лист бумаги, на котором написал несколько вопросов. Потом зачитал их вслух, и мы с Моше сразу поняли, что у нас есть ответ. Он задавал вопросы о тактике и сроках, о военной логистике и политических соображениях. По самой постановке вопросов стало ясно, что Бен-Гурион больше не сомневался. Он решил, что Израиль начнет войну.

Бен-Гурион попросил Моше составить карту кампании, которую он задумал. Но ни у кого из нас не было бумаги, поэтому я вытащил из кармана пачку сигарет и передал ее Даяну. Тот набросал карту Синайского полуострова и нарисовал на ней траектории полета и места высадки десантников. Закончив разговор, мы втроем поняли, что только что составили первую карту исторической кампании. Мы передали ее из рук в руки и подписали «черновик», который я затем вернул в карман.

Пять дней спустя началась война.

Когда мы несколькими месяцами ранее впервые обсуждали предполагаемую кампанию, французский министр обороны спросил, сколько времени, на мой взгляд, потребуется, чтобы завоевать Синай. «Три-четыре дня», – сказал я. Он был уверен, что на это уйдет как минимум три-четыре недели. В итоге это заняло на несколько часов больше, чем я предполагал. Армия обороны Израиля с невероятной скоростью и решимостью прошла через Синай, заставив Египет отступить. Огромные колонны египетской техники уходили в противоположную от зоны боевых действий сторону. Поврежденные самолеты были отремонтированы на наших аэродромах, где более тысячи человек работали днем и ночью. Фактически все произошло так быстро, что к тому моменту, когда французы и британцы начали вторжение, боевые действия были завершены. «Полный крах египетской армии на Синае, – телеграфировал я в Париж. – Блестящая и полная победа Армии обороны Израиля на всех фронтах».

К тому времени, когда все было закончено, блокада Тиранского пролива была снята, а почти все ВВС Египта уничтожены. Базы федаинов лежали в руинах. Угроза неминуемого нападения на Израиль исчезла. После победы мы укрепили наше партнерство с французами – альянс, от которого мы зависели вплоть до Шестидневной войны. Стремительность действий и отвага страны, которую некоторые считали «маленьким Израилем»[79], вселили в нас уверенность и обеспечили репутацию блестящих тактиков. А еще они обеспечили нам более десяти лет без большой войны.

Лично для меня это было время глубочайших перемен – время, когда мудрость формировалась в условиях беспрецедентного давления, как алмаз формируется в толще земной коры. Я познал всю важность воображения и силу творческого принятия решений. Союз с Францией был моей «несбыточной» мечтой, и я осуществил ее. Авиапромышленность была мечтой Аля и моей «несбыточной» мечтой, и мы построили ее вместе. Мы действовали быстро и креативно, мы были дерзкими и амбициозными и за это были вознаграждены.

Но я также узнал, что за мечты приходится платить. Сначала мои идеи высмеивали. Вскоре мне пришлось принять огонь критики на себя, ведь это были в первую очередь мои идеи. На меня нападали, меня обесценивали, считали опасно наивным, обвиняли в ужасных вещах. Мои хулители не могли понять, как мне удалось заручиться доверием Бен-Гуриона или как выбросить мои идеи из его головы, – они будто присвоили себе великого человека, которому поклонялись (но и я восхищался им не меньше). Многое мне приходилось делать тайно: сделки по оружию, союз с французами, подготовка операции в Суэце; у меня не было другого выбора, кроме как жить в тени. Мои критики часто знали – и будут знать – лишь половину истории.

Постепенно я пришел к пониманию выбора, лежащего в основе лидерства: следовать за большими мечтами и страдать от неизбежных последствий или умерить свои амбиции, пытаясь обустроиться в нынешней «реальности». Для меня был только один выбор. Я не знал ни о каком ином способе стать кем-то другим и потому решил быть собой и при этом служить делу – гораздо более важному, чем я сам. Я решил, что достижения важнее расположения людей, больше популярности, выше статуса. Не то чтобы я не хотел всего этого; но зачем все это, если не действуешь, если нет места ни риску, ни смелости. Гораздо проще ограничиться посредственными задачами. Но я решил не падать духом и не отказываться от своих мечтаний, а вместо этого изобретательно и творчески обдумывать путь, по которому пойдет наше молодое государство. Я хотел, чтобы это государство стало процветающим, справедливым, мирным и нравственным, и поэтому позволил себе мечтать и не пасовал перед цинизмом.

Были разочарования на этом пути? Конечно. У меня были бессонные ночи и беспокойные дни из-за больших мечтаний. Из-за них я проиграл выборы. Из-за них я потерял некоторых друзей. Но мои мечты никогда не обедняли мое воображение. Успех вселял в меня уверенность. Неудачи закаляли мой характер.

Опыт позволил понять три главные вещи о цинизме: во-первых, это мощная сила, способная растоптать чаяния целого народа; во-вторых, это универсальная, фундаментальная часть человеческой природы, болезнь, которая повсеместно распространена и носит глобальный характер; в-третьих, это самая большая угроза следующему поколению лидеров. В мире, где так много серьезных проблем, что может быть опаснее, чем сковывать идеи и амбиции?

На протяжении всей моей жизни многие люди (на многих языках) обвиняли меня в том, что я слишком оптимистичен, – в том, что у меня слишком радужный взгляд на мир и людей, которые его населяют. Я говорю им, что в конце концов и оптимисты, и пессимисты умирают, но оптимист живет с надеждами и счастьем, в то время как пессимист проводит дни в циничном и подавленном состоянии. Это слишком высокая цена.

К тому же оптимизм служит предпосылкой прогресса. Он дает нам вдохновение, в котором мы нуждаемся, особенно в трудные времена, и силы реализовать наши самые дерзновенные амбиции, вместо того чтобы запереть их в безопасной тишине нашей рассудительности.

Глава 3. Легенда и наследие Димоны

Утром 13 сентября 1993 г. я стоял с небольшой группой в круглой комнате без окон, со стенами, покрытыми сложной росписью. Когда старинные часы пробили одиннадцать, нас попросили выстроиться в очередь. Мы намеревались подписать исторический документ – первую декларацию принципов мира между израильтянами и палестинцами[80], и церемония должна была вот-вот начаться. Я обменялся теплыми приветствиями с бывшими президентами США Джорджем Бушем[81] и Джимми Картером[82], оба они сыграли свою роль на долгом пути к миру. Позади меня находились президент Билл Клинтон[83], председатель Ясир Арафат[84] и премьер-министр Ицхак Рабин[85], которые готовились взять на себя историческое обязательство стать порукой достигнутому миру.

«Дамы и господа, вице-президент Соединенных Штатов Альберт Гор – младший; его превосходительство Шимон Перес, министр иностранных дел Израиля; господин Аббас[86], член исполнительного совета Организации освобождения Палестины».

Мы вышли из Белого дома на широкую Южную лужайку, перед нами собрались тысячи зрителей, а также телеоператоры и репортеры из новостных агентств со всего мира. Когда президент Клинтон приветствовал нас по случаю «исторического события и надежды», я вспомнил первое решение, которое позволило нам вступить на долгий, неизведанный путь к миру. Но не решение тайно связаться с палестинцами, и не наши предыдущие попытки договориться с противниками. В тот момент я мысленно отправился почти на сорок лет назад – в то время, когда мы с Бен-Гурионом плыли в одиночестве по морю противостояния.

Все началось 24 октября 1956 г. на вилле в Севре, где представители французского и израильского руководства собрались, чтобы завершить разработку плана Суэцкой операции. Мы с Бен-Гурионом стояли в одном из просторных помещений особняка; это был одновременно бальный зал, художественный музей и элегантный салон. Тем временем министр иностранных дел Франции Кристиан Пино[87] и министр обороны Морис Буржес-Монури погрузились в беседу, но не были заняты чем-то конкретным. Я почувствовал: вот он, идеальный момент.

Повернувшись к Бен-Гуриону, я очень тихо сказал:

– Думаю, я смогу сделать это сейчас.

Он слегка кивнул мне в знак согласия. Я глубоко вздохнул.

Я подошел к джентльменам, к тому времени ставшим нашими друзьями, и задал вопрос, который застал их обоих врасплох. Я хотел обсудить одно из самых амбициозных устремлений Израиля: вступить в ядерную эру. Для этого нам нужно было кое-что от Франции – кое-что такое, чего ни одна страна в истории никогда не дарила другой.

Наш интерес к ядерной энергии появился не вчера. Она давно стала предметом нашего с Бен-Гурионом интереса, задолго до судьбоносного разговора в Севре. Никто из нас не был экспертом по ядерной энергетике; в лучшем случае мы были энтузиастами. Но мы оба видели большой потенциал в ее мирном использовании. Бен-Гурион считал, что только наука способна компенсировать то, в чем отказала нам природа. У Израиля не было нефти, не было доступа к достаточному количеству пресной воды; ядерная энергия могла стать решением обеих проблем. Такие страны, как Франция, уже использовали ее не только как надежный источник энергии, но и для опреснения соленой воды. Он, как и я, полагал, что передовые технологии обладают огромной интеллектуальной и экономической ценностью. Мы верили, что, инвестируя в новейшие разработки, взращивая таланты и предоставляя фундаментальные знания в университетах, сможем дать импульс лучшим умам нашего народа.

Безусловно, это была мощная идея. Но, по правде говоря, нами двигали не только научные, но и политические соображения, и именно последние волновали меня сильнее всего. Построй мы реактор – враги никогда бы не поверили, что мы это сделали в мирных целях. Те, кто выступал против нашего существования, и так с большим недоверием смотрели на Израиль, и я был уверен, что ни официальные заявления, ни частные заверения, ни даже конкретные доказательства не заставят скептиков поверить, что мы не обладаем возможностью вести ядерную войну. Как писал Томас Гоббс[88] в «Левиафане», «репутация власти есть сама власть»[89]. Моя теория основывалась на этом соображении: репутация ядерного оружия может стать сдерживающей силой. И это сдерживание, как я считал, было первым шагом на пути к миру.

В то время для арабского мира решимость уничтожить Израиль стала своего рода испытанием на прочность для местных лидеров; каждый ближневосточный политик или генерал, который рассчитывал на головокружительную карьеру, должен был продемонстрировать, что он гораздо более нетерпим к Израилю, чем его соперники. Я считал, что посеять сомнения в их способности сделать это – залог нашей безопасности.

Со временем мои разговоры с Бен-Гурионом перешли из теоретической плоскости в практическую. Если мы все же планировали реализовать эту идею, необходимо было понять, что для этого потребуется. Во-первых, это должно было стать грандиозным мероприятием с точки зрения как масштабов строительства, так и научного потенциала. Во-вторых, Израилю не хватало сырья и инженерного опыта для строительства реактора. В то же время мы хорошо понимали, что нельзя «упрощать задачи» и искать обходные пути: в работе с ядерной энергией компромисс и катастрофа – синонимы.

Нам нужна была помощь, и Франция, с которой мы установили самые близкие дружественные отношения, имела возможность ее оказать. Будучи самой передовой страной Европы в области ядерной энергетики, она была нашим самым оптимальным вариантом. Французская промышленность уже располагала квалифицированными командами инженеров и исследователей, обладавшими солидным практическим опытом. Французские университеты считались лучшими в мире в области ядерной физики. В их распоряжении было все необходимое для строительства ядерного реактора.

Бен-Гурион решил, что недостаточно просто обсудить этот вопрос с французами. Необходимо сформулировать четкую просьбу о продаже Израилю ядерного реактора в мирных целях. Это была беспрецедентная просьба, и я ожидал, что наши друзья ответят отказом. Они и так уже рисковали нарушением западного эмбарго на поставки оружия. Но нечто столь масштабное, как ядерный реактор, в случае раскрытия переговоров и сотрудничества выглядело гораздо более опасным и могло нанести ущерб отношениям Франции как с арабскими партнерами, так и с западными союзниками. Тем не менее я чувствовал, что если такое соглашение и возможно в принципе, то именно с Францией. И я решился.

Быстро оправившись от шока, вызванного моим вопросом, Пино и Буржес-Монури извинились и отправились в дальний конец виллы, чтобы обсудить тему наедине. Момент моего обращения не был случаен, и я полагал, что они понимали это. В это самое время в соседней комнате Моше Даян с французскими и британскими коллегами разрабатывал Севрский протокол, который будет определять всю синайскую кампанию, в том числе зафиксирует требование британцев, чтобы мы атаковали первыми. Мы все знали, что Бен-Гурион согласился на этот план только по настоянию французов. Я хотел, чтобы Буржес-Монури и Пино не забывали об этом при оценке рисков, связанных с моей просьбой.

Вскоре они вернулись. К моему огромному удивлению, они кивнули в знак согласия.

– Я готов немедленно составить проект соглашения, – сказал Пино.

* * *

Заручившись единодушной поддержкой высшего французского руководства, мы вернулись в Иерусалим и столкнулись с почти единодушным несогласием. Голда Меир утверждала, что такой проект повредит отношениям Израиля с Соединенными Штатами, в то время как глава «Моссада» Иссер Харель[90] выражал опасения по поводу советского ответа. Одни предполагали наземное вторжение, другие – нападение с воздуха. Глава комитета по международным отношениям заявил, что проект будет «настолько дорогим, что мы останемся без хлеба и даже без риса», – напоминая о том, что в эпоху жесткой экономии мы стремимся накормить наш народ. Леви Эшколь, тогдашний министр финансов, пообещал, что от него мы не получим ни гроша. Все они были против, расходились только во мнениях относительно того, какой именно катастрофический исход нас ждет.

Столь же мало обнадеживающей была и реакция научного сообщества. Израильские физики не хотели связывать свои исследования с правительством, опасаясь, что это может помешать работе и нанести ущерб их международной репутации. Но что важнее, они утверждали: подобные планы неразумны и нереалистичны. Они считали, что я проявляю неоправданный оптимизм, полагая столь масштабную задачу посильной для нашего маленького государства. Они считали это не проектом будущего, а заблуждением и не хотели иметь к этому никакого отношения. Когда я обратился в Институт Вейцмана[91], самый престижный в Израиле, заведующий кафедрой физики назвал меня безответственным мечтателем и предупредил, что подобные усилия, несомненно, приведут Израиль на темный и опасный путь. Он убедился, понял ли я: его институт никаким образом не будет участвовать в том, что я задумал.

Я понял: инновации – это всегда подъем в гору, но редко на этом пути встречается столько препятствий, сколько возникло сейчас. У нас не было ни денег, ни инженеров, ни поддержки со стороны сообщества физиков, кабинета министров или военного руководства, не говоря уже про оппозицию. «Что будем делать?» – спросил меня Бен-Гурион поздно вечером, когда мы сидели в его кабинете. Вопрос был не праздный. На тот момент мы располагали только обещанием французов о поддержке – у нас было только это и мы сами.

Мне часто напоминали о том, насколько неординарными стали наши отношения с Бен-Гурионом, – редко премьер-министр оказывал столь большое доверие молодому человеку, да еще и новичку в политике. Снова и снова он шел на риск, поручая мне важные и трудные проекты. И хотя разумным ответом на его вопрос было бы признать поражение, я решил, что должен найти другой путь. Я был готов честно и добросовестно смириться с неудачей, но лишь полностью убедившись, что мои усилия соответствовали оказанному мне доверию, что я исчерпал все возможности. А в этом случае доверие было настолько велико, что вместо того, чтобы сдаться, я предложил альтернативный план.

Этот план основывался на моем опыте работы с Алем Швиммером. Я заявил, что недостаток государственных средств может быть восполнен за счет частных. И, если привлекать нужных людей, мы сможем собрать команду израильских инженеров, которые будут сотрудничать с французскими коллегами.

– Если нам не удастся найти деньги и сформировать команду, мы признаем поражение, – сказал я. – А до тех пор, думаю, глупо не попытаться хоть что-то сделать.

Бен-Гурион согласился.

– Ступай, – сказал он, – займись этим.

Мы взялись за телефоны и провели крайне эмоциональные, очень личные (и абсолютно конфиденциальные) переговоры с некоторыми из самых надежных спонсоров Израиля по всему миру. За короткий срок мы собрали достаточно денег, чтобы покрыть половину стоимости реактора, – более чем достаточно, чтобы начать собирать команду.

Нам повезло одним из первых привлечь к проекту Исраэля Достровского[92]. Заслуженный израильский ученый, он разработал процесс производства тяжелой воды[93] и несколькими годами ранее продал эту технологию французам. Но даже он не мог соперничать с блестящим Эрнстом Давидом Бергманом[94], которого я также пригласил присоединиться к проекту. В 1934 г., как гласит легенда, Хаим Вейцман обратился к Альберту Эйнштейну за рекомендацией: кто из ученых мог бы возглавить недавно созданный институт в окрестностях Тель-Авива. Эйнштейн назвал только одно имя – Эрнст Бергман, который заслужил его полное доверие. Будучи одним из немногих израильских физиков, поддерживающих наши усилия, он быстро завоевал и мое доверие.

С Бергманом и Достровским мы могли рассчитывать на научный прорыв. Но еще больше мы нуждались в менеджере проекта, которому могли бы доверить столь сложную и деликатную задачу. Нам нужен был педантичный человек, упрямец, не терпящий компромиссов, особенно опасных в этой области. Человек гибкий и готовый взяться за проект, для которого у него наверняка не будет достаточно опыта. Эти требования противоречили друг другу, и вскоре мой список кандидатов сократился до одного претендента.

Манес Пратт[95] был заслуженным ученым с обширным опытом практической работы и широчайшим международным признанием. Мы познакомились во времена Войны за независимость, когда вместе спешно создавали Армию обороны Израиля. Он был последователен, настойчив и конкретен, безупречность для него была не абстракцией, а минимальным исходным требованием. Он быстро оценивал ситуацию, мгновенно принимал решения и требовал от окружающих той же безжалостной дисциплины, которой следовал сам.

Когда я раскрыл ему суть дела и объяснил, какую роль уготовил ему в проекте, он посмотрел так, словно хотел меня ударить. Он ушам своим не верил.

– Ты с ума сошел? – резко спросил он. – Я не имею ни малейшего представления, как построить реактор. Я не знаю, как он выглядит; я даже толком не знаю, что это такое! С чего ты решил, что я возьму на себя этот проект?

– Манес, послушай, я знаю, ты пока еще не разбираешься в этом. Но если в этой стране и есть человек, который может стать экспертом через три месяца, то это, несомненно, ты.

Его волнение отступало.

– И что именно это значит?

Я предложил на три месяца направить его во Францию изучать ядерные реакторы – к специалистам, которые помогут построить наш собственный. Я обещал, что если он по возвращении в Израиль все еще будет сомневаться в собственных компетенциях, то просто вернется к своим исследованиям. Пратт в итоге согласился, удостоверившись, что не связан заранее никакими обязательствами. Никто не удивился, когда, вернувшись из Франции, он стал лучшим экспертом по ядерным технологиям в стране.

Найдя руководителя, я приступил к формированию остальной команды. Я знал, что физики старшего поколения выступили категорически против наших планов, но подозревал, что среди студентов и молодых специалистов мы найдем тех, кто хотел бы участвовать в столь амбициозном проекте. Получив отказ в Институте Вейцмана, я обратился в Израильский технологический институт в Хайфе, известный как Технион[96]. Там я нашел группу ученых и инженеров, которые были готовы вместе с нами совершить прорыв. Как и Пратта, я собирался отправить этих новобранцев во Францию на обучение.

Следующая задача заключалась уже не в том, чтобы убедить молодых ученых присоединиться к проекту, а в том, чтобы помочь им убедить свои семьи. Мы намеревались построить реактор в Негеве, недалеко от Беэр-Шевы, а в то время это казалось задворками мира. Молодые израильские семьи по понятным причинам неохотно покидали современные города – Хайфу и Тель-Авив – ради суровой далекой пустыни. И если израильтяне так воспринимали выбранное нами место, то французы должны были прийти в отчаяние. Именно поэтому я пообещал им не только построить промышленный объект, но и создать полноценную инфраструктуру – целый пригород Беэр-Шевы со всем, что нужно для комфортной жизни: хорошими школами, современной больницей, торговым центром и даже салоном красоты.

После некоторых колебаний семьи поверили мне, и работа закипела. Студенты уехали во Францию, чтобы изучать ядерную энергетику, я присоединился к ним, но не как руководитель проекта, а как равный по статусу коллега. Конечно, химия и ядерная физика были сложными предметами, и мне не хватало подготовки. Но я чувствовал, как важно получить хотя бы базовые знания по научной дисциплине, которая лежала в основе нашего проекта. Предыдущий опыт научил меня, что, помимо четкой цели и разработанной стратегии, истинное лидерство требует знать предмет во всех деталях и разбираться во всех тонкостях отрасли. Если я собирался руководить группой ученых и инженеров, то обязан был понимать суть работы, которую просил их выполнить. Вместе с молодыми физиками я денно и нощно изучал атомные частицы и ядерную энергию, а также технологические процессы ее использования.

Мы нашли средства, собрали команду ученых, оставалось оформить наше партнерство с Францией. Мы подписали предварительное соглашение, где в общих чертах были изложены намерения обеих сторон, однако оставалось немало вопросов, требующих обсуждения. Летом 1957 г. я вылетел в Париж.

К тому моменту премьер-министром стал Буржес-Монури: правительство Ги Молле ушло в отставку в июне. Для Израиля это была удача. Хотя Молле всегда был щедрым и надежным партнером, у меня сложились особенно близкие, дружеские отношения с Буржес-Монури. Его чувство юмора могло показаться мрачноватым и циничным, но на самом деле он был таким же оптимистом, как и я. Его поддержка еврейского государства рождалась из глубины души, и я чувствовал, что могу обращаться к нему с любой просьбой.

Вместе мы работали над дополнительными соглашениями, намечая конкретные пути сотрудничества наших стран. Буржес-Монури во многом содействовал нам, но Пино, который к тому времени стал министром иностранных дел, выразил обеспокоенность по поводу предлагаемой формулировки. Я был уверен, что при обычных обстоятельствах мы с Пино нашли бы общий язык и достигли бы компромисса. Но пока мы обсуждали возражения Пино, только что сформировавшееся правительство Буржес-Монури стало разваливаться. Израилю это сулило одни проблемы. Нам нужно было заручиться поддержкой обоих политиков, пока они не утратили власть.

Я был в Израиле, когда узнал, что французский парламент собирается объявить вотум недоверия правительству Буржес-Монури, и сразу же вылетел в Париж. К тому времени, когда я приехал, стало ясно, что завтра к вечеру кабинет министров уйдет в отставку. У меня был всего один день, чтобы убедить Пино согласиться с предложенными условиями, получить две заветные подписи, преодолеть кризисное для Израиля положение и спасти проект. Внезапно я стал свидетелем и участником одной из величайших драм в моей жизни.

Я начал с Пино. Когда я вошел в его кабинет, то понял, что он ждал меня. Он любезно приветствовал меня, но не стал тратить время впустую и сразу же сообщил, что его позиция окончательная и он категорически против соглашения в том виде, в каком оно сформулировано. Его опасения были в значительной степени вызваны тем, что соглашение может получить огласку. Я умолял дать мне последний шанс переубедить его. Из уважения к нашей давней дружбе он согласился.

Я приводил исчерпывающие аргументы, какие только мог. С предельной искренностью я говорил о тревоге, которую испытываю. Я хотел быть уверен, что он понимает, как много зависит от его решения, и осознает все его последствия. Такие моменты не забываются: они определяют дальнейший ход истории.

Наконец он заговорил.

– Я понимаю и принимаю ваши аргументы, Шимон, – заявил он, к моему крайнему удивлению. – Вы меня убедили.

Это была неожиданная и вдохновляющая победа, но времени почти не оставалось, а одного согласия Пино было недостаточно, чтобы подписать договор. Я подчеркивал, что времени в обрез.

– Чего будет стоить ваше согласие после отставки правительства? Возможно, вы могли бы сообщить о своем решении Буржес-Монури? Ему нужно услышать это от вас.

Пино согласился, но не смог дозвониться до премьер-министра. Мы узнали, что он был на заседании, последнем для его кабинета. В этой ситуации я никак не мог добраться до него прежде, чем правительство уйдет в отставку.

Но я отказался принять поражение.

– Дайте мне ваше письменное согласие, и я найду способ передать его Буржес-Монури!

Пино согласился, хотя, казалось, был убежден, что мои попытки бесполезны. Я поблагодарил его за исключительную помощь и дружбу и поспешил прочь.

Я прибыл в парламент, запыхавшийся, но не утративший надежду. Я не знал, где искать Буржес-Монури, но верил, что решение найдется. И действительно, поднимаясь по лестнице, я увидел помощника премьер-министра, с которым был хорошо знаком уже много лет. Он узнал меня и поприветствовал по-французски. Я подробно расписал свое отчаянное положение, а затем набросал на листке бумаги записку для Буржес-Монури.

– Пожалуйста, передайте это премьер-министру, – попросил я. – Это вопрос чрезвычайной важности.

Помощник согласился. Он взял записку и скрылся в зале заседаний, а я стоял, в тревоге ожидая ответа.

Через несколько минут я услышал:

– Бонжур, Шимон!

Это был Буржес-Монури, уставший, но державшийся стоически. Он объяснил, что, прочитав мою записку, пошел на беспрецедентный шаг и объявил перерыв в заседании.

– Только ради настоящего друга, – шепнул он.

Я показал ему письмо от Пино и объяснил, почему ставки так высоки. Мне было нужно, чтобы он вернулся и убедил кабинет одобрить соглашение до конца заседания и, разумеется, подписал этот документ, прежде чем его правительство уйдет в отставку. Буржес-Монури пообещал помочь: он вернется на заседание, быстро получит одобрение, а затем снова объявит перерыв, чтобы подписать соглашение.

– Подожди в моем кабинете, – предложил он. – Я найду тебя.

И я ждал. Ждал несколько часов. Но Буржес-Монури так и не пришел. Он не нашел повода, чтобы отлучиться. Оппозиция объявила вотум недоверия, и Буржес-Монури уже ничего не мог поделать. Поздно вечером правительство ушло в отставку. Документ остался неподписанным.

На следующее утро я вернулся в кабинет Буржес-Монури таким же подавленным и измученным, как и он сам. Теперь он был уже бывшим премьер-министром. Я не знал, что сказать.

– Насколько я понимаю, мой друг-социалист одобрил соглашение.

Я кивнул.

– Замечательно, – сказал он. – Тогда пусть он этим и занимается.

Он взял с уже не принадлежавшего ему стола лист бумаги и составил письмо председателю Французской комиссии по атомной энергетике. Правительство Франции одобрило сделку, подтвердил он, и председатель должен провести ее в полном объеме. Он подписал это как премьер-министр Франции. В верхней части страницы он поставил вчерашнюю дату.

Я не задавал вопросов. Я вообще ничего не говорил. Что я мог сказать? Буржес-Монури прочитал в моих глазах и облегчение, и глубокую признательность. То, что он сделал для Израиля, – то, что он сделал для меня, – стало самым щедрым дружеским жестом, который я когда-либо видел. В следующем месяце французы предоставили Израилю кредит на десять миллионов долларов. Настало время приступить к работе.

* * *

Семнадцатого июля 1958 г. у меня родился второй сын, Неемия «Хеми» Яков. Для Сони и для меня год, когда наша семья еще больше выросла, был замечательным. Нас переполняли эмоции. Но моя тайная работа на правительство требовала немалых усилий. В столь хитро устроенной политической системе непросто заслужить признание, защитить свои идеи или объяснить свои действия. Как государственному служащему, мне запрещалось публично обсуждать даже то, что официально не было засекречено, и потому я часто выслушивал критику и насмешки в свой адрес, но не имел права отвечать. Хотя мне было тяжело, я понимал, что это неизбежная плата за настоящее лидерство, и готов был смириться.

В конце 1950-х гг. я осознал: мое молчание было вынужденной, но непомерной платой; между тем мои размышления о ценностях и мотивах, мечтах и силе воображения оставались. У меня были позиции и принципы, которые, как мне казалось, я мог бы использовать на благо государства. И хотя я всегда молчал о вещах, которые нельзя было разглашать, я посчитал, что пришло время заговорить о том, что не составляло никакой тайны. Я решил баллотироваться в кнессет. Нужно было уйти из министерства и вернуться в Алюмот. После этого я мог выставить свою кандидатуру от партии МАПАЙ, в основном подконтрольной Бен-Гуриону. Весной 1958 г. я с опаской изложил свою идею Старику. К счастью, он все понял. Кажется, ему даже нравилась мысль придать моему голосу еще больший вес, однако мой уход из министерства его тревожил.

Я тоже не хотел уходить, а потому предложил Бен-Гуриону после выборов назначить меня заместителем министра обороны. С этого поста я смог бы руководить ведомством так же, как делал это, будучи генеральным директором. По сути, я бы сохранил должность, пусть и с большей нагрузкой, и как избранный депутат получил бы право выступать открыто. Бен-Гурион согласился с тем, что план хорош, и дал благословение на мою предвыборную кампанию.

Тем временем на плато Димона на севере пустыни Негев мы не покладая рук возводили научно-исследовательский ядерный центр. Мы с Праттом поручили ведущим архитекторам страны разработать проект, чтобы его конструкция была под стать его назначению. И мы уделяли столько же внимания построению комплекса, сколько и созданию самого реактора.

Прогресс внушал оптимизм. Но едва я начал свою избирательную кампанию, как еще одно политическое событие сотрясло Париж. И снова наш проект оказался под угрозой.

Первого июня 1958 г. премьер-министром Франции стал генерал Шарль де Голль. Он назначил министром иностранных дел человека по имени Морис Кув де Мюрвиль[97], профессионального дипломата, которого никак нельзя было назвать другом Израиля. Узнав о нашем ядерном партнерстве, Кув де Мюрвиль решил немедленно его разорвать. Отозвав французского посла из Тель-Авива, Кув де Мюрвиль сообщил Голде Меир, тогда министру иностранных дел, что намерен аннулировать французские ядерные соглашения с Израилем. Он ожидал, что работы тут же будут свернуты. Он был непреклонен и, с точки зрения Голды, неуступчив.

Я попросил Бен-Гуриона направить меня в Париж. Я собирался поговорить с Кув де Мюрвилем, хотя еще не знал, что ему сказать. У меня не было причин сомневаться в словах Голды. Возможно, Кув де Мюрвиля и можно переубедить, однако ей так не казалось. И ему, судя по всему, тоже. Я поднимался на борт самолета подавленным и разочарованным, полагая, что вернусь в Израиль проигравшим. С давних пор я считал, что лучший способ убедить какую-либо страну сотрудничать с нами – не объяснять, каким образом это поможет Израилю, а рассказывать, как это поможет ей самой. Мне нужно было убедить Кув де Мюрвиля, что для него и для Франции будет лучше оставить соглашения в силе. Всю дорогу я обдумывал аргументы и репетировал ответы, пытаясь придумать, как его переубедить.

Когда я вошел к нему в кабинет, Кув де Мюрвиль приветствовал меня дежурной улыбкой, отнюдь не из дружеского расположения, а просто из вежливости. Не теряя времени, он высказал свои контраргументы и заверил меня, что соглашение будет прекращено.

– Вы предлагаете отказаться от обязательств, которые ранее взяла на себя Франция, – сказал я в ответ. – Вы намерены нарушить соглашения, которые ваши предшественники заключили, придав им силу закона. Нам обоим от этого будет хуже.

– Почему это?

– Без этих договоренностей у Израиля останется меньше, чем ничего. Ни реактора. Ни исследовательского центра. Ни способа вернуть потраченные впустую деньги и усилия. Но и для Франции это обернется проблемой, – сказал я. – Соглашение обязывает вас не раскрывать подробности нашей совместной работы арабскому миру: это может привести к бойкоту французских компаний.

На этом месте он перебил меня:

– Мы не собираемся нарушать эту часть соглашения. Франция не намерена ничего разглашать.

– Да, но, видите ли, – ответил я, – вы не можете нарушать свои обязательства, касающиеся одной части соглашения, и при этом ожидать от нас выполнения обязательств по другим пунктам.

Это был тонкий ход, и он сработал. Кув де Мюрвиль задумался о последствиях, которых даже не предполагал. Насколько высокой будет цена конфронтации арабского мира с Францией?

– Что вы предлагаете? – спросил он напряженным голосом, выдержав небольшую паузу.

– Франция может прекратить действие соглашения с этого момента, но вы не имеете права отменять какие-либо решения задним числом, – настаивал я. – Мы уже подписали контракты по строительству в Димоне между израильскими и французскими компаниями при одобрении французского правительства. Вы не имеете права отказаться от этих обязательств.

– Резонно, – наконец признал он. – Мы поступим, как вы говорите.

* * *

Третьего ноября 1959 г., в возрасте тридцати шести лет, впервые в жизни я занял выборную государственную должность. Как и предполагалось, я продолжил свою прежнюю работу. К лету 1960 г. проект «Димона» развивался в быстром темпе. Франция соблюдала соглашение, а французские и израильские специалисты возводили фундамент будущего посреди голой пустыни.

В сентябре того года по заданию Бен-Гуриона я оказался в Западной Африке, в рамках программы по установлению более прочных связей между Израилем и странами континента. Я был там, чтобы присутствовать на церемонии принесения присяги первого президента Республики Сенегал Леопольда Седара Сенгора[98], человека, который не понаслышке знал, что такое нацистский концентрационный лагерь: он попал в плен, сражаясь на стороне французов. Однако мой визит внезапно прервала срочная телеграмма. Меня отзывали в Израиль. Текст ее не содержал никаких указаний на то, с чем это связано.

Когда я прибыл в аэропорт Тель-Авива, руководитель «Моссада» Иссер Харель вместе с Голдой Меир ждали меня у вертолета. Во время перелета в Сде-Бокер мы почти не разговаривали. На месте Бен-Гурион потребовал у Хареля полного отчета.

– Объясните ситуацию, – потребовал Бен-Гурион, когда мы собрались в его простой скромной «хижине».

Харель изложил содержание двух разведывательных донесений. Во-первых, «Моссад» узнал, что советский самолет недавно пролетел над Димоной и сфотографировал стройку. Во-вторых, советский министр иностранных дел[99] неожиданно посетил Вашингтон. По оценке Хареля, два эти факта были связаны и грозили крупными неприятностями. Он опасался, что советское правительство будет настаивать на том, что наша работа в Димоне преследует злодейские цели, и их министр иностранных дел во время визита в Вашингтон может потребовать от США вмешаться. Казалось, Израилю грозит конфронтация с двумя сверхдержавами одновременно.

– Каковы ваши рекомендации? – спросил Бен-Гурион.

Харель считал, что Голде или даже самому Бен-Гуриону нужно немедленно вылететь в Вашингтон и предоставить гарантии безопасности Белому дому. Голда согласилась, полагая, что положение будет тяжелейшим, возможно безвыходным. Я внимательно выслушал их, разделяя озабоченность, но, когда Бен-Гурион спросил моего мнения, я должен был ответить честно.

– Что такого, если советский самолет пролетел над Негевом? Что он там сфотографировал? Просто ямы в земле, – пояснял я.

Мы все еще находились на первом этапе проекта и вели обширные земляные работы с дальнейшей заливкой бетонного фундамента.

– Что можно доказать на основании этого? – спросил я. – В конце концов, фундамент нужен любому зданию.

Что же касается советского министра иностранных дел, у его внезапной поездки в Соединенные Штаты могло быть множество причин, и у нас не было никаких доказательств того, что мы являемся объектом его особого внимания. К тому же мы еще не проанализировали расстановку всех фигур на «шахматной доске». Если Бен-Гурион прилетит в Вашингтон и расскажет о проделанной нами работе, это разрушит наши отношения с французами.

По всей вероятности, анализ Хареля был правильным. Но я утверждал, что поспешные действия станут для Израиля большой ошибкой. Если Харель был прав, значит, конфронтация неизбежна, и я не видел причин давать гарантии, прежде чем их от нас потребуют. Почему бы не дождаться развязки и не предложить те же гарантии после?

Бен-Гурион согласился с моим предложением, приведя в бешенство Голду и Хареля. И я прекрасно их понимал. Они хотели в последний момент спасти Израиль от катастрофы, ставшей следствием исключительно моих усилий; а я встал между ними и Бен-Гурионом, не давая им действовать. У них не оставалось иных вариантов, кроме как ждать ссоры между нами или уповать на то, что их подвели инстинкты.

Восемнадцатого декабря 1960 г. пришло время проверить мою теорию. Днем ранее газеты всего мира опубликовали сенсационные сообщения о некоей (не названной прямо) маленькой стране, разрабатывающей ядерное оружие. Вскоре лондонская газета упомянула Израиль. Восемнадцатого декабря председатель Комиссии по атомной энергетике США сделал заявление по американскому телевидению. По всему миру распространились фотографии строительной площадки, сделанные самолетом-шпионом.

Через пять дней после того, как лондонская газета обнародовала эту историю, Бен-Гурион решил выступить в кнессете. Отрицать было бессмысленно. Выступление Старика было самым эффективным способом развеять опасения.

– Сообщения в СМИ – ложь, – заявил он. – Исследовательский реактор, который мы сейчас строим в Негеве, возводится под руководством израильских специалистов исключительно в мирных целях.

Это заявление сняло общественную напряженность, однако предстояло еще много работы за закрытыми дверями. Весной 1961 г. Бен-Гурион отправился в Вашингтон на встречу с президентом Джоном Кеннеди. Он еще раз заверил, что у нас нет ни ядерного оружия, ни злых намерений, и вернулся в Израиль, уверенный в том, что кризис предотвращен, а наша работа в Димоне продолжится.

Почти два года спустя я обнаружил, что стою там, где до того находился Бен-Гурион, – посреди Овального кабинета, напротив стола президента Соединенных Штатов. Я отправился в Вашингтон, чтобы приобрести зенитные ракеты у правительства США. Эта сделка свидетельствовала о глобальном сдвиге в отношениях между Соединенными Штатами и Израилем, а также показала готовность Америки оказать нам военную поддержку. Это было одним из ключевых пунктов, которые Бен-Гурион обсуждал с президентом Кеннеди в 1961 г.

Советник Кеннеди по Ближнему Востоку Майк Фельдман пригласил меня в Белый дом вместе с нашим послом Авраамом «Эйбом» Харманом[100]. По прибытии я неожиданно узнал, что президент Кеннеди хочет поговорить со мной. Он был осведомлен, что я отвечаю за ядерную программу Израиля, и, по словам Фельдмана, у него накопились вопросы.

Поскольку я не был главой правительства, президент Кеннеди был против протокольной встречи. Меня провели через боковой вход в западное крыло Белого дома и по заднему коридору в Овальный кабинет. По дороге мне предстояло как бы случайно столкнуться с президентом, который из вежливости пригласит меня побеседовать.

За своим столом в Овальном кабинете Кеннеди выглядел суровым и мрачным, и, хотя он скрывал это, я бы сказал, что его мучают боли. Он встал, чтобы пожать мне руку, и предложил присесть на диван. Сам он опустился рядом в деревянное кресло-качалку с мягкой отделкой.

– Мистер Перес, что привело вас в Вашингтон? – спросил он с характерным акцентом.

Я сказал ему, что намерен приобрести ракеты «Ястреб»[101], которые Израиль высоко ценит, но также добавил: мы надеемся, что это соглашение будет только началом. Мы нуждались в помощи – в той мере, в какой американцы готовы были ее предоставить.

– Поговорите об этом с моим братом, – ответил он, переходя к вопросу, вызывавшему его озабоченность. – Давайте поговорим о вашем ядерном объекте.

Кеннеди начал выкладывать передо мной разведданные, которые США собрали по проекту, дотошно объясняя все, что было известно его правительству, подробно комментируя полученные сведения. Оказалось, американцам было известно практически все. И все же Кеннеди, обеспокоенный слухами, понимал, что оставалась какая-то тайна.

– Вы знаете, мы с большой озабоченностью следим за любыми признаками растущей военной мощи в регионе, – сказал он. – Что вы можете сказать об этом? Каковы ваши намерения по ядерному оружию, мистер Перес?

Я не ожидал встречи с президентом и тем более не был готов к столь прямому вопросу. В этих обстоятельствах я сделал все возможное, чтобы его успокоить.

– Мистер президент, могу со всей определенностью заявить, что мы не будем первыми в регионе, у кого появится ядерное оружие.

Мой ответ удовлетворил президента Кеннеди, и после обмена любезностями встреча завершилась. Когда мы оказались за воротами Белого дома, наш посол поспешил выказать свое возмущение.

– Что вы сделали? – едва ли не воскликнул он. – Вы получили разрешение сказать это? Вы там проводили собственную политику.

– А что я должен был сделать? – ответил я. – Сказать: «Минутку, позвольте позвонить нашему премьер-министру и убедиться, как мне правильно сформулировать ответ»? Я должен был принять решение, и я не собирался лгать.

Когда я вернулся в Израиль, и Эшколь, и Меир подвергли меня жесткой критике за использованные мною фразы, однако со временем сами приняли эту формулировку. К моему изумлению, мое импровизированное заявление президенту Кеннеди стало долгосрочной политикой Израиля. Решение не подтверждать и не опровергать существование ядерного оружия получило название «ядерная неопределенность».

Почти пятьдесят лет «ядерная неопределенность» была официальной позицией Израиля не потому, что тогда я выбрал самые подходящие слова, а потому, что эта формулировка привела к структурному сдвигу в регионе, к которому мы всегда стремились. Прежде чем уничтожить государство – чем арабские народы грозили Израилю бесчисленное множество раз (за первые тридцать лет его существования), – страна должна обладать двумя вещами: во-первых, желанием и, во-вторых, уверенностью в том, что она имеет военное превосходство. Димона, возможно, усилила желание наших врагов уничтожить нас, но слухи лишили их веры в то, что они смогут нас одолеть.

Со временем мы осознали, что в этом заключена огромная сила. К 1970-м гг. лидеры арабского мира утвердились во мнении, что Израиль обладает ядерным оружием. Недостаток доказательств восполняли слухи, которые распространялись по региону быстрее фактов. Мы не делали ничего, чтобы подтвердить подозрения, но и не опровергали их. Долгое время эти домыслы росли и твердели, словно камни, пока не стали глубинным убеждением наших врагов. Полагая, что у Израиля хватит сил их сокрушить, они – один за другим – отказывались от намерений уничтожить нас. Сомнение стало мощным сдерживающим фактором для тех, кто желал второго холокоста.

Ядерного сдерживания было недостаточно для предотвращения всех войн на планете, однако оно смогло остановить одну конкретную войну. В 1973 г., во время войны Судного дня, Египет и Сирия застали Израиль врасплох[102], и наши города оказались уязвимы перед их скоординированным наступлением. И все же ни одна страна не посмела атаковать сердце Израиля, даже имея такую возможность. Египетским войскам было приказано не переходить перевал Митла на Синае, сирийские войска все это время оставались на Голанских высотах. Несмотря на громкие обещания стереть Израиль с лица земли, Египет и Сирия ограничили свои амбиции территориями, потерянными в предыдущей войне. Годы спустя президент Египта Анвар Садат[103] признает, что опасался, как бы нападение на города Израиля не вызвало ядерный ответ.

Ядерное сдерживание обеспечивало мир. В ноябре 1977 г. Садат совершил исторический визит в Иерусалим, кульминацией которого стал мирный договор между Египтом и Израилем. Первое, о чем он спросил по прибытии, была ядерная программа Израиля. Оказавшись под огнем критики собратьев-мусульман, он утверждал, что в сложившихся условиях выбор невелик: мир или ядерная война. «Альтернатива миру ужасна», – настаивал он.

К середине 1990-х гг. Израиль заключил мирные соглашения не только с Египтом, но и с Иорданией. Мы проводили кропотливую работу по установлению мира с палестинцами. В 1995 г. я отправился в качестве министра иностранных дел в Каир, где встретился со своим египетским коллегой Амром Мусой[104]. Мы хорошо узнали друг друга за прошедшие годы, и после долгого разговора он наконец задал вопрос, который все это время держал в уме.

– Шимон, мы друзья. Почему ты не позволишь мне посмотреть на Димону? Клянусь, я никому не скажу.

– Амр, ты с ума сошел? – ответил я. – Предположим, я отвезу тебя в Димону и ты увидишь, что там ничего нет. Предположим, ты перестанешь беспокоиться. Для меня это катастрофа. Я предпочитаю, чтобы ты продолжал подозревать. Это залог моей безопасности.

Я говорил многим, что построил Димону, чтобы оказаться в Осло. Цель проекта состояла не в том, чтобы развязать войну, а в том, чтобы ее предотвратить. Значение имел не сам реактор, а домыслы, сопровождавшие его строительство. Большую часть своей молодости я потратил на то, чтобы защитить Израиль и сохранить его ради моего народа. Но благодаря Димоне мы достигли абсолютно нового уровня безопасности. Отныне мы были уверены, что государство никогда не будет разрушено, – и это стало первым шагом к миру, который начинается с умиротворенности в душе. Так наша работа в Димоне, некогда стоявшая на грани провала, помогла мне исполнить обет, который я дал деду: всегда оставаться евреем и заботиться о том, чтобы еврейский народ всегда существовал.

Глава 4. Операция «Энтеббе» и доблесть отваги

Почти всю свою жизнь я хорошо знаю, что такое терроризм. Мне не было и десяти, когда двух евреев убили прямо на краю леса в Вишнево. В пятнадцать я научился пользоваться винтовкой – не для охоты, а для защиты своей школы от ночных атак. Я бывал в местах чудовищных массовых убийств и плакал вместе с семьями, потерявшими матерей и детей. До создания Государства Израиль и все годы после нам приходилось жить бок о бок с терроризмом, защищаться от него, оплакивать жертв и искать решение проблемы. Из болезненных трагедий мы извлекали тяжелые уроки, узнавая цену вражды и пытаясь понять ее причины.

Угроза террора не уникальная проблема Израиля. Это глобальный феномен все нарастающей жестокости, которому должны противостоять все страны. Это похоже на смертельную болезнь – заразную и легко распространяющуюся, которую нельзя победить компромиссами или уступками. Выполнять требования террористов – значит провоцировать их на все новые и новые ультиматумы. Сталкиваясь с террором, мировым лидерам следует помнить, что, когда пистолет приставлен к вашей голове, вы не переговорщик – вы заложник.

И хотя такой совет может показаться простым, для лидера это одно из самых сложных испытаний, требующих от него готовности делать опасный и трудный выбор, а порой и идти на определенный риск. В современной истории есть бесчисленное множество таких примеров невероятных решений, принятых смелыми женщинами и мужчинами от имени тех, кого они возглавляют. И среди них, возможно, нет более яркого примера столкновения принципов в сложной ситуации, чем операция Армии обороны Израиля в местечке под названием Энтеббе.

В воскресенье 27 июня 1976 г. я вошел в кабинет премьер-министра на еженедельное заседание правительства. Председательствовал Ицхак Рабин. Двумя годами ранее мы с ним боролись за право возглавить правительство, и после победы он попросил меня стать министром обороны Израиля. Заседание проходило обыденно: обсуждали скудный бюджет и сложные задачи, которые предстояло решить. Никто из нас и предположить не мог, что произойдет, когда дверь кабинета внезапно распахнулась и в комнате появился один из моих военных советников. Он спешно подошел ко мне и протянул сложенную записку, набросанную небрежным почерком, но содержание ее объясняло торопливость советника.

«Рейс 139 Air France из аэропорта Бен-Гурион[105] в Париж-Орли[106] был захвачен после промежуточной посадки в Афинах, – говорилось в записке. – Самолет в воздухе, пункт назначения неизвестен».

Я передал записку Рабину. Он объявил перерыв и попросил ряд министров сформировать рабочую группу[107] и присоединиться к нему в конференц-зале внизу. Мы обменялись тем немногим, что знали, а это, как мы сами видели, мало отличалось от ничего. Было решено сделать официальное заявление, содержащее исходные факты, и подтвердить, что правительство не намерено вести переговоры с террористами. Рабин отложил заседание, каждый из нас приступил к своим задачам с целью понять, что произошло и какой ответ надо планировать.

Подробности выяснились в течение ближайших часов. Мы узнали, что террористы, поднявшиеся на борт в Афинах[108], состояли в известном своей жестокостью Народном фронте освобождения Палестины (НФОП)[109] и захватили самолет с почти 250 пассажирами, в числе которых было более ста израильтян и двенадцать членов экипажа из Франции. Во второй половине дня мы получили сообщение о том, что самолет дозаправился в Ливии. Мордехай «Мота» Гур[110], начальник Генерального штаба ЦАХАЛ, отвел меня в сторону и сказал, что самолет может направляться в Израиль. Я позвонил Рабину и передал новые данные разведки. Мы сошлись на том, что, если террористы действительно намерены прибыть в Израиль, мы должны позволить им это. У нас был некоторый опыт спасения заложников, и делать это на своей земле, в своем аэропорту, было бы, безусловно, надежнее. Так, четырьмя годами ранее, когда террористы захватили самолет авиакомпании Sabena[111], летевший из Вены в Тель-Авив, мы смогли спасти пассажиров. Но все происходило на нашей территории. Сейчас ситуация была другой. На тот момент нам не оставалось ничего иного, как ждать развития событий.

Поздно ночью я присоединился к главе оперативного управления Генерального штаба армии Йекутиэлю «Кути» Адаму[112], и мы поехали в аэропорт, где элитное подразделение израильского спецназа «Сайерет Маткаль»[113] отрабатывало возможные действия по спасению заложников. Я не сомневался в храбрости и подготовленности «Сайерет Маткаль», эти люди умели решать трудные задачи, были сильны не только телом, но и духом. Они были лучшей боевой силой в Израиле, я считал их лучшими в мире. Незадолго до того командиром подразделения был назначен Йонатан Нетаньяху[114], брат будущего премьер-министра[115]. Я встречался с ним много раз, после того как несколько старших офицеров рассказали мне, какой он необыкновенный человек; они были уверены, что Йонатан мне понравится. Они отметили, что он был отличным бойцом, невероятно смелым и в то же время интеллектуалом, любителем литературы. И действительно, мы могли с одинаковым успехом обсуждать противотанковые ракеты и поэзию Эдгара Аллана По. Он родился в один год с моей дочерью, и, хотя годился мне в сыновья, рассуждал он так, словно был моим ровесником.

Когда мы с Кути прибыли, Йонатан был в составе другой миссии на Синае[116]. Его заместитель Муки Бецер[117] взял на себя обязанность информировать спецназ о ситуации и руководить подготовкой к ночному штурму самолета[118], используя для отработки пустой борт. Но рано утром самолет Air France изменил курс: теперь он направлялся в Восточную Африку. В четыре часа утра мы получили подтверждение, что пассажирский лайнер приземлился в аэропорту Энтеббе[119] на берегу озера Виктория, в двадцати милях от столицы Уганды и более чем в двух тысячах миль от нас.

Это создавало огромные проблемы. После войны 1973 г. мы с Рабином стремились модернизировать и трансформировать наши вооруженные силы, подготовить их к операциям «длинной руки», т. е. к способности поражать цели далеко за пределами наших непосредственных границ. Но ни одна страна или армия никогда не противостояла подобным вызовам. Необходимо было провести военную операцию против вооруженных террористов и, возможно, против угандийской армии за тысячи километров от наших границ, причем в условиях цейтнота и недостатка разведданных. Большинство нашего высшего армейского руководства, казалось, склонялось к мысли, что силовая операция невозможна в принципе.

Хотя проблемы были велики, ставки были еще больше. Во-первых, сами заложники – более сотни израильтян угрожает серьезная опасность. Позже мы узнали, что некоторые террористы были из Германии, и услышали их лающие приказы на немецком. У заложницы, пережившей холокост, началась истерика, едва она услышала их речь. Позже ей снова вспомнится холокост, когда заложников начнут делить на две группы: евреев и неевреев[120]. Это был навязчивый шепот прошлого и болезненное напоминание о наших собственных обязательствах.

Мне стало ясно, что мы оказались перед сложным выбором. Если мы не могли сами спасти заложников, единственной альтернативой была попытка договориться об их освобождении, в итоге уступив требованиям террористов. Я боялся, что это создаст ужасный прецедент с неизвестными последствиями. «Если мы уступим требованиям похитителей и освободим террористов, – сказал я во время одного из жарких споров, сопровождавших правительственные заседания всю следующую неделю, – все нас поймут, но никто не будет уважать». Верно было и обратное утверждение (какими бы тяжелыми ни были последствия): «Если, с другой стороны, мы проведем военную операцию по освобождению заложников, вполне возможно, никто не поймет нас, но все будут уважать». Я понимал, что попытка такого смелого и рискованного спасения ставила пассажиров под удар, но моя решимость найти альтернативу была вызвана отнюдь не отсутствием заботы об их благополучии. Напротив, она была продиктована беспокойством об их жизнях и безопасности. Самая большая опасность состояла в том, что террористические организации признают действия, предпринятые ими в Афинах, эффективными. Вместо одного самолета захватывать будут сотни. Счет пойдет на многие тысячи, а не на сотни жертв.

Риску подвергалось нечто неизмеримое, но оттого не менее важное: наша уверенность в себе как нации. Во время войны 1967 г. мы проявили невероятную силу и боевые качества, во всем мире нас стали считать грозными и бесстрашными. Это питало нашу гордость. После стольких лет неопределенности мы наконец-то убедились, что наша главная цель достигнута: мы создали государство, которое нельзя было просто взять и уничтожить. Но в 1973 г. Египет и Сирия атаковали Израиль, застав нас врасплох. Мы смогли отразить атаку, но заплатили высокую цену: в один миг страна утратила уверенность. В течение месяца мы прошли путь от абсолютной уверенности в себе до полной растерянности. Вернулась настороженность, и жизненно важные вопросы нашей безопасности снова оказались на повестке дня. Это вызывало тревогу, что после победоносной войны 1967 г. наша национальная гордость переросла в высокомерие. Когда в следующем году я стал министром обороны, то посвятил значительную часть времени выяснению причин наших неудач и исправлению недостатков, приведших к катастрофе. Мы взялись за структурное преобразование военной разведки, которая не смогла нас предупредить о неминуемом нападении. Дни напролет я проводил за чтением сотен страниц исходных данных, непроверенных источников и донесений, вместо того чтобы полагаться на отчеты. Я даже проводил спонтанные выборочные проверки по всему Израилю, чтобы убедиться: военные соблюдают новые регламенты, которые мы вводим для них.

Летом 1976 г. мы все еще перевязывали раны. Великие империи рушились, когда их народы теряли уверенность в собственных силах. То же случалось с великими странами и великими компаниями. Израиль питался амбициями своего народа, и кризис такого рода поставил под угрозу осознание себя как нации, а следовательно, и будущее нашего государства. «Если нам понадобится освободить террористов, – написал я в одну из этих драматичных ночей, – Израиль будет выглядеть как тряпка, и, что еще хуже, он ею и станет».

В такой непростой ситуации я знал, что у нас нет выбора – необходимо действовать. Когда мне сказали, что нет никакой возможности спасти заложников, я решил прислушаться к словам моего покойного наставника Бен-Гуриона, скончавшегося в 1973 г.: «Если эксперт говорит, что это невозможно сделать, найдите другого специалиста».

* * *

Я вернулся домой в понедельник утром, на рассвете, и позвонил Рабину, чтобы поделиться с ним последними данными. Приняв душ и выпив кофе, я поспешил в министерство обороны, где провел день вместе с десятком коллег, изучая непроверенные сведения. Разведданные поступали из разных источников, и по большей части они противоречили друг другу. В общем, мы знали только, что самолет все еще находился на аэродроме в Энтеббе. Требований от угонщиков мы до сих пор не получили.

Начальник Генштаба Гур сказал Рабину, что мы еще не разработали надежный план, но рассматриваем возможность отправки туда десантников. Казалось, Рабин был удовлетворен, по крайней мере пока – и нашими планами, и самой возможностью спасательной операции. Но в тот вечер, после разговора с Гуром, стало ясно, что никто больше не верил в военную операцию. Степень неопределенности была невероятно высока: слишком много неизвестных, крайне мало разведданных, чересчур много рисков.

Я разделял их озабоченность. Даже в оптимальных обстоятельствах это была бы самая смелая операция в нашей истории. А обстоятельства были далеки от таковых, но я не был готов сдаться.

– Мы должны проявить изобретательность, проверить любую идею, какой бы безумной она ни казалась, – настаивал я. – Я хочу услышать ваши предложения.

– У нас нет предложений, – ответил один из собравшихся.

– Тогда я хочу услышать предложения, которых у вас нет! – ответил я.

Перетягивание каната продолжалось несколько часов, и все же мы добились прогресса. Сомнения уступили место решимости. Даже ярые скептики готовы были обсуждать все идеи, какими бы безумными они ни казались. Это был когнитивный прорыв – именно этого я неустанно добивался в самые трудные моменты своей карьеры. Слишком часто, особенно в условиях стресса (а мало что могло быть более стрессовым, чем кризис в Энтеббе), мы уходим в себя, отгораживаемся от внешней информации и уклоняемся от решений. Полагая, что наибольший урон принесет потеря концентрации, мы упрощаем анализ в надежде не столько увеличить шансы на успех, сколько подпитать собственную уверенность в результате. Возможно, это отличная стратегия, но лишь до тех пор, пока не начинает казаться, что «маловероятное» равно «невозможное», поскольку при таком раскладе шансы на выработку креативных решений резко снижаются.

Помню, в те напряженные дни я думал, что мало в каких армиях, если таковые вообще есть, найдется группа столь самоотверженных людей. По мере обсуждения я понимал, что прошу их осуществить невозможное в сложившихся обстоятельствах. И все же я знал, что они готовы выполнить любое мое требование, откликнуться даже на мой призыв максимально использовать свое воображение.

К концу обсуждения группа выработала три возможных плана.

Первый предложил Кути Адам. Он утверждал: если мы не можем спасти заложников в Энтеббе, мы должны попытаться направить захваченный самолет к нам. Если бы мы смогли убедить похитителей лететь в Израиль – возможно, в расчете на обмен заложников на заключенных, – то провели бы операцию, аналогичную той, что мы так успешно осуществили с самолетом компании Sabena.

Этот план предусматривал, что у нас есть рычаги воздействия, которыми мы не располагали. Конечно, террористы выбрали Энтеббе по определенным причинам: не только из-за его удаленности от Израиля, но и потому, что они пользовались поддержкой президента Уганды Иди Амина[121], который, как мы знали, приветствовал террористов как «желанных гостей»[122]. Казалось маловероятным, что они откажутся от такого преимущества – и, конечно, не сделают этого, не убедившись, что мы готовы выполнить свои обещания. К тому же операция по освобождению пассажиров Sabena широко освещалась прессой, этот сценарий не составлял никакой тайны.

Второй вариант предложил Гур. Он полагал, что действовать надо в Энтеббе. Согласно его плану израильские десантники доберутся до аэропорта через озеро Виктория, неожиданно атакуют террористов и останутся защищать заложников.

Этот план был реалистичным, описанный сценарий подразделения Армии обороны Израиля способны были выполнить. Однако он не предусматривал пути отхода. Спасенных заложников некуда было эвакуировать. Если угандийская армия решит атаковать, она, несомненно, задействует достаточно большие силы и одолеет даже наш лучший спецназ.

Третий вариант был самым невероятным. Генерал-майор Бенни Пелед[123], командующий израильскими ВВС, предложил захватить Уганду или по крайней мере сам Энтеббе. Согласно его плану израильские десантники временно оккупируют город, аэропорт и всю гавань, после чего атакуют и уничтожат террористов. После зачистки территории в аэропорту сядет военно-транспортный самолет «Геркулес» и доставит заложников домой.

На первый взгляд это было нелепо. Гур назвал подобный план «нереалистичным, не чем иным, как фантазией». Остальные согласились с такой оценкой. И все же из трех предложений именно это меня больше всего заинтриговало. Поражало, что помимо масштабов и амбиций в плане Пеледа не было никаких изъянов. В отличие от предложения Гура этот план включал стратегию эвакуации заложников. И в отличие от предложения Кути не требовал от нас манипулировать террористами и заставлять их действовать вопреки собственным интересам. Итак, к концу встречи план Пеледа был единственным, который я не отклонил.

Поздно вечером Рабин собрал ключевых министров, чтобы обсудить требования похитителей и варианты наших ответных действий. Мы получили список заключенных, освобождения которых террористы требовали к 11 утра 1 июля. У нас было меньше тридцати шести часов, чтобы подчиниться. Сорок упомянутых террористов находились в израильских тюрьмах, шесть – в Кении, пять – в Германии, один – во Франции и один – в Швейцарии. Даже если бы мы хотели выполнить их требование, сделать это было бы невозможно: не хватало времени начать сложную процедуру в нескольких странах одновременно, и у нас не было оснований полагать, что другие государства согласятся в этом участвовать. Правительство Кении заявило, что указанных в списке террористов больше нет в стране. Французы утверждали, что уже выпустили террориста, который, по информации угонщиков, находился на их территории. Немцы, естественно, не собирались освобождать террористов из группы Баадера-Майнхоф[124], ответственных за ужасные преступления.

На мой взгляд, именно невыполнимость предъявленных требований укрепила позиции сторонников силовой операции по спасению заложников. Каким бы маловероятным ни казалось военное решение, становилось ясно, что мы скорее добьемся успеха в спасении, чем в переговорах. Учитывая все это, я решил сосредоточить наши усилия на максимально эффективных действиях. Однако Рабин не был так же, как я, убежден в опасности самого прецедента переговоров с террористами. Он отметил, что встреча с родственниками заложников напомнила ему, как после войны 1973 г. мы обменивали пленных на тела наших погибших солдат. И как мы можем теперь отказаться от освобождения заключенных, если это, возможно, сохранит заложникам жизнь?

Я понимал, как рождается отчаяние в семьях заложников. Но, как я сказал Рабину, мы никогда не освобождали заключенных, убивших ни в чем не повинных мирных граждан, а ведь именно этого требовали террористы. Пойди мы на уступки – мы бы создали крайне опасный прецедент, что могло бы спровоцировать новые преступления.

Обсуждения продолжались, Рабин становился все более нетерпимым к моей позиции, и я мог понять его. Хотя знал, что мои аргументы в пользу силового решения были разумными с моральной и практической точки зрения, их отстаивал только я. И мне все еще не хватало проработанного во всех деталях плана, который можно было представить премьер-министру. Менее чем за два дня до окончания ультиматума наши споры перешли в умозрительную плоскость и, казалось, только затем и продолжались, чтобы отвлечь нас от отчаяния. К концу очередного заседания Рабин решил, что Израилю пора объявить о готовности освободить сорок заключенных. И я понял, что нужен план получше.

* * *

Когда мы только узнали, что рейс Air France приземлился в Уганде, один из моих телохранителей отвел меня в сторону и сказал, что достаточно хорошо знает Иди Амина, так как одно время служил у него, был одним из его помощников[125].

– Он будет тянуть как можно дольше, – сказал он об Амине. – Ему нравится внимание.

Лежа без сна ранним утром в среду, я снова и снова возвращался к этим словам. Если мой телохранитель был прав, значит, по совершенно разным причинам мы с Амином преследовали одну и ту же цель – отложить страшный конец. Я вернулся в министерство убежденный, что Амин попросит террористов продлить ультиматум. Я собрал нескольких офицеров Армии обороны Израиля, прежде служивших в Уганде и лично знавших Амина. Наступил момент истины.

Офицеры сказали мне, что Амин во многом полагается на суждение ближайшего окружения, что он любит быть в центре внимания и возлагает большие надежды на то, что на мировой арене его будут воспринимать как равного; он даже представлял, что получит Нобелевскую премию. В то же время он был жестоким и трусливым тираном, не соответствующим столь большим амбициям. Один из офицеров вспомнил, как Амин, получив в подарок винтовку, навел ее на переполненный двор своей виллы и открыл беспорядочный огонь. Они сказали, что Амину не нравится участвовать в чужих войнах, поэтому вряд ли угандийская армия будет массово стянута в Энтеббе. Они также выразили сомнение, что диктатор захочет убить заложников: как-то Амин говорил, что его мать предупреждала никогда не убивать евреев, иначе он дорого заплатит за это. Тем не менее офицеры дали понять, что его действия могут быть совершенно непредсказуемыми, если он почувствует, что задета его гордость, или, как случалось в прошлом, если увидит яркий сон.

Разговор оказался чрезвычайно ценным. Я пришел к выводу, что угандийская армия не представляет угрозы для нашей военной операции и что Амин вряд ли поддержит казнь заложников, пока находится под пристальным международным вниманием. Я также подозревал, что Амином можно манипулировать, играя на его нарциссизме, и использовать в своих интересах.

Я попросил одного из офицеров, полковника Баруха «Бурку» Бар-Лева[126], связаться с Амином, считавшим его своим другом. Я поручил ему дозвониться до Амина и сказать лидеру Уганды, что он говорит от имени высшего руководства Израиля. Я посоветовал Бурке сыграть на самолюбии Амина, чтобы у того сложилось впечатление, что Израиль рассматривает его как лидера, имеющего большое международное значение, и попытаться убедить Амина вмешаться. «Скажи ему, что, если что-то пойдет не так, винить станут его и он будет выглядеть слабаком, – добавил я. – Скажи ему, что он может даже получить Нобелевскую премию мира, если поможет нам разрешить кризис».

В тот же день Рабин созвал ключевых министров, чтобы обсудить ситуацию и рассмотреть имеющиеся варианты. Как и все мы, он был глубоко обеспокоен состоянием заложников, особенно детей. Как бывший командующий ЦАХАЛ[127], Рабин прекрасно понимал пределы наших возможностей. Он сказал, что независимо от нашей официальной позиции в отсутствие плана силовой операции нам ничего не останется, кроме как вести переговоры.

– На данном этапе я не думаю, что военная операция возможна, – заявил он. – Что мы можем? Атаковать Уганду? Как мы вообще туда доберемся? – Он продолжил: – Цель не в военной операции как таковой, а в спасении жизни людей. На данный момент я не вижу, как добиться этого силой.

Вскоре после этого я созвал собственное совещание, которое Гур назвал «Совет фантазеров». Я стремился собрать вместе самых находчивых людей Армии обороны Израиля, рассмотреть все известные варианты и выдвинуть новые идеи, до сих пор никому не приходившие в голову. Я попросил Гура пригласить всех, кто готов планировать невозможное. Когда все собрались, я попросил Гура изложить обновленные данные о схеме заброски парашютного десанта на озеро Виктория. Выглядело это не слишком обнадеживающе, хотя бы потому, что специалисты подтвердили: озеро кишит крокодилами, а отработка штурма здания, проведенная накануне ночью, прошла неудачно. По словам руководителя «Моссада», здесь было не обойтись без скоростных катеров, что заводило ситуацию в тупик, поскольку без содействия Кении это было неосуществимо. По мнению аналитиков, кенийское правительство не захочет рисковать и нарываться на месть угандийцев и террористов. Кроме того, у нас до сих пор не было четкого ответа на вопрос, как мы будем эвакуировать заложников.

Отложив в сторону план Гура, я обратился к Пеледу. В промежутке между нашим последним обсуждением и совещанием он придумал, как оставить меньше следов. Вместо захвата всего города Пелед предложил взять штурмом аэропорт, сбросив туда тысячу десантников с десяти самолетов «Геркулес».

Генерал Дан Шомрон[128], командующий пехотными и десантными войсками, тут же возразил:

– К тому времени, когда приземлится первый десантник, нам уже некого будет спасать.

Он пояснил, что террористы наверняка увидят высадку десантников и начнут расстреливать заложников.

Другие участники встречи предложили провести хирургически точную операцию: вместо парашютного десанта задействовать двести солдат и самолет с ними посадить в аэропорту. Существовал риск, что борт обнаружат на радаре, но такой вариант давал важное преимущество: мы могли доставить заложников домой.

На мой взгляд, это был самый реалистичный план из всех, поэтому я попросил группу детально его проработать. Слишком многое оставалось неизвестным. Нас тормозила нехватка разведданных, и при этом мы не могли полностью доверять той информации, которую получали. Один источник сообщал, что может вмешаться эскадра советских истребителей; другой – что к аэропорту переброшен батальон угандийских войск. Мы не знали, сколько там террористов и где находятся заложники – в здании аэропорта или же в самолете. Мы планировали операцию, по которой наши солдаты должны приземлиться в аэропорту Энтеббе, не зная, что их ждет по прибытии.

После совещания я узнал, что Бурка переговорил с Амином и теперь спешил поделиться со мной. Бурка сделал все, о чем я его просил, но Амин стоял на своем, утверждая, что не в силах остановить террористов на своей собственной земле. Его нежелание помочь только убедило меня, что военная операция – наш единственный шанс.

Из разговора Бурки с Амином мы узнали, что террористы освободили сорок восемь заложников-неизраильтян; позже эта информация подтвердилась. Но в целом было довольно сложно отделять факты от вымысла. Амин поклялся, что похитителей тридцать, хотя на основании их заявлений мы прикидывали, что их человек семь. Он сказал, что на них были пояса смертников со взрывчаткой и достаточно тротила, чтобы взорвать весь аэропорт. Это было не исключено, но все же маловероятно, если учесть, что они летели коммерческим рейсом.

И все же обстоятельства постепенно вырисовывались. После очередной бессонной ночи я встретил утро, словно окутанный мраком ужаса. Наступил четверг 1 июля, истекал срок ультиматума. И хотя я полагал, что он будет продлен, оставалась опасность, что я ошибся и нас ждет кровавая бойня.

Ранним утром Рабин собрал министров. До начала совещания я отвел Гура в сторону обсудить только что полученные разведданные. Некоторые из освобожденных заложников уже достигли Парижа и сообщили важные детали. Так, выяснилось, что их держали в одном из двух терминалов – мы называли его старым терминалом. Их охраняли как террористы, так и угандийские солдаты, но главное – их больше не держали в самолете. Еще мы получили подробную информацию о помещениях самого терминала. Мне как министру обороны этого было достаточно, чтобы начать подготовку к операции. Но чтобы убедить Рабина, мне понадобится поддержка остальных, особенно Гура. Он был той опорой, без которой военную операцию невозможно было провести. Не убедив его, не было никакого смысла убеждать кабинет, а склонить его на свою сторону было не так-то легко.

– Я, как начальник штаба, не могу предоставить этот план по спасению заложников [на рассмотрение кабинета], – сказал он, услышав от меня новую информацию.

Так или иначе, я вновь оказался один со своим решением.

Заседание ключевых министров проходило в мрачной атмосфере, на всех давил громадный груз ответственности. По мере истечения срока ультиматума напряженность нарастала. Я открыл совещание, зачитав стенограмму телефонных разговоров Бурки с Иди Амином. Я пояснил: мы получили полезную информацию от освобожденных заложников, также стало ясно, что на помощь Амина рассчитывать нельзя.

Затем заговорили о семьях пассажиров. Министр Хаим Цадок[129] сообщил, что те требуют начать переговоры и ждут, что мы все сделаем для спасения их близких.

– Проблема не просто в требованиях семей, – повторял я второй день подряд. – Очевидно, что переговоры и капитуляция Израиля откроют широкий фронт террора в будущем.

– Кто говорит, что это откроет фронт террора? – ответил Рабин.

– Я так говорю.

– Я прошу уточнить сказанное и пояснить более подробно, – ответил он.

– До сих пор американцы не поддавались террористам, потому что израильтяне установили в качестве мирового стандарта правило «не сдаваться», – объяснил я. – Если мы сейчас уступим, ни одна страна в мире не сможет выстоять перед натиском террора. Мы спровоцируем множество подобных попыток.

– Сейчас мы говорим о нынешней ситуации, – сказал Рабин. – На данный момент не принимать решение – само по себе решение.

Обсуждения продолжались несколько часов, пока Рабин не взял слово:

– Я хотел бы уточнить: у нас нет времени для отговорок. Основной вопрос заключается в том, готовы ли мы вступать в переговоры или нет? Я прошу членов правительства не избегать ответа на этот вопрос.

Министр Исраэль Галили[130] ответил, что, по его мнению, правительство должно немедленно начать переговоры, в том числе «продемонстрировать готовность освободить заключенных». Рабин поддержал предложение Галили, отметив, что мы шли на сделки в прошлом и что он не хочет углубляться в дебаты, почему такие сделки неприемлемы в данных обстоятельствах.

– Прецеденты не проблема, – сказал я. – Проблема в будущем – будущем людей и будущем израильской авиации. Мы должны беспокоиться не только о судьбе заложников здесь и сейчас, но и о том, что случится со страной в условиях массовых угонов и террора.

Рабин не соглашался, ведь у меня все еще не было удовлетворительной альтернативы.

– Я хотел бы знать, кто против, – сказал он, – я не хочу, чтобы по этому вопросу оставалось недопонимание. Я не предлагаю обсуждать переговоры, но правительство должно создать группу, уполномоченную продолжить попытки освободить заложников, в том числе на условиях обмена их на заключенных, которые содержатся в израильских тюрьмах.

Когда он спросил, кто за переговоры, все подняли руки, включая меня. В отсутствие четкого военного сценария больше всего я нуждался в дополнительном времени. Если начало переговорного процесса даст мне это преимущество, не исключено, что мы найдем возможность для чуда. А пока наше преимущество заключалось в том, что оставались открытыми каналы связи, и я не выглядел изгоем, чьи взгляды следовало отвергать априори. Чтобы мы могли предоставить план военной операции, мне нужно было сохранить доверие Рабина и иметь возможность получить его одобрение.

Через час после совещания Бурка и Амин снова разговаривали по телефону. Амин настаивал на том, чтобы Бурка включил «Радио Африка» и ждал сообщения. Он не сказал ничего нового, только добавил, что «пытался и не смог вмешаться» и что заложники будут убиты в два часа ночи, как и планировалось.

Мы с тревогой ждали объявления по радио. И наконец вздох облегчения: террористы выдвинули новый ультиматум с отсрочкой на три дня. Амин должен был ехать на Маврикий на встречу Организации африканского единства, и похитители обещали не предпринимать никаких действий до его возвращения. Вместо считаных часов в нашем распоряжении оказались дни.

Я вызвал Гура в свой кабинет, сказав, что нам нужно встретиться и обсудить варианты. Он был шокирован.

– Вы только что проголосовали с правительством за то, чтобы сдаться! – воскликнул он с недоверием.

– Это был трюк, чтобы выиграть время, – объяснил я, – теперь оно у нас есть. Используем его максимально эффективно.

В тот же день «Совет фантазеров» собрался вновь, и я впервые почувствовал, что у нас появляется реалистичный план спасения. Кути Адам и Дан Шомрон уже разработали сценарий, который предусматривал приземление самолетов в аэропорту Энтеббе с дальнейшим захватом терминала. Они описали все очень подробно. Операция будет проводиться под покровом темноты и продлится не более часа. Первый самолет должен приземлиться в 23:00, сразу за британским рейсом, чтобы не быть обнаруженным радарами. Из самолета быстро выезжают два внедорожника и направляются к старому терминалу, чтобы высадить там группу спецназа, цель которой – уничтожить террористов и спасти заложников. Через десять минут садится еще один наш «Геркулес», из которого появляются также две машины. Эта группа коммандос направляется к новому терминалу, захватывает его, взлетно-посадочные полосы и топливные резервуары. Как только они выполняют свои миссии, приземляются еще два израильских самолета для эвакуации заложников.

Мы обсуждали все возможные варианты развития событий, каждое обстоятельство, которое только приходило нам в голову, все, что могло пойти не так. Последним сроком проведения операции была ночь субботы, и, хотя все еще оставались вопросы к реалистичности плана, офицеры согласились, что мы располагали временем для подготовки. Однако Гур выразил обеспокоенность. Он заметил, что, даже если операция пройдет по плану, наши самолеты не смогут долететь до Уганды без остановки в пути. Если мы не сможем убедить Кению предоставить нам свои базы для дозаправки[131], операция станет неосуществимой. Но даже если мы получим согласие кенийского правительства, Гур чувствовал, что нам все еще не хватало разведданных для обеспечения надежности операции. Мы до сих пор не знали, с каким количеством террористов там столкнемся.

– Без разведки шансов нет, я бы не рекомендовал начинать операцию, – воскликнул он. – Кое-что из сказанного здесь недостойно Генерального штаба Армии обороны Израиля. Если вы хотите играть в Джеймса Бонда, делайте это без меня!

Я сказал Гуру, что «Моссад» работает над предоставлением максимально надежных разведданных. Я попросил его разрешить группе начать подготовку к операции; если мы получим необходимые сведения, мы должны быть готовы действовать немедленно. С этим Гур согласился и назначил Дана Шомрона командовать операцией.

В пять часов вечера я встретился с Рабином и небольшой группой министров. К тому моменту я не изложил Рабину все детали нашего плана, считая это преждевременным, но продолжал настаивать на силовом варианте.

– Если есть шанс провести военную операцию, этот вариант предпочтителен, – говорил я. – Признаю, на данный момент нет оперативного плана, только идеи и предположения. Но альтернатива – полная и безоговорочная капитуляция.

Мои просьбы оставить пространство для маневра были проигнорированы.

После этого совещания я почувствовал, как моя уверенность испаряется. Несмотря на работу моего окружения, несмотря на готовность людей поддерживать меня и искать нестандартные решения, я все отчетливее ощущал, что остаюсь в одиночестве. И хотя Бен-Гурион всегда учил меня доблести одиночества, я считаю, что, когда человек стоит один против всех, ему следует задуматься, прав ли он. Я начал задаваться вопросами: не затуманен ли мой разум энтузиазмом, практично ли быть столь последовательным приверженцем силового спасения заложников, не стал ли я глух к реальности? Рядом больше не было Бен-Гуриона, к которому можно было обратиться за мудрым советом, поэтому я пошел к самому близкому человеку – моему старому другу Моше Даяну.

Мне стало известно, что Даян (больше не состоявший в правительстве) ужинал в ресторане на набережной Тель-Авива с гостями из Австралии. Я поехал прямо туда. Увидев меня, он, как и его гости, удивился. Им только принесли суп; я извинился и попросил Даяна переговорить наедине. Когда я начал рассказ, подошел официант с двумя бокалами красного вина. Я понял, что это была единственная моя пища за весь день.

Я описал ему ситуацию: дерзкий план спасения, недостаток разведданных, множество рисков, возражения министров, непрогнозируемые последствия, а когда закончил, увидел, что Даян в восторге.

– Поддерживаю этот план на сто пятьдесят процентов! – заявил он, отмахнувшись от изъянов как от неизбежного риска. – Ты прав, настаивая на этом, у тебя есть все необходимое.

Он укрепил мою веру в самый критический момент. И хоть я так и не поел, я покинул ресторан полным сил.

В четверг в 23:00 Рабин провел очередное заседание кабинета, на котором обсуждались детали переговоров. Не уверен, что произнес хоть слово. Я постоянно думал о разговоре с Даяном и о том, что мне предстояло убедить в своей правоте других.

Совещание закончилось далеко за полночь, но перед тем, как вернуться домой, я решил еще раз поговорить с Гуром. Мы беседовали несколько часов: не только о еврейском государстве, но и о еврейском народе, о том, что теперь поставлено на карту. Я говорил о большой опасности военных действий, которые одобрял, и о еще большей опасности, которая постигнет всех нас, если мы выберем капитуляцию. Я пытался развеять его сомнения, но и рано утром, когда мы закончили разговор, Гур остался при своих сомнениях. Я вернулся в свой кабинет и прилег на кушетку – мне нужна была небольшая передышка – в надежде, что мои слова обретут силу, пока Гур будет мысленно возвращаться к ним снова и снова.

* * *

Я спал, кажется, не больше часа или двух и проснулся от внезапной нестерпимой муки. Зубная боль, которая беспокоила меня всю неделю, превратилась из отвлекающей в невыносимую. И посреди всего мне пришлось извиниться и срочно отправиться к стоматологу.

Дантист, доктор Лангер, был моим старым другом, его сын служил в спецназе Армии обороны Израиля. Выходные ему отменили, и доктор Лангер наверняка знал почему, так как пресса писала о заложниках в Энтеббе. Должно быть, он задавался вопросом, планируется ли военная операция, не грозит ли его сыну смертельная опасность. Но, работая над моим зубом, он не сказал об этом ни слова – такой был человек.

Когда я вернулся в кабинет, меня захлестнуло волной новых данных разведки. Мы отправили в Париж офицера «Сайерет Маткаль» Амирама Левина, чтобы помочь французским разведчикам в работе с освобожденными заложниками-неизраильтянами. Один из них, пожилой господин, подошел к Левину со словами: «Я знаю то, что вам нужно».

Он рассказал Левину, что раньше был полковником во французской армии, поэтому знал, на что обращать внимание, пока его держали в Энтеббе. Он нарисовал схему старого терминала, где держали заложников, и кратко описал обстановку. От него мы узнали, что террористов было тринадцать и с ними около шестидесяти угандийских солдат[132]. Заложники находились в главном зале терминала, а французский экипаж поместили в женский туалет. Самолет находился довольно далеко от здания. В старом терминале от пола до потолка стояли пустые контейнеры, и угонщики предупредили, что заполнили их взрывчаткой. Однако снаружи не было видно ни проводов, ни других признаков минирования. Это была подробная и важная информация. Вновь Израиль обеспечивал безопасность благодаря щедрости француза.

Дополнительно мы получили еще одно сообщение от «Моссада». Несколькими днями ранее мы утвердили план по отправке самолета для аэросъемки Энтеббе. Миссия оказалась успешной[133], и теперь у нас были столь необходимые аэроснимки. Мы также получили подтверждение от Ицхака Хофи[134], директора «Моссада», о том, что Кения согласилась предоставить нам свою авиабазу для дозаправки. Мы с Гуром встретились в его кабинете, чтобы обсудить новую информацию. В мгновение его скептицизм исчез. Теперь он был готов поддержать операцию.

С одобрения Гура я привел все в движение. Он должен был использовать новые разведданные, чтобы проработать план вместе с другими членами «Совета фантазеров», пока я пойду на совещание с Рабином.

Я вошел в кабинет премьер-министра.

– В данный момент, – сказал я, – говоря от себя лично, а не официально, я убежден: мы располагаем реалистичным планом военной операции.

Я изложил его Рабину, не утаив и ограничения, о которых предупреждали его разработчики. Я рассказал всю историю планирования, поделился возникавшими сомнениями и поисками ответов на них, а также сообщил о тех вопросах, которые еще оставались открытыми. Рабин попросил Хофи присоединиться к нам, чтобы тот мог спросить обо всем напрямую.

Рабина беспокоили как политические, так и военные аспекты. Он опасался, что первый самолет, едва он приземлится, может быть идентифицирован и атакован до того, как его покинут машины со спецназовцами. А это не позволит начать операцию и оставит заложников во власти террористов, осознавших, что подверглись атаке. Глобально он тревожился, что провал такой миссии может нанести большой ущерб стране. «Это может принести больше вреда Израилю, чем фиаско любой другой альтернативы», – заявил он. В тактическом отношении директор «Моссада» поддержал проведение операции. Насколько опасными будут последствия неудачи – на этот вопрос Рабин должен был ответить сам.

– В любом случае я связан решением кабинета, – заключил Рабин, имея в виду ранее проведенное голосование о начале переговоров.

Он был связан – это было правдой. Тем не менее я попросил его дать возможность представить наш план.

– Если поддержите его вы, может поддержать и кабинет.

Позже тем же днем, когда я собрал «Совет фантазеров» в своем кабинете, Гур объявил, что они готовы представить план премьер-министру.

– Давайте пройдемся по всем деталям, – попросил я.

Хотя никому не было известно, какое решение примет Рабин, я знал, что наш успех зависит от готовности действовать ровно в тот момент, как нам дадут добро. Как министр обороны, я был уполномочен отправлять войска в любую точку Израиля без разрешения премьер-министра, поэтому вместо того, чтобы ждать ответа, я приказал на следующий день направить «Геркулесы» из Тель-Авива в Шарм-эль-Шейх[135] на юге Синая. Это была лучшая отправная точка для миссии, и, получи мы одобрение Рабина, это сэкономило бы нам время.

Теперь план был ясен. Из Шарм-эль-Шейха наши войска на малой высоте полетят через воздушное пространство Эфиопии, чтобы оставаться невидимыми для радаров, и приблизятся к Уганде по тому же коридору, которым следуют гражданские рейсы. Отряд во главе с Йони Нетаньяху атакует террористов и обеспечит безопасность заложников в старом терминале. Другие самолеты по очереди проследуют за первым с интервалом в несколько минут, высаживая в Энтеббе очередные группы коммандос: одни должны захватить новый терминал, взлетно-посадочные полосы и топливные резервуары; другим поручено уничтожить размещенные поблизости истребители советского производства; третьим – установить заграждения на шоссе, чтобы задержать угандийское подкрепление по пути в аэропорт.

Обеспечив безопасность, заложников переведут в один из самолетов «Геркулес» и отправят его в Найроби для дозаправки. Другие самолеты проследуют за ним в Кению, а затем все вместе вернутся в Израиль. Операция была спланирована и рассчитана с точностью до минуты, и спецназовцы уже начали отрабатывать движения группы захвата, выполняя все предусмотренные задачи. Они штудировали схемы аэропорта так же, как их отцы и деды изучали страницы Талмуда. Тем не менее нам предстояло учесть сотни переменных и бесчисленное множество возможных ошибок.

В процессе обсуждения кто-то за столом высказал замечательную идею: поскольку Амина нет в стране, он предложил замаскировать одного из наших спецназовцев под Амина и создать видимость, что президент Уганды прибыл в аэропорт на президентском автомобиле. Возможно, так мы одурачим угандийских солдат, охраняющих старый терминал, и сработает эффект неожиданности. Нам с Гуром понравилась эта идея, мы сразу приказали найти черный Mercedes, похожий на машину Амина. Только накануне ночью Гур упрекал меня за фантазии в стиле Джеймса Бонда, а теперь стало ясно, как он изменился за последние сутки.

Я послал Рабину записку, чтобы поделиться новой идеей: «Ицхак, последнее обновление плана: вместо машины наземных служб аэропорта из самолета выезжает огромный Mercedes с флагами, как будто Иди Амин возвращается домой с Маврикия».

«Не знаю, возможно ли это, – добавил я, – но это интересно». Встреча завершилась, и мы пошли в кабинет Рабина, где Гур представил наш план в мельчайших деталях премьер-министру и группе министров. Рабин в целом воспринял план положительно, но продолжал сомневаться.

– Я по-прежнему не уверен в операции, – сказал он. – У нас никогда не было так много заложников. У нас никогда не было такой скудной военной информации. Это будет самая рискованная операция из всех, что я знал.

Он продолжал уточнять детали у Гура.

– Пусть все приготовления продолжаются, но я предлагаю рассматривать этот вариант как вспомогательный к продолжающимся переговорам, – сказал он. – Если бы я только мог заставить их освободить женщин и детей… это изменило бы ситуацию полностью.

Он решил созвать внеочередное заседание правительства на следующий день, как раз перед вылетом «Геркулесов» в Энтеббе. Только к тому моменту он примет окончательное решение.

На тот вечер у нас с Соней были планы, которые мы не могли отменить. Несколькими неделями ранее МИД попросил меня принять профессора Колумбийского университета Збигнева Бжезинского, совершавшего[136] визит в Израиль. В Соединенных Штатах была в разгаре президентская кампания, и ожидалось, что профессора Бжезинского назначат советником по национальной безопасности, если Джимми Картер победит на выборах. В тот вечер он должен был прийти к нам домой вместе с редактором газеты «Хаарец» и руководителем военной разведки, чтобы встретить Шаббат. Я опасался, что отмена ужина вызовет подозрения у всех, кто знал о приглашении.

Я покинул здание министерства обороны незадолго до заката и приветствовал Бжезинского и других за столом. Ужин сопровождался глубокой и увлекательной беседой о глобальных проблемах, и какое-то время мне удавалось уклоняться от темы захвата самолета. Но профессор Бжезинский все же перевел разговор на Энтеббе, выразив удивление, что Израиль не желает начинать военную операцию. Он потребовал от меня объяснений. Я не хотел лгать, но не мог сказать правду, поэтому уклончиво рассуждал о нехватке достоверной информации и проблемах, вызванных расстоянием. Бжезинского, похоже, я не убедил, но, к моему облегчению, тему мы сменили. Когда ужин закончился, я поцеловал Соню, пожелал ей спокойной ночи, извинился за свое недельное отсутствие и сразу же вернулся в кабинет.

В ночь на субботу я поймал себя на том, что борюсь с нарастающим беспокойством. Несколько часов я провел в напряжении, сопоставляя все факторы, которые могли привести к неудаче, – большие и малые. Все это время я вел дневник. «Кто может гарантировать, – писал я, – что одна из десятков тысяч деталей, из которых построены самолеты, бронемашины и оружие, не даст сбой в самый критический момент или в самом критическом месте?»

Едва рассвело, я собрал у себя «Совет фантазеров» и приказал еще раз пошагово проанализировать всю операцию. «Что можешь сказать?» – спросил я Гура. Он ответил, что отработка штурма прошла по плану и заняла пятьдесят пять минут. Во всем Израиле не смогли найти черный Mercedes, но он заверил, что беспокоиться не стоит, поскольку есть белый аналогичной модели и разрешение покрасить его в черный цвет.

– Нет причин не проводить операцию, – заявил Гур в конце, излучая уверенность. – Шансы на успех велики.

После совещания мы с Гуром поехали в аэропорт, чтобы проводить солдат. Подразделения готовились к самой дерзкой миссии, которую мы когда-либо задумывали, но, даже когда они садились в самолеты, никто не знал, будет ли она одобрена. Многие подходили ко мне, спрашивали, собирается ли правительство отдать приказ, задавались вопросом, хватит ли им отваги. Некоторые шли, чтобы пожать мне руку и заявить о своей уверенности в успехе. Я наблюдал, как они грузились в самолет – Йони во главе, его отряд рядом с ним, – и прекрасно знал, что вся отвага в этом деле принадлежит им.

В тот же день Рабин открыл внеочередное заседание кабинета, изложив новые обстоятельства.

– На сегодняшний день у нас есть реалистичный сценарий силовой операции, – пояснил он, прежде чем посвятить собравшихся в детали плана.

Когда он закончил, я взял слово:

– Самый болезненный вопрос заключается в том, подвергнем ли мы риску жизни ни в чем не повинных безоружных гражданских лиц и спасем ли будущее нашей страны. Своими уступками мы поощрим террористов на новые подобные акции, – сказал я. – Весь мир поймет наше решение отступить, но в душе все страны будут насмехаться над нами.

Гур шаг за шагом подробнейшим образом изложил план и свои выводы. Он считал, что операция тщательно разработана и увенчается успехом. Конечно, он отметил возможность жертв, но сказал, что такой риск существует «в любой другой операции, которую мы когда-либо проводили, чтобы спасти мирных жителей».

– Если мы не сможем заправить самолеты, как долго будет продолжаться полет? – спросил один из министров.

– Они не смогут вернуться домой, – ответил Гур.

– Что там с погодой? – спросил другой.

– Есть определенный риск, – признал Гур.

– А если мы узнаем, что за ночь местонахождение заложников изменилось? – спросил третий.

– Миссия закончится полным провалом, – сказал Рабин.

Вот какими были обстоятельства. Миссия – первая в короткой истории Армии обороны Израиля за пределами Ближнего Востока – была беспрецедентной уже по одной этой причине. Если учесть дополнительные сложности и непредсказуемость множества факторов, это будет «операция Армии обороны Израиля, которой никогда раньше не бывало». Но эту цену нужно заплатить.

В конце долгой дискуссии заключительное слово взял Рабин.

– Я за операцию, – объявил он впервые. – Я не идеализирую ее. Наоборот, осознаю, во что мы ввязываемся… Правительство должно понимать, что оно принимает решение начать операцию, которая грозит большими потерями, – сказал он, повторяя оценку Гура. – Тем не менее я прошу правительство одобрить ее, хотя произношу это и не с легким сердцем.

Решение было единогласным. Операции «Энтеббе» был дан зеленый свет.

* * *

Мы сидели в полной тишине в моем кабинете, откуда я руководил всем министерством обороны. Рабин жевал сигарету. Я крутил в руках ручку. С того момента, как самолеты поднялись в воздух, им было приказано сохранять режим полного радиомолчания, если не возникнет проблема. Теперь мы собрались с небольшой группой сотрудников и консультантов, чтобы следить за ходом операции через безопасное радиооборудование. Когда самолеты пролетали над Красным морем в воздушном пространстве Эфиопии, пересекали озеро Виктория и готовились к снижению, мы ничего не слышали. Тишина вызывала невероятное напряжение, даже если она означала: все идет по плану.

В 23:03 стаккато сигналов: ведущий самолет благополучно приземлился. Затем еще семь минут молчания. За это время группы на машинах должны были покинуть первый самолет и приготовиться к штурму старого терминала[137].

В 23:10 Дан Шомрон нарушил тишину: «Все в порядке. Отчет позже».

Восемь мучительных минут спустя мы услышали код «Отлив», указывающий, что все самолеты благополучно приземлились.

«Все идет хорошо, – сообщил Шомрон через две минуты. – Скоро получите полный отчет».

«Палестина»: атака на старый терминал началась.

Следующие двенадцать минут мы ничего не слышали, и воображение рисовало картины операции. Мы знали, что израильский спецназ вел перестрелку с террористами и солдатами иностранной армии на расстоянии более двух тысяч миль от нас, но не более того.

Наконец новый кодовый сигнал «Джефферсон»: началась эвакуация заложников. Затем: «Переместите все в Галилу» – они перевозили заложников в «Геркулес». Угроза еще не миновала, но казалось, что операция все еще идет по плану.

Затем мы внезапно услышали кодовые слова, которых боялись: «Миндальная роща» – сигнал о медицинской помощи для группы спецназа под командованием Йони. Мы услышали, что было две жертвы, но не знали серьезности происшедшего. Несколько мгновений мы представляли худшее: что подразделение неожиданно было атаковано, что наши разведданные оказались неверными и что мы начинали платить цену за свою ошибку.

Но когда ужас начал овладевать нами, мы услышали самый важный код: «Гора Кармель». Все самолеты были в воздухе с освобожденными заложниками на борту.

В ответ последовал взрыв аплодисментов, тревога обернулась торжеством. Мы пытались совершить невозможное и сделали это. Сразу после полуночи Гур позвонил в мой кабинет, чтобы сообщить подробности операции.

Он сказал, что операция заняла пятьдесят пять минут[138] и что все террористы убиты. Мы спасли всех, кроме четырех заложников. Одна, госпитализированная Дора Блох, как мы узнали позже, была убита в больнице в Уганде. Трое других – Жан-Жак Мимуни, Паско Коэн и Ида Борохович – неправильно поняли команду солдат Армии обороны Израиля лечь во время перестрелки и попали под перекрестный огонь. Кроме того, он подтвердил, что два солдата были ранены, но их личность и тяжесть ранений пока оставались неизвестны.

Рабин вернулся в свой кабинет, а я вызвал Бурку. Я хотел, чтобы он позвонил Иди Амину и в разговоре предположил, что угандийский президент оказывал нам содействие в этой операции. Это был лучший способ подорвать доверие между Амином и террористами, шанс разрушить его отношения с нашими врагами. Бурка связался с Амином по его частной линии, я стоял рядом и слушал.

– Говорит президент Амин.

– Спасибо, сэр, – Бурка играл как по нотам. – Я хочу поблагодарить вас за сотрудничество. Большое спасибо, сэр.

Амин был в замешательстве.

– Вы знаете, что вам ничего не удалось, – ответил он.

– Сотрудничество не увенчалось успехом? – переспросил Бурка. – Почему?

– Что случилось? – В его голосе звучало отчаяние. – Вы можете мне сказать?

– Нет, я не знаю. Меня попросили просто поблагодарить вас за сотрудничество. Мои друзья, имеющие тесные связи с правительством, попросили меня сказать вам это.

Я позвонил Рабину и рассказал о разговоре с Амином. Он разразился смехом и пригласил меня отпраздновать. Когда я вошел к нему в кабинет, там был Менахем Бегин[139], лидер оппозиции и будущий премьер-министр, который разделял радость момента. «Операция в Энтеббе, – сказал он позже, – излечит нацию от травмы войны Судного дня». Действительно, так и будет.

Операция «Энтеббе» была моментом чистого вдохновения в самые мрачные времена. Так мы заявили миру о храбрости Израиля, его хитрости, его отказе сдаваться террористам и приверженности общечеловеческим ценностям. Она стала известна как одна из самых смелых операций в военной истории, она показала миру то, о чем мы в министерстве обороны уже знали: Армия обороны Израиля является одной из самых отважных и решительных в мире. Воины, участвовавшие в миссии, стали героями, знаменитостями дома и за рубежом.

Это был также момент исцеления, возвративший чувство безопасности и защищенности, утраченное после войны Судного дня. Это было послание еврейскому народу во всем мире: у нашей нации есть государство, которое способно его защитить.

Мы с Рабином совместно подготовили небольшое заявление для прессы. Оно состояло из одного предложения: «Сегодня вечером силы Армии обороны Израиля спасли заложников и экипаж из аэропорта Энтеббе».

К трем часам утра 4 июля я вернулся в свой кабинет и прилег на кушетку, готовый впервые за несколько дней уснуть по-настоящему. Несмотря на изнеможение, я не мог расслабиться и представлял заложников в брюхе «Геркулеса»: что они думали и чувствовали. Закрывая глаза, я думал о необычайной отваге Армии обороны Израиля, равно как и членов «Совета фантазеров» – людей, которые проявили невероятные творческие способности при разработке планов, даже считая мой оптимизм неуместным. Несмотря ни на что, они никогда не упускали из виду значение миссии и ее шансы. Без людей такой силы духа мы бы вряд ли когда-нибудь осуществили подобное.

Я услышал шорох у двери и открыл глаза: передо мной стоял Гур. В последний раз, когда мы виделись, он улыбался и подбадривал меня. Теперь его лицо было угрюмым и осунувшимся – лицо человека, который узнал нечто трагическое, но не мог найти слов, чтобы поделиться этим.

– Что случилось? – спросил я, поднимаясь на ноги.

– Шимон, – тихо сказал он, – Йони погиб. Его убила пуля снайпера с диспетчерской вышки. Прямо в сердце.

Я отвернулся и уставился в стену. После напряженной недели мне едва хватало сил, чтобы сдерживать эмоции. У меня не было слов для Гура, и у него больше не было слов для меня. Он молча покинул кабинет, и я разрыдался.

На следующее утро мы с Рабином отправились на аэродром, чтобы приветствовать спасенных заложников и вернувшихся десантников, которых после гибели Йони возглавил Муки Бецер. Пассажиры, которые провели так много времени в страхе, испытывали огромное облегчение, ведь они до последнего момента не знали, что мы собираемся их спасти. Их радость и благодарность были особенно важными, потому что напоминали о масштабе операции. Я наблюдал за воссоединением семей: дети обнимали матерей, мужья – жен. Я стал свидетелем чудесных моментов, когда невысказанное беспокойство превращалось в неиссякаемую радость. И все же внутри меня была грусть. Потеря Йони тоже была напоминанием о цене операции в человеческом измерении.

– Какое бремя мы взвалили на плечи Йони и его товарищей? – сказал я на следующий день, вспоминая нашего героя. – Самая опасная из задач Армии обороны Израиля и самая трудная из его операций; действия, самые отдаленные от дома и наиболее близкие к врагу; чернота ночи и одиночество бойца; необходимость рисковать снова и снова во времена мира и войны.

«Йонатан был доблестным командиром… Своим мужеством он сокрушил врагов. Он покорил друзей мудростью своего сердца. Он не боялся опасности, и победы не делали его тщеславным… Своей гибелью он заставил всю нацию высоко поднять голову».

* * *

«О чем вы думали, когда принимали решение по Энтеббе?» За сорок лет после операции мне много раз задавали этот вопрос. Но никогда он не звучал столь остро, как 24 апреля 1980 г., когда в Белом доме эти слова произнес президент Джимми Картер.

В те дни я прибыл в Вашингтон как лидер израильской оппозиции. Рано утром мне была назначена встреча в кабинете президента Картера. Когда я приехал, госсекретарь и вице-президент проводили меня до Овального кабинета, но Картер попросил их подождать снаружи.

Прошло около 170 дней с тех пор, как группа иранских студентов ворвалась в американское посольство в Тегеране и взяла в заложники американских дипломатов и персонал. Президент Картер попросил своего советника по национальной безопасности – и моего недавнего гостя – Збигнева Бжезинского разработать план спасения заложников. После неоднократных неудачных переговоров с иранцами Картер готовился к силовому варианту.

– Что бы вы сделали, мистер Перес? – спросил он. – О чем вы думали в ситуации с Энтеббе?

Я сказал ему, что, если бы существовала реальная возможность проведения военной операции, я бы ею воспользовался. Наша проблема заключалась в том, что у нас было так мало информации, что мы были вынуждены действовать вслепую. Но даже когда мы получили необходимые данные, риск все равно был велик. И это верно для каждой операции, сказал я. Но в конце концов мы решили рискнуть и считаем этот риск оправданным.

Президент Картер поблагодарил меня за совет, и мы расстались. В тот момент я еще не знал, что тем же утром американцы начали дерзкую операцию. Оказавшись в аналогичной ситуации, президент США сделал тот же выбор. Но, в отличие от операции «Энтеббе», он привел к катастрофе. Некоторые вертолеты вышли из строя из-за технических неисправностей и поломок, один из них врезался в американский самолет «Геркулес», что привело к гибели восьми военнослужащих и сворачиванию операции. Это была ужасная трагедия.

На следующий день мне позвонила Барбара Уолтерс[140], известная американская ведущая.

– Вы слышали новости? – спросила она.

– Конечно, слышал. Все слышали.

– Что вы думаете об этом?

– Я думаю, что президент Картер принял правильное решение. Если вертолет ударил по самолету, что тут можно сделать? Невозможно быть президентом и солдатом одновременно. Я думаю, он проявил мужество, и сожалею, что операция не удалась. Но это риск, который присущ любой операции.

Именно в это я и верю. Только увидев неудачу, мы осознаем, насколько верно оценили риски. Конечно, историки будут сравнивать успех операции «Энтеббе» и неудачную попытку Картера. Но нужно избегать искушения переоценивать военные уроки, рожденные как неудачей, так и успехом. Полагаю, решение спасти заложников в Уганде было верным. Даже если бы нам это не удалось, решение все равно было бы правильным. Некоторым лидерам трудно понять это: решение может быть правильным, даже если оно ведет к провалу. Это не значит, что спасение американских заложников – пример невезения. Военные должны тщательно готовиться и планировать такую сложную миссию. И хотя вероятность неудачи нужно и важно уменьшать, лидеры не могут полностью устранить риски. В 2011 г. тщательное планирование рейда на территорию комплекса Усамы бен Ладена в Пакистане по приказу президента Барака Обамы не предотвратило падение одного из американских вертолетов. Во всяком случае, та операция почти чудесным образом оказалась успешной и заслужила свое славное место рядом с операцией «Энтеббе». Но неправильно определять мужество решения президента успехом миссии. В конце концов, нужно набраться смелости, чтобы узнать результат.

Какие выводы можно сделать, учитывая тонкую грань между успехом и провалом и зная, что то, что работает в одном случае, может привести к катастрофическим последствиям в другом? Чему могут научить нас такие операции? Конечно, дело не в том, являются или нет решительные военные действия оптимальным вариантом. Мужественно размышлять о своих возможностях – значит всегда идти верным курсом.

История состоит из успехов и неудач, но стремление к первым и желание избежать вторых не зависят от нашей способности не терять надежду. Все зависит от нашей способности ясно мыслить, мудро оценивать ситуацию и перспективы и в конечном счете совершать моральный выбор – даже перед лицом опасности. «Совет фантазеров» преуспел, потому что создал условия для проявления неутомимого любопытства и радикальных предложений. Если лидеры требуют преданности, не поощряя креативность и вдохновение, вероятность провала резко возрастает. Это один из великих уроков Энтеббе, но он лишь фрагмент другого, более масштабного вывода: не поощряя людей раздумывать над маловероятным, мы только повышаем риск, а не снижаем его.

Глава 5. Создание нации инноваторов

Первые поселенцы прибыли на землю Израиля с пустыми руками, чтобы найти место, которое почти ничего не предлагало взамен. Они обнаружили, что земля – в основном неподатливая каменистая почва – была необычайно сложна для возделывания и выращивания культур. Южная часть, Негев, была пустыней. Более плодородный север изнывал от малярии. Эта земля была святой, но далеко не плодоносной; кроме того, она оказалась одной из немногих в регионе, где не было нефти. Первые поселенцы, почти не умевшие обрабатывать землю, столкнулись с чудовищной проблемой. И конец этой истории не обещал быть гарантированно счастливым.

И все же сегодня, спустя почти семьдесят лет после основания государства, Израиль не пустыня отчаяния и вечной нищеты, а технологическое чудо, центр бизнес-инноваций, которому завидуют великие экономики мира. Страна с населением немногим более восьми миллионов человек[141] стала домом для более чем шести тысяч стартапов. Здесь самая высокая плотность стартапов в мире.

Как это случилось? Как мы создали страну из ничего и превратили ее в нацию стартапов? Ответ парадоксален: отсутствие чего-либо было одновременно сложнейшим испытанием и величайшим благословением для всех нас. Без природных ресурсов мы связывали наши надежды исключительно с собственной креативностью. Первые поселенцы оказались перед суровым выбором: преуспевать или голодать. Действительно, решение двигаться вперед – при всей неочевидности успеха – даже не обсуждалось, это был вопрос необходимости. Какой бы хрупкой ни казалась наша судьба в Израиле, она оставалась такой же, как всегда: нашей лучшей и единственно верной надеждой.

Итак, они боролись. Они возделывали поля и высаживали рощи, заставляя пустыню отступать. Они рыли колодцы в песке. Когда земля не приносила урожая, они ложились спать голодными, поклявшись найти решение. В 1921 г. они основали научно-исследовательский институт, где изучали семена, почву, ирригацию и домашний скот, искали новые способы снять с земли как можно больше урожая. Все результаты сразу же оказывались в кибуцах, где их применяли на практике, улучшали и совершенствовали.

Значительную часть усилий они направляли на то, чтобы обеспечить людей пропитанием. В борьбе с нехваткой продовольствия исследователи вывели новые сорта и посадили культуры, которые могли дольше храниться, – так появились помидоры черри. Воды не хватало, и они разработали новые методы вторичного водопользования, так что почти половина сельскохозяйственных культур выращивалась теперь на воде, уже использованной ранее. Они изобрели процесс, называемый капельным орошением, за счет которого при поливе экономилось 70 % воды без вреда для растений. В то время они не предполагали, что это станет одной из самых важных инноваций в мировом земледелии, будет экспортироваться и воспроизводиться, чтобы накормить весь мир. Они просто знали, что мы зависели от них, их работа кормила наши семьи и служила общему делу.

Этот дух волны новых иммигрантов приносили с собой, возвращаясь на родину. Они прибывали в Израиль, потеряв почти всё: свои дома, свои общины, свои семьи, весь свой прежний образ жизни. Возвращение в Израиль было не жестом отчаяния, а проявлением мужества и храбрости. Преодолев большие расстояния сквозь туман неопределенности, они были готовы сражаться против хаоса. Они приезжали почти без вещей, но были бесстрашны и уверены в себе; сосредоточены не на том, что потеряли, а на том, что могут обрести. Они открыто и неотступно отвергали иерархию, как будто хуцпа[142] была встроена в их ДНК. Они приносили с собой навыки, опыт и изобретательность. Так, в конце 1980-х гг. советские евреи составляли только 2 % населения СССР, но, по одной из оценок, среди них было 20 % инженеров и 30 % врачей страны. И когда советский лидер Михаил Горбачев в 1989 г. наконец открыл границы для свободного выезда, более миллиона евреев иммигрировали в Израиль: десятки тысяч из них обладали опытом и стремились построить нечто новое. На каждом этапе развития – от эпохи первых поселенцев до эпохи стартапов – иммиграция пополняла наши сообщества и учила мыслить по-новому.

Однажды основатель молодого стартапа спросил, какой самый важный урок об инновациях я получил за эти годы. «Сложный вопрос, – признался я, – но дам вам простой ответ. Израиль был рожден, чтобы евреи могли наконец возделывать свою землю собственными руками. Но самое важное, что нужно помнить: мы всегда больше зависели от нашего ума, чем от мышц. Мы знали, что в нас самих спрятано намного больше сокровищ, чем можно найти в земле».

Этот урок я проходил снова и снова. В Бен-Шемене мы не просто учились обрабатывать поля; мы осваивали новые методы, которые разрабатывались в режиме реального времени, чтобы наши усилия приносили больше плодов. В Алюмоте эта работа продолжалась и обучение не прекращалось никогда. Мы постоянно открывали новое, делились этими знаниями, передавая их из кибуца в кибуц; так мы пробовали и оттачивали их до тех пор, пока не достигали истинного мастерства.

Я стал рассматривать инновации не только как способ решения проблем, но и как базовый жизненный принцип, требующий особого мышления. Итак, пока мы работали над созданием Армии обороны Израиля, я следил за развитием текущего кризиса и пытался предвидеть грядущее. Я знал, что нам нужны не только оружие и военные альянсы, но и научные достижения – преимущества, которые помогут нам защититься от враждебных армий.

Именно убежденность, что мы можем создать что-то из ничего и что наше будущее зависит от этой способности, заставило меня запустить в Израиле авиационную промышленность. Именно это побудило меня построить ядерный центр в Димоне в то время, когда страна еще не могла толком прокормить себя. Я не мог знать, что благодаря усилиям по ремонту самолетов мы станем мировым лидером в области спутников и беспилотных летательных аппаратов и даже отправим на орбиту израильского астронавта Илана Рамона[143]. Когда я создавал компанию RAFAEL[144] для вооружения нашей армии, я не мог знать, что однажды она создаст «Железный купол»[145]. Но был уверен, что мы закладывали фундамент будущего. Что я точно понимал: обучая тысячи ученых в области обрабатывающей промышленности и машиностроения, физики элементарных частиц и молекулярных наук, мы культивировали знание – самый мощный инструмент формирования будущего.

Конечно, иногда появлялись скептики, и не только в отношении к таким амбициозным проектам, как Димона. Будучи заместителем министра обороны, я потратил огромное количество времени, пытаясь выяснить, какие новые технологии могут дать нам сравнительное преимущество. Я часто посещал израильские исследовательские институты и университеты, встречался с профессорами и специалистами-практиками, изучал их работу. В 1963 г. царило всеобщее воодушевление по поводу разработанного Израилем компьютера, который использовался в Институте Вейцмана. Я очень хотел посмотреть на него в действии. То, что я там увидел, было невероятно: технически совершенный образец, которым управляла команда ученых. Именно это нужно армии, подумал я: один компьютер может заменить тысячу солдат и предоставить нам больше данных, чем они способны собрать поодиночке. Я провел много дней и ночей с группой, которая управляла той машиной, изучая, как она работает и что может дать военным. В министерство я возвращался окончательно убежденным в ее ценности и настаивал на том, чтобы мы приобрели такую машину для наших целей.

– Куда ты собираешься его поставить? – недоверчиво спросил один генерал при виде огромного устройства.

– Что мы будем с ним делать? – поинтересовался другой. – Возьмем компьютер и со всем подразделением отправим на поле боя? Конечно, нет! Нам танков не хватает, а вы говорите о компьютерах. Танк хотя бы стреляет. А что, черт побери, может сделать компьютер?

Тогда я уже знал, что даже смелый и энергичный человек может пасть жертвой пессимизма. Однако прошло немного времени, и творческий дух собратьев-израильтян доказал неправоту скептиков. Сначала с помощью компьютеров мы научились усиливать нашу боеготовность, а вскоре стали разрабатывать передовые системы вооружения. Технология, созданная ради одной цели, часто оказывалась крайне важной и для достижения других. Технологии систем вооружения позже станут применяться в медицинской аппаратуре и спасут множество жизней по всему миру.

К 1974 г. Intel[146] – одна из крупнейших глобальных технологических компаний – выбрала Израиль в качестве площадки для исследований и разработок, поскольку мы снискали репутацию во всем мире своим талантом и упорством. Но, несмотря на имеющийся потенциал, путь, который привел нас к «Кремниевой вади»[147], не был предопределен – как раз наоборот. К началу 1980-х гг. прежний экономический уклад, в котором мы организовали нашу экономику, стал рушиться. Вскоре мне пришлось столкнуться с одним из сложнейших вызовов в моей жизни и одной из величайших угроз для Израиля.

* * *

Вспоминая ужасные дни экономического кризиса, я лишний раз убеждаюсь, что, хотя люди склонны к пессимизму, история в целом оптимистична.

В сентябре 1984 г., в последние дни лета[148], я занял кресло, когда-то принадлежавшее Старику[149], – стал премьер-министром Государства Израиль. До того семь лет у власти находился правый блок во главе с «Ликудом». В этот период Израиль столкнулся с ухудшением экономической ситуации и нарастанием проблем в сфере безопасности, избиратели хотели перемен. Партия «Ликуд» понесла основные потери, лишившись семи мест в парламенте. Но партия «Маарах»[150] («Трудовое соглашение», предшественник Израильской партии труда[151]) не стала бенефициаром – в выигрыше остался только ряд небольших партий. «Маарах» получила сорок четыре депутатских кресла, всего на три больше, чем «Ликуд». Малые партии не стремились в коалицию, и потому у нас был только один способ получить большинство – сформировать правительство национального единства лейбористов и «Ликуда»[152]. Ицхак Шамир[153] и я пришли к соглашению, предусматривающему смену руководства: в течение первой половины четырехлетней легислатуры я исполнял обязанности премьер-министра, а Шамир – министра иностранных дел. По окончании этого периода мы должны были поменяться местами. Это был не тот результат, на который я надеялся, но на разочарования времени не оставалось. Сокращенное пребывание в должности лишь еще больше побуждало меня к активным действиям, предельно эффективной и интенсивной работе.

У меня была весьма агрессивная повестка: вывести наши войска из Ливана и начать мирные переговоры с Иорданией и палестинцами. Но я стал премьер-министром не в вакууме. Это происходило на фоне экономического коллапса, настолько глубокого, что он угрожал разрушить наше государство изнутри. В день, когда я вступил в должность, годовая инфляция в Израиле достигла ужасающих 400 %. После более чем десяти лет экономического спада шекель обесценился. Десятки тысяч израильтян оказались в долгах из-за кризиса. Казалось, эта участь ожидает миллионы. Менеджеры продуктовых магазинов зачастую раз в день выходили в торговый зал, чтобы обновить ценники на товары, поскольку шекель продолжал падать. Люди стали копить телефонные жетоны, потому что те не были привязаны к курсу шекеля и не обесценивались. Была в ходу мрачная шутка, хорошо отражавшая всеобщее настроение: израильтянам выгоднее ездить на такси, чем на автобусе, потому что в такси платишь в конце поездки.

Экономика Израиля не всегда была такой. С 1948 по 1970 г. валовой внутренний продукт на душу населения увеличился почти в четыре раза, хотя численность населения выросла только втрое. Таков был результат масштабных государственных инвестиций, направленных на построение фундамента государства: от жилья и дорог до электросетей и портов. Но в 1970-е гг. все стало меняться. Чтобы отразить нападение в период войны Судного дня, военные должны были призвать тысячи резервистов, что нанесло ощутимый удар по частному сектору. После войны Израиль резко увеличил оборонный бюджет. Эти расходы, наряду с новой крупной социальной программой, привели к огромному дефициту бюджета. Арабские члены Организации стран-экспортеров нефти (ОПЕК) наложили нефтяное эмбарго на страны, пришедшие на помощь Израилю во время войны Судного дня, и это вызвало глобальную рецессию. В совокупности из-за всех этих действий экономический рост сначала замедлился, а затем и вовсе прекратился, что, в свою очередь, вызвало инфляцию. Стоимость субсидируемых государством социальных программ возросла, дефицит увеличился, и последствия инфляции стали еще тяжелее. Казалось, мы стремительно и бесконтрольно мчимся навстречу экономической катастрофе.

В то время наша экономика была организована совсем не так, как сегодня. Это была социалистическая система, в которой правительство играло существенную роль практически во всех аспектах экономической жизни. Оно было создателем промышленности, а также ее владельцем. Оно было арбитром экономической и денежно-кредитной политики и довольно последовательно игнорировало рыночные силы. Тем не менее в некоторых секторах экономика была смешанной: например, банки находились в частной собственности, как и многие предприятия. Мы создавали свою уникальную систему с надеждой, что сможем построить экономику, основанную на общих ценностях, а не просто на спросе и предложении. Но поскольку торговля стала глобальной, а компании – многонациональными, мы поняли, что у любого контроля есть предел. Действия, предпринятые правительством для защиты населения от продолжительного спада, – повышение налогов на бизнес с целью поддержания зарплат – имели обратный эффект. Вместо того чтобы отбиваться от зверя, они кормили его, создавая инфляционную спираль, которая опустошала страну. К 1979 г. инфляция возросла до 111 %. За десять лет экономика начала угасать под таким гнетом. В 1983 г. Тель-Авивская фондовая биржа потерпела крах, и четыре из пяти израильских банков пришлось национализировать, чтобы избежать их банкротства.

Хай-тек не был полностью защищен от этих процессов, но эта отрасль оставалась устойчивой, даже когда остальная экономика начала рушиться. Она была ориентирована на экспорт, а значит, продукцию в основном продавали за доллары. Акции этих компаний не торговались на Тель-Авивской фондовой бирже. Отрасль производила программное обеспечение и оборудование, которые можно было доставлять, не заботясь о высоких логистических издержках (вызванных ростом цен на нефть). Продукция отгружалась вовремя, проекты развития реализовывались по плану. В последующие годы одним из главных преимуществ для инвесторов высокотехнологичного сектора было то, что даже в тяжелые кризисные времена он всегда приносил прибыль.

Пока технологический сектор продолжал двигаться вперед, остальная экономика встала. Экономический коллапс вызвал панику; казалось, ни дня не проходило без гневных демонстраций и акций протеста.

Во время кампании за кресло премьер-министра я попросил группу экономических экспертов – Йорама Бен-Пората, Амнона Нойбаха, Михаэля Бруно, Эйтана Бергласа, Эммануэля Шарона и Хаима Бен-Шахара – разработать план, как остановить истощение страны. Я не был экономистом, но знал: если прислушаться к верным советам и тщательно изучить проблему, можно приобрести достаточную квалификацию, необходимую мне в случае победы на выборах. Я не раз поступал так прежде.

Собрав предложения экспертов, я сразу понял, что столкнулся не просто с экономической проблемой – это была настоящая проверка моих лидерских качеств. Путь к стабильной экономике в любом случае будет болезненным, он затронет все отрасли, пусть и в разной степени. Меня затягивали в центр паутины конкурирующих интересов: профсоюзные активисты по праву опасались последствий реформ для израильских рабочих; работодатели боялись, что премьер-министр от партии лейбористов переложит основное бремя на их плечи; мои коллеги-министры выступали за сокращение государственных расходов, но лишь до тех пор, пока это не затрагивало их собственный бюджет.

Хотя детали плана еще не были определены, я точно знал: сделка, о которой я буду договариваться, не может быть поэтапной или частичной; при этом у нас не было многих лет для проведения дебатов. Все должно было происходить стремительно и радикально, нас ждала кардинальная структурная трансформация – настоящая экономическая революция. Нам требовалась такая реформа, которую практически невозможно провести, особенно в условиях крайне неопределенного политического климата, когда страна уже страдает от разрушительных последствий кризиса.

Путь был настолько чреват неприятностями, что друзья призывали меня отказаться от поста премьер-министра. Они боялись, что я возьму на себя вину за бедствие, которое вызвал не я, но с которым не смог справиться. «Пусть Шамир примет на себя все последствия», – убеждали меня. Друзья желали мне добра, но я никогда не верил, что отступать и не рисковать – наилучший выход. И потому я принял вызов, зная, что меня просят сделать серьезную операцию под анестезией, которая перестанет действовать раньше, чем закончится операция.

Едва вступив в должность, я попросил экономическую команду провести полный брифинг нашего плана. Хотя между экспертами было некоторое несогласие относительно конкретных технических деталей, в целом они достигли взаимопонимания. Однако это не означало, что они были спокойны и уверенны. Одно из главных опасений состояло в том, что любая структурная реформа может вызвать шок в системе и спровоцирует бегство иностранных инвесторов из страны. Подобный отток капитала мог подорвать любой план, который мы разработаем, независимо от его масштаба. Моя команда объяснила: единственное решение состояло в том, чтобы заручиться обязательством Соединенных Штатов (к тому времени они стали нашим важнейшим союзником вместо Франции) предоставить зонтичный кредит – гарантию иностранной помощи для поддержки в случае наихудшего сценария. Я поручил советникам продолжать дорабатывать варианты, исходя из того, что я смогу получить кредит, а тем временем мои сотрудники немедленно приступили к подготовке визита в Вашингтон.

Вскоре после вступления в должность я встретился с государственным секретарем Джорджем Шульцем[154] в штаб-квартире Государственного департамента. На встрече меня сопровождал Герберт Штейн, бывший советник Белого дома по экономическим вопросам, который под руководством Шульца более года работал над разрешением израильского кризиса. Одним из ведущих участников этого проекта был Стенли Фишер, эксперт по денежно-кредитной политике из Массачусетского технологического института, хотя он и не смог присутствовать на том первом совещании. Я поблагодарил Шульца и Штейна за то, что они согласились с необходимостью быстрых действий и проинформировал их о плане, который готовы были реализовать наши эксперты. По оценкам израильских экономистов, нам требовался кредит в размере полутора миллиардов долларов США для осуществления плана стабилизации. Поэтому, естественно, когда обсуждение перешло к этой проблеме, я начал с просьбы о четырех миллиардах долларов.

Штейн внимательно слушал, но был сдержан. Прежде чем согласиться предоставить кредит, он и Фишер хотели уточнить детали пакета наших реформ. Я согласился с тем, что это важно, и предложил создать рабочую группу между Соединенными Штатами и Израилем, как если бы мы планировали совместную военную операцию, только вместо генералов выступали бы наши ведущие экономисты. Это показалось мне лучшим способом укрепить уверенность Америки в наших усилиях, а также предоставить нам доступ к более широкому опыту.

Я вернулся домой после визита в Вашингтон и столкнулся с самым сложным аспектом кризиса: как заставить рабочих и работодателей прийти к соглашению и принять участие в реализации плана. Такие вопросы не решить с помощью политической коалиции; здесь нужна совершенно иная, экономическая коалиция. Я созвал лидеров профсоюза «Гистадрут»[155] (который был одновременно и традиционным профсоюзом, и в соответствии с давней социалистической ориентацией Израиля собственником нескольких крупнейших предприятий страны) и ассоциации работодателей, самых высокопоставленных правительственных экономистов и министра финансов Ицхака Модаи[156]. Первые встречи были напряженными. Со всех сторон посыпались возражения, когда правительственные чиновники проинформировали участников о планах, которые рассматривал кабинет. Ни одна из сторон не желала принять суровую правду: чтобы экономика выжила, от всех требовались жертвы и всем бы это обошлось недешево. Когда я объяснил, что субсидии, которые мы предоставляем, чтобы индексировать зарплаты и контролировать цены на основные продукты питания, причиняют больше вреда, чем приносят пользы, это разгневало профсоюзных активистов.

Вспоминаю, как один из них сказал: «Это безумие. Экономика падает, а вы хотите выдернуть коврик из-под рабочих? Никогда не думал, что услышу, как премьер-министр лейборист будет предлагать такие драконовские меры». Реакция была понятной. Я тоже не представлял себя в подобном положении и не собирался отказываться от системы социальных гарантий, в которую так сильно верил. Но я знал, что без таких мер гиперинфляция продолжит разрушать жизни тех же работников и конца этому не будет.

Не менее интенсивным был обмен мнениями с представителями ассоциации работодателей, когда мы обсуждали необходимость общенационального замораживания цен. «Это заставит нас уйти из бизнеса! – воскликнул один из них. – Вы говорите о том, чтобы спасти экономику, но такой шаг может ее разрушить!» Я понимал их опасения, но все же знал, что отказ от подобных мер приведет к экономической ситуации, которую смогут пережить немногие предприятия.

Регулярные встречи с представителями «Гистадрут», ассоциации работодателей и нашим экономическим блоком продолжались несколько месяцев. Я хотел убедиться, что все заинтересованные стороны полностью проинформированы о наших усилиях, что у них сложилось четкое и системное понимание кризиса; я надеялся, что в конечном счете они придут к тому же выводу, что и я. Также я хотел быть уверен: они чувствовали, что их опасения услышаны, они видят во мне их надежного, заслуживающего доверия человека, все мысли которого занимают их интересы и интересы страны. В ходе переговоров я заключил ряд временных соглашений для решения острейших проблем. Эти шаги должны были дать нам время и позволить навести мосты к радикальным структурным реформам. Но все это были полумеры, облегчение они приносили минимальное и мимолетное.

Со временем стал намечаться путь ко всестороннему соглашению, обусловленный тем доверием, которое я завоевал и стремился укрепить. Ни работодатели, ни профсоюзы не верили, что у правительства хватит смелости принести главную жертву – резко сократить расходы каждого министерства и департамента. Они слышали речи моих коллег по министерству, осуждающих последствия гиперинфляции, но ожидали сильного сопротивления, когда придет время резать их собственные министерские бюджеты. Я осознавал, что, если правительство не сможет доказать свою приверженность трудным и болезненным решениям, не стоит ожидать, что профсоюзы и работодатели сделают то же самое. Нам нужно было действовать первыми.

В перерывах между заседаниями по укреплению доверия я снова отправился в Вашингтон, чтобы провести встречу американской и израильской экономических групп и удостовериться в том, что мы получим кредит для воплощения усилий по стабилизации. Ответ Фишера был в целом положительным, но содержал ряд условий. Он вручил мне распечатанный список – десять структурных и бюджетных реформ весьма радикального характера – и сказал, что кредит будет зависеть от того, готов ли Израиль идти до конца.

Я прочитал список, несколько минут обдумывал его, а затем вернул лист Фишеру.

– Хорошо, – спокойно сказал я, – мы примем все эти условия.

Собравшиеся казались ошеломленными; они ожидали, что я буду возражать и агрессивно вести переговоры, что свойственно моей натуре. Однако мои аргументы были довольно просты. Стенли Фишер – блестящий экономист, и у меня не было возможности спорить с ним об издержках и выгодах каждого его требования. Я также доверял американской команде. У них не было оснований добавлять лишние условия в свой список. И большая часть того, что вошло в него, уже являлась частью плана, разработанного израильской командой. Было у меня и стратегическое соображение: оказывая на меня такое давление, Соединенные Штаты фактически смягчали давление у нас дома. Иными словами, я рассчитывал, что этот план стал бы более приемлемым для бизнесменов и представителей рабочих (с которыми мне еще предстояли переговоры), если бы они рассматривали его не как предложение правительства Израиля, а как американское требование, которое нам непременно надо будет выполнить в рамках обязательств, о которых уже знали и бизнес, и работники.

Я вернулся в Иерусалим и созвал нашу группу экономистов у себя дома в первую июньскую неделю 1985 г. Я хотел проинформировать их о моем разговоре с Фишером и обсудить ухудшающуюся ситуацию. Завязавшаяся дискуссия продолжалась до самого утра, в конце концов мы сосредоточились на базовом наборе принципов. Когда встреча завершилась, я дал указание сформировать небольшую рабочую группу, которая могла бы превратить наш разговор в план действий.

– Я намерен представить план кабинету к концу месяца, – объявил я. – Мы не можем терять время.

Следующие три недели рабочая группа встречалась для проведения марафонских заседаний, дорабатывая условия плана и уточняя все формулировки, которые вскоре должны были стать законом. Так у нас появилась радикальная программа стабилизации. Во-первых, мы собирались девальвировать шекель, сократить государственные субсидии на основные товары на 750 миллионов долларов и заставить работодателей временно заморозить повышение заработной платы. Это, как мы ожидали, приведет к резкому росту цен, который мы сможем противопоставить ожидаемому и повсеместному замораживанию цен. Во-вторых, мы готовились провести существенное сокращение расходов в каждом министерстве. В-третьих, мы хотели ввести новую, ограничительную денежную политику, чтобы предотвратить повторение гиперинфляции. План был впечатляющим по своим масштабам и охвату. И хотя мы сильно беспокоились о том, сработает ли он, мы верили, что достигли правильного баланса. Мы надеялись на успех.

Рабочая группа официально представила мне предложение в пятницу утром, 28 июня. Я поблагодарил всех за выдающиеся, поистине грандиозные усилия и за неустанное служение стране.

– Я намерен представить план кабинету в воскресенье, – сказал я, – и обещаю, что не уйду без полного одобрения.

Внеочередное заседание кабинета министров началось в атмосфере предельной напряженности. Прежде чем утвердить план, нам предстояло найти сотни миллионов долларов за счет урезания расходов. Я пообещал, что нож будет в моих руках, что я сам буду рассматривать каждую статью бюджета, превышающую 100 тысяч долларов, хотя это превратит даже самые умеренные расходы в предмет обсуждения. Я хотел убедиться, что мы зашли достаточно далеко, и оградить других членов кабинета от критических замечаний.

Что касается самого плана стабилизации, выяснилось, что у нас большинство. Модаи, оказавший содействие и помощь в разработке плана, поддержал его, так же как министр иностранных дел Шамир и министр транспорта Хаим Корфу[157]. Если мне удастся сохранить их поддержку, несмотря на бюджетные сокращения, у нас есть все для победы. Но остальные министры скептически оценивали шансы на успех и предпочитали рассуждать о кризисе, а не принимать сложные решения, затрагивающие права собственности. Они заявили, что не смогут провести заседание, надеясь тем самым предотвратить голосование и план, якобы убивающий экономику страны. В своем упрямстве они не понимали, насколько я был полон решимости сражаться.

– Господа, мы собираемся на долгое заседание. Завтра утром у нас будет экономический план, – заявил я, – или я уйду в отставку, и правительства не будет.

Один за другим я прорабатывал бюджет каждого министерства, призывая к сокращению программ. Когда кто-то возражал, я отвечал, просматривая черновик нашего плана вместе с недовольной стороной. Я всем позволял высказывать мнение независимо от того, как долго звучали их замечания или насколько неверными они были. Заседание продолжалось всю ночь до самого утра. Некоторые министры жаловались на истощение. Я отклонял подобные сетования.

– Израильский министр не должен спать, – говорил я. – Во время войны мы спорили ночи напролет; обязанность министра – бодрствовать.

Не все слушали. Был даже момент, когда мы урезали бюджет конкретного министерства и вдруг поняли, что его глава задремал. Он храпел.

К рассвету бюджет был урезан и стало ясно, что большинство министров поддержали программу. Осталось только переждать филибастер[158] и доказать слабеющей оппозиции, что я не закончу сессию без голосования. Двадцать четыре часа спустя оппозиция отказалась от обструкции, и я смог провести голосование. Пятнадцать министров проголосовали за утверждение плана, семь выступили против, трое воздержались.

Я покинул заседание с чувством выполненного долга, но и с некоторым опасением. Несмотря на всю мою уверенность (и заверения) на встречах с оппонентами, я не мог гарантировать, что программа сработает, и боялся, что у нас не будет других вариантов. Кроме того, я задавался вопросом, будет ли участие правительства в «жертве» достаточным, чтобы профсоюзы приняли план.

Вскоре я получил ответ. Утром 1 июля 1985 г. мы опубликовали заявление с описанием только что утвержденной программы. Позднее в тот же день я подготовил речь, зная, что израильтяне захотят услышать своего премьер-министра, понять, что мы делаем и почему и как это выведет их из тьмы. В тот день я прибыл на телеканал, еще раз просмотрел свои заметки, прежде чем занять место за столом перед камерой, готовый к прямой трансляции на всю страну. Но прежде чем я успел что-то сказать, техники студии встали и все вместе покинули съемочную площадку.

Одна из моих помощников поспешила выяснить, что происходит.

– Что это значит? – спросил я, расстроенный хаосом и неуважением к работе.

– «Гистадрут» объявил забастовку, – сказала она мне. – Они позвонили и сказали всем уйти. Они не хотят, чтобы люди слышали, что вы говорите.

Я подавил свое разочарование, понимая, сколько важной работы еще предстоит. Без сотрудничества с «Гистадрут» план стабилизации был обречен на провал. Мне нужно было склонить их к уступкам.

Мы потратили на переговоры следующие две недели. Я старался показать им, насколько это было возможно, честно и открыто, что, сколь бы болезненной ни была программа в краткосрочной перспективе, она оставалась единственным шансом спасти израильскую экономику для наших детей. Они просили изыскать варианты компенсации рабочим, чтобы держать под контролем последствия экономических потрясений, но я вновь и вновь вынужден был напоминать им, что это только перезапустит смертельный виток инфляции. В итоге мы достигли договоренности: профсоюзы согласились приостановить забастовку и неохотно приняли программу, а я пообещал, что, как только экономика стабилизируется, я сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь снова поднять жизненный уровень.

Потребовалось меньше месяца, чтобы увидеть плоды нашего труда. В августе 1985 г. инфляция упала до потрясающих 2,5 %. К концу года она стабилизировалась на уровне 1,5 % и продолжала снижаться. Безработица выросла чуть более чем на 1 %, что было намного ниже скачка, которого мы опасались. В конечном счете план был высоко оценен по всему миру, превратился в тему научных статей и лекций в лучших университетах как новаторский подход к мрачному и сложному кризису, который может повториться в мире.

* * *

Скорость, с которой восстанавливалась экономика, дала мне возможность дышать свободнее и думать о следующих важных шагах, которые мы предпримем как государство. Мы спасли экономику, но в некотором смысле мы с ней попрощались. Социалистические рамки, заложенные при основании нашего государства, перестали быть жизнеспособными. Нам предстояло сделать первые шаги к капитализму – овладеть подходами, характерными для свободного рынка. И тем не менее мы начинали заново, но не с нуля, далеко не с нуля. У нас был сильный сектор высоких технологий, поддержку которому оказывали уникальные университеты и исследовательские институты. У нас был один из самых высокообразованных народов в мире, в том числе тысячи инженеров с большими талантами и амбициями. У нас была обязательная служба в Армии обороны Израиля, где молодые мужчины и женщины узнавали, что вопросы так же важны, как приказы, и что никакие звания или чины не освобождают от необходимости объяснять свои намерения и цели. И конечно же, у нас была культура хуцпы, заслуженная репутация нации, готовой рисковать.

Теперь нам следовало развивать эти преимущества в частном секторе. Нам нужны были предприниматели, готовые превратить свои идеи в стартапы; венчурные инвесторы, вкладывающие деньги в их идеи, обеспечивающие при этом поддержку и управление; многонациональные технологические компании, для которых Израиль стал бы критически важным хабом и которые обучили бы наших работников и обеспечили цепочки поставок и партнерские отношения.

Прежде всего мы должны были освободить наших инженеров от работы в правительстве и создать кадровый резерв, откуда стартапы могли бы нанимать специалистов, дать прозорливым людям возможность создать что-то свое. Эта работа началась так, как мало кто ожидал, – с моего решения уничтожить проект, который я вынашивал с детства и который долго считал смелой и благородной мечтой.

После Шестидневной войны Франция – основной поставщик вооружения – отвернулась от нас. Шарль де Голль, поддерживавший израильско-французские отношения в прошлом, неожиданно решил, что мы служим препятствием его более широкой стратегии. Сосредоточившись на улучшении отношений с арабским миром, де Голль использовал войну 1967 г. как повод для введения временного эмбарго на поставки оружия в Израиль и тем самым выразил свою заинтересованность в новых торговых партнерах. В то же самое время Великобритания отказалась от договора о продаже танков Израилю. У нас не было возможности оперативно заменить поврежденные истребители, не было запасных деталей для тех машин, которые все еще оставались в рабочем состоянии, и не было надежного способа пополнять боевую технику. В этой ситуации Соединенные Штаты сделали все возможное, чтобы восполнить этот пробел, но заставили нас побеспокоиться во время последующей войны Судного дня, когда обещанные поставки были необъяснимым образом отложены. Стало ясно, что, полагаясь на помощь иностранных правительств в вопросах безопасности, мы можем стать заложниками внезапных поворотов чужой внешней политики.

Когда в 1974 г. я стал министром обороны, решение этой проблемы было одним из моих приоритетов. Я считал, что Израилю пора вкладывать средства в создание собственной военной техники (причем в несколько раз больше, чем в другие государственные проекты). В 1980 г. мы объявили главной целью этой программы разработку легкого истребителя четвертого поколения, известного как «Лави», что на иврите означает «[молодой] лев». Самолет проектировался как многоцелевой истребитель, способный на высоких скоростях преодолевать большие расстояния с тяжелым грузом и оснащенный самым современным на тот момент программным обеспечением[159]. Казалось, программа «Лави» мгновенно захватила воображение израильского народа, который воспринял ее как яркий пример нашей смелости, доказательство того, что наша маленькая страна способна конкурировать с крупнейшими экономиками мира.

Однако все пошло не так, как мы рассчитывали. «Лави» стал жертвой экономического коллапса и анахронизмом для нового экономического порядка. Стабилизация экономики потребовала, помимо прочего, значительного сокращения расходов на оборону[160]. Хотя у нас уже были прекрасные опытные образцы самолета, мы больше не могли выделять средства из бюджета на его разработку. Закрытие проекта лично для меня стало тяжелым ударом: в моем воображении самолет столько раз взмывал в воздух. Однако из этой неудачи я мог извлечь новые возможности. Проект «Лави» представлял экономику прошлого – вертикально интегрированные государственные проекты. Отменив его, мы направили на мировые рынки важнейший сигнал о серьезности нашей трансформации, привлекая тем самым новых специалистов, которые охотно шли в частные компании и создавали новые предприятия. Когда я вынес на рассмотрение законопроект о закрытии проекта «Лави», началась бурная дискуссия; меня потрясло, что среди всех собравшихся именно я призывал к приостановке программы. Но я знал, что поступаю правильно. В официальном закрытии проекта «Лави» решающий голос был моим.

Далее нам нужно было создать систему венчурного финансирования. Венчурные инвесторы предоставляли нечто большее, чем просто финансирование; они обеспечивали администрирование компании, показывали, как можно быстро вырасти и масштабироваться, а также продавать продукцию по всему миру. И хотя Израиль имел долгую историю технологических разработок, нашим предпринимателям не хватало опыта в таких сферах, они нуждались в наставничестве.

В то время израильские компании могли привлечь венчурное финансирование только из двух источников. Первым были гранты, выделяемые по правительственной программе через Главное научное управление. Несмотря на заявленные намерения, оно никогда не могло предоставить новым компаниям достаточное финансирование для роста. Вторым был фонд научно-технических исследований и разработок, известный как фонд BIRD, созданный в 1977 г. как совместный проект Соединенных Штатов и Израиля. Предоставляемые фондом гранты также были скромными, но имели огромное значение, ведь благодаря им израильские компании тесно сотрудничали с американскими партнерами и создавали совместные предприятия. Таким образом, израильтяне вкладывали средства в прорывные инновации, а американцы – в маркетинг и продажи. Тем не менее было ясно, что без стремительного развития частных венчурных фондов в Израиле лишь немногие из наших перспективных компаний смогут преуспеть, а значит, экономическая выгода будет чрезвычайно малой. Создание рынка венчурного капитала требовало выполнения двух условий: внутренних – по созданию местных стимулов и внешних – по привлечению инвестиций в страну.

Внутренние усилия были сосредоточены на том, чтобы привлечь венчурный капитал в Израиль, сделав его необычайно привлекательным для инвестиций. Мы разработали две программы: «Йозма» («Инициатива») и «Инбал» («Язык колокола»). Они отличались друг от друга по структуре, но предлагали одинаковые условия: правительство предоставляло большую часть инвестиций и покрывало риски, при этом всю прибыль отдавало инвесторам[161]. Эти программы пробудили предпринимательство в Израиле в начале 1990-х гг., создав первую волну венчурного капитала.

Конечно, создание этого механизма было только частью решения. Также требовалось найти реальных инвесторов. Это предполагало огромные дипломатические усилия того рода, которые я упорно предпринимал на протяжении десятилетий. Я видел свою роль и обязанность в том, чтобы привлекать иностранные инвестиции в Израиль. При посещении Соединенных Штатов я рьяно убеждал евреев диаспоры, что пришло время инвестировать в израильские стартапы, что они, как и все мы, должны раз и навсегда преобразовать нашу экономику. Будучи министром иностранных дел, я устанавливал дипломатические отношения с самыми разными странами в интересах экономического сотрудничества. Встречаясь с европейскими лидерами, я пытался соединить государственную венчурную программу Израиля с механизмами финансирования, поддерживаемыми правительствами этих стран. Я говорил с теми, кто был потенциально открыт для израильских технологий. Когда я встречался с сотнями лидеров крупных компаний, то рассказывал им об израильском чуде, чтобы изменить их восприятие нашей нации: мы не просто крошечный клочок земли в пустыне, а передовая технологическая держава. Со временем стратегия сработала. Самые уважаемые венчурные фонды мира начали открывать офисы в Израиле. Израильтяне создавали десятки собственных венчурных фондов. Мне больше не нужно было никого убеждать в величии израильского технологического сектора (хотя я и не перестал рассказывать об этом). Экономическая репутация Израиля наконец соответствовала его научной мощи.

* * *

И все же, несмотря на наш успех, нельзя было стоять на месте. Теперь возник новый спор: не о том, является ли Израиль лидером в области высоких технологий, но о том, куда он должен вести мир дальше.

Я понимал, что инновации – это не задача, которую нужно выполнить и успокоиться, а бесконечное стремление в будущее. Мы создали систему привлечения инвесторов, и, приходя к нам, они ожидали новаторских технологий. Чтобы так и продолжалось, нам нужно было оставаться на переднем крае науки. Как я часто говорил, недостаточно быть в курсе текущих событий. Мы должны быть в завтра. Как и при знакомстве с компьютером, когда я задумался о его военной полезности, я обратился к исследовательским лабораториям Израиля, проводя бесчисленные встречи с учеными, читая научные журналы и черновики статей, изучая последние разработки в поисках большой идеи, которая могла бы выделить Израиль.

Именно благодаря этому я впервые узнал о новой области исследований, включавшей манипулирование веществом на молекулярном уровне с целью создать технологию, способную задавать атомную структуру вещества. Это называлось нанотехнологией и превосходило все, что я мог представить. Ученые работали с веществом размером в нанометр – сто тысяч таких частиц могли без труда расположиться на одном человеческом волосе[162]. Еще удивительнее было то, что, работая на молекулярном уровне, ученые могли создавать материалы, «способные» собираться самостоятельно, как делают молекулы в природе, складываясь во все, что нас окружает, – так происходит, когда семена превращаются в цветы в соответствии с биологической программой.

Нанотехнология была не разрушительной, а конструктивной: она предполагала перестройку атомов для производства новых материалов и новых способов хранения и генерации энергии. Это напоминало мне Израиль – такой крошечный, но обладающий столь чудесной силой.

И хотя самостоятельная научная дисциплина на тот момент еще не сформировалась, перспективы ее были огромными. Нанотехнологии позволят нам справляться с любым видом материи и формировать ее свойства исходя из наших потребностей: мы сможем создать нечто тоньше воздуха, прочнее железа, легче пера. С их помощью можно будет создавать компьютеры размером с булавочную головку; сделать роботов такими маленькими, что они смогут путешествовать внутри тела и атаковать раковые клетки; получить бронежилет во много раз прочнее стального, но не тяжелее полиэтиленового пакета. Это будет эквивалент лампочки или транзистора – новая технология, которая станет основой отдельной отрасли и трансформирует все остальные. Я верил, что стал свидетелем начала самой важной научно-технической революции в моей жизни.

Это было будущее. Бен-Гурион однажды сказал мне, что правительство несет ответственность за все, что происходит, а я теперь отвечал за все, чего еще не существует. Читая, знакомясь с исследованиями и беседуя с экспертами, я пришел к выводу, что Израиль должен стать мировым лидером в области нанотехнологий. Именно здесь, в этой крошечной технологии, могли воплотиться самые грандиозные мечты о том, что Израиль станет центром следующей научной революции, необходимой всему миру.

Я поспешил собрать команду, чтобы наметить план действий. Что у нас уже есть? Чего нам не хватает? Что нужно, чтобы начать работу?

То, что мы узнали, обеспокоило нас. В следующем году правительства всего мира должны инвестировать более шести миллиардов долларов в исследования в области нанотехнологий, аналогичную сумму планировали потратить и частные компании. У нас было мало времени. Весной 2002 г. я произнес в кнессете самую страстную речь, которую только мог посвятить магии нанотехнологии, ее научному потенциалу и процветанию, которое она может принести, а также риску промедления.

– Чтобы привлечь больше квалифицированных ученых, нам понадобятся квалифицированные команды, выдающиеся студенты, лучшая инфраструктура и лаборатории, лучшая координация инициатив… новые источники финансирования и более тесное сотрудничество бизнеса и науки. И что не менее важно, – добавил я, – нам нужно продвигать возможности, предоставляемые этой технологией, в общественном сознании.

Для Израиля это было подобно старту ракеты – только не в космическое пространство, а в пространство внутреннее, пространство между атомами. Я пообещал приложить все силы для выполнения миссии.

Позже в том же году мы запустили Израильскую национальную инициативу в области нанотехнологии, известную как INNI, и собирались использовать ее как локомотив в глобальной нанотехнологической гонке. INNI должна была взаимодействовать со стейкхолдерами в данной области по всему миру – от ученых до бизнес-лидеров и венчурных инвесторов; установить приоритеты финансирования в Израиле, чтобы быстрее поставить науку на коммерческие рельсы; помогать в разработке и формировании современной инфраструктуры – производственных мощностей, исследовательских центров и оборудования, которые понадобятся для достижения успеха; поощрять университеты к сотрудничеству с бизнесом посредством обмена исследованиями и идеями. И наконец, собирать средства на финансирование проектов. По нашим оценкам, Израилю потребуется триста миллионов долларов инвестиций в течение пяти лет для выполнения этой миссии, и мы ожидали изыскать значительную часть этой суммы с помощью INNI.

За эти годы я стал кем-то вроде евангелиста-нанотехнолога – восьмидесятилетний человек, очарованный технологией. Я призывал наших исследователей снова и снова прилагать усилия, с энтузиазмом рассказывая инвесторам, потенциальным спонсорам и предпринимателям о возможностях, которые я так ясно видел. Во время Второй ливанской войны в 2006 г., после того, как террористы обстреляли гражданские объекты в Израиле из гражданских учреждений в Ливане (включая мечети и больницы), я вдохновился на разработку проекта, получившего название «Жемчужины мудрости». Его миссия – применить прорывные нанотехнологии для нашей национальной обороны в новую эпоху военных действий. Став президентом в 2007 г., я продолжил говорить о важности новой отрасли, призывая к более тесному сотрудничеству и партнерству между бизнесом и наукой, и работал над тем, чтобы получить доступ как можно к большему количеству идей из лабораторий на местах. Прошло совсем немного времени, и я снова ощутил вдохновение в беседах с израильскими исследователями про потенциал науки о мозге. Как и в случае с нанотехнологиями, я был поражен идеей, что одна область исследований может привнести революционные изменения во множество разных сфер: мы можем фундаментально изменить медицину, образование и компьютерные технологии, расшифровав тайны мозга. И вот в 2012 г. я помог запустить новую инициативу «Израильские технологии мозга» (Israel Brain Technologies), которая предлагала награду в один миллион долларов человеку (или команде), способному продемонстрировать необычайный прорыв в этой области.

Покинув государственный пост, я продолжил работу в области высоких технологий, объявив о создании Израильского инновационного центра в Центре мира Переса вместе с моим преемником на посту президента Реувеном Ривлином[163] и премьер-министром Биньямином Нетаньяху. Цель этого проекта – увлечь каждого ребенка, дать возможность следующему поколению построить лучший мир и продемонстрировать, как далеко люди могут продвинуться за такой короткий промежуток времени.

Действительно, из шести тысяч стартапов, базирующихся в Израиле, в 2016 г. девяносто компаний торговались на Nasdaq[164], на общую сумму более сорока миллиардов долларов. В 2014 г. Израиль уступал только Китаю среди иностранных компаний, котирующихся на этой бирже, а Тель-Авив был признан второй в мире экосистемой стартапов, уступив лишь Кремниевой долине. В том же году Израиль поднялся с тридцатого на пятое место в рейтинге инновационных экономик Bloomberg Innovation Index, обойдя в том числе США и Великобританию. Израильские хай-тек-компании ежегодно привлекают миллиарды долларов инвестиций.

Конечно, технологический сектор обеспечил не только высокие темпы роста; его развитие вызвало научную революцию с инновационными прорывами, которые отозвались по всему миру. Кто бы мог подумать, что мир будет работать на USB-накопителях, изобретенных в Израиле, или что врачи смогут видеть, что происходит внутри организма пациентов благодаря израильской камере размером не больше таблетки? Кто бы мог предположить, что мир будет зависеть от израильской технологии GPS-навигации или что израильское аппаратное и программное обеспечение убережет водителей от смертельных столкновений? Кто бы мог поверить, что лекарства для лечения болезни Паркинсона и рассеянного склероза будут разработаны именно в Израиле или что парализованные люди снова смогут ходить с помощью роботизированных ног, изобретенных в Израиле? Бен-Гурион однажды сказал, что в Израиле, «чтобы быть реалистом, нужно верить в чудеса». После таких выдающихся достижений в науке, технологических инноваций и креативности как можем мы не верить в чудеса как можем не доверять своему воображению, способному породить подобные идеи и воплотить их в жизнь? Бен-Гурион был прав: реализм в Израиле не что иное, как невозможное, ставшее реальностью.

Глава 6. Стремление к миру

В начале XX в., когда шла Первая мировая война, президент США Вудро Вильсон[165] выдвинул предложение о мирном урегулировании, известное как «Четырнадцать пунктов Вильсона»[166]. Говорят, услышав этот список, недоверчивый французский премьер-министр Жорж Клемансо[167] ответил: «Даже у Господа всемогущего только десять [заповедей]». Я провел большую и лучшую часть своей жизни в поисках мира и понял, что Клемансо не смог в полной мере оценить тот момент. Примирение – дело непростое. Это постоянная борьба, но сложность процесса не должна затмевать его цели.

Израиль – крошечный остров, который на протяжении большей части своего непродолжительного существования был окружен морем врагов. Войны, которые мы вели, нам навязали. В свете того, на что надеялись (и все еще надеются) наши враги, в целом мы одержали победу, но нам еще предстоит достичь цели, к которой мы всегда стремились: избавиться от необходимости одерживать победы. Хотя мы и доказали, что агрессоры не обязательно становятся победителями, также мы поняли, что победители не обязательно устанавливают мир, – так что наша работа еще не завершена.

В детстве я спросил дедушку, какой стих следует носить в своем сердце. Он прочел мне тридцать четвертый псалом из Книги псалмов[168]:

Человек, желающий жизни, любящий долголетие, чтобы видеть добро!

Береги язык свой от зла и уста свои от лживых слов,

Уклоняйся от зла и делай добро, ищи мира и стремись к нему.

Так я и поступал, так все мы должны поступать. Я посвятил свою жизнь в первую очередь безопасности Израиля: защитить его от угрозы уничтожения, работая над созданием одной из величайших сил обороны в мире, и не дать нашим врагам поверить в то, что они смогут его уничтожить. Когда Израиль был слаб, я старался сделать его свирепым. Но как только он окреп, я отдал все свои силы миру. В конце концов, ничего так искренне не желает наше сердце, как мира, но его достижение должно основываться не только на политических и экономических соображениях, но и на моральных и исторических императивах. Как часто повторял Бен-Гурион, высокие моральные принципы тоже основа власти.

Еврейский народ живет, руководствуясь принципом тиккун олам – стремлением улучшить весь мир, а не только себя. Мы жили в изгнании в течение двух тысяч лет, без земли, без независимости, удерживаемые вместе не границами, а простым набором ценностей, находивших свое отражение в истории на иврите, на идише, на ладино, на каждом языке каждой страны, где был рассеян еврейский народ. Это основа нашей идентичности. И именно этот моральный кодекс помогает понять, что Израиль был рожден не властвовать над другими народами: это глубоко противоречит нашему наследию. Именно поэтому я всем сердцем и душой стремился к миру, трезво и с оптимизмом, зная, что его достижение остается нашей самой важной задачей. Хотя по территории Израиль мал, он должен явить свое величие в справедливости.

Когда в 1984 г. я стал премьер-министром, установление мира было моим высшим приоритетом. В течение первых четырех месяцев я осуществил план вывода наших войск из Ливана, где Израиль вел ошибочную и бесплодную войну. Но экономическая катастрофа, в которой оказалась страна, забирала львиную долю моих усилий. К тому времени, когда мы спасли государство от финансовой и бюджетной погибели, наш кабинет завершил свой срок в рамках правительства национального единства. Хотя многие в моей партии настоятельно советовали не выполнять условия соглашения с Ицхаком Шамиром, я всегда был человеком слова. И вот, когда пришло время, я сделал то, что обещал: перешел на должность министра иностранных дел, уступив премьерское кресло Шамиру. Я был столь же привержен миру в своей новой роли и активно стремился к его достижению. Но вскоре мне стало ясно, что без поддержки премьер-министра это стало бы моим первым крупным провалом.

* * *

Шел 1987 г. Девятью годами ранее израильский премьер-министр Менахем Бегин и президент Египта Анвар Садат подписали Кэмп-Дэвидские соглашения – мало кто считал это возможным. После трех войн с египтянами, после почти четырех десятилетий перманентного конфликта, после того, как было пролито так много крови и проявлено столько враждебности, достижение мира считалось более чем маловероятным. И все же через четыре года после войны Судного дня Садат посетил Израиль с визитом. Это был прорыв в отношениях двух стран, который завершился миром и партнерством: договор был подписан и остается в силе по сей день.

Именно в этой великой победе во имя мира я черпал вдохновение: я хотел добиться мира с иорданцами и палестинцами, тем самым положив конец еще одному гибельному конфликту с нашими соседями. Тогда я представлял себе нечто иное, чем соглашение между двумя государствами; я рассчитывал на трехстороннее решение, подразумевающее три автономных субъекта: Государство Израиль, Королевство Иордания и совместное образование на Западном берегу для палестинского народа (с собственным парламентом для решения местных задач). В общенациональных вопросах палестинцы получили бы право голоса как на израильских, так и на иорданских выборах, в зависимости от гражданства.

Первые шаги сделать было крайне сложно. У нас не было дипломатических отношений с Иорданией. Пересекать границу и взаимодействовать с иорданцами как частное лицо или в качестве дипломата было незаконно. На востоке почти все наши рубежи соприкасались с ними, что делало Израиль уязвимым. Иорданская воинственность служила постоянным источником проблем, угрозой, которая требовала мирного решения. Я полагал, пришло время приложить усилия, каким бы опасным ни было это дело.

Именно поэтому я попытался выработать стратегию, которая положила бы начало диалогу. Прежде всего я позвонил известному лондонскому адвокату лорду Виктору Мишкону[169]. Он был моим другом и другом Израиля, а также дружил с королем Иордании Хусейном[170].

– Ты не возьмешься организовать мне встречу в Лондоне с королем Хусейном? – беззастенчиво спросил я.

На другом конце провода повисла долгая пауза.

– Я буду рад попробовать, Шимон, – сказал он, – но не хочу обещать тебе многого. Его согласие меня бы удивило.

– Мир – на дальнем прицеле, – ответил я. – Но это не значит, что нам не стоит стрелять.

Несколько дней спустя Мишкон позвонил мне. Он едва сдерживался:

– Шимон, король Хусейн согласен! – воскликнул он. – Я предложил бы вам двоим отобедать в моем доме в Лондоне. Ему не терпится поговорить с тобой!

– Очень рад это слышать и буду благодарен, если встреча пока останется в тайне, – ответил я. – Нам предоставляются редкий случай и, вероятно, еще более редкая возможность.

К 1987 г. я предоставил кресло премьер-министра Ицхаку Шамиру в рамках соглашения о правительстве национального единства. Хотя я стал министром иностранных дел и имел широкие полномочия, протокол требовал, чтобы я сначала получил одобрение Шамира в отношении столь важного дела, как тайная встреча с лидером Иордании. Когда я делился с ним деталями своего плана, он не возражал, но совсем не потому, что был заинтересован в достижении мира. Скорее он полагал любую подобную попытку безнадежной, но считал, что не будет никакого вреда, если таким образом подтвердится его правота.

В сопровождении директора политического департамента в министерстве иностранных дел Йоси Бейлина[171] и одного из высших чинов «Моссада» Эфраима Галеви[172] я прибыл в Лондон в апреле 1987 г. Мы приехали в прекрасный дом Мишкона, где нас приветствовали король Хусейн и Зайд Рифаи[173], премьер-министр Иордании. Это был момент сюрреализма: рукопожатие с заклятыми врагами в такой непринужденной обстановке. Но в этом был и особый знак – напоминание нам, что нечто неслыханное становится возможным. В интересах секретности жена Виктора отпустила в тот вечер всех слуг и взяла на себя задачу принимать нас, она приготовила чудесный ужин и подавала нам блюда.

Рифаи, казалось, совершенно не хотелось вступать в любые разговоры о мире, он даже не желал разделить трапезу с евреями. Было ясно: он прибыл сюда не по собственной воле, а из чувства долга перед королем, которому служил. Зато Хусейн с самого начала держался тепло и искренне. В его голосе, в языке тела чувствовалось волнение; я видел перед собой человека, который смотрел в будущее с оптимизмом и надеждой.

Мы сидели за столом, наслаждаясь прекрасным ужином миссис Мишкон, и разговаривали с королем по-английски, не как враги, а как новообретенные друзья. Мы обнаружили друг в друге схожее стремление изменить наши отношения и согласились, что настал момент положить конец конфликту, терзавшему наши страны. Отправляясь в Лондон, я и ожидать не мог подобного приема; встреча должна была стать увертюрой, шансом увидеть, сможем ли мы в конечном счете достичь мира. Наш разговор продолжался, и становилось все яснее, что в тот день у нас появился шанс сделать конкретный шаг гораздо быстрее, чем я себе представлял. Когда сумерки опустились на туманный Лондон, мы с Хусейном перешли от общих заверений к конкретным деталям, Рифаи же сидел в тихом отчаянии. Когда трапеза закончилась, вошла миссис Мишкон, чтобы убрать посуду.

– Позвольте нам с мистером Пересом самим ее вымыть, – сказал Хусейн. – Вы и так сделали более чем достаточно.

– Да, это прекрасная идея, – откликнулся я. – Когда Соня готовит, я отвечаю за посуду.

И прежде чем миссис Мишкон ответила, я живо представил эту сцену: два бывших врага стоят плечом к плечу, словно друзья, министр иностранных дел Израиля, отвечающий за мытье посуды, и король Иордании, вытирающий ее насухо. Это предложение было на удивление простое, но вместе с тем такое интимное, скромное и значимое. Но миссис Мишкон не оставила нам шанса.

– Это исключено, джентльмены, – твердо сказала она. – Меня это весьма огорчит, к тому же у вас есть своя работа.

Мы уступили из уважения к ней и вернулись к разговору. Я предложил организовать конференцию, предваряющую переговоры, но не имеющую обязательной силы, и пригласить две делегации: израильскую и иордано-палестинскую. Хусейн согласился.

– Для меня это священная задача, мой религиозный долг, – сказал он.

В тот момент я вдруг увидел прямую линию от неформального разговора, который у нас только что состоялся, до подписания мирного договора; и мне показалось, что я точно знаю, как прийти к этой цели. Пришло время вывести наши переговоры на новый уровень.

– В таком случае, – ответил я, – почему бы нам прямо сейчас не составить соглашение на основе этих обсуждений?

– Мне предстоит еще одна встреча, на которую я должен пойти, – ответил Хусейн, – через час я вернусь.

Он предложил нам подготовить проекты двух документов: один – описывающий организацию мирной конференции, другой – излагающий принципы соглашения между двумя нашими странами. Как только король и премьер-министр ушли, мы приступили к работе. Я диктовал, а мой помощник лихорадочно печатал. К тому времени, когда Хусейн и Рифаи вернулись, проекты обоих документов были готовы для обсуждения.

Иорданцы прочитали их, и Рифаи принялся перечислять изменения, которые хотел бы внести, но Хусейн почти сразу остановил его.

– Эти проекты отражают соглашение, которое мы обсуждали, – сказал он. – Этого достаточно, чтобы двигаться дальше.

Признаюсь, я был застигнут врасплох: предложенное нами соглашение было вполне справедливым по отношению к Израилю. Оно не только открывало путь к миру с иорданцами, но и приводило к решению палестинского вопроса, не требуя от Израиля отказа от какой-либо своей территории или изменения статуса Иерусалима.

Соглашение резко контрастировало с нормами нынешнего дня, где Иордания считалась опасным врагом, заинтересованным в войне, а не в мире. То, что мы достигли такого прогресса, было просто потрясающе. То, что это произошло так быстро, – невероятно. Казалось, за один день мы сделали столько шагов к прекращению конфликта, длившегося десятилетиями, что хватило бы на годы вперед.

Как и в случае с Кэмп-Дэвидскими соглашениями, мы считали, что было бы полезно, если бы Соединенные Штаты выступили с этой инициативой. Это позволило бы каждой стороне принять якобы американское предложение, не раскрывая факта секретных переговоров, из которых оно родилось. Мы отправили наши соображения госсекретарю Джорджу Шульцу[174] и попросили его выдвинуть предложение лидерам наших государств.

Той же ночью я улетел домой, исполненный восторга. За прошедшие тридцать лет мы ни разу не оказывались настолько близки к миру с такими незначительными уступками.

Я позвонил Шамиру, как только приземлился, и мы договорились встретиться наедине после еженедельного заседания кабинета. Мы сели рядом, и я описал невероятные события предыдущего дня, подробно изложил беседу с королем и премьер-министром, а также показал документы, которые мы подготовили. Я зачитал их все, ожидая, что его лицо озарится такой же радостью. Однако он был спокоен, даже не шелохнулся. Шамир попросил прочитать документы снова, я так и сделал. Его лицо по-прежнему ничего не выражало. Он не ожидал такого прорыва, и вдруг мне стало ясно, что с самого начала он этого не хотел. Он дал добро на встречу, полагая, что инициатива обречена и что я – мечтатель и фантазер – был форменным дураком для подобной работы.

Участие в мирных переговорах похоже на работу пилота. Мать из страха за его безопасность хочет, чтобы он летал низко и медленно. Но именно так самолет и падает. Чтобы заключить мир, нужно летать высоко и на большой скорости – это единственный способ избежать катастрофы. По многолетнему опыту я знал последствия и того и другого. И теперь боялся, что Шамир хотел лишь одного – чтобы я не слишком преуспел.

Он попросил меня оставить документы у него, и это меня обеспокоило. Если их содержание выйдет за стены кабинета, это нарушит условие соглашения. Кроме того, я сказал, что будет лучше, если он как премьер-министр получит проект соглашений от американцев, ведь так он создаст видимость, что мы рассматриваем их предложение, а не продвигаем наше собственное. Ни эта, ни какая-либо другая тема нашего разговора, казалось, не интересовала Шамира, и я покинул его кабинет с болью в сердце. Неужели такой момент будет упущен? Готов ли человек, ставший премьер-министром всего несколько месяцев назад, дискредитировать наши договоренности?

Ответом на этот вопрос было «да», и в этом была трагедия. Не посоветовавшись со мной, он отправил министра Моше Аренса[175] в Вашингтон на встречу с Шульцем. Аренс разъяснил госсекретарю, что, если США представят проект мирного соглашения, Шамир расценит его как неуместное вмешательство в геополитические дела Израиля. Услышав это, Шульц решил, что веских оснований представлять проект соглашения нет. Зачем выходить на открытую дистанцию, если Шамир все заблокирует?

Я узнал о встрече с Шульцем и ее результатах постфактум. Это была пощечина лично мне и удар под дых стране, которую я любил. Бен-Гуриона не было почти пятнадцать лет, но я никогда не скучал по нему больше, чем в тот момент. Он бы с готовностью принял это достижение, а Шамир задушил его, прежде чем оно обрело дыхание. Я предпринял последнюю попытку спасти соглашение, умоляя Шульца пересмотреть позицию США. Но теперь, когда Шульц готов был действовать, стало ясно, что Хусейн закрыл дверь. Там, где я чувствовал глубокое разочарование, король увидел предательство. Он взял на себя большие риски и ничего не получил взамен. Ему больше не было резона продолжать переговоры. Лондонским договоренностям пришел конец. Какой это был сокрушительный удар по Государству Израиль и по нашим усилиям ради мира и сотрудничества с соседями!

Следующие пять лет были трудными для Израиля и палестинцев. Шамир и его партия «Ликуд» ничего не сделали для содействия мирному процессу, за исключением участия в международной конференции в Мадриде[176]. Тем временем на Западном берегу и в секторе Газа началось жестокое восстание, называемое первой интифадой[177], в результате чего улицы были залиты кровью, а страну охватили страх и разочарование. Шедевр, которым могло стать лондонское соглашение, был вытеснен бесчинствами насилия и уродствами войны. И все же мы упорствовали, как и положено лидерам, зная, что ни одна дверь не остается закрытой вечно, что совместными усилиями можно открыть даже самые тяжелые из них.

В 1992 г. эти усилия принесли плоды. Партия «Ликуд» потеряла власть, и лейбористы вновь взяли бразды правления. Ицхак Рабин и я вступили в борьбу за кресло премьер-министра. Мы знали, что наши результаты на внутрипартийных выборах будут примерно одинаковы, поэтому встретились перед голосованием и заключили сделку: кто бы ни был избран премьер-министром, второй получит должность министра иностранных дел. Конечно, мы были политическими соперниками, но верили в лидерские качества друг друга и в перспективы совместной работы. Мы походили на двух великих боксеров, союзников и одновременно соперников, с большим уважением относящихся друг к другу, даже если наши взгляды не совпадали, а такое случалось часто. Рабин был склонен к глубокому детальному анализу, предельно концентрировался на конкретных задачах. Мой взор всегда был обращен выше, к горизонту, и стремился дальше, за его пределы. Мы во многих отношениях были разными, но эти отличия делали нас обоих сильнее, умнее и мудрее. Со временем соперничество переросло в партнерство.

Когда подсчитали голоса, выяснилось, что победил Рабин. Трудно было не огорчаться, но передо мной стояли задачи, которые занимали меня гораздо больше, чем должность. Непросто убежать от своего эго, но я не раз видел, что величайшие достижения приходят в тот момент, когда мы осознаем, что значение стоящей перед нами задачи гораздо больше, чем ее формальное название. По окончании выборов я отправился к Рабину, чтобы поздравить его и предложить свою кандидатуру в качестве надежного партнера на ближайшее будущее.

– Если ты намерен трудиться во имя мира, у тебя не будет более верного друга, чем я, – сказал я Рабину, а следом предупредил: – Но если ты отвернешься от мира, у тебя не будет врага злее меня.

На мой взгляд, мы оказались в уникальных обстоятельствах. Распад Советского Союза в 1991 г. коренным образом изменил мировой порядок, серьезно повлияв на Ближний Восток. На протяжении почти всего существования нашего государства арабские соседи имели, казалось бы, неограниченный доступ к военной и политической поддержке СССР. С его крахом они внезапно лишились и того и другого, что изменило расклад сил в регионе.

В то же время разрушалось единство арабского мира: Ирак вторгся в Кувейт, а международная коалиция, в которую вошли арабские страны, подняла оружие против режима Саддама Хусейна. Возможность достичь мира вселяла осторожный оптимизм. Но поскольку «иорданский вариант» больше не обсуждался, мы оказались перед сложным вопросом: с кем Израиль должен вести переговоры?

Организация освобождения Палестины, может, и подходила на эту роль, но это было весьма сомнительным вариантом. Основанная в 1964 г., она стала сплоченной группой террористических организаций, которые объявляли и осуществляли чудовищные акты насилия в отношении израильских гражданских лиц и солдат в надежде добиться полного уничтожения Израиля. Более трех десятилетий ООП атаковала с баз на Западном берегу, в секторе Газа, Ливане, Иордании и Сирии, нанося удары по ни в чем не повинным людям вдали от поля боя. В 1970 г. они напали на школьный автобус, убив девять детей, четыре года спустя захватили школу и убили двадцать семь учеников и взрослых. Они стояли за угоном самолетов и захватом заложников в отелях, а также за жестоким убийством одиннадцати израильских олимпийцев в Мюнхене в 1972 г. Когда в 1987 г. началась первая интифада, ООП сыграла ведущую роль в организации и поощрении кровопролития. И все же, несмотря на насилие, которому, казалось, не было ни конца ни края, ООП оставалась главным представителем палестинского народа, обладавшим широкой поддержкой населения. Ее председатель Ясир Арафат[178], вероятно, был самым влиятельным человеком, с которым мы могли вести переговоры о мире, но в то же время террористом и убийцей детей. Представить, что мы сидим с ним за столом переговоров, для всех нас было невероятно трудно.

И все же со временем стало ясно: переговоры с Арафатом – единственная возможность установить мир. Когда мы с Рабином заняли свои посты, Израиль вел бесплодные переговоры в Вашингтоне с иордано-палестинской делегацией. Формально в состав палестинской группы никто из членов ООП не входил, но, по правде говоря, некоторые участники ранее состояли в этой террористической организации и, что наиболее важно, получали приказы непосредственно от Арафата, находившегося тогда в Тунисе. Этот опыт делал палестинских переговорщиков невероятно осторожными: они не желали уступать ни в чем, не принимали никаких условий без явного одобрения Арафата. Таким образом, несмотря на все усилия американцев, переговорный процесс постепенно затухал.

– Послушайте, все, о чем мы говорим с палестинцами, они посылают факсом Арафату, – сказал я своим сотрудникам, разочарованным отсутствием прогресса. – Я сыт по горло переговорами по факсу.

– Что вы предлагаете? – спросил один из моих советников.

– Я собираюсь поговорить с Рабином. Думаю, пришло время начать прямые переговоры с ООП.

Это решение далось мне нелегко. Ни Рабин, ни я не горели желанием начинать мирные переговоры с террористической организацией. Это поставило бы нас перед моральной дилеммой и вызвало бы политические проблемы внутри страны. Прямые переговоры с ООП технически были вне закона, но, даже если бы это было не так, такое решение оказалось бы крайне непопулярным. Имя Арафата стало в Израиле нарицательным, пожалуй, он был самым ненавистным человеком в нашей стране. Прямое взаимодействие с ним могло обернуться обвинениями в предательстве. И в то же время я знал: мы с Рабином не собираемся ничего делать просто ради популярности. Безопасность Израиля и будущее его народа зависели от нашей готовности добиваться мира, а мирный процесс не начнется, пока враги не захотят найти контакт друг с другом.

Я отправился в кабинет премьер-министра, чтобы обосновать смену нашей стратегии. Я утверждал: мы должны начать переговоры с ООП втайне, но не сможем ни о чем договориться, пока Арафат публично и решительно не осудит терроризм и не потребует прекращения насилия. Если уж мы собирались пожать руку главе террористической организации, то сделали бы это лишь после того, как он навсегда откажется от террора.

Поначалу Рабин был настроен скептически, полагая, что переговоры в Вашингтоне в конечном счете принесут результат. Но вскоре переговоры зашли в тупик, и он, глубоко разочарованный происходящим, пришел к тому же выводу, который ранее сделал и я: если мы хотим получить шанс на мир, то должны быть готовы пойти другим путем. Мы знали, чем грозил подобный выбор, ведь, просто сидя за одним столом с представителями ООП, мы рисковали легитимизировать организацию, которая провозглашала своей основной целью уничтожение нашего государства. И все же мы понимали горькую правду: с друзьями мир не нужен. Если мы стремимся к миру, то должны иметь смелость строить его вместе с нашим врагом.

* * *

В начале 1990-х гг. трое ученых – Терье Рёд-Ларсен[179] из Норвегии, Яир Хиршфельд[180] и Рон Пундак[181] из Израиля – начали прямые переговоры с членами ООП о перспективах заключения мира с Израилем. Эти переговоры проходили тайно[182] и прежде всего были направлены на определение плана дальнейших действий. Йоси Бейлин, к тому времени мой заместитель, узнал о переговорах по секретным каналам от Рёд-Ларсена и постоянно находился в курсе происходившего. Какое-то время мы получали мало информации, но к весне 1993 г. выяснили, что близкий друг Арафата, человек по имени Абу Ала[183], присоединился к мирным переговорам.

В предшествующие годы ООП была изгнана из Иордании[184], а затем из Ливана, что вынудило ее перенести штаб-квартиру в Тунис. По прошествии десятилетия, в течение которого она все дальше и дальше отдалялась от Газы и Западного берега, руководство ООП утратило связь с живущими там палестинцами. Когда организация начала терять влияние, ее руководство решилось на немыслимое: мир с Израилем мог стать единственным способом вернуть ей власть и влияние. Действительно, Абу Ала выразил гораздо большую готовность пойти на важнейшие уступки, необходимые для мирного урегулирования, чем мы предполагали. Нам передали, что он и его коллеги в переговорах с норвежцами озвучили несколько нестандартных идей, тем самым подтвердив мое предположение (вопреки переговорам в Вашингтоне), что ООП действительно стремится к миру.

– Мы должны вступить в диалог, – сказал я. – Мне нужно переговорить с Рабином.

Я считал, что переговоры следует проводить в несколько этапов, если мы хотим их успешного завершения. Начинать диалог, ожидая, что все вопросы будут решены сразу, значило бы рассчитывать на невозможное и неоправданное. Нашей целью был мир, но не его достижение в неосуществимом темпе. Я утверждал, что цель переговоров – определить перечень согласованных обеими сторонами принципов и намерений, которые одна сторона готова предложить другой. Для тех вопросов, которые мы согласуем, мы установим сроки реализации, а по оставшимся составим график дальнейших переговоров.

Мы с Рабином обсуждали наши намерения в рамках такого подхода. Без сомнения, мы должны были потребовать от ООП отказаться от террора и признать наше право на существование – и на существование в мире. Мы бы настаивали, что при любых обстоятельствах, связанных с возвращением земель, Израиль сохранит как свои исключительные возможности контролировать собственные границы, так и неоспоримое право защищать себя от угроз. В обмен на эти обязательства мы бы предложили постепенно вывести войска из сектора Газа и анклава Иерихона[185] на Западном берегу.

С нашей точки зрения, крайне важно было доставить Арафата из Туниса в Газу и создать Палестинский совет, который бы он попытался возглавить до проведения выборов под международным контролем. Мирный процесс мог бы начаться с ООП, однако для достижения мирного соглашения нам необходим был партнер, представляющий весь палестинский народ, а не отдельные его группы, которые выступали за все большее и большее насилие.

После нескольких наших встреч Рабин согласился двигаться дальше. Я пригласил Ави Гиля[186], руководителя моего аппарата, и Ури Савира[187], генерального директора МИД, в свою официальную резиденцию в Иерусалиме. Мы с Ави обсуждали ситуацию, когда приехал Ури.

– Что я могу сделать для вас? – спросил Ури.

– Как ты смотришь на выходные в Осло?

– Прошу прощения? – произнес он, совершенно ошеломленный, но не потому, что не понял вопрос, а именно потому, что понял.

Остаток дня я провел, определяя стратегию для первого этапа [переговоров], засыпая Ави вопросами о каждом нюансе нашего подхода, который мы с ним вырабатывали несколько недель. Мы изложили наши цели – как конечные, так и промежуточные – и дали Ури точные инструкции, как действовать на переговорах.

– Когда вернешься, мы решим, что делать дальше, исходя из твоего отчета, – напутствовал я.

Вскоре Ури отправился в Осло и возвратился с обнадеживающими вестями. Абу Ала, главный представитель ООП на переговорах, казалось, стремился к соглашению с нами.

– Я считаю, сейчас мы у самого истока проблемы, – сказал Абу Ала Ури. – Мы поняли, что наш отказ признавать вас не принесет нам свободы, а вы – что контроль над нами не дает вам безопасности. Мы должны жить бок о бок в мире, равенстве и сотрудничестве.

В докладе, позднее представленном мне и Рабину, Ури написал, что, хотя мы знаем о палестинцах всё, похоже, мы ничего не понимаем про них. Я верил, что именно в этом пространстве – в стремлении к более глубокому пониманию и к сопереживанию, несмотря на разделяющую нас пропасть, – мир может укорениться.

В течение лета переговорные группы встречались несколько раз – мне сообщали о прогрессе и ожидали дальнейших указаний. Как и в любых переговорах, были и ожесточенные споры, и прорывы, значимые шаги, за которыми следовали удручающие неудачи. Были времена, когда казалось, что даже этим переговорщикам не под силу выбраться из тупика. Хотя мы продвинулись намного дальше, чем на аналогичных встречах в Вашингтоне, невозможность прийти к соглашению стала бы болезненным провалом.

Но к началу августа 1993 г. мы достигли таких обнадеживающих результатов, что уже на следующей встрече, намеченной на 13 августа, надеялись прийти к Декларации принципов[188]. Через два дня Арафат сказал, что готов подписать декларацию, полагая, что мы успеем выработать окончательные формулировки по нескольким нерешенным вопросам. Обе переговорные группы считали, что мы придем к взаимопониманию; прорыв, о котором мы мечтали, казалось, был совсем рядом, только руку протяни. Услышав эту новость, я всю ночь провел без сна, не в силах замедлить вихри мыслей, носившихся у меня в голове. Так много времени я проводил устремленный в будущее, однако в эти бессонные часы именно прошлое овладело моим разумом. Я вспомнил первую встречу с Бен-Гурионом, когда он дал мне шанс стать частью чего-то большего. Я вспомнил войны и потери, страх и неопределенность, дни голода и беззащитности, сложности нашего выживания. Я думал о Димоне и о том пути, который открыла его сдерживающая сила. Я размышлял об исключительной работе Армии обороны Израиля, о важности нашей военной мощи, без которой этот момент был бы невозможен. И в моей голове снова зазвучали слова Бен-Гуриона: «В Израиле, чтобы быть реалистом, нужно верить в чудеса».

В то утро я пришел на работу с глазами, в которых читалось сильнейшее изнеможение, но ум мой был полон энергии и целиком занят предстоящей работой. Я открыл дверь в свой кабинет, включил свет – и вдруг вздрогнул от криков «Сюрприз!». Небольшая группа сотрудников и близких друзей поджидала меня. Только тогда я вспомнил, что сегодня мне семьдесят.

Это был чудесный момент, исполненный доброты и радушия, особенно если учесть обстоятельства. Рядом были люди, которые усердно работали вместе со мной и завладели большой частью моего сердца. Они разделяли мое страстное желание мечтать и воплощать самые невероятные вещи, они стремились в будущее с тем рвением и сосредоточенностью, которые всегда вызывали у меня бесконечную благодарность. Даже для них переговоры все еще оставались тайной, но я надеялся поделиться с ними хорошими новостями, как только мне представится такая возможность. Тем временем я поблагодарил их за все, что они сделали.

– Я посвятил большую часть своей жизни безопасности, – начал я. – Теперь, когда Израиль силен, мне остается только привести наших молодых людей к миру.

Я покинул вечеринку и отправился к Рабину, чтобы обсудить дальнейшие шаги. Я полагал, что переговоры на уровне дипломатов среднего звена займут еще много времени и поэтому настало время мне вступить в переговоры в качестве министра иностранных дел.

Я сказал Рабину, что у меня уже запланирована поездка в Скандинавию: меня пригласили с официальным визитом в Швецию и Норвегию. Я предложил использовать это как возможность присоединиться к переговорам, чтобы закрыть ряд нерешенных вопросов. Моя цель – заставить обе группы заключить соглашение до того, как я вернусь домой. Когда тайные переговоры только начались, Рабин хотел, чтобы я избегал непосредственного участия в них, считая, что это может наложить на кабинет – и страну – обязательства вести переговоры, о которых до поры не стоило говорить во всеуслышание. Но теперь, когда мы приблизились к зыбкому, но уже обретающему реальные контуры соглашению, Рабин убедился: пришло время активизировать наши усилия.

Я прибыл в Стокгольм вместе с Ави, вскоре к нам присоединились юридический советник Джоэль Сингер[189], Терье Рёд-Ларсен и министр иностранных дел Норвегии Йохан Йорген Хольст[190]. Идея заключалась в том, чтобы позвонить Абу Ала, сообщить ему, что я в Осло и готов к переговорам, что он и Хольст могли бы стать посредниками между Арафатом и мной. Рёд-Ларсен связался с Абу Ала после часа ночи.

Хольст взял у Рёд-Ларсена телефонную трубку и, сидя рядом со мной, зачитал предлагаемые изменения, большинство из которых представляли собой небольшие уточнения в формулировках и корректировку отдельных фрагментов с целью внести большую ясность. Повесив трубку, он сообщил, что Абу Ала попросил девяносто минут обсудить изменения с Арафатом. Разговор возобновился и продолжался серией коротких телефонных звонков. К 4:30 утра мы сделали то, что многие считали невозможным: пришли к соглашению по Декларации принципов между Израилем и ООП[191]. Мы слышали по телефону, как переговорщики в кабинете Арафата разразились криками и аплодисментами. Овладевшие ими эмоции охватили и всех нас. Это был незабываемый момент.

На следующее утро я проснулся в приподнятом настроении, но радость быстро исчезла, когда пришли печальные новости. Бомба, взорвавшаяся на обочине дороги в Ливане, убила семерых израильских солдат. Я позвонил Рабину, чтобы обсудить трагедию.

– Мы стоим на пороге исторического свершения, – сказал я ему. – Но я боюсь, что последние новости могут изменить обстановку к худшему с обеих сторон. Возможно, нам следует отложить подписание соглашения.

Рабин был также обеспокоен, но чувствовал, что отсрочка невозможна – нам просто не хватит времени [для маневра]. Мы решили действовать по плану.

На другой день я прибыл в Норвегию, меня разместили в гостевом доме норвежского правительства. Я следовал протоколу визита, включавшему и ужин в мою честь. Когда он закончился, я извинился, заметив, что все еще не оправился от перелета. Но как только вернулся в гостевой дом, ускользнул от своего окружения, чтобы оказаться на тайной церемонии подписания Декларации принципов. Все участники переехали в Норвегию, учитывая ведущую роль Хольста в разработке документа. Здесь, так далеко от ближневосточного солнца и песка и в обстановке, столь отличной от наших ожиданий, враги пожали друг другу руки. Это был прекрасный и очень эмоциональный момент.

Я не должен был подписывать документы, поскольку израильское правительство еще не утвердило их. Предполагалось, что переговорщики с обеих сторон инициируют принятие декларации, тем самым направив нас к официальному соглашению. Так и вышло: исключительная и невероятная работа обеих групп теперь проявилась в декларации, способной изменить ход нашей истории. Видеть всех этих людей вместе – со слезами на глазах и улыбками на лицах – было напоминанием: несмотря на все разногласия и мучительное прошлое, мы верили, что лучшее, более безопасное и мирное будущее не только возможно, но и совершенно необходимо. Наблюдая за происходящим, я изо всех сил крепился, из дипломатических соображений сдерживая слезы радости.

Когда подписание состоялось, все члены переговорных групп произнесли речи. Никогда не забуду, что сказал Абу Ала:

– Будущее, к которому мы стремимся, не наступит, если мы вместе не преодолеем страхи прошлого и не извлечем из минувшего уроки во имя нашего будущего.

После Абу Ала подошел ко мне, чтобы представиться. Я впервые разговаривал с членом ООП.

– Я внимательно следил за вашими декларациями, заявлениями и публикациями, – сказал он, – все они подтверждают ваше стремление достичь справедливого, прочного и всеобъемлющего мира.

Мы удалились в отдельную комнату и провели полчаса наедине, беседуя по-английски – на общем для нас языке. Я заверил его в нашей приверженности соглашению и сказал, что он может рассчитывать на мою помощь и помощь международного сообщества в экономическом содействии процветающему палестинскому проекту.

И все же я понимал, что мы еще далеки от официального обнародования. Предстояла очень важная работа. Во-первых, мне нужно было отправиться в Соединенные Штаты, чтобы лично проинформировать госсекретаря Уоррена Кристофера[192] о нашем прорыве и убедиться в поддержке американцев. Были среди нас и те, кто боялся, что американцев разозлит тот факт, что их не включили в процесс переговоров (хотя они и знали о них) или что наша работа во многом обесценила их собственные усилия. Я же сомневался, что без поддержки США мы сможем довести процесс до конца, как и начать следующий раунд переговоров, которых требовала Декларация принципов.

Я вылетел в Соединенные Штаты 28 августа. Кристофер отдыхал в Калифорнии, поэтому мы договорились встретиться на авиабазе ВМС США Пойнт-Мугу, недалеко от тихоокеанского побережья. Прибыл и Деннис Росс[193], глава миротворческой группы США. Я приветствовал их обоих с волнением в сердце и попытался найти слова, чтобы выразить свою надежду. Когда я сказал, что мы подписали Декларацию принципов, они были ошеломлены, оба жаждали увидеть ее. Я терпеливо ждал, пока они прочтут документ: их недоверие исчезало на глазах.

– Деннис, что ты думаешь? – спросил Кристофер, прежде чем высказаться самому.

– Думаю, это историческое достижение, – с энтузиазмом ответил Росс.

– Совершенно верно! – согласился Кристофер, широко улыбнувшись.

Я хотел, чтобы Соединенные Штаты приняли Декларацию принципов как свою собственную инициативу, и попросил провести церемонию подписания в Белом доме. Кроме того, у меня был еще один документ.

– Это еще не всё, – сказал я. – Мы параллельно работали над вопросом взаимного признания, и я верю, что скоро мы придем к соглашению.

С самого начала переговоров я считал, что взаимное признание имеет огромное значение, что нам нужно прийти к тому, чтобы каждая сторона подтвердила легитимность другой. Я прекрасно понимал проблемы, которые придется преодолевать. ООП необходимо не только трансформироваться, но и отказаться от своих базовых принципов и отречься от терроризма, который был ее основным оружием. Со своей стороны мы должны были проявить уважение к ООП и палестинцам, чего ранее не делали. Требования взаимного признания наносили удар по самой идеологии, лежавшей в основе нашего конфликта, и отличались от требований, изложенных в Декларации принципов. Она определяла цели и сроки будущих переговоров, но не включала требования взаимного признания, кроме самых общих формулировок, в принципе не подлежавших обсуждению.

К тому времени, когда я показал наш перечень пунктов Кристоферу и Россу, мы уже приблизились к соглашению о взаимном признании. Американцы были ошеломлены тем, как далеко мы продвинулись.

– Вы проделали огромную работу, – сказал Кристофер. – Я весьма положительно оцениваю эти события.

Они с Россом согласились, что мы должны идти дальше и провести неделю интенсивных переговоров. И допустили, что, если Израиль сможет признать ООП, Соединенные Штаты, вероятно, сделают то же самое.

В течение этих нескольких сентябрьских дней мы твердо придерживались нашего списка требований. В обмен на признание ООП законным представителем палестинского народа Арафат должен будет безоговорочно признать право Израиля на существование, полностью отказаться от террора, призвать к немедленному прекращению интифады и твердо придерживаться принципов мирного урегулирования будущих конфликтов, не прибегая к насилию.

К полудню 7 сентября 1993 г. Арафат был готов принять наши требования. Были составлены два письма: одно для Арафата, в котором признавалось право Израиля на существование, другое для Рабина, где ООП признавалось законным представителем палестинского народа. Мы с Рабином получили их по факсу в Иерусалиме, а Арафат – в Тунисе. Рабин заручился поддержкой кабинета, а Арафат получил одобрение исполнительного комитета ООП. Рано утром 10 сентября норвежский министр иностранных дел принес письма в канцелярию израильского премьер-министра, заполненную журналистами и камерами. Хольст сел по одну сторону от Рабина, я – по другую; весь мир вместе с нами смотрел, как премьер ставит подпись под этим простым письмом. ООП признала наше право на существование, и Израиль в ответ сделал то же самое.

Три дня спустя, 13 сентября 1993 г., на Южной лужайке Белого дома взаимное признание отмечалось рукопожатиями, и эту церемонию наблюдали и запомнили во всем мире. Ицхак Рабин и Ясир Арафат едва ли предполагали, что окажутся в подобной ситуации. Они стояли под ярким летним[194] солнцем, и президент Клинтон подтолкнул их друг к другу. Рабин с неохотой пожал руку своему заклятому врагу. Он видел обещание мира и осознавал масштаб этого великого достижения, но все же ему трудно было исполнить то, чего требовали обстоятельства. Раздались аплодисменты, он повернулся ко мне и прошептал: «Теперь твоя очередь».

Несколько мгновений спустя на многолюдной лужайке, перед камерами всех международных новостных каналов, которые только можно вообразить, я сел за деревянный стол, взял ручку и написал свое имя под Декларацией принципов – от имени своей страны, в которую всегда верил, и с надеждой на светлое будущее.

* * *

После нескольких дней в Вашингтоне я вернулся в Израиль с переговорной группой, приземлившись в аэропорту немногим позже четырех утра.

– Будьте в моем кабинете в семь, – сказал я группе. – Работа только начинается.

Они приехали изнеможденными, но я уже был готов двигаться дальше.

– Пора штурмовать Иорданию! – воскликнул я.

Сначала они от души посмеялись, предполагая – или, по крайней мере, надеясь, – что я пошутил. Но мгновение спустя они поняли, что я совершенно серьезен, и решили убедить меня, что на этот раз следует быть сдержаннее в своих мечтах. Они утверждали, что мир с королевством маловероятен, по этому вопросу почти нет никакого движения или готовности возобновить разговор. Поскольку в основе провалившегося лондонского соглашения и неудавшихся переговоров в Вашингтоне лежало решение, принятое совместно с Иорданией и палестинцами, моя команда считала, что Иордания будет сильно разочарована тем, что ее не подключили к процессу мирного урегулирования.

Я хорошо знал эти аргументы, но не соглашался с ними. Возможно, король Хусейн действительно недоволен двусторонним характером нашего соглашения с палестинцами. Но эти чувства, как я полагал, скорее приведут его к сотрудничеству, чем к изоляции. На протяжении многих лет король поддерживал контакты в Иерусалиме, важные для его личных интересов. Но если наши усилия увенчаются успехом – если мы достигнем всеобъемлющего мира с палестинцами, – Хусейн будет опасаться утратить свое влияние, оказавшись, по сути, замененным Арафатом. Стратегические соображения в таком случае, вероятно, перевесят его разочарование.

– Поверьте, – сказал я команде. – Король не захочет оставаться в стороне.

Я также чувствовал, что, если король пожелает принять участие в прямых переговорах, мы, скорее всего, довольно быстро придем к благоприятному исходу. Обсуждая с Хусейном детали лондонского соглашения, я понял, что сижу за столом с человеком, который осознавал всю силу и необходимость мира. Его готовность принять мои условия, вопреки сомнениям, была выражением этой точки зрения.

Моя команда немедленно разработала рамочный проект для обсуждения в столице Иордании, Аммане: от планирования и организации первой встречи до общих принципов мирного соглашения, которые мы бы сочли приемлемыми. Тем временем я пошел к Рабину, чтобы узнать его мнение и в конечном счете получить его одобрение. Как и моя переговорная группа, Рабин был настроен скептически. Он беседовал с королем Хусейном 19 октября 1993 г. и, подняв вопрос о мирном договоре, встретил резкий отказ. Хусейн предложил рассмотреть ряд промежуточных соглашений, но о всеобъемлющем мире не могло быть и речи. Тем не менее я сказал Рабину: «Я верю, что смогу заключить соглашение» – и попросил его благословения на эту попытку. Несмотря на скептический настрой, он дал добро.

Я также пообщался с американцами и снова услышал, что подлетаю слишком близко к солнцу. Даже если бы я смог добиться прогресса с Хусейном, с их точки зрения, препятствием была бы Сирия. Президент Хафез Асад[195] ясно дал понять арабским государствам, что любое обсуждение мира необходимо вести на региональном уровне, а сепаратные соглашения между отдельными странами и Израилем неприемлемы. Учитывая геополитическую ситуацию, американцы полагали, что Асад может помешать мирному процессу. И все же они предложили помощь, включая посредничество, если мои фантазии окажутся ближе к реальности, чем они представляют.

В первый день ноября 1993 г. я надел шляпу и наклеил фальшивые усы. Поскольку у нас не было дипломатических отношений с Иорданией – и технически мы все еще находились в состоянии войны, – мы с Ави Гилем и Эфраимом Галеви, на тот момент заместителем главы «Моссада», должны были тайно пробраться во дворец иорданского короля. Приклеивая усы, я не мог удержаться от смеха. Невозможно было не почувствовать очарование прошлого. Я вспомнил солнцезащитные очки, которые мы надели на Моше Даяна вместо его характерной повязки на глазу, широкополую шляпу, скрывавшую крупную голову Бен-Гуриона и его узнаваемые лохматые седые волосы. Сколько раз мы прибегали к нелепым маскировкам в погоне за тем, что многим казалось невозможным? И все же это были одни из лучших воспоминаний моей относительной молодости. И я понял, что усы обретают определенную силу – раз уж в семьдесят лет я все еще в строю и все еще сражаюсь за будущее Израиля. Я был похож на актера малобюджетной постановки, но чувствовал себя наконечником копья.

Мы проехали мост Алленби[196] и, оказавшись на иорданской территории, в конце концов добрались до королевской резиденции[197], расположенной на вершине холма в старом секторе Аммана. Нас провели во дворец Рагадан[198] (один из многих на территории королевского двора), обладавший характерными чертами исламской архитектуры, которые можно увидеть и в Восточном Иерусалиме. Мы прошли в тронный зал со сводчатыми потолками, украшенными замысловатыми арабскими орнаментами, там нас ждал король. Я позаботился о том, чтобы убрать поддельные усы, прежде чем начать разговор.

Прошло семь долгих лет с тех пор, как мы с Хусейном обсуждали столь важную для нас обоих миссию. Тем не менее мы сразу ощутили, будто тот разговор не прерывался. Мы встретились как старые друзья и снова обнаружили общность взглядов на будущее. Хотя оставались центральные политические проблемы, которые нужно было обсудить и преодолеть, я решил, что лучше обойти их, обратив внимание короля на новое экономическое видение Ближнего Востока.

Я пространно говорил о своей мечте – не только о мире в регионе, но и о процветании, – обещая такую же экономическую помощь, какую предлагал палестинцам.

– Израиль не хочет быть островком богатства в море бедности, – сказал я. – И хотя мы не намерены вмешиваться в ваши внутренние дела, мы готовы – и очень хотим – помочь.

Среди прочего я сказал, что Израиль может выступить с инициативой пригласить в Амман тысячи бизнес-лидеров со всего мира для обсуждения инвестиций в Иорданию – один из многих важных шагов, которые могут со временем изменить Ближний Восток. Я описал, как вижу партнерство и дружбу поверх границ, которые принесут бессчетные выгоды обеим нашим странам. Я попросил его представить, как иностранные инвестиции приходят на Ближний Восток, становясь основой экономического процветания и стабильности. Хусейн был в восторге от подобной перспективы – настолько, что позволил мне прерваться и набросать на бумаге предварительный проект. Ави, Эфраим и я удалились в соседнюю комнату.

– Помоги мне в этом, – обратился я к Эфраиму, который приступил к работе со мной над четырехстраничным документом, определявшим условия будущего мирного соглашения.

Я попросил Ави просмотреть их и дать свои комментарии. Когда документ был готов, я отправил Эфраима к иорданцам представить наш вариант.

К моему удовольствию, иорданцы предложили лишь небольшие изменения, согласившись с условиями в нашем изложении. Помимо созыва экономической конференции соглашение, которое мы назвали «неофициальным документом», предусматривало создание двух международных комитетов: одного – по проблемам беженцев, другого – для выработки решений по политическим вопросам и территориальным спорам, которые необходимо преодолеть для достижения подлинного мира.

Второго ноября король Хусейн и я пожали друг другу руки и поставили подписи под документом, подготовив почву для дальнейшего более глубокого диалога, способного проложить путь к новому (и так необходимому) будущему. Единственное, о чем просил Хусейн, – сохранить все в тайне. Мы охотно согласились.

Ави, Эфраим и я покинули Амман, воодушевленные как достигнутым прогрессом, так и скоростью, с которой это произошло. Я был словно во сне или внутри собственной фантазии; впервые за многие годы я удостоверился, что провальное лондонское соглашение не было нашим единственным шансом на прочный мир с соседом. Я не мог сдержать улыбку, когда мы с Ави обменивались впечатлениями. Я был взволнован, как когда-то в детстве; меня переполняли чувство облегчения, надежда и гордость. Восторг захватил меня, вероятно, сильнее обычного, и по неосторожности я совершил ошибку. Это был редкий момент за мою долгую карьеру, когда не удалось соблюсти абсолютную секретность.

Я прибыл в телестудию, чтобы как глава МИД дать рядовое интервью. «Запомните второе ноября!» – восторженно произнес я, ожидая в «зеленой комнате»[199] и размышляя о том необычном дне. Я думал, это прозвучало как случайная, проходная фраза, но оказался неправ.

Я не знал, что меня слышали журналисты. Каким-то образом некоторые из них сумели растолковать суть моего высказывания. Они пришли к выводу, что намечается подписание соглашения и что я, должно быть, посетил Иорданию. Я не знал, что допустил ошибку, пока сведения о мирных переговорах не просочились в СМИ под видом неподтвержденных слухов. Король Хусейн пришел в ярость оттого, что его просьбу проигнорировали, он беспокоился о последствиях для Иордании. Это было достаточным основанием, чтобы прервать переговоры – и остановить наш исторический прорыв.

Когда наше соглашение внезапно оказалось под угрозой, стало ясно – есть только один способ его спасти: переговоры должен возглавить Рабин, а мне придется отступить за кулисы. Я был разочарован в самом себе, ведь я едва все не испортил. Но главной целью всегда оставалось заключение мира.

К маю 1994 г. спокойный и снова излучавший оптимизм Хусейн вернулся за стол переговоров, где израильскую сторону теперь представлял Рабин. Поскольку мы с Хусейном достигли договоренности по основным условиям соглашения, после перерыва дела пошли вперед с впечатляющей скоростью. Двадцать пятого июля Рабин и Хусейн присоединились к Клинтону в Вашингтоне[200] для подписания декларации[201], положившей конец состоянию войны, объявили о прекращении военных действий между нашими странами и о начале переговоров, которые должны привести к мирному договору. На протяжении лета и осени делегации из Иордании и Израиля провели ряд встреч для окончательного согласования документа. К концу октября мирный договор был подписан: в жаркий солнечный день в долине Арава, недалеко от Эйлата, на берегу Красного моря, на границе Иордании и Израиля к нам присоединились пять тысяч гостей на церемонии подписания договора, который официально положил конец сорока шести годам войны. Президент Клинтон был там, чтобы засвидетельствовать этот момент и произнести несколько вдохновляющих слов.

– Эта обширная мрачная пустыня скрывает значимые признаки жизни, – сказал он. – Сегодня мы видим доказательство того, что мир между Иорданией и Израилем больше не мираж. Это реальность, и теперь он укоренится в этой почве.

Когда настал черед Хусейна выступить, он охарактеризовал наши достижения как «мир с достоинством» и «мир с обязательством».

– Это дар нашим народам и будущим поколениям, – воскликнул он.

Рабин воспользовался моментом, чтобы призвать не только к миру, но и к единству.

– Мы знали много дней скорби, и вы знали много дней скорби. Но тяжелая утрата, как и отвага, объединяет нас, и мы чтим тех, кто пожертвовал своей жизнью. Мы должны опираться на источники наших великих духовных ценностей, чтобы простить боль, которую причинили друг другу, обезвредить минные поля, разделявшие нас столько лет, и вместо них возделать поля изобилия.

Я говорил кратко: поблагодарил президента Клинтона за его поддержку, короля Хусейна за доверие и – самое главное – премьер-министра Рабина за его лидерство.

– Я сделаю нечто неподобающее моменту и расскажу о моем премьер-министре. Он проделал огромную работу с невероятным мужеством и мудростью, – отметил я и добавил, что наше упорное стремление к миру сделало нас больше чем коллегами, мы стали сородичами. – Мы родились как потомки Авраама. Теперь же мы стали братьями в семье Авраама.

Менее чем через неделю обещание, которое я дал королю Хусейну, – собрать бизнес-лидеров со всего мира – было выполнено, хотя и не в Иордании, а в Марокко. В течение года, предшествовавшего мирному договору, ни один из моих советников не верил, что это произойдет. Тем не менее в Касабланке начался экономический саммит стран Ближнего Востока и Северной Африки, в котором приняли участие четыре тысячи человек. Это был первый случай, когда израильтяне и арабы имели возможность встретиться не для того, чтобы вести переговоры о мире или поддерживать его военным путем, а чтобы строить [будущее] на экономических основаниях.

Король Марокко Хасан II[202] предоставил специальную палатку для меня и короля Хусейна, где руководство более дюжины арабских стран, а также лидеры и бизнесмены из более чем пятидесяти других стран могли встретиться с нами, рассказать о своих надеждах и стремлениях, обсудить насущные потребности развития нового Ближнего Востока. Сразу стало ясно, что наши усилия по установлению мира не только сделали возможным сотрудничество с палестинцами и иорданцами, но и открыли весь регион.

– Мир постепенно превращается из вселенной противников в арену возможностей и перспектив, – сказал я, приветствуя участников встречи на высшем уровне. – Если вчера врагом была армия, несущая угрозу извне, то сегодня источники насилия находятся изнутри: это нищета, порождающая отчаяние. Это не новая филантропия, – подчеркнул я. – Это новая бизнес-стратегия, руководствующаяся чисто экономической логикой… Здесь, в Касабланке, на вас возложена обязанность сделать первый шаг в преобразовании Ближнего Востока из охотничьих угодий в пространство для креативных разработок.

* * *

Движение к миру продолжалось. Мы провели несколько встреч с палестинцами, как и предусматривала Декларация принципов. В мае 1994 г. мы подписали соглашение о Газе и Иерихоне[203], в рамках которого среди прочего была создана Палестинская администрация. Через два месяца Арафат вернулся в Газу, где был избран первым президентом Палестинской национальной администрации. В сентябре 1995 г. мы подписали временное соглашение с палестинцами, известное как «Осло-2»[204], расширившее палестинское самоуправление на Западном берегу, а в мае 1996 г. должны были начаться переговоры об окончательном урегулировании.

Несмотря на наши успехи, настроения в Израиле становились все мрачнее. Желая добиться мирного соглашения с израильтянами, Палестинская администрация нажила немало врагов в лице радикальных террористических организаций, которые отвергали любые мирные переговоры с Израилем. ХАМАС и «Исламский джихад», чьи лидеры были взбешены одной перспективой любого израильско-палестинского соглашения, стремились остановить мирный процесс, устраивая бесконечные акты чудовищного насилия, в том числе отправляя террористов-смертников взрываться в автобусах и в многолюдные районы крупных городов. Эти атаки были непосредственно нацелены на гражданское население. Палестинское руководство ничего не сделало, чтобы прекратить нападения; в некоторых случаях оно даже помогало координировать их. Взрывы произошли в апреле 1994 г., в октябре и ноябре, затем в январе, апреле и августе 1995 г. Коалиция израильтян, потерявших надежду на мир, ширилась и всё чаще призывала к силовому ответу. Во время протестов и демонстраций люди скандировали «Смерть арабам» и «Смерть Арафату»; лозунги эхом разносились по улицам: протестующие требовали не точечных ударов возмездия, а войны.

Эти обстоятельства стали большим испытанием для лидерства (моего и Рабина). Надежда, зародившаяся в Осло, постепенно угасала, ослабевая в глазах одних и умирая для других. На улицах гибли женщины и дети, а мы тем не менее вели переговоры и продолжали работать с той группой палестинцев, которая осознавала необходимость мира. Мы не могли оставить это: мы уже далеко продвинулись и взяли на себя обязательства перед детьми Израиля и перед теми, кто еще не родился. И поэтому мы продолжали работу, понимая, что если потеряем власть, то лишь потому, что мы отстаивали еврейские ценности даже перед лицом невероятных трудностей.

После стольких лет соперничества и партнерства мое уважение к Рабину перешло в подлинное восхищение им. Мы оба стали мишенями для мерзких нападок не только в СМИ, но и на улицах. Противники одевали наши чучела в нацистскую форму и сжигали. Однажды они промаршировали по улицам с гробом, предназначенным Рабину. Это было ужасно.

Мне рассказали об одном особенно шокирующем моменте. Рабин проходил мимо Института Вингейта[205] в городе Нетании, расположенном между Хайфой и Тель-Авивом. Собравшаяся толпа начала выкрикивать отвратительные вещи, ругаться и вопить, даже плевать в премьер-министра. Рабин не изменил ни своего шага, ни выражения лица; он прошел мимо всего этого с высоко поднятой головой, демонстрируя убежденность и сосредоточенность человека, слишком занятого делами, чтобы поддаваться столь гнусным выходкам. В те мрачные дни он проявил необычайное мужество, отказавшись отступать, несмотря на цену, которую пришлось заплатить лично ему. В последующие месяцы я ни разу не видел, чтобы он отменил встречу или появление на публике, – он никогда не пасовал перед чужой ненавистью. Он просто продолжал работу.

Поскольку насилие у нас дома лишало мирный процесс поддержки, Рабин опасался, что выборы мы, скорее всего, проиграем. Понимая, что мы должны вернуть утраченный энтузиазм в отношении мира и приглушить сползание к войне, я предложил провести масштабный митинг, который покажет израильскому народу, что голоса за мир, хотя и заглушаются яростными выкриками со стороны оппозиции, не смолкли. Я действительно верил, что мирный митинг способен привлечь тех, кто боится высказаться, и породит энергию надежды, которая отзовется по всей стране. Это могло убедить людей вновь поверить в прекрасное будущее, к которому мы стремились.

Рабин был обеспокоен этой идеей.

– Шимон, а что, если это обернется провалом? – спросил он поздним вечером через несколько дней после того, как мы впервые обсудили такую возможность. – Что, если люди не придут?

– Они придут, – пообещал я.

Мы с Рабином прибыли на митинг 4 ноября 1995 г. и увидели картину, превосходящую наши самые смелые ожидания. Он был ошеломлен, встретив на площади Царей Израиля более ста тысяч человек, собравшихся ради мира.

– Это прекрасно, – сказал он, когда мы заняли свои места на балконе муниципалитета. Именно там нас настигло крещендо аплодисментов. В бассейне внизу на площади прыгали и плескались молодые израильтяне, они улыбались и танцевали – это было великолепным напоминанием о том, за что мы боролись: не за наше будущее, а за будущее для них.

Рабин оказался застигнут врасплох. Возможно, это был самый счастливый день его жизни. За столько десятилетий совместной работы я никогда не слышал, чтобы он пел. А тут он вдруг запел «Шир ля-шалом»[206] – «Песню мира» из сборника песен, который держал в руке. Даже на пике наших величайших достижений Рабин никогда не обнимал меня, а сейчас внезапно сделал это.

Когда время, отмеренное нам для мероприятия, подошло к концу, мы собрались уходить. Мы должны были спуститься все вместе, как вдруг к нам подошли сотрудники разведки. У них имелась достоверная информация о готовящемся на нас покушении, и в целях безопасности они хотели изменить наш маршрут. Разведка предполагала, что нападавший будет арабом, никто не мог вообразить убийцу-еврея. Когда мы были готовы ехать, они попросили нас выйти к машинам по отдельности. Не в первый раз слышали мы подобное предупреждение и привыкли сохранять спокойствие в таких обстоятельствах.

Наши охранники вернулись через несколько минут и сообщили, что машины готовы и ждут внизу. Они хотели, чтобы первым вышел я, а за мной Рабин. Прежде чем спуститься по лестнице, я подошел к Рабину. Он был счастлив, как ребенок. Я сказал, что должен уйти первым и с нетерпением жду завтрашнего разговора об этом триумфе. Он еще раз обнял меня.

– Спасибо, Шимон. Спасибо.

Я начал спускаться по ступенькам, вокруг эхом разносились радостные возгласы. Прежде чем сесть в машину, я оглянулся и увидел, как Рабин идет по лестнице примерно в ста футах позади меня. Мой охранник открыл дверцу, и, когда я наклонился, чтобы нырнуть на сиденье, услышал звук, который до сих пор будит меня по ночам годы спустя, – звук быстро следовавших один за другим трех выстрелов.

Я пытался выйти из машины.

– Что случилось? – крикнул я охраннику.

Но вместо ответа он втолкнул меня в машину и захлопнул дверь, а водитель резко рванул с места.

– Что случилось? – требовал я ответа от сотрудника службы безопасности, который вел машину. – Что случилось?

Мы молча доехали до штаб-квартиры израильского агентства безопасности[207], меня провели внутрь, игнорируя мои требования дать ответ.

– Где Рабин? – насел я, когда мы наконец оказались в здании. – Скажите мне, что случилось.

Тогда я услышал, что на его жизнь совершено покушение, что в него стреляли, что его доставили в больницу. Но насколько серьезны травмы, никто сказать не мог.

– Какая больница? – требовал я. – Я поеду туда прямо сейчас.

– Вы не можете ехать туда, – сказал один из сотрудников службы безопасности. – Ваша жизнь под угрозой. Мы не можем отпустить вас.

– Вы можете сколько угодно говорить об угрозах, – сказал я. – Но если не отвезете меня туда, я пойду пешком.

Понимая, что у них нет выбора, сотрудники Шабак доставили меня в больницу. Когда я приехал, никто не знал, Рабин все еще с нами или уже нет. Снаружи собралась толпа, многие плакали, опасаясь худшего и молясь о чуде.

– Где он? Что с ним? – спросил я у первого же сотрудника больницы.

Ни у кого не было ответа – только слезы на глазах.

– Отведите меня к нему! – крикнул я.

Во всей этой суматохе меня увидел главврач, а я заметил его. Вдруг мы бросились навстречу друг другу.

– Скажите, что с ним. Пожалуйста.

– Господин Перес, – начал он дрогнувшим голосом, – извините, должен сказать, что премьер-министр мертв.

Будто меня ударили ножом: грудь моя рассечена, а сердце проколото. Я забыл, как дышать. Я только что видел счастливое лицо улыбающегося Рабина. В нем было столько жизни, так много надежд и свершений. И теперь «Шир ля-шалом», наша «Песня мира», была буквально запятнана кровью – кровь осталась на страницах сборника песен, который Рабин держал, когда в него выстрелили. Будущее, за которое мы боролись, внезапно стало таким неопределенным. Как могло случиться, что он ушел?

Я повернулся и зашагал прочь, в ушах звенело, как после взрыва бомбы, будто меня окружал хаос войны. Дальше по коридору я увидел жену Рабина Лию, находившуюся сейчас в центре невообразимой трагедии. Я видел, что ей уже сообщили о случившемся, и не мог представить, чтобы Соня услышала такое. Худшие опасения сбывались.

Лия и я пошли проститься с Рабином. Его лицо все еще озаряла улыбка – это было лицо счастливого человека, обретшего покой. Лия подошла к нему и поцеловала в последний раз. Затем подошел и я. Безутешно печальный, я поцеловал его в лоб и попрощался.

Я был настолько растерян, что едва мог говорить, когда ко мне обратился министр юстиции.

– Мы должны немедленно назначить кого-то премьер-министром, – сказал он. – Это не может ждать. Мы не можем оставить корабль без капитана. Только не сейчас.

– Когда? Что? – все, что я смог сказать в тот момент.

– Мы назначим вас, – ответил он. – Мы созываем экстренное заседание кабинета министров. Мы должны покинуть больницу и отправиться туда немедля.

Мы собрались, словно основание для незримого памятника нашему погибшему брату. Все министры согласились с тем, чтобы я возглавил кабинет, и проголосовали за это, назначив меня преемником Рабина. Никогда прежде я не чувствовал себя таким одиноким.

Мы как народ пережили глубокое потрясение не только потому, что погиб наш премьер-министр, но и оттого, что за человек совершил это убийство. Он был израильтянином, евреем – одним из наших. Экстремистом, настолько заблуждавшимся и отчаявшимся, что попытка остановить наше движение к миру и трусливое убийство национального героя стали для него источником гордости и удовлетворения. Его действия – и порочный восторг фанатиков, которые поддерживали его, – были за пределами всего, что мы могли вообразить в самых жутких кошмарах. Это сводило с ума, сбивало с толку и причиняло невыносимую боль.

Во времена великой скорби мы опираемся друг на друга, и это было справедливо почти для каждого израильтянина. Прошли стихийные демонстрации – но не протеста, а поддержки. Тысячи людей выходили на улицы, зажигая свечи в честь нашего ушедшего лидера. Мне казалось, будто вся страна теперь лежала на моих плечах.

Десятилетиями мы с Рабином были непримиримыми соперниками, но в последние годы стали надежными партнерами. Как я уже говорил после его ухода, в жизни иногда случается так, что, если вас двое, это гораздо больше просто двух. А если вы один, то порой вы даже меньше одного. Теперь, без него, я был намного меньше, чем один. Он ушел без предупреждения, и я принял страну в состоянии хаоса. Если я действовал неправильно, то потому, что опасался гражданской войны. Как быть жестким с теми, кто поддерживал убийство, и не раздуть при этом опасное пламя вражды? Мне надо было предельно быстро принять так много решений, и лишь от него я хотел бы услышать совет. Тишина была невыносимой. Войдя в кабинет премьер-министра, я не мог заставить себя сесть в его кресло.

Но я должен был идти вперед, во имя его памяти и от его имени, во имя мира, стремление к которому мы разделяли. Нам предстояла большая работа: страну нужно было исцелить, а мирный процесс – спасти. По обе стороны границ жили дети, которым мы обязаны дать будущее лучше нашего прошлого. На карту было поставлено так много, и я знал, что у меня есть только один путь: определить национальную повестку и принять трудные решения, которых требует роль руководителя страны.

* * *

В 2016 г. исполняется двадцать лет с того момента, как я покинул пост премьер-министра. Когда я впервые занял эту должность после смерти Рабина, Израиль был более сплоченным, чем когда-либо на моей памяти, и не потому, что внезапно сложился консенсус по трудным и спорным вопросам, а потому, что потеря Рабина оказалась столь болезненным ударом. Страна скорбела, израильтяне сплотились и готовы были поддержать нового премьер-министра. Многие высшие руководители партии «Авода» убеждали меня назначить досрочные выборы. С их точки зрения, это была единственная возможность сохранить большинство в кнессете. До убийства Рабина все полагали, что лейбористы проиграют следующие выборы из-за волны терактов. Но теперь, в момент национального единства, меня уверяли, что мы одержим легкую победу и останемся у власти.

Я понимал логику подобной аргументации. Она была ясной и убедительной. Но для меня это была не политическая, а моральная дилемма. Провести досрочные выборы ради победы означало, что нужно использовать пролитую кровь Рабина ради сохранения власти. Не существовало реальности, политической или иной, в которой я бы использовал его смерть таким образом.

Вместо этого я вернулся к делу мира, без Рабина, но с его духом в сердце. Второй этап переговоров с палестинцами еще не был завершен, а тем временем Ури Савир начал мирные переговоры (под моим руководством) с правительством Асада. Терроризм стал чудовищным препятствием на пути к миру, и потому я организовал международную конференцию в Шарм-эль-Шейхе, где мировые лидеры могли обсудить стратегии борьбы с этой угрозой. Для меня это было тяжкое время одиночества. Моя собственная партия была разочарована тем, что я не перенес выборы. Оппоненты ежедневно критиковали меня за миротворческую деятельность и требовали военных действий, которые уничтожили бы мирный процесс. ХАМАС и «Исламский джихад» все чаще организовывали атаки на израильских граждан. В начале 1996 г. в Израиле произошло пять страшных терактов, один за другим, каждый следующий ужаснее предыдущего.

Неделя, когда начались взрывы, была худшей в моей жизни. Я прибыл на место первого теракта в Иерусалиме, стоял перед изуродованным и обгоревшим автобусом, который несколькими часами ранее перевозил обычных людей по городскому маршруту № 18. Он выглядел как туша убитого зверя, покрытая стеклом, копотью и кровью. Я был слишком потрясен жуткой картиной, чтобы услышать, как собравшиеся освистывают меня. «Перес – убийца!» – крикнул кто-то. «Перес следующий!» – закричал другой. Я сказал Арафату, что терроризм душит перспективы мира, а тот заявил, что не в силах его остановить.

– Думаю, вы не понимаете, что поставлено на карту. Если вы не объедините свой народ под единой властью, – предупредил я, – у палестинцев никогда не будет государства.

Теракты продолжались: смертник в Ашкелоне, еще один во время Пурима в Тель-Авиве… Я приходил на каждое место, несмотря на возражения моей команды и службы безопасности. Я чувствовал, что обязан как премьер-министр быть там во имя тех, кто погиб и ранен, и во имя моей страны, которую мир должен был рассматривать как очаг стабильности и надежности, каким она всегда и была. Но когда я стоял там, в Тель-Авиве, столько лет служившем мне домом, и видел его улицы, сожженные и обагренные кровью в праздничный день, я понял, что, несмотря на мои надежды, условия для мира в краткосрочной перспективе становились все менее реалистичными. В мае того же года состоялись выборы, победу одержал Биньямин Нетаньяху – это стало для меня глубоко болезненным поражением. Он выиграл с перевесом менее тридцати тысяч голосов при почти трех миллионах проголосовавших, но этого хватило, чтобы к власти пришла партия «Ликуд» и глава, которую мы писали вместе с Рабином, была закончена.

В последующие годы еще предпринимались попытки заключить мир, однако обстоятельства этому отнюдь не способствовали. Со временем сила соглашений в Осло была истощена, а контуры новой реальности в значительной степени уничтожены. И все же их наследие живо. Мы не реализовали наши самые большие амбиции – не достигли прочного мира, но наша работа стала поворотным, определяющим моментом, заложившим основу грядущего мира. Именно благодаря этим усилиям мы пришли к решению о двух государствах – единственной формации, у которой есть реальный шанс на успех. Наши переговоры с палестинцами стали залогом создания блока сторонников урегулирования среди палестинцев во главе с Махмудом Аббасом. Без него был бы только ХАМАС. Благодаря переговорам мы смогли заложить основу и наметить контуры будущего соглашения. Признание палестинцами того факта, что диалог мы ведем о границах 1967 г., а не о границах 1947 г., само по себе стало революцией в мышлении. Без Осло мы не смогли бы открыть посольства и наладить отношения с бывшими врагами, не смогли бы заключить мир с Иорданией. Осло позволило нам направить государственные инвестиции в инфраструктуру и социальные программы. Открыло израильскую экономику для стран Ближнего Востока, что дало возможность нам подписать соглашения и установить партнерские отношения, которые способствовали нашему экономическому росту. Стоит помнить, что каждое следующее израильское правительство, даже те, которые не считали мир своим приоритетом, в итоге действовали в заданных нами рамках, признавая, что единственный способ положить конец порочному кругу насилия и терроризма – это мир, построенный усилиями двух государств, а не одного.

И все же по-прежнему в отношении мира много скепсиса – не только возможен ли он, но и насколько он желателен. На первый вопрос я отвечу: мир не только возможен, но и неизбежен. Оптимизм, который я испытываю, не только особенность моей личности, но и следствие истории. В конце концов, история – мощное противоядие от циничного взгляда на мир. Сколько раз она нас удивляла? Сколько раз приводила к реалиям, намного превосходившим наши мечты? Кто бы мог подумать, что всего через три года после Второй мировой войны Франция, Германия и Италия объединятся в союз? Сколько раз я слышал, как эксперты говорили нам, что прочный мир с Египтом и Иорданией невозможен? Сколько раз пессимисты качали головой при мысли о том, что среди палестинцев возникнет широкая группа, настроенная против террора?

Мы снова и снова видели, как невозможное становится реальностью. Было время, когда Лига арабских государств подписывалась под «Хартумской формулой»[208], известной как три «нет»: никогда не заключать мир с Израилем; никогда не признавать Израиль; никогда не вести переговоры с Израилем. Большинство людей, с которыми я работал на протяжении жизни, не представляли, что Лига арабских государств выступит с инициативой, опровергающей все эти три принципа. Они бы никогда не поверили, что арабские лидеры будут выступать за мир и против террора не только за рубежом, но и у себя дома или что палестинцы признают Израиль в границах 1967 г. И все же мир упрямо, настойчиво прокладывает себе дорогу, вопреки сомнениям экспертов.

Я верю в неизбежность мира, потому что понимаю его необходимость. Необходимость, пожалуй, самый сильный концепт из всех. Именно она заставила первопроходцев заселять и осваивать землю. Именно она подтолкнула их мыслить творчески – превратить солончаки в плодородную почву, а пустыню в обильную землю, приносящую плоды. Именно необходимость заставила Бен-Гуриона создать Армию обороны Израиля, чтобы защитить нас в момент максимальной уязвимости от неумолимо надвигающейся войны. Именно необходимость призвала руководство Израиля построить невозможное в Димоне и рисковать всем в Энтеббе. Точно так же необходимость мира приведет наконец – и полностью – к его осуществлению. Цена враждебности слишком высока.

Всем своим существом я верю в силу сионизма и в историческое решение Бен-Гуриона принять резолюцию ООН о разделе Палестины. Уже тогда он понимал: чтобы сохранить еврейский характер нашего государства, мы должны отстаивать свои ценности, а наши ценности в основе своей демократичны. Евреев учат, что все мы рождены по образу Божьему. Если верить этому принципу, еврейское государство должно принять демократию, которая требует полного равенства евреев и неевреев. В конце концов, демократия – это не только право каждого гражданина быть равным, но и равное право граждан быть разными. Будущее сионистского проекта зависит от нашего решения о двух государствах. Если Израиль откажется от этого, в итоге палестинцы примут решение о создании одного государства. И в этом опасность. Под давлением демографии перед нами встанет выбор: оставаться еврейским или оставаться демократическим. Но на самом деле это вообще не выбор. Потерять наше еврейское большинство – значит потерять нашу еврейскую идентичность. Отказаться от демократии – значит отказаться от наших еврейских ценностей. Мы должны придерживаться наших ценностей. Мы не отказывались от них даже перед печами и газовыми камерами. Мы жили как евреи и умирали как евреи и снова выросли как свободный еврейский народ. Мы выжили не для того, чтобы стать мимолетной тенью в истории, но во имя нового генезиса нации, нацеленной на тиккун олам, на то, чтобы сделать мир лучше.

В 1996 г. я основал Центр мира Переса; я сделал это во имя веры в людей и их способности привносить позитивные изменения, а также в знак того, что мира нельзя достичь исключительно решениями правительств; он рождается между людьми – между евреями и арабами. В течение последних двадцати лет я работал над выстраиванием этих связей через воспитание в духе мира, деловое партнерство, сельское хозяйство и здравоохранение. Но для окончательного решения потребуется мудрость правительств – нашего и наших соседей. Для этого нужны лидеры, осознающие, что Израиль достаточно силен для заключения мира и что достижение мира необходимо именно с позиции силы. Промедление – гарантия того, что соглашение окажется хуже, чем мы когда-либо полагали; Израиль впервые будет вести переговоры с позиции слабого. В реальности, где немедленный мир – единственный способ спасти сионизм, все карты будут в руках у палестинских переговорщиков.

Вопрос не в том, достигнем ли мы мира, а в том, когда и какой ценой; и чем дольше мы ждем, тем выше будет цена. Вот почему я вижу серьезную опасность поддаваться скептицизму в то время, когда мы должны удвоить наши усилия. У истории нет обратного хода.

Я прекрасно знаю, что мира достичь нелегко. Но нет другого выхода, кроме как вернуться за стол переговоров. Вчерашний день между нами и палестинцами полон печалей. Я верю, что Израиль и Палестина завтрашнего дня дадут своим детям новый луч надежды. Продвижение к миру завершит движение Израиля по пути к выполнению его основополагающей миссии – превращению в образцовую процветающую страну, живущую в мире и безопасности на своей родине и среди своих соседей.

Прошло более двадцати лет с тех пор, как я выступал в Осло и вместе с Рабином и Арафатом удостоился Нобелевской премии мира. С тех пор многое переменилось, но мое основное послание остается неизменным: страны больше не могут позволить себе делить мир на друзей и врагов. Теперь враги у нас общие – это бедность и голод, радикализация и террор. Они не знают границ и угрожают всем народам. И поэтому мы должны действовать быстро, чтобы укрепить узы мира и разрушить стены, возведенные в горе и враждебности, вместе противостоять вызовам и использовать возможности новой эпохи.

Оптимизм не синоним наивности. То, что я настроен оптимистично, не означает, что я ожидаю мира и любви; но я верю в то, что мир – это насущная необходимость. Я не фантазирую об идеальном мире, я верю, что мы сможем прийти к такому миру, который позволит нам жить бок о бок без угрозы насилия.

В будущем мы должны помнить, что мирные переговоры никогда не начинаются на счастливом моменте. Они рождаются в неясной, сложной ситуации, окрашенной воспоминаниями о боли и насилии. И им требуется время. Так давайте вновь посвятим себя этим усилиям и добьемся счастливого финала. Я всем сердцем верю в видение пророков, видение мира для страны, которую так сильно люблю. Знаю, большинство людей по обе стороны пропасти стремятся к миру, особенно молодое поколение. Невозможное они сделают маловероятным, а их креативность и страсть превратят маловероятное в реальность. Если лидеры не отстают от молодых или молодые становятся лидерами, мы неизбежно движемся в верном направлении. Дорога будет полна препятствий, но только по ней и стоит идти.

Эпилог

На протяжении всей своей жизни я видел удивительное: в детстве в Вишнево я ездил на конных экипажах, будучи президентом, стал свидетелем рождения беспилотного автомобиля. Я видел технологии, благодаря которым люди отправились на Луну, и вакцины, которые стирали с лица земли смертельные болезни. Я видел миллиарды людей, вырвавшихся из нищеты. И хотя мир по-прежнему охвачен конфликтами, все же он становится более безопасным, чем когда-либо в истории человечества. Я видел, как еврейский народ боролся за узкий кусочек пустыни, а затем превратил его в страну, которая превзошла наши самые смелые мечты.

Признаю, прогресс не всегда поступателен. Зачастую он идет неравномерно, трагически отступая назад. Союзники победили нацистов и сделали мир безопасным для демократии, но прежде погибли миллионы. Расщепление атома дало толчок новому виду энергии и новым наукам, но вместе с тем появился сильный страх, что нажатие кнопки приведет к глобальной катастрофе. Интернет позволил миллиардам людей отбросить старые догмы, но он дал силам зла возможность посеять ненависть в одно мгновение. Мы видели, как опасно бывает, когда технологии и нравственность не идут рука об руку.

Сейчас, когда я пишу это, мы столкнулись с новыми опасностями. Снижение толерантности. Рост национализма. Экономическое процветание охватывает мир далеко не так широко, как хотелось бы; мир, в котором мы видим растущее неравенство как внутри стран, так и между ними. И все же, несмотря на это, я сохраняю оптимизм. Не только потому, что такова моя природа, но и потому, что вижу, как эти явления компенсируются силами, направленными на прогресс. Сейчас мы находимся на переходном этапе – из одной эпохи в другую. Для человечества он не первый, но самый быстрый и всеобъемлющий. Это скачок от эпохи территорий к эпохе науки.

В эпоху территорий все было обусловлено приобретениями. Лидеры стремились увеличить могущество своих стран, захватывая чужие территории, главным образом с помощью силы. Накопленный военный потенциал одного заставлял вооружаться другого. Война становилась неизбежной. Потерянные жизни и растраченные впустую ресурсы были разменной монетой той эпохи. Выигрыш одной стороны всегда оборачивался потерями для другой. Сегодня значение земель как основного источника человеческих благ уменьшилось, уступив место науке. В отличие от территории, у науки нет ни границ, ни флагов. Науку нельзя победить танками или защитить истребителями. Она не имеет преград. Нация может упрочить свои научные достижения, не отбирая ничего у других. Фактически весомый научный вклад одной нации улучшает судьбы всех остальных. Впервые в истории мы можем победить, не заставляя никого проигрывать.

В век науки традиционная власть государств и лидеров снижается. Не политики, а инноваторы управляют глобальной экономикой и оказывают наибольшее влияние на мир. Молодые лидеры, которые создали Facebook и Google, вызвали революцию, не убив ни одного человека. Глобализация затрагивает каждое государство, но ни одно из них не обладает достаточной мощью, чтобы предопределить конечный результат. Мы все участвуем в рождении нового мира.

Открытия прошлого доказали силу науки. Во времена, когда мой дедушка был в расцвете лет, человек с зубной инфекцией был обречен, его ждали нестерпимая боль и вероятная смерть. Сегодня антибиотики позволяют нам жить лучше, чем королям недавнего прошлого. Революция в сфере высоких технологий может иметь столь же глубокие последствия.

Мы уже видели силу мобильных технологий, сокрушающую самые жестокие диктатуры. Хотя правительства могут попытаться ограничить свободу слова, они все чаще будут терпеть неудачи. На Ближнем Востоке около 130 миллионов юношей и девушек со смартфонами. Возможно, им не освободиться от своего правительства, но, получив доступ к новым знаниям, они смогут вырваться из оков старой идеологии. Вскоре мы обнаружим, что мира можно достичь не переговорами, а инновациями.

Технический прогресс навел мосты через границы, языки и культуры. Нам еще только предстоит осознать возможности, которые будут открываться благодаря трансформирующей силе подобной взаимосвязанности мира. И все же преобразования, какими бы целесообразными они ни были, не идут по четко намеченному пути. Выстраивая связи, не обойтись без разрывов. Но их никогда не выстроить, если бреши будут слишком велики. В сегодняшнем мире пропасть между поколениями шире, чем различия между нациями, именно теперь у молодых людей появилась возможность оказывать глобальное влияние, более мощное, чем то, которым когда-либо обладали государственные деятели и генералы. Твердо укорененные в прошлом, они, несомненно, станут сопротивляться будущему. Сегодня Ближний Восток болеет. Недуг обусловлен повсеместным насилием; нехваткой еды, воды и возможностей получить образование; дискриминацией женщин и в наибольшей степени отсутствием свободы.

Слишком многие в нашем регионе, как и прежде, отстаивают старую концепцию территорий. Мы по-прежнему являемся свидетелями ужасных войн, инициируемых правительствами былого порядка, теми, кто предпочитает помнить, а не мечтать. Тем не менее тренд очевиден: войны постепенно утрачивают свое значение. Они уже потеряли рациональную аргументацию и моральное оправдание. И хотя деспоты способны убивать людей тысячами, им не по силам сгубить идею.

Задача молодого поколения – помочь завершить эту трансформацию. Нам нужно поколение, для которого лидерство – благородное дело, обусловленное не личными амбициями, а моралью и призывом к служению. Нам нужны лидеры, которые верят, что мир можно изменить не убийствами и расстрелами, а созиданием и здоровой конкуренцией. Лидеры, которые предпочтут прослыть противоречивыми (но в силу правильных причин), вместо того чтобы обрести популярность по ошибочным основаниям; лидеры, которые больше опираются на воображение, чем на память. Я преисполнен надежды, потому что верю: у нас есть это поколение, оно ступает по земле в этот самый момент. Я надеюсь, что молодые люди всего мира примут близко к сердцу то, чему меня научил Давид Бен-Гурион. Именно от него я узнал, что видение будущего должно формировать повестку дня настоящего; что вера помогает преодолевать препятствия; что нет ничего более ответственного, чем сегодня принять на себя риски ради шанса, который принесет завтрашний день; что так же, как боль сопровождает рождение, без неудач не бывает успеха.

Я не ожидаю, что вы поверите старику на слово; если я заслужил звание эксперта, то лишь в отношении того, что было. Никто не разбирается в том, что грядет. И все же, не зная, что нас ждет в будущем, я остаюсь преисполненным надежд. Я надеюсь на мир. Надеюсь, что мы продолжим превращать землю обетованную в землю надежд и свершений. Надеюсь, что Израиль как этическое государство будет поддерживать социальную справедливость. Надеюсь, мы посмотрим на реализованные мечты наших пророков, показавших нам, что и свобода является душой еврейского наследия. Моя самая большая надежда – на то, что наши дети, как и наши предки, продолжат пахать историческую еврейскую борозду в поле человеческого духа; что Израиль станет сердцем нашего наследия, а не просто нашей родиной; что еврейский народ будет черпать вдохновение у других и сам послужит постоянным источником вдохновения.

Я благодарен за то, что главы моей жизни связаны с рождением и построением Государства Израиль. Я всегда буду в долгу у Бен-Гуриона, который призвал меня работать на него и даровал мне замечательную привилегию служить своей стране. В течение почти семидесяти лет, вдохновленный его лидерством, я трудился, чтобы Израиль набрался сил, выстраивал его оборону и добивался мира для моего народа – истинного желания нашего сердца. Я люблю эту страну: запах цветков апельсинового дерева весной, шум реки Иордан, безмолвие негевских ночей и ее людей, которые всякий раз на протяжении моей жизни являли себя доблестными, верными, щедрыми и стойкими.

Я не претендую на то, чтобы быть сложным человеком. Мне дали жизнь, каких-то два с половиной миллиарда секунд: я сделал некоторые расчеты и решил так распорядиться этими секундами, чтобы что-то изменить. Думаю, что принял правильное решение. Я не жалею ни об одной своей мечте. Единственное, что меня печалит сейчас, – я не мечтал о большем. Я получил жизнь как дар и отдам ее без овердрафта.

Время от времени меня просят оглянуться на пройденный путь и определить достижение, которым я горжусь больше всего. В ответ я рассказываю историю великого художника, к которому однажды обратился поклонник его творчества.

– Какую из ваших картин вы считаете самой прекрасной?

Художник взглянул на мужчину, затем перевел взгляд на большой чистый холст, закрепленный на мольберте в углу комнаты.

– Ту, которую напишу завтра.

У меня такой же ответ.

Сентябрь 2016 г.

Послесловие

Шимон Перес 13 сентября 2016 г. встретился с сотнями предпринимателей со всего мира и призвал их инвестировать в израильские технологии. К нему присоединился сын Хеми, который брал у отца интервью на сцене. В тот же день Перес начал кампанию в социальных сетях в поддержку израильской промышленности. День еще не подошел к концу, а его срочно доставили в больницу.

Шимон Перес умер 28 сентября 2016 г. Тысячи людей, включая лидеров десятков стран, собрались вместе, чтобы выразить свое уважение.

На специальном заседании кабинета министров в память о нем премьер-министр Биньямин Нетаньяху отметил, что это «первый день Государства Израиль без Шимона Переса».

Израильский инновационный центр был открыт в 2018 г. в Центре мира Переса и продолжил миссию Шимона Переса, от его имени и от имени тех, кто стремится к миру и процветанию для всех.

Эту книгу хорошо дополняют:

Из третьего мира – в первый

История Сингапура (1965–2000)

Ли Куан Ю

На пути из третьего мира в первый

Взгляды и убеждения Ли Куан Ю

Ли Куан Ю

Путь истинного лидера

Его Святейшество Далай-лама XIV и Лоренс ван ден Майзенберг

Принципы

Жизнь и работа

Рэй Далио

Примечания

1

Цит. по: Bar-Zohar M. Shimon Peres. The Biography. N.Y., 2007. P. 71. См. прим. 9: Записку министра обороны в генштаб ВМФ 12 апреля 1949 г. Прим. ред.

2

Вишнево – поселок в Гродненской области Белоруссии, в 150 км от Минска. Впервые упоминается в XVI в., известно как имение Виленского воеводства Речи Посполитой, а потом и местечко, волостной центр. С 1795 г. вошло в состав Российской империи, с 1921 по 1939 г. принадлежало Польше. В XIX в. Вишнево превратилось в промышленный центр, здесь работали металлургический, суконный, кожевенный заводы, заводы по производству кирпича и изготовлению керамики, спичечная фабрика. В 1941 г. немецкие войска устроили здесь гетто, 30 августа 1942 г. более 2000 человек были заживо сожжены в городской синагоге. Вишнево как еврейское местечко перестало существовать, сохранился только колодец, из которого брали воду. Прим. перев.

3

Яффа (или Яффо) – один из древнейших портов в Восточном Средиземноморье. Город был основан не позднее XVIII в. до н. э., письменные источники впервые упоминают о нем в XV в. до н. э. (в перечне городов, захваченных египетским фараоном Тутмосом III), под египетским владычеством город находился до ХIII в. до н. э. Недолгое время хозяевами здесь были ханаанеи и филистимляне, а в Х в. до н. э. Яффа вошла в состав Израильского царства. Спустя два века, под ударами ассирийцев, контроль над Яффой снова перешел к филистимлянам, а в V в. до н. э. – к финикийцам. Александр Македонский покорил этот город и весь регион, принеся с собой эллинизм.

Яффа была римской, византийской, арабской, на некоторое время оказалась во власти крестоносцев. В XIII в. город захватили египетские мамлюки и уничтожили его. В начале XVII в. его отстроили заново под турецким контролем, он оставался в составе Османской империи до 1917 г., а затем перешел под британский мандат. До середины XIX в. маленькая Яффа, где едва насчитывалось 2000 жителей, находилась в запустении, однако начала расцветать после открытия морского сообщения с Францией, Италией и Россией. Именно здесь осела большая часть первой алии конца XIX в., в начале ХХ в. город, принимавший евреев и арабов, вырос до 10 тысяч человек. Часть еврейских поселенцев и репатрианты второй алии отселились чуть севернее и основали Тель-Авив. Несколько десятилетий города развивались самостоятельно, пока в 1949 г. не были объединены в мегаполис Тель-Авив-Яффа. Прим. перев.

4

Теодор Герцль (1860–1904) – общественный и политический деятель, основатель Всемирной сионистской организации, провозвестник формирования еврейского государства. Прим. перев.

5

Подмандатная Палестина (или Британский мандат Палестины) – политическое образование, возникшее в 1920–1923 гг. и просуществовавшее до 14 мая 1948 г. После успешных военных действий англичан на Восточном Средиземноморье и падения Османской империи часть ее ближневосточных территорий была передана мандатом Лиги Наций под управление Великобритании. Прим. перев.

6

Цви-Гирш Мельцер (около 1880 г. – 30 августа 1942 г.) – дед Шимона Переса по материнской линии, раввин в Вишнево, был внуком одного из самых влиятельных раввинов своего времени – Хаима бен Ицхака из Воложина, основавшего в 1803 г. воложинскую иешиву, из которой вышло много выдающихся раввинов и ученых-талмудистов. По воспоминаниям Переса, именно благодаря дедушке он начал читать Тору и изучать историю еврейского народа, обучился игре на скрипке, начал писать стихи на иврите и услышал сочинения Достоевского и Толстого на русском. Прим. перев.

7

Иешива (ешива) – высшее религиозное учебное заведение, предназначенное для изучения Устного Закона (главным образом Талмуда), дополняющего Письменную Тору. В XIX в. иешивы Литвы, Польши и Западной Белоруссии являлись средоточием талмудической науки, здесь же еврейские юноши готовились стать раввинами. Прим. перев.

8

Йом Кипур (Судный день, или День искупления) – важнейший праздник в иудаизме, день покаяния, всепрощения и отпущения грехов, завершает десять дней покаяния (с первого дня Рош ха-Шана до Йом Кипур). Согласно Талмуду в этот день решается судьба человека на весь грядущий год: Бог оценивает поступки людей за прошедший год, вносит достойных в книгу жизни и скрепляет эту запись своей подписью. Неблагоприятный приговор, вынесенный на Рош ха-Шана, можно исправить десятидневной молитвой, раскаянием в грехах и прощением. Традиционно Йом Кипур – время поста и молитв, люди воздерживаются от еды и питья и проводят день в синагоге, все организации в Израиле закрыты, общественный транспорт также не работает. Прим. перев.

9

Коль нидрей (иврит «все обеты») – молитва, которую читают в синагоге в начале вечерней службы на Йом Кипур; провозглашает отказ от обетов, зароков и клятв. Прим. перев.

10

Зейде – «дедушка» на идише. Прим. перев.

11

Дгания – первый кибуц, основанный в Эрец-Исраэль, тогда еще на территории Османской империи. У его истоков стояла «Хадерская коммуна» из десяти мужчин и двух женщин во главе с Иосифом Барацем, покинувших Российскую империю (земля рядом с арабской деревней Умм-Джуни была выкуплена еще в 1900 г.). Кибуц располагался между южным берегом Кинерета и рекой Иордан. Дганию называют также «матерью кибуцев». Прим. перев.

12

Финиковые пальмы считаются символом изобильного и плодородного Израиля – так думали и древние римляне, так считаем и мы сегодня. Однако еще сто лет назад в Эрец-Исраэль этих деревьев почти не было, лишь отдельные деревья можно было встретить в оазисах Негева и в Араве, далеко не все из них плодоносили. Возрождение пальмовых плантаций началось в кибуце Кинерет в 1920-х гг. Тысячи саженцев и черенков контрабандой привозили из Египта, Ирака и Ирана, их высаживали в долине Иордана и в окрестностях Бейт-Шеана, а затем и на огромной территории вплоть до южной оконечности Мертвого моря. Прим. ред.

13

Бен-Шемен – земледельческое поселение в центральной части Израиля, в нескольких километрах к востоку от города Лод (древней Лидды) и в 20 км к юго-востоку от Тель-Авива. Одно из первых поселений (1905), созданных Еврейским национальным фондом, в 1921 г. превратился в мошав (кооперативное земледельческое поселение), а в 1927 г. при нем возник молодежный поселок Бен-Шемен с самой крупной в стране сельскохозяйственной школой-пансионом, сыгравшей огромную роль в абсорбции молодежной алии 1930–1940-х гг. Прим. перев.

14

Зигфрид Леманн (1892–1958) – немецкий еврей, прошел Первую мировую войну военным врачом, после войны создал в Берлине Еврейский общинный центр для беспризорных еврейских детей и подростков, в 1920 г. организовал детский дом для еврейских сирот в столице Литвы (Каунасе). В 1926 г. репатриировался с 11 воспитанниками в Эрец-Исраэль, где основал молодежный поселок рядом с мошавом Бен-Шемен. В 1928 и 1930 гг. привез из Литвы еще около ста учеников. С началом молодежной алии 1932 г. поселок Бен-Шемен, где Леманн был директором, принял и разместил сотни молодых евреев, адаптируя их к новой жизни. В 1957 г. награжден премией Израиля в области образования за свою деятельность по воспитанию молодых поколений. Прим. перев.

15

«Ха-Ноар ха-овед» (точнее «Ха-Ноар ха-овед ве-ха-ломед», «Рабочая и учащаяся молодежь») – израильское молодежное движение, направленное на воспитание новых поколений в духе социалистического сионизма; основано в 1926 г. Прим. перев.

16

Берл Кацнельсон (1887–1944) – политик, публицист и журналист, руководитель и идеолог рабочего движения в сионизме, один из лидеров МАПАЙ (см. дальше). Прим. перев.

17

Давид Бен-Гурион (1886–1973) – израильский политик и государственный деятель, один из лидеров сионизма и еврейского рабочего движения в Эрец-Исраэль, первый премьер-министр Израиля (в 1948–1953 и 1955–1963 гг.), министр обороны в первых десяти кабинетах министров. Четырнадцатого мая 1948 г. зачитал Декларацию независимости Израиля и провозгласил создание еврейского государства; по праву считается одним из отцов-основателей Израиля. Прим. перев.

18

Лев Троцкий (Бронштейн) (1879–1940) – леворадикальный лидер большевистской партии, идеолог троцкизма, один из организаторов Октябрьской революции 1917 г. и создателей Красной армии. В 1929 г. был выслан из страны, жил в Турции, затем перебрался во Францию, оттуда в Норвегию, в конце концов осел в Мексике, где был убит в 1940 г. Прим. перев.

19

Лев Троцкий занимал пост наркома иностранных дел РСФСР с ноября 1917 г. по март 1918 г. В это время СССР еще не был создан. Прим. ред.

20

Декларация Бальфура – официальное послание, датированное 2 ноября 1917 г., от министра иностранных дел Великобритании Артура Бальфура к лорду Ротшильду, лидеру британской еврейской общины, для последующей передачи Сионистской федерации Великобритании; в письме выражалась поддержка сионистских устремлений евреев. Декларация гласила: «Правительство Его Величества относится благосклонно к восстановлению национального очага для еврейского народа в Палестине и приложит все усилия к облегчению достижения этой цели. Вполне понятно, что не должно быть предпринято ничего, что может повредить интересам, как гражданским, так и религиозным, нееврейских общин в Палестине или правам и политическому статусу евреев в какой-либо другой стране». Прим. перев.

21

Пория – нагорье в Нижней Галилее, спускается к озеру Кинерет. Прим. перев.

22

Алюмот – кибуц в Нижней Галилее возле озера Кинерет, основан в 1947 г. Прим. перев.

23

Кинерет – озеро в Нижней Галилее, также известно как Галилейское море, Тивериадское озеро, Геннисаретское озеро. Прим. перев.

24

Хермон – горный массив на территории Ливана, Сирии и Израиля. Согласно археологическим раскопкам, проведенным в 1970-х гг., еврейские поселения фиксируются здесь со времен царя Ирода (I в. до н. э.). Письменные источники свидетельствуют о еврейских общинах XI–XIX вв. На рубеже XIX–XX вв. евреи покинули Хермон и вернулись сюда только после Шестидневной войны 1967 г., когда израильские войска захватили территории Хермона, в 1946 г. отошедшие Сирии. Прим. ред.

25

Лаг ба-Омер – еврейский праздник, отмечается на 33-й день по омеру, продолжающемуся 49 дней – со второго дня Песаха и до Шавуота. По традиции ашкеназских евреев в этот день прекращается траур по ученикам рабби Акивы, участвовавшим в восстании Бар-Кохбы против Рима в 132–135 гг., и разрешаются свадьбы. Прим. ред.

26

Леви Эшколь (1895–1969) – лидер сионистского движения, израильский политик и государственный деятель, третий премьер-министр Израиля (1963–1969). Родился в Киевской губернии, в хасидской семье, получил традиционное образование, а также закончил гимназию в Вильнюсе, в 18 лет репатриировался в Эрец-Исраэль, работал на цитрусовых плантациях в районе Петах-Тиквы, под конец Первой мировой войны служил в Еврейском легионе Британской армии. Организатор обороны еврейских общин, впоследствии министр обороны и один из создателей оборонной промышленности Израиля, отвечал за покупку и производство оружия. Прим. перев.

27

«Мифлегет поалей Эрец-Исраэль» (сокращенно МАПАЙ) – Рабочая партия Земли Израиля, социал-демократическая партия, возникшая в 1930 г. Под руководством Давида Бен-Гуриона и Берла Кацнельсона вскоре превратилась в самую крупную еврейскую партию Подмандатной Палестины, а затем и Государства Израиль. Одна из ведущих сил на политической арене Израиля, ее членами были премьер-министры Давид Бен-Гурион, Моше Шарет, Леви Эшколь и Голда Меир. Прекратила существование в конце 1960-х гг., объединившись с партией «Ахдут ха-Авода», образовав Партию труда («Авода»). Прим. перев.

28

Биньямин Хохловкин (Хахлили) (1912–2001) родился в городе Гришин (Украина) в зажиточной семье, репатриировался в 1925 г. вместе с родителями, примкнул к «Ха-Ноар ха-овед», стал секретарем организации и с 1935 по 1945 г. был ее генеральным секретарем. Прим. ред.

29

Большой (или Великий) Израиль (также «Единая земля Израиля») – исторический образ древнего царства, достигшего наивысшего расцвета при Давиде и его сыне Соломоне. Термин имеет множество коннотаций, в современном значении под Большим Израилем подразумевается территория Государства Израиль, Западный берег реки Иордан и сектор Газа. Часто используется как синоним Эрец-Исраэль. Прим. ред.

30

Хаим Вейцман (1874–1952) – ученый-химик, политик, президент Всемирной сионистской организации (1921–1931 и 1935–1946), первый президент Израиля (избран в 1948–1952 гг.). Получив традиционное еврейское образование, он отучился в реальном училище в Пинске и продолжил образование в Германии, защитил докторскую степень в Швейцарии, преподавал в Университете Женевы, а затем по приглашению Манчестерского университета уехал в Англию. Еще в Германии он проникся идеями Теодора Герцля о заселении Эрец-Исраэль. Во многом благодаря дружбе с лордом Артуром Бальфуром и огромному вкладу, который химик Вейцман сделал для воюющей британской армии, он заручился поддержкой главы английского адмиралтейства Уинстона Черчилля и министра вооружений Дэвида Ллойд Джорджа, что в итоге сыграло значительную роль в подписании в ноябре 1917 г. исторической Декларации Бальфура, открывшей путь для создания еврейского государства в Палестине. Прим. ред.

31

«Белая книга» (1939) – отчет министра колоний Великобритании Малькольма Макдональда британскому парламенту о состоянии дел в Подмандатной Палестине. И хотя целью Великобритании провозглашалось создание «в течение десяти лет независимого палестинского государства», «Белая книга» прямо противоречила Декларации Бальфура 1917 г., ограничивая текущую иммиграцию евреев в Эрец-Исраэль и полностью запрещая ее спустя пять лет, а также ограничивая и/или запрещая покупку земли евреями. Прим. перев.

32

Согласно «Белой книге» (1939) не более трети всего населения Подмандатной Палестины. На пять лет, с 1939 по 1944 г., иммиграция ограничивалась 75 тысячами человек и по истечении этого срока могла быть полностью запрещена, «если арабы Палестины будут возражать против иммиграции». Прим. ред.

33

Моше Даян (1915–1981) – израильский военный и государственный деятель, уроженец кибуца Дгания. Вступил в «Хагану» в 1929 г. Во время арабских беспорядков 1936–1939 гг. на севере страны служил в еврейских охранных отрядах при палестинской полиции. Во Вторую мировую войну сражался против французских вишистов (союзников Германии), контролировавших территорию Сирии. Отличился во время Войны за независимость, остановив продвижение сирийцев в Иорданскую долину, сражался против египтян на южном фронте, атаковал Лод. Вел переговоры с арабскими странами о перемирии. В 1950–1953 гг. возглавлял Генштаб, сосредоточил все внимание на усилении боеспособности армии и ответных мерах против террористов. Возглавлял министерство обороны во время Шестидневной войны с Египтом (июнь 1967 г.) и войны Судного дня (октябрь 1973 г.). В 1978–1979 гг. как министр иностранных дел участвовал в разработке Кэмп-Дэвидских соглашений между Израилем и Египтом. Прим. ред.

34

Речь идет о лагерях, которые британские власти организовали на Маврикии и Кипре, а также на севере Израиля (в городке Атлит). Там размещали еврейских иммигрантов, пытавшихся нелегально попасть в Подмандатную Палестину.

С начала 1920-х гг. Британия ограничила еврейскую иммиграцию, в ответ была создана подпольная организация «Моссад ле-Алия Бет», которая нелегально переправляла репатриантов в Эрец-Исраэль. Британские власти перехватывали корабли и отправляли иммигрантов в лагеря. После обнародования «Белой книги» (1939) и сокращения квоты переселенцев до 15 тысяч в год такой лагерь был создан недалеко от Хайфы, в Атлите. Через него с 1940 по 1948 г. прошло 40 тысяч евреев (при общей численности иммиграции в этот период в 120 тысяч человек). В ночь на 9 октября 1945 г. бойцы Пальмаха (отрядов «Хаганы» особого назначения) ворвались в лагерь и освободили заключенных. Их вывезли на машинах и спрятали в кибуцах Ягур и Бейт-Орен у Хайфы. Однако лагерь продолжил функционировать. Он был закрыт только в 1948 г. после провозглашения независимости Израиля. Прим. ред.

35

Арье Баир (1906–1970) – израильский политик, неоднократно избирался в кнессет от МАПАЙ и «Авода» (и от коалиций с участием МАПАЙ). Родился в Одессе, получил традиционное еврейское образование, закончил Политехнический университет в Одессе и в 1924 г. репатриировался в Эрец-Исраэль. Стал одним из основателей кибуца Афиким. Прим. перев.

36

Голда Меир (1898–1978) – израильский политик и государственный деятель, пятый премьер-министр Израиля (1969–1974), также возглавляла министерства внутренних дел, иностранных дел, труда и социального обеспечения. В числе 38 человек подписала Декларацию независимости Израиля 14 мая 1948 г., первый посол Израиля в СССР (с июня 1948 по март 1949 г.).

Голда Меир стала пятым по счету премьер-министром Израиля и четвертым человеком на этом посту (после Давида Бен-Гуриона, Моше Шарета и Леви Эшколя). Прим. перев.

37

«Хагана» – еврейские силы самообороны, нелегальные вооруженные формирования, созданные в Подмандатной Палестине в 1920 г. и ставшие основой Армии обороны Израиля (ЦАХАЛ). Прим. ред.

38

Книга пророка Исаии. Глава 2, стих 4. В синодальном переводе. Прим. перев.

39

Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН № 181 от 29 ноября 1947 г. A/RES/181 (II) «Будущее правительство Палестины» предлагала упразднить Британский мандат к 1 августа 1948 г. и рекомендовала создать на территории Палестины два государства – арабское и еврейское. «За» проголосовало 33 страны, 13 – «против», 10 воздержались. Резолюция была принята. Прим. перев.

40

Освальдо Аранья (1894–1960) – представитель Бразилии, председатель Генеральной Ассамблеи ООН в 1947–1948 гг. Прим. перев.

41

В конечном счете «против» голосовали все арабские государства и ряд неарабских мусульманских и немусульманских стран: Афганистан, Египет, Греция, Индия, Ирак, Иран, Йемен, Куба, Ливан, Пакистан, Саудовская Аравия, Сирия, Турция. Прим. перев.

42

Хора – круговой танец, ставший популярным в начале ХХ в. Сельский хоровод в 1920-х гг. был трансформирован израильским балетмейстером Барухом Агадати. Женщины и мужчины становятся в круг, вытягивают руки, кладут их на плечи соседей и начинают движение вправо с левой ноги, развернув корпус. Танец стремительный, исполняется под традиционные песни, хотя чаще всего под музыку «Хава нагила». Прим. ред.

43

Лига арабских государств – международная организация, включающая арабские государства, а также близкие к ним, где арабский язык является одним из официальных; создана 22 марта 1945 г. Прим. перев.

44

Аба – «папа» на иврите. Прим. ред.

45

Подписание Декларации независимости Израиля состоялось в Музее изобразительных искусств, находившемся в доме первого мэра Тель-Авива Меира Дизенгофа. Прим. ред.

46

Декларацию независимости, ставшую основополагающим правовым документом для образования государства, подписали 37 членов Народного совета, объявившего себя Временным государственным советом (фактически высшим законодательным органом страны) и назначившего Временное правительство. Прим. ред.

47

Война за независимость – арабо-израильская война 1947–1949 гг. Началась с арабских нападений на еврейские кварталы городов и еврейские поселения. Этот первый этап продлился до момента провозглашения независимости Израиля. Четырнадцатого мая 1948 г. Египет, Сирия, Ливан, Трансиордания, Саудовская Аравия, Ирак и Йемен направили свои войска в Палестину и столкнулись с сопротивлением еврейской «Хаганы», вскоре ставшей регулярными войсками (Армией обороны Израиля). Этот второй этап войны завершился в 1949 г. серией перемирий с арабскими странами. По итогам боевых действий Западный Иерусалим и около половины земель бывшей Подмандатной Палестины, отведенных под арабское государство, оказались под контролем Израиля. Остальные арабские территории оставались под контролем Иордании (западный берег реки Иордан и Восточный Иерусалим) и Египта (сектор Газа) до 1967 г. Прим. ред.

48

Арабский легион – регулярная армия эмирата Трансиордания, а позднее Хашимитского королевства Иордания в 1920–1956 гг. Действовал под командованием генерала Джона Глабба, блокировал дорогу на Иерусалим, захватил еврейский квартал Старого города Иерусалима. Прим. ред.

49

Моше Даян (1915–1981) – израильский военный и государственный деятель, уроженец кибуца Дгания. Вступил в «Хагану» в 1929 г. Во время арабских беспорядков 1936–1939 гг. на севере страны служил в еврейских охранных отрядах при палестинской полиции. Во Вторую мировую войну сражался против французских вишистов (союзников Германии), контролировавших территорию Сирии. Отличился во время Войны за независимость, остановив продвижение сирийцев в Иорданскую долину, сражался против египтян на южном фронте, атаковал Лод. Вел переговоры с арабскими странами о перемирии. В 1950–1953 гг. возглавлял Генштаб, сосредоточил все внимание на усилении боеспособности армии и ответных мерах против террористов. Возглавлял министерство обороны во время Шестидневной войны с Египтом (июнь 1967 г.) и войны Судного дня (октябрь 1973 г.). В 1978–1979 гг. как министр иностранных дел участвовал в разработке Кэмп-Дэвидских соглашений между Израилем и Египтом. Прим. ред.

50

Тедди Коллек (1911–2001) – уроженец Австро-Венгрии, репатриировался в 1935 г., член МАПАЙ, сподвижник Бен-Гуриона, израильский общественный деятель, мэр Иерусалима в 1965–1993 гг. Прим. перев.

51

Юнгерманн – «юноша» на идише. Прим. ред.

52

Новая школа социальных исследований – престижный частный университет в Нью-Йорке (Гринвич-Виллидж, Нижний Манхэттен); основан в 1919 г. Прим. перев.

53

Феликс Франкфуртер (1882–1965) – австрийский и американский юрист, профессор, член Верховного суда США в 1939–1962 гг. Прим. перев.

54

Джеймс Ридли «Джимми» Хоффа (1913 – не ранее 1975) – американский профсоюзный лидер, исчезнувший при подозрительных обстоятельствах, официально признан умершим в 1982 г.; предположительно связан с мафией. Прим. перев.

55

Адольф «Аль» Швиммер (1917–2011) – американский, затем израильский инженер и предприниматель, основатель и первый глава концерна «Авиационная промышленность Израиля», создатель израильской авиационной отрасли. Прим. перев.

56

Гуз-Бэй – аэропорт и крупная военная авиабаза на северо-востоке Канады (провинция Ньюфаундленд и Лабрадор). Прим. ред.

57

В течение 1948–1951 гг. в Израиль репатриировалось 684 тысячи человек. Поток репатриантов достиг максимума. Прим. ред.

58

Israel Aerospace Industries – израильский концерн, основанный в 1953 г., одна из крупнейших технологических компаний в стране. Занимается разработкой, производством, ремонтом, модернизацией и техническим обслуживанием самолетов, ракет, пусковых установок, спутников связи, спутников наблюдения, электронных систем, систем авионики, передовых радиолокационных систем, высокоточного оружия и беспилотных летательных аппаратов. Прим. ред.

59

Бен-Гурион был премьер-министром Израиля в 1948–1953 гг., а затем в 1955–1963 гг. Прим. перев.

60

Сде-Бокер – кибуц в пустыне Негев, в 40 км к югу от Беэр-Шевы, основан в 1952 г. Давид Бен-Гурион переселялся сюда, покидая пост премьер-министра (1953–1955 и 1970–1971). Прим. ред.

61

Так Бен-Гуриона прозвали еще его товарищи по партии. Прим. ред.

62

Пинхас Лавон (1904–1976) – израильский политический и государственный деятель, участник рабочего движения; в Палестине с 1929 г. Прим. перев.

63

Моше Шарет (1894–1965) – израильский государственный деятель, дипломат, первый министр иностранных дел государства и второй премьер-министр Израиля (в 1953–1955 гг. – в период временной отставки Бен-Гуриона). Прим. перев.

64

Дуайт Дэвид Эйзенхауэр (1890–1969) – 34-й президент США (1953–1961). Прим. перев.

65

Радикальная партия (Франция) – старейшая политическая партия Франции из ныне существующих, основана Жоржем Клемансо в 1901 г., ориентирована на левоцентристские, позднее на центристские идеи. После Второй мировой войны партия потеряла голоса избирателей, однако входила в несколько правительственных коалиций, и несколько раз ее лидер становился премьер-министром (в 1948–1949, 1950, 1951, 1954–1955 гг.). Прим. перев.

66

Гамаль Абдель Насер (1918–1970) – второй президент Египта (1956–1970). Прим. перев.

67

Поль Рейно (1878–1966) – французский политик и юрист, сторонник экономического либерализма, предпоследний премьер-министр Третьей республики (1940), член правительства в 1948 г. Прим. перев.

68

Жорж Элгози (1908–1989) – французский экономист, генеральный инспектор финансов, президент Европейского комитета по экономическому и культурному сотрудничеству, советник главы правительства Франции. Прим. перев.

69

Пьер Мендес-Франс (1907–1982) – французский политический и государственный деятель Третьей и Четвертой республик, лидер левого крыла Радикальной партии; происходил из сефардской семьи, возглавлял правительство Франции и был одновременно министром иностранных дел этой страны в 1954–1955 гг. Прим. перев.

70

Федаины (федаи, фидаи) – буквально значит «человек, жертвующий собой во имя веры (идеи)». В Средние века так называли исмаилитов-ассасинов. В разное время термин был наполнен разным содержанием. Во время Иранской революции 1905–1911 гг. федаями называли добровольческие отряды, выступавшие на стороне революции. В годы борьбы с французской метрополией так называли бойцов алжирского подполья.

Этим термином также стали обозначать членов вооруженных формирований, состоявших из арабских беженцев, которые покинули Палестину в ходе Войны за независимость (1947–1949) и осели в Ливане, Иордании и Египте. В 1950-е гг. отряды федаев (под покровительством Египта) совершали террористические атаки на территории Израиля. Именно на базе федаев перед Шестидневной войной 1967 г. была создана Организация освобождения Палестины. Прим. ред.

71

Тиранский пролив (Эт-Тиран) – узкий судоходный пролив длиной 13 км, соединяющий залив Акаба (между Синайским и Аравийским полуостровами) с Красным морем. Прим. перев.

72

Ги Молле (1905–1975) – французский политик и государственный деятель, председатель совета министров Четвертой республики в 1956–1957 гг. Прим. перев.

73

Эрнест Бевин (1881–1951) – британский профсоюзный и государственный деятель. Прим. перев.

74

Морис Буржес-Монури (1914–1993) – французский политик, член Радикальной партии, государственный деятель; французский министр обороны в 1956–1957 гг., в течение полугода в 1957 г. возглавлял кабинет министров Франции (после Суэцкого кризиса). Прим. перев.

75

Согласно итоговому плану Израиль должен был первым нанести удар по Египту и оккупировать Синайский полуостров, после чего Англия и Франция ввели бы свои войска в зону конфликта под предлогом «разъединения враждующих сторон» и утвердили бы контроль над Суэцким каналом. Прим. ред.

76

Моше Даян потерял глаз в боях в Сирии и Ливане против французских «вишистов» (союзников нацистской Германии): французская пуля разбила бинокль, который он держал у лица. Прим. перев.

77

Севр – городок в предместье Парижа, известный с VI в. Он знаменит своим фарфором. Здесь в августе 1920 г. по итогам Первой мировой войны был подписан мирный договор с Турцией. С 21 по 24 октября 1956 г. в Севре проходила трехсторонняя встреча, по итогам которой был подписан Севрский протокол – секретное соглашение между Англией, Францией и Израилем. Прим. ред.

78

Джон Селвин Брук Ллойд, барон Селвин Ллойд (1904–1978) – британский государственный деятель, член Консервативной партии, министр иностранных дел в 1955–1960 гг. Прим. перев.

79

«Маленьким Израилем» называли еврейское государство в границах до 1967 г. Сторонники этой точки зрения видят корень всех современных проблем этой страны в Шестидневной войне 1967 г., по итогам которой под израильский контроль перешли Восточный Иерусалим, Синайский полуостров, Голанские высоты и Западный берег реки Иордан. В реалиях 1956–1957 гг. «маленький Израиль» прежде всего синоним ограниченности ресурсов. Прим. ред.

80

Имеется в виду Декларация принципов о временных мерах по самоуправлению. В Вашингтоне 13 сентября в присутствии президента США Билла Клинтона, премьер-министра Израиля Ицхака Рабина и председателя Организации освобождения Палестины Ясира Арафата Шимон Перес и Махмуд Аббас подписали совместную декларацию, где зафиксировали принципы предоставления палестинской автономии (первое соглашение Шимон Перес и Ахмед Куреи (Абу Ала) подписали в Осло 20 августа 1993 г.). Прим. ред.

81

Джордж Буш – старший (1924–2018) – президент США в 1989–1993 гг. Прим. перев.

82

Джеймс Эрл Картер – младший (род. в 1924 г.) – президент США в 1977–1981 гг. Прим. перев.

83

Уильям Джефферсон Клинтон (род. в 1946 г.) – президент США в 1993–2001 гг. Прим. перев.

84

Ясир Арафат (1929–2004) – лидер движения ФАТХ («Движение за национальное освобождение Палестины») и председатель исполкома Организации освобождения Палестины с 1969 г., символ борьбы палестинских арабов с Израилем. Прошел путь от лидера террористической организации (ООП) до де-факто главы государства (председатель Палестинской национальной администрации с 1994 г.). Прим. перев.

85

Ицхак Рабин (1922–1995) – премьер-министр Израиля в 1974–1977 и 1992–1995 гг. В 1994 г. вместе с Шимоном Пересом и Ясиром Арафатом получил Нобелевскую премию мира за усилия по достижению мира на Ближнем Востоке (имеются в виду соглашения в Осло 1993 г.). Был убит 4 ноября 1995 г. ультраправым экстремистом Игалем Амиром, который таким образом «защищал народ Израиля от соглашений в Осло». Прим. перев.

86

Махмуд Аббас (также известный как Абу Мазен; род. в 1935 г.) – палестинский политик и государственный деятель, в структуре Организации освобождения Палестины (ООП) отвечал за связи с арабскими странами и за международные отношения. 13 сентября 1993 г. в Вашингтоне вместе с Шимоном Пересом подписал Декларацию принципов. С 1996 г. стал вторым лицом Палестинской национальной администрации после Ясира Арафата. Лидер ООП (с 2004 г.), глава ФАТХ (с 2009 г.), глава Палестинской национальной администрации (2005–2013) и президент Государства Палестина (с 2013 г.). Прим. ред.

87

Кристиан Пино (1904–1995) – французский политический и государственный деятель, писатель; в 1956–1958 гг. министр иностранных дел Франции, возглавлял и другие министерства. Прим. перев.

88

Томас Гоббс (1588–1679) – британский философ, один из создателей теории общественного договора и теории государственного суверенитета; трактат «Левиафан» (1651) посвящен анализу государственного устройства. Прим. перев.

89

В переводе А. Гутермана эта фраза звучит как «репутация могущества есть могущество, ибо она влечет за собой приверженность тех, кто нуждается в покровительстве». Цит. по: Гоббс Т. Левиафан / Пер. с англ. А. Гутермана; вступ. ст. А. Филиппова. М.: РИПОЛ Классик, 2017. 608 с. Прим. ред.

90

Иссер Харель (Израиль Натанович Гальперин; 1912–2003) – руководитель служб разведки и общей безопасности Израиля с 1948 по 1963 г., один из соратников и доверенных лиц премьер-министра Давида Бен-Гуриона. Одиннадцать лет (с 1952 по 1963 г.), пока Харель возглавлял «Моссад», он был вторым человеком в Израиле, единолично руководя всеми спецслужбами и отчитываясь лишь перед главой государства. Прим. перев.

91

Институт Вейцмана – научный институт и многопрофильный исследовательский центр в Реховоте (Израиль); основан в 1934 г. Прим. перев.

92

Исраэль Достровский (1918–2010) – физикохимик, изучавший механизм химических и ядерных реакций, изотопные эффекты, а также использование солнечной энергии; в 1966–1971 гг. первый генеральный директор Израильской комиссии по атомной энергии, с 1971 г. вице-президент, а с 1973 г. президент Института Вейцмана (до 1976 г.). Прим. перев.

93

«Тяжелая вода» – оксид дейтерия, или тяжеловодородная вода, используется в качестве замедлителя нейтронов. Прим. перев.

94

Эрнст Давид Бергман (1903–1975) – израильский химик-органик. С 1934 г. занимался научными исследованиями в Реховоте, в Институте имени Даниэля Зифа, который впоследствии вошел в состав Института Вейцмана; во время Второй мировой войны работал вместе с Вейцманом в Лондоне над ядерными исследованиями в рамках оборонных проектов для США, Великобритании и Франции; в 1948–1968 гг. возглавлял отдел науки Министерства обороны Израиля, в 1953–1966 гг. был председателем Израильской комиссии по атомной энергии; лауреат Государственной премии Израиля в области биологии (1968). Прим. перев.

95

Манес (Эмануэль) Пратт (1911–1987) – израильский ученый, основатель и первый руководитель Центра ядерных исследований в Димоне. Известен как отец ядерной программы Израиля. Прим. ред.

96

Технион (Израильский технологический институт в Хайфе) основан в 1912 г., открыт в 1925 г.; один из старейших технических университетов Израиля, входит в сотню лучших инженерно-технических высших школ мира. Прим. перев.

97

Морис Кув де Мюрвиль (или де Мюрвий; 1907–1999) – французский политический и государственный деятель; служил в правительстве Виши, затем бежал в Алжир и присоединился к Сопротивлению, голлист, министр иностранных дел Франции в 1958–1968 гг., премьер-министр в 1968–1969 гг. Прим. перев.

98

Леопольд Седар Сенгор (1906–2001) – сенегальский и французский политик, поэт и философ, автор теории негритюда, посвященной поискам африканской культурно-национальной идентичности; борец с колониализмом, один из создателей независимого Сенегала, идеолог панафриканизма и «африканского социализма»; занимал различные государственные и общественные посты во Франции, затем в Сенегале и Федерации Мали; президент Сенегала (1960–1980). Прим. перев.

99

В это время министром иностранных дел СССР был А. А. Громыко. Прим. перев.

100

Авраам «Эйб» Харман (1914–1992) – израильский дипломат и общественный деятель, один из основателей израильской дипломатической школы. Прим. перев.

101

Американский зенитный ракетный комплекс «Ястреб» (MIM-23 HAWK) средней дальности, разработанный в 1954–1960 гг. для уничтожения самолетов и позднее для перехвата ракет противника. Прим. перев.

102

В день еврейского праздника Йом Кипур (в день поста и молитвы) египетские войска вторглись в Израиль с юга, перейдя линию прекращения огня на Синайском полуострове, а с севера, с Голанских высот, наступление вели войска Сирии. Застав израильтян врасплох, египтяне и сирийцы начали успешное продвижение в глубь страны, после первой недели войны Израиль лишился трети боевых самолетов и танков. Однако войскам ЦАХАЛ удалось переломить ход войны: израильтяне вытеснили сирийцев с Голанских высот и затем зашли на территории Сирии, а на юге израильские войска перешли Суэцкий канал и были готовы наступать дальше. На момент окончания боевых действий израильтяне находились в 100 км от Каира. После войны Судного дня стало понятно, что Израиль становится локальной супердержавой. Прим. ред.

103

Анвар Садат (1918–1981) – египетский военный и политик, президент Египта в 1970–1981 гг.; во время Второй мировой войны тайно сотрудничал с агентами Германии и Италии с целью свержения британского колониального владычества в Египте; близок к «братьям-мусульманам»; участвовал в создании организации «Свободные офицеры» вместе с Г. А. Насером; в период президентства сместил политическую ориентацию Египта с сотрудничества с СССР на сближение с США. Прим. перев.

104

Амр Муса (род. в 1936 г.) – египетский политик и дипломат, в 1991–2001 гг. был министром иностранных дел Египта, в 2001–2011 гг. – генеральным секретарем Лиги арабских государств. Прим. перев.

105

Аэропорт имени Бен-Гуриона – международный аэропорт недалеко от Тель-Авива. Основан британцами еще во времена Подмандатной Палестины в 1936 г., статус международного получил в 1948 г., сразу после создания Государства Израиль, имя Давида Бен-Гуриона было присвоено ему в 1973 г., после смерти первого премьер-министра Израиля. Прим. перев.

106

Аэропорт Париж-Орли – главный международный аэропорт Франции в 1950-е – первой половине 1970-х гг. Расположен в 14 км к югу от Парижа. Прим. перев.

107

Группу планирования секретной операции. Прим. ред.

108

Четыре пассажира (два араба и два немца) пронесли на борт оружие и гранаты, воспользовавшись забастовкой наземных служб и, как следствие, отсутствием личного досмотра. Прим. ред.

109

Народный фронт освобождения Палестины (НФОП) – леворадикальная марксистская военизированная организация, основанная в 1967 г.; признана террористической организацией в США, Канаде, ЕС, Великобритании и Израиле; входит в состав Организации освобождения Палестины (ООП) (временно выходила из состава в 1993–1999 гг. в знак протеста против соглашений в Осло), выступает за общеарабскую социалистическую революцию и уничтожение Государства Израиль. Прим. перев.

110

Мордехай Гур (1930–1995) – израильский военачальник и государственный деятель, начальник Генерального штаба Армии обороны Израиля (1974–1978), министр здравоохранения Израиля (1984–1986), избирался в кнессет от партии «Авода». Прим. перев.

111

Sabena – государственная авиакомпания Бельгии, существовавшая в 1923–2001 гг. Прим. перев.

112

Йекутиэль Адам (1927–1982) – генерал-майор Армии обороны Израиля, погиб в ходе Первой ливанской войны; в отряды «Хаганы» вступил в возрасте 15 лет; в марте 1976 г. назначен главой оперативного управления Генерального штаба армии. Прим. перев.

113

«Сайерет Маткаль» – элитное спецподразделение Генерального штаба Армии обороны Израиля; основано в 1957 г., действует также за пределами Израиля. Прим. перев.

114

Йонатан Нетаньяху (1946–1976) – подполковник Армии обороны Израиля, с начала 1970-х гг. служил в «Сайерет Маткаль», летом 1972 г. стал заместителем командующего этим подразделением, в июле 1976 г. – командующим; погиб в ходе операции «Энтеббе»; старший брат политика Биньямина Нетаньяху и врача и писателя Идо Нетаньяху. Прим. перев.

115

Речь идет о нынешнем премьер-министре Биньямине Нетаньяху, он занимал эту должность в 1996–1999 гг. и второй раз возглавил правительство в 2009 г. Прим. перев.

116

В конце июня 1976 г. подполковник Йонатан Нетаньяху руководил разведоперацией на Синае, в буферной зоне на границе с Египтом. В штаб он прибудет только на пятый день разработки операции. Прим. ред.

117

Моисей (Муки) Бецер (род. в 1945 г.) – полковник Армии обороны Израиля в отставке, вступил в десантные войска в 1964 г., прослужил в ЦАХАЛ 21 год, участвовал в десятках спецопераций (многие из которых до сих пор засекречены), а также создавал спецназ ВВС Израиля «Шальдаг». Один из командиров «Сайерет Маткаль» в ходе операции в Энтеббе, на тот момент подполковник. Прим. перев.

118

Предполагалось, что захваченный самолет приземлится в израильском аэропорту Бен-Гурион, как это было четырьмя годами ранее с рейсом бельгийской авиакомпании Sabena. Прим. ред.

119

Аэропорт Энтеббе был возведен израильской компанией «Солель Боне» во времена дружественных отношений между Израилем и Угандой (главный инженер предоставил в распоряжение группы по планированию спецоперации все чертежи и исчерпывающую техническую документацию по зданиям аэропорта). Израильские офицеры были военными советниками Иди Амина, лидера Уганды. Израильские летчики посадили не один самолет в Энтеббе. Прим. ред.

120

Террористы разделили заложников только на четвертый день: всех неевреев отпустили, французский экипаж предпочел остаться с заложниками. Прим. ред.

121

Иди Амин (1928–2003) – президент Уганды в 1971–1979 гг.; генерал, затем фельдмаршал угандийской армии; в 1976 г. провозгласил себя пожизненным президентом, проводил агрессивную внутреннюю и внешнюю политику, в 1979 г. бежал из страны после поражения в войне с Танзанией, в 1989 г. предпринял неудачную попытку вернуться. Считается создателем одного из самых жестоких тоталитарных режимов в Африке, отличался крайней жестокостью, убил лично не менее двух тысяч человек; присваивал себе экзотические титулы вроде «повелителя всех зверей и рыб в море» и «короля Шотландии», сторонник крайней «африканизации» экономики, поддерживал тесные связи с арабскими государствами. Прим. перев.

122

Захваченный самолет Иди Амин лично встречал в Энтеббе. Более того, здесь к террористам присоединились еще шесть палестинских боевиков. Прим. ред.

123

Биньямин (Бенни) Пелед (урожд. Вайденфельд; 1928–2002) – израильский военачальник, генерал-майор, восьмой командующий ВВС Израиля (1973–1977); выйдя в отставку, занимался развитием военно-промышленного комплекса Израиля. Прим. перев.

124

Группа Баадера-Майнхоф, или «Фракция Красной армии», – немецкая леворадикальная террористическая организация, действовавшая на территории ФРГ в 1968–1998 гг.; следовала тактике «городской партизанской войны», к середине 1970-х гг. группа была ответственна за 34 убийства, налеты на банки, взрывы военных и гражданских объектов, похищение людей; ключевые лидеры первого поколения были арестованы в 1972 г. Прим. перев.

125

Придя к власти в 1971 г., Иди Амин продолжил курс на дружественные отношения с Израилем и активно развивал военное сотрудничество. Военные и гражданские специалисты занимались снабжением угандийской армии, ее обучением и тренировками, а также строительством объектов, имеющих стратегическое значение (в частности, столичный аэропорт Энтеббе). В 1972 г., после визита в Ливию и встречи с Муаммаром Каддафи, Иди Амин разорвал отношения с Израилем и велел всем израильтянам покинуть страну. Прим. ред.

126

Барух Бар-Лев (1924–2007) – израильский военный, полковник Армии обороны Израиля; в 1968–1971 гг. был военным атташе и главой делегации министерства обороны Израиля в Уганде, занимался реформированием угандийской армии при Иди Амине. Прим. перев.

127

С 1956 по 1959 г. Ицхак Рабин был командующим Северным военным округом, в 1959–1960 гг. был назначен начальником оперативного управления Генерального штаба Армии обороны Израиля, с 1961 по 1963 г. был заместителем главы Генштаба, а в 1964–1968 гг. возглавлял Генштаб. Командовал ЦАХАЛ в период Шестидневной войны 1967 г. Прим. ред.

128

Дан Шомрон (1937–2008) – израильский военный, тринадцатый начальник Генерального штаба Армии обороны Израиля (1987–1991); с 1974 г. командующий пехотными и десантными войсками. Прим. перев.

129

Хаим Йосеф Цадок (урожд. Вилькенфельд; 1913–2002) – государственный деятель, депутат кнессета (1959–1978); в разное время занимал ряд министерских постов, на момент описываемых событий был министром юстиции Израиля (1974–1977). Прим. перев.

130

Исраэль Галили (урожд. Берченко; 1911–1986) – политик и государственный деятель, депутат кнессета I–VIII созывов; служил одним из главных советников Голды Меир, участвовал в совещаниях высших руководителей страны, на которых обсуждались и принимались ключевые решения, в том числе по вопросам национальной безопасности. На момент описываемых событий был министром без портфеля. Прим. перев.

131

На обратном пути из Уганды в Израиль. Прим. ред.

132

К четырем террористам в Энтеббе присоединилась еще одна группа палестинских боевиков. Они держали заложников в старом терминале, тогда как внешний периметр контролировали солдаты угандийской армии. Прим. ред.

133

Подконтрольный «Моссаду» человек арендовал в Кении легкомоторный самолет и вылетел в Энтеббе. Сообщив диспетчеру о неисправности, он несколько раз облетел аэропорт, сделал снимки и улетел обратно. Прим. ред.

134

Ицхак Хофи (1927–2014) – израильский военный и политический деятель, генерал-майор Армии обороны Израиля, в 1974–1982 гг. директор «Моссада». Прим. перев.

135

Шарм-эль-Шейх, как и весь Синайский полуостров, был захвачен Израилем во время Шестидневной войны 1967 г. Здесь была обустроена израильская военная база. После подписания мирного договора с Египтом в 1979 г. Шарм-эль-Шейх и весь полуостров был демилитаризован и возвращен Египту. Прим. ред.

136

Збигнев Бжезинский (1928–2017) – уроженец Польши, американский политолог, социолог и политический деятель; советник по национальной безопасности 39-го президента США Джимми Картера (1977–1981); один из ведущих теоретиков внешней политики США и сторонник геополитики; на момент описываемых событий исполнительный директор Трехсторонней комиссии по решению международных проблем, основанной Джоном Рокфеллером. Прим. перев.

137

В первом самолете находился и перекрашенный черный Mercedes с загримированным под Амина солдатом. Президентская машина в сопровождении двух джипов Land Rover должна была направиться к старому терминалу, будто это угандийский лидер едет с машинами сопровождения. Прим. ред.

138

По другим данным, 53 минуты. Прим. ред.

139

Менахем Бегин (1913–1992) – политический деятель, член партий «Херут» и «Ликуд»; седьмой премьер-министр Израиля (1977–1983), лауреат Нобелевской премии мира 1978 г. Прим. перев.

140

Барбара Уолтерс (род. в 1929 г.) – американская телеведущая, журналистка и писатель; известность ей принесли утренние новости Today на канале NBC. Прим. перев.

141

Англоязычное издание вышло в 2017 г. и содержит устаревшие сведения. Население Израиля в 2019 г. превысило девять миллионов человек. Прим. ред.

142

Имеется в виду дерзость, наглость, смелость, присущая еврейскому народу. Именно благодаря этому качеству евреи преодолевают препятствия, кажущиеся непреодолимыми, и готовы действовать вопреки опасностям и не боясь неудачи. Прим. ред.

143

Илан Рамон (урожд. Вольферман; 1954–2003) взял имя по названию кратера Рамон в пустыне Негев; сын бывших узников Освенцима, пилот израильских ВВС, первый астронавт Израиля. В 2003 г. совершил 16-дневный полет на американском шаттле «Колумбия», который потерпел крушение при возвращении, при входе в плотные слои атмосферы. Все семь членов экипажа, включая Илана Рамона, погибли. Прим. перев.

144

RAFAEL – израильская компания по производству вооружений; входит в четверку крупнейших израильских экспортеров оружия; основана в 1948 г. под названием HEMED, в 1952 г. получила название EMET, с 1958 г. носит нынешнее название; специализация – ракетные и авиационные технологии, системы ПВО. Прим. перев.

145

«Железный купол» – тактическая система ПРО, рассчитанная на защиту от неуправляемых тактических ракет с дальностью полета от 4 до 70 км; поставлена на боевое дежурство с 2011 г.; производит ее компания RAFAEL. Прим. перев.

146

Intel – американская компания, производитель электронных устройств и компонентов компьютеров; основана в 1968 г. в Калифорнии. Прим. перев.

147

Silicon Wadi – израильский аналог Кремниевой долины в Калифорнии («вади» – арабское слово, обозначающее долину или высохшее русло реки, также широко используется в современном иврите). Именно здесь, в прибрежной равнине Израиля (в окрестностях Тель-Авива, вокруг городов Раанана, Петах-Тиква, Герцлия, Нетанья, Реховот и Ришон-ле-Цион), находятся штаб-квартиры высокотехнологичных компаний. Прим. ред.

148

В Израиле используются два календаря – религиозный (еврейский) и гражданский (григорианский). Шимон Перес стал премьер-министром 13 сентября 1984 г., или 16 элуля 5744 г. Элуль – третий и последний летний месяц по еврейскому календарю, длится 29 дней и приходится на август – сентябрь. Прим. ред.

149

Бен-Гуриону. Прим. перев.

150

«Маарах» – союз левых партий, существовавший в 1965–1968 и 1969–1991 гг. Прим. перев.

151

Лейбористская партия «Авода» была образована в 1968 г. из союза нескольких рабочих партий (МАПАЙ, «Ахдут ха-Авода» и РАФИ). В 1969 г. блокировалась с партией МАПАЙ в альянс «Маарах», просуществовавший до 1991 г. Прим. ред.

152

После выборов 1984 г. партия «Маарах» получила большинство голосов, но лидер партии Шимон Перес потерпел неудачу и не смог занять кабинет премьер-министра. Не желая проводить повторные выборы, президент Хаим Херцог предложил сформировать правительство национального единства, в котором первые два года премьерское кресло занимал бы Шимон Перес, а последние два – Ицхак Шамир, его главный оппонент и лидер партии «Ликуд». Прим. ред.

153

Ицхак Шамир (урожд. Ицхак Езерницкий; 1915–2012) – израильский политический и государственный деятель, восьмой и десятый премьер-министр Израиля (1983–1984, 1986–1992), занимал посты министра иностранных дел (1980–1986) и министра обороны (1990) Израиля, был депутатом кнессета от партии «Ликуд». Прим. перев.

154

Джордж Шульц (род. в 1920 г.) – американский государственный деятель, член Республиканской партии и один из ее главных идеологов; государственный секретарь США (1982–1989) при президенте Рональде Рейгане. Прим. перев.

155

«Гистадрут» («Всеобщая федерация рабочих Эрец-Исраэль») – израильский профсоюз и один из самых влиятельных институтов Государства Израиль. Был основан еще в Подмандатной Палестине в 1920 г. К концу 1920-х гг. объединял 75 % рабочих, в 1983 г. насчитывал 1,6 миллиона человек, т. е. 85 % всего экономически активного населения страны. Под его управлением находятся несколько промышленных предприятий и крупнейший банк Израиля «Банк Апоалим». Прим. ред.

156

Ицхак Модаи (урожд. Мадзович; 1926–1998) – израильский юрист и государственный деятель, занимал различные министерские посты, член партии «Ликуд», соавтор программы экономических преобразований, остановившей гиперинфляцию в 1985 г. Прим. перев.

157

Хаим Корфу (1921–2001) – израильский государственный деятель, член партии «Ликуд», министр транспорта (1981–1988). Прим. перев.

158

Филибастер – тактика блокирования законопроектов парламентским меньшинством путем затягивания принятия решений с помощью обструкции, например: многочасовых пространных выступлений, внесения огромного числа поправок, декламирования популистских лозунгов и т. д. Прим. ред.

159

Самолет мог развить скорость 1965 км/ч на высоте 10 975 м, весил он около 7 т, максимальный взлетный вес составлял 19,3 т. Истребитель мог преодолеть расстояние в 213 км, неся две бомбы весом 454 кг каждая либо шесть бомб по 113 кг каждая. Прим. ред.

160

К 1984 г. военные расходы Израиля достигли 24 % ВВП. В процентном отношении это были самые высокие расходы на оборону в мире. На тот момент в стране проживало четыре миллиона человек. Прим. ред.

161

В рамках программы «Йозма» были докапитализированы 10 венчурных фондов: каждый получал по 8 миллионов долларов из средств «Йозма», а остальные 12 миллионов израильские и зарубежные партнеры должны были изыскивать самостоятельно. В случае провала предоставленные 8 миллионов долларов фонды не должны были возвращать. Если же их деятельность была успешна, партнеры могли выкупить долю государства за те же деньги, плюс символическая процентная ставка (LIBOR + 1 %), плюс 7 % прибыли на эту долю. Таким образом, больше 90 % дохода доставалось частным участникам программы. Прим. ред.

162

Толщина человеческого волоса составляет от восьмидесяти до ста тысяч нанометров. Прим. ред.

163

Реувен Ривлин (род. в 1939 г.) – израильский государственный и общественный деятель, президент Израиля с 2014 г., член партии «Ликуд». Прим. перев.

164

Nasdaq – американская фондовая биржа, специализирующаяся на акционерных бумагах высокотехнологичных компаний; основана в 1971 г. Прим. перев.

165

Вудро Вильсон (1856–1924) – 28-й президент США (1913–1921), лауреат Нобелевской премии мира 1919 г. Прим. перев.

166

«Четырнадцать пунктов» – это проект мирного договора, призванный завершить Первую мировую войну. Он был разработан президентом Вудро Вильсоном и представлен конгрессу США в январе 1918 г. Американский президент предлагал закончить войну, подписав открытые мирные договоры (без секретных соглашений), сократить вооружения, создать «общее объединение наций» (будущую Лигу Наций), устранить экономические барьеры и обеспечить равные условия для всех участников глобальной торговли, провести свободное и беспристрастное разрешение колониальных споров и пр. Частично эти положения легли в основу Версальского мирного договора, подписанного между странами Антанты и Германией и определившего контуры международной политики на ближайшие 20–25 лет. Прим. перев.

167

Жорж Бенжамен Клемансо (1841–1929) – французский государственный и политический деятель, журналист, премьер-министр Франции в 1906–1909 и 1917–1920 гг. Прим. перев.

168

Имеется в виду 34-й псалом Давида (стихи 13–15) из книги Техилим (Книги хвалений). В христианской традиции эта книга Ветхого Завета известна как Псалтырь. В синодальном переводе Библии эти строки помещены в 33-й псалом:

(13) Хочет ли человек жить и любит ли долгоденствие, чтобы видеть благо?

(14) Удерживай язык свой от зла и уста свои от коварных слов.

(15) Уклоняйся от зла и делай добро; ищи мира и следуй за ним.

Прим. ред.

169

Виктор Мишкон (1915–2006) – британский адвокат, владелец одной из ведущих юридических компаний Лондона, лейборист, потомок еврейских эмигрантов из России и английский лорд. Познакомился и подружился с королем Хусейном после Шестидневной войны, которую Иордания проиграла Израилю, также был дружен с Шимоном Пересом как лидером израильских лейбористов. Именно он с разрешения Маргарет Тэтчер, в то время занимавшей кресло премьер-министра, организовывал тайные встречи Шимона Переса и иорданского короля Хусейна. Первая встреча состоялась в поместье Мишкона в Хэмпшире. Несколько лет он был посредником на тайных переговорах, предоставляя один из своих лондонских домов или одно из своих поместий для встреч Шимона Переса и короля Хусейна. Позднее он лично передавал документы (проекты мирного договора), с папкой в руках много раз переходил границу между Израилем и Иорданией, обеспечивая секретность переговоров. Прим. ред.

170

Хусейн ибн Талал (1935–1999) – король Иордании с 1952 по 1999 г. Прим. перев.

171

Йоси Бейлин (род. в 1948 г.) – израильский политик левого толка. Депутат кнессета нескольких созывов от партии «Авода». Прим. перев.

172

Эфраим Галеви (род. в 1934 г.) – израильский адвокат и специалист в области разведки, девятый директор «Моссада» (1998–2002) и четвертый глава Совета национальной безопасности (суммарно он проработал в «Моссаде» 28 лет, придя туда в 1961 г.). В 1987 г. впервые принял участие в тайных переговорах с Иорданией и с тех пор стал одной из ведущих фигур, определявших отношения Израиля и Иордании. Благодаря особым отношениям, которые установились между ним и королем Хусейном, а также руководителями спецслужб королевства, он смог убедить иорданского лидера, что мирный договор с Израилем позволит Хашимитскому Королевству преодолеть кризис, в который страна погрузилась после войны в Персидском заливе в 1990–1991 гг. Тайные переговоры завершились подписанием мирного договора в 1994 г. Прим. перев.

173

Зайд ар-Рифаи (род. в 1936 г.) – премьер-министр Иордании в 1973–1976 и 1985–1989 гг. Прим. перев.

174

Джордж Прэтт Шульц (род. в 1920 г.) – американский политик и государственный деятель, республиканец, государственный секретарь США в 1982–1989 гг. Прим. перев.

175

Моше Аренс (1925–2019) – израильский авиационный инженер, политический и государственный деятель, член партии «Ликуд», занимал различные министерские посты, посол Израиля в США (1981–1983) и профессор Техниона. Прим. перев.

176

На Мадридскую мирную конференцию 1991 г., созванную по инициативе США и СССР, прибыли делегации Израиля, Ливана, Сирии и совместная иордано-палестинская делегация. Хотя конкретных договоренностей стороны не достигли, все участники конференции согласились действовать в рамках принципа «территории в обмен на мир», а арабские страны начали вести прямые двусторонние переговоры с Израилем, де-факто признав в еврейском государстве равного партнера. Прим. перев.

177

Первая палестинская интифада (1987–1993) – восстание палестинских арабов против израильского контроля над сектором Газа и Западным берегом реки Иордан. Считается, что началась полустихийно, затем ООП попыталась ее возглавить; официально завершилась подписанием соглашений в Осло: сектор Газа и Западный берег реки Иордан получили автономию, для управления этими территориями была создана Палестинская национальная администрация. Прим. перев.

178

Ясир Арафат (1929–2004) – радикальный политический деятель второй половины ХХ в. и символ борьбы палестинских арабов с Израилем. Прошел путь от лидера террористической организации (ООП с 1969 г.) до де-факто главы государства. После того как Лига арабских государств признала возглавляемую им ООП «единственным законным представителем палестинского народа» (1974), Арафат стал одной из главных политических фигур на Ближнем Востоке и в мире. В 1994 г. он стал первым председателем Палестинской национальной администрации (занимал эту должность до своей смерти в 2004 г.). В 1994 г. вместе с Шимоном Пересом и Ицхаком Рабином получил Нобелевскую премию мира за усилия по достижению мира на Ближнем Востоке (имеются в виду соглашения в Осло 1993 г.). Прим. ред.

179

Терье Рёд-Ларсен (реже Руд-Ларсен; род. в 1947 г.) – норвежский социолог, дипломат и политик, известен как один из «архитекторов» соглашений в Осло. С 1994 г. был спецкоординатором ООН по палестинским территориям. С 1999 по 2004 г. занимал посты заместителя Генерального секретаря ООН, специального координатора ООН по Ближнему Востоку и представителя Генсека ООН в ООП и Палестинской национальной администрации, с 2004 г. возглавляет Международный институт мира в Нью-Йорке. Прим. ред.

180

Яир Хиршфельд (иногда Гиршфельд; род. в 1944 г.) – израильский исследователь из Хайфского университета, политолог, директор Центра изучения Ближнего Востока Международного института в Галилее (Израиль), на протяжении сорока лет участвующий в содействии израильско-палестинскому урегулированию, активный участник переговоров в Осло. Прим. ред.

181

Рон Пундак (1955–2014) – израильский журналист и политический деятель, идеолог мирных переговоров с палестинцами, один из сторонников прямых переговоров израильского руководства с ООП. Прим. перев.

182

В 1993 г. в Норвегии Рон Пундак и Яир Хиршфельд, соратники заместителя министра иностранных дел Йоси Бейлина, начали тайные переговоры с представителями ООП во главе с Ахмедом Куреи (см. следующее примечание). Изначально об этом не знал даже Шимон Перес, на тот момент министр иностранных дел. Узнав от своего заместителя детали переговорного процесса, Перес дал согласие на их продолжение и сообщил премьер-министру Ицхаку Рабину. Израильский лидер поначалу велел свернуть все контакты с ООП, однако позднее изменил свое решение. Прим. ред.

183

Ахмед Али Мухаммед Куреи (также известный как Абу Ала; род. в 1937 г.) – палестинский политик. В начале 1990-х гг. сыграл одну из ключевых ролей в подписании соглашений в Осло, которые привели к созданию Палестинской национальной администрации (Палестинской автономии). В правительстве ПНА занимал посты министра экономики, торговли и промышленности (1994–1996), был главой парламента Палестинской автономии (1996–2003). В последние годы жизни Ясира Арафата (ум. в 2004 г.) стал вторым премьер-министром ПНА (2003–2006). Прим. ред.

184

В конце 1960-х гг. Организация освобождения Палестины начала создавать в Иордании «государство в государстве» и взяла курс на обострение отношений с королем Хусейном. На иорданского лидера было совершено покушение, четыре гражданских самолета с пассажирами на борту были захвачены с требованием освободить палестинских заключенных в обмен на заложников. Продолжались столкновения между боевиками ООП и солдатами иорданской армии. Иорданская авиация наносила удары по лагерям палестинских беженцев, где скрывались боевики. В рамках поддержки ООП в Иорданию вошли сирийские танки, которые были вытеснены обратно не без поддержки Израиля, организовавшего по просьбе США учебную бомбардировку сирийских танковых колонн. Благодаря содействию египетского лидера Насера король Хусейн и Ясир Арафат пришли к определенным договоренностям, ООП перенесла свои базы в Ливан (где впоследствии спровоцировала аналогичный конфликт с местным правительством), а Арафат осел в Каире. Прим. ред.

185

Иерихон – один из древнейших непрерывно населенных городов мира, его возраст оценивается в 11 тысяч лет. Находится на Западном берегу реки Иордан, в 30 км от Иерусалима. В 1948 г., в ходе арабо-израильской войны 1947–1949 гг., начавшейся после провозглашения Государства Израиль, иорданские войска заняли весь Западный берег реки Иордан, включая Иерихон и Восточный Иерусалим. Все эти земли вошли в состав Иорданского королевства. В 1967 г., после Шестидневной войны, они отошли Израилю. В 1994 г. в рамках соглашений в Осло контроль над ними был передан Палестинской автономии. Прим. ред.

186

Ави Гиль (род. в 1955 г.) – дипломат и посол, один из самых верных и преданных помощников Шимона Переса, проработал с ним почти тридцать лет. В 1988 г. Ави Гиль стал советником Переса, тогда возглавлявшего министерство иностранных дел, по взаимодействию со СМИ и оставался с ним в качестве ближайшего советника до самой его смерти. С 1996 по 1999 г. он был заместителем директора Центра мира Переса. В описываемый период Ави Гиль принимал непосредственное участие в выработке позиции Израиля по мирным переговорам, в том числе тех, которые привели к подписанию соглашений в Осло и мирного договора с Иорданией. Прим. ред.

187

Ури Савир (род. в 1953 г.) – израильский дипломат и политик, депутат кнессета (1999–2001). С 1993 по 1996 г. возглавлял израильскую делегацию на переговорах с ООП, завершившихся подписанием соглашений в Осло. Директор Центра мира Переса. Прим. перев.

188

Декларация принципов о временных мерах по самоуправлению – официальное название соглашений в Осло, завершивших двусторонние переговоры между Израилем и ООП с целью урегулирования израильско-палестинского конфликта. Прим. ред.

189

Джоэль Сингер (род. в 1950 г.) – юрист, адвокат, специалист по международному праву. Проработал 18 лет в военной прокуратуре Израиля, в дальнейшем с равным успехом работал и на правительства, сформированные правыми («Ликудом»), и на лейбористские правительства. В течение 25 лет (после войны Судного дня 1973 г.) участвовал в переговорах со всеми арабскими соседями Израиля, включая Египет, Ливан, Сирию и палестинцев. На момент описываемых событий был юридическим советником Министерства иностранных дел Израиля в правительстве Ицхака Рабина (1993–1996) и юридическим советником израильской делегации на переговорах в Осло. Прим. ред.

190

Йохан Йорген Хольст (1937–1994) – норвежский политик-лейборист, занимал посты министра обороны (1986–1989 и 1990–1993) и министра иностранных дел Норвегии (1993–1994). Прим. перев.

191

В августе 1993 г. в результате тайных переговоров между делегацией Израиля во главе с Шимоном Пересом и делегацией ООП во главе с Ахмедом Куреи (Абу Ала), проходивших в Осло при посредничестве министра иностранных дел Норвегии, было подписано соглашение (Декларация принципов), 13 сентября 1993 г. в Вашингтоне документ подписали Шимон Перес и Махмуд Аббас в присутствии президента США Билла Клинтона, премьер-министра Израиля Ицхака Рабина и председателя ООП Ясира Арафата.

Декларация принципов стала первым документом, в котором Израиль признал ООП полномочным представителем палестинских арабов. В свою очередь, ООП признавала право Израиля «на существование в мире и безопасности», обязывалась прекратить террористическую деятельность и соглашалась на переговоры об окончательном урегулировании на основе резолюций № 242 и 338 Совета Безопасности ООН, предусматривающих полное отступление Израиля с территорий, захваченных в ходе Шестидневной войны 1967 г.

Также в декларации были зафиксированы основные параметры промежуточного соглашения о палестинском самоуправлении: безотлагательное установление палестинской автономии в секторе Газа и анклаве Иерихона, скорейшее ее распространение на палестинских арабов, проживающих в Иудее и Самарии, создание палестинского правительства и выборы законодательного совета. Кроме того, декларация намечала курс на экономическое сотрудничество Израиля и ООП. Прим. ред.

192

Уоррен Майнор Кристофер (1925–2011) – американский юрист и дипломат, член демократической партии, государственный секретарь США при президенте Билле Клинтоне (1993–1997). Прим. перев.

193

Деннис Росс (род. в 1948 г.) – американский дипломат, публицист, специалист по Юго-Западной Азии и странам Персидского залива. При президенте Джордже Буше – старшем был директором Госдепартамента по политическому планированию, при президенте Билле Клинтоне занимал должность специального координатора по Ближнему Востоку. Прим. перев.

194

13 сентября 1993 г. по григорианскому календарю соответствует 27 элуля 5753 г. по еврейскому календарю. Элуль – третий и последний летний месяц, длится 29 дней и приходится на август – сентябрь. Прим. ред.

195

Хафез аль-Асад (1930–2000) – сирийский политик, государственный деятель и генерал, президент Сирии (1971–2000), алавит по религиозной принадлежности. Участвовал в военном перевороте 1963 г., в результате которого к власти в Сирии пришла партия БААС (Партия арабского социалистического возрождения), а сам он стал командующим ВВС. Три года спустя, в 1966 г., принял участие в новом перевороте, отстранив отцов-основателей сирийского отделения БААС и передав власть генералу Салаху Джадиду. В 1970 г. Асад, на тот момент министр обороны, сместил Джадида и стал главой Сирии. Прим. перев.

196

Мост Алленби – мост и контрольно-пропускной пункт на границе Израиля (Западный берег Иордана) и Иордании в районе города Иерихон; построен в 1918 г., назван в честь британского фельдмаршала Эдварда Алленби, иногда его называют мостом короля Хусейна. Прим. перев.

197

Имеется в виду комплекс Аль-Макар, где располагаются не только дворцы короля и членов королевской семьи, но и резиденции советников иорданского короля и Совета национальной безопасности. Прим. ред.

198

Дворец Рагадан – официальная резиденция короля Иордании. Прим. ред.

199

«Зеленая комната» – на телевидении так называют комнату отдыха для артистов и приглашенных гостей, где они могут подготовиться к выступлению или дождаться своей очереди. Прим. перев.

200

Вашингтонская встреча израильского премьер-министра и иорданского короля стала первой официальной встречей глав двух ближневосточных государств. Прим. ред.

201

В двусторонней Вашингтонской декларации 1994 г. провозглашалось прекращение состояния войны между Израилем и Иорданией (которое продолжалось 46 лет), подчеркивалось стремление обеих сторон к справедливому, прочному и всеобъемлющему миру на основе резолюций № 242 и 338 Совета Безопасности ООН, а также отмечалась особая роль Иордании в сохранении мусульманских святынь в Иерусалиме. Прим. ред.

202

Мулай Хасан Алауи (1929–1999) – король Марокко с 1961 г.; династия Алауитов. Прим. перев.

203

Соглашение «Газа – Иерихон», подписанное в Каире 4 мая 1994 г., в деталях регламентировало порядок вывода израильских войск с большей части сектора Газа (за исключением еврейских поселений) и из Иерихона до конца мая текущего года, а также предусматривало создание Палестинской администрации, конкретизировало полномочия, структуру и состав, а также предполагало создание местной полиции. Прим. ред.

204

«Осло-2» – временное соглашение между Израилем и ООП по Западному берегу и сектору Газа, подписанное в Вашингтоне 28 сентября 1995 г., – предусматривало расширение палестинского самоуправления на Западном берегу реки Иордан и создание Палестинского совета (избранного органа власти в составе восьмидесяти двух человек) на пятилетний переходный период (начиная с даты подписания соглашения «Газа – Иерихон» – 4 мая 1994 г.). Предполагалось, что этот документ откроет новый этап мирного сосуществования израильтян и палестинцев, позволив последним самостоятельно вести свои внутренние дела, что свело бы к минимуму трения между сторонами. Прим. ред.

205

Институт имени Вингейта основан в 1957 г.; израильское высшее учебное заведение для подготовки спортсменов, тренеров и спортивно-медицинского персонала. Прим. перев.

206

«Шир ля-шалом» (ивр. «Песня мира») – израильская популярная песня, написанная в 1969 г. и ставшая неофициальным гимном движения за мир. Прим. ред.

207

Имеется в виду Шабак – общая служба безопасности Израиля. Занимается контрразведывательной деятельностью и борьбой с терроризмом, обеспечивает внутреннюю безопасность военных и промышленных объектов, представительств Израиля за рубежом, а также международных рейсов авиакомпании «Эль Аль», охраняет высших руководителей страны. Подчиняется непосредственно премьер-министру Израиля. Прим. ред.

208

В 1967 г. на Хартумской конференции арабские страны однозначно заявили, что в отношении Израиля будут придерживаться принципа трех «нет»: «нет» миру с Израилем, «нет» признанию Израиля, «нет» переговорам с Израилем. Первым это положение нарушил Египет, самое сильное в военном отношении арабское государство того времени: его президент Анвар Садат прибыл с официальным визитом в Иерусалим в 1977 г., а в 1979 г. между Израилем и Египтом был подписан мирный договор. Прим. ред.

Content

Шимон Перес
Робким мечтам здесь не место
О смелости, воображении и становлении современного Израиля

Шимон Перес: десятилетия служения обществу

Предисловие партнера издания

Предисловие

Глава 1. Призвание

Глава 2. Независимость, союзники и борьба за безопасность

Глава 3. Легенда и наследие Димоны

Глава 4. Операция «Энтеббе» и доблесть отваги

Глава 5. Создание нации инноваторов

Глава 6. Стремление к миру

Эпилог

Послесловие

Эту книгу хорошо дополняют:

Примечания