Тревор Уильям

Детская игра

Уильям Тревор

Детская игра

Джерарда и Ребекку сделала братом и сестрой полоса сумятицы и страданий. Видели они эту полосу по-разному — Джерард из своего дома, Ребекка из своего. Два года неистовых ссор, перепалок и примирений, попыток начать сызнова, крахов и улаживаний, затем конечные оскорбления и разрыв — вот какой тайный театр приоткрывался им от случая к случаю.

В обоих рухнувших браках было по одному ребенку, и последний отрезок желчных стычек завершился неожиданным согласием по поводу раздела семей. Главные действующие лица решили, что сами разберутся лучше, чем суд по делам о разводе. Отец Джерарда, неповинный в случившемся, согласился отпустить сына жить к матери, поскольку так было удобнее. Мать Ребекки — также пострадавшая сторона — объявила себя неспособной воспитывать дочь от брака, который теперь ей опротивел, и добавила, что не может больше жить там, где жила в этом браке. В ней, сказала она, развилась тяга к самоубийству, которую усиливает знакомая обстановка, и ради девочки она готова пойти на разлуку с ней. Другая женщина не поверила в ее искренность — говорила, что это все так, пробный шар, — но оказалось, что не пробный шар, и согласие было достигнуто.

В теплый день — в ту среду, когда Искатель Славы выиграл дерби, — мать Джерарда вышла замуж за отца Ребекки. Потом они встали все четверо, прищурив глаза от яркого солнца, и кто-то щелкнул фотоаппаратом. Джерарду было десять, Ребекке девять — почти ровесники. Джерард был темноволосый, заметно худой, в очках. Ребеккины рыжеватые волосы шли изогнутой линией, обрамляя округлость щек. Глаза у нее были темно-голубые, яркие. У Джерарда — карие и серьезные.

Мало пока что зная друг друга, они относились друг к другу нейтрально, без нежности и без неприязни. Джерард потеснил Ребекку в доме, где она выросла, но это значило для нее гораздо меньше, чем отъезд матери.

— Уживутся, — негромко сказал отец Ребекки в кафе после церемонии.

Поглядев на детей, молча сидевших рядом, его новая жена сказала — будем надеяться.

* * *

И они ужились. Соединенные без спроса, как беспомощные мелкие территории при заключении всеобъемлющего мира, стали дружить. Они скучали по прошлому; обида и обездоленность сблизили их. Они говорили про тех двоих, кого посещали по воскресеньям, — про побежденных и перемещенных, изгнанных из центра событий на периферию.

Переоборудовав чердак, наверху сделали одну комнату с невысоким потолком, окнами от самого низа и новым паркетным полом, простирающимся чуть не до края земли. Стены покрасили в бледно-лимонный цвет, и, где на светлый ясень паркета падали солнечные полосы, он казался почти белым. Мебели не было. С длинного наклонного потолка свисали две голые лампочки. Так выглядела ничейная земля, на которой Джерард и Ребекка разыгрывали браки и разводы. Это была их тайная забава — слова гасли на губах, когда кто-то входил, вежливость прикрывала обман.

Ребекка вспоминала, как ее мать расплакалась за ланчем — внезапно, кладя ложкой горошек на Ребеккину тарелку, опрокинулась в некрасивое отчаяние. «Что с ней такое?» — спросила Ребекка, провожая взглядом убегающую от стола мать. Отец вместо ответа вышел из столовой следом, и чуть погодя послышались звуки ссоры. «Ты мне ненависть к себе внушил! — кричала мать раз за разом, да так пронзительно, что Ребекка подумала: соседи услышат. — Как тебе удалось внушить мне такую ненависть?»

Джерард вошел в комнату и увидел, что мать держится за щеку. Отец стоял у окна и смотрел наружу. Сзади одна его рука стиснула другую, как будто не пуская. Джерард испугался и вышел, его краткое присутствие сошло незамеченным.

«Подумай о ребенке, — упрашивала Ребеккина мать в другой раз, в другом настроении. — Останься ради нее хотя бы».

«Похотливая сука!» — Слова яростного обвинения отец Джерарда пробормотал с запинкой, не своим голосом, дрожащие губы кривила гримаса, с которой он не мог справиться.

Эти и подобные сцены, казавшиеся концом всего, что имело значение, позднее разглядывались из бесстрастия и безопасности новой дружбы. Сожаление было изгнано, раны залечены; спасительным оказалось грубое средство. Знания, почерпнутые из телефильмов, позволили выстроить в пустоте чердачного пространства мир греха и романа.

— Подумай о ребенке! — обезьянничала Ребекка, а Джерард кривил губы, как отец, когда назвал мать похотливой сукой. Это было смешно, потому что беспутная пара выглядела теперь добропорядочной до невозможности.

— Как так вышло — сам не пойму. — Голос Джерарда в роли виноватого мужа звучал малоубедительно, но требования не были особенно строгими. — Каким же идиотом я тогда был, что женился на ней!

— Бедняжка. Ее вины здесь никакой.

— Это-то и делает мою вину такой ужасной.

Фраза была взята из старого черно-белого фильма и использовалась многократно, потому что им нравилось, как она звучит.

Когда на передний план выходил роман, они обменивались репликами шепотом, а если не знали, что сказать, издавали бессмысленные лепечущие звуки. Пробовали на чердачном полу разные танцевальные движения, делая вид, что пришли в зал, который они называли «Рубиновая гостиная», или в ночной клуб «Огни в ночи» — такую неоновую рекламу они где-то видели. Бар они называли «Сливки общества», потому что Ребекка сказала, что это подходит для бара, хотя на самом деле это был молочный магазин. Отель они называли «Гран-палас».

— Какой-нибудь пошленький отельчик? — презрительно поинтересовался отец Джерарда. — Типа «плати и ложись» для пошленьких связей на одну ночь?

— Не угадал, — был ответ. — Отель был довольно-таки шикарный.

Внизу они смотрели телесериал, где обиженные устраивали скандалы, похожие на те, что Джерард и Ребекка видели в жизни. Обидчики встречались на автостоянках или рано утром на пустырях.

— Ну дает! — воскликнула Ребекка, мягко изумленная тем, что происходило на экране. — Вынул язык у нее изо рта. Точно.

— А она жует его губы как полагается.

— Но язык-то…

— Вижу, вижу.

— Выглядит как не знаю что.

— Давай ты будешь миссис Эдвина.

Они выключили телевизор и молча пошли наверх. Поднявшись, закрыли за собой дверь.

— Хорошо, — сказала Ребекка. — Я — миссис Эдвина.

Джерард издал обычный звук, имитирующий звонок в дверь.

— Да провались ты!..

Пристально вглядываясь в пустоту, Ребекка не шевелилась, пока звук не раздался опять. Вздохнув, поднялась с пола, на котором сидела. Бессловесно ворча, побежала на месте, будто бы спускаясь по лестнице.

— Слушаю вас.

— Вы — миссис Эдвина?

— Совершенно точно.

— Я увидел ваше объявление в витрине газетного киоска. Как он называется? «Хорошая новость», да?

— Что вам нужно, если не секрет?

— Там написано, что вы сдаете комнату.

— Ну и что с того? Я смотрю «Даллас».

— Простите, что оторвал вас, миссис Эдвина.

— Вы что, хотите снять?

— Да, мне нужна комната.

— Ладно, входите.

— Добрый вечер, миссис Эдвина.

— Надеюсь, это не для любовных дел. Мне в моем доме пакости не нужны.

— Ну что за прелесть комнатка!

— Если для любовных, то еще десять фунтов в неделю. И еще десять, если будут девушки по вызову.

— Заверяю вас, миссис Эдвина…

— В газетах сейчас каких только ужасов не пишут. На днях вот было: «Королева красоты — девушка по вызову!» Вы будете сюда приглашать королев красоты?

— Нет, нет, ничего такого. Мы с подругой, бывало, брали номер в отеле «Гран-палас», но это, согласитесь, несколько другое.

— Вы женаты?

— Да.

— Картина ясна.

Мать Ребекки во что бы то ни стало хотела знать, где происходили измены. Мать Джерарда, подвергнутая такому же допросу, призналась, что запретные свидания случались в разных местах — несколько раз, например, у любовника в кабинете. После работы, в перерыв на ланч или на чай. Потом был отель, наконец — наемная комната. «Какая мерзость!» — закричала мать Ребекки. Тут ее одолели рыдания, и Ребекка выскользнула вон. А вот Джерард остался. Потом он рассказал ей, какой последовал необычайный разговор, какое важное значение было придано съему специальной комнаты, какая великая возникла обида.

— Эту гнусную дыру я уже видеть не могу.

Ребекке хорошо удавалось этакое легкое капризное подвывание — интонация избалованного обиженного ребенка, которую она давно еще пару раз опробовала на практике, нарываясь на резкий родительский окрик.

— Лапуля, ну чем она так уж плоха?

— Да всем — жуткая комната. Во-первых, грязная. Постельное белье все в пятнах, я в жизни такого не видела. Да и саму Эдвину надо бы постирать. Посмотри на шею. Грязнуля и неряха.

— Да ничего в ней такого особенного.

— В прихожей вечно мясной запах. Она ни разу в жизни окнá не открыла.

— Лапуля…

— Я хочу жить в отдельном доме. Хочу, чтобы мы развелись и поженились.

— Я знаю. Знаю. Но дети же. И эта ужасная вина, которая меня томит.

— Тебя вина, а меня тошнота. Всякий раз, когда вхожу в эту дверь. Взгляну на эти грязные обои — и подступает.

— Можно сделать ремонт.

— Пойдем в «Сливки общества», возьмем по коктейлю. А сюда больше ни ногой.

— Но послушай, радость моя…

— Наша любовь уже не такая, как раньше. Помнишь, как мы танцевали в «Рубиновой гостиной»? Мы уже год как не были в «Огнях в ночи». И в «Гран-паласе» тоже…

— Ты же хотела гнездышко.

— По-моему, ты меня больше не любишь.

— Еще как люблю.

— Тогда объясни Эдвине, куда она может засунуть эту поганую старую комнатенку, и давай заживем в своем доме.

— Но дети, дети.

— Утопи пащенков в ведре. Презентуй их миссис Эдвине — я разрешаю. В стену зацементируй.

— Давай на пять минуточек ляжем…

— Не хочу сегодня ложиться. Не хочу на эту простыню.

— Ладно, не надо. Пошли выпьем по бутылочке бэбишама[1].

— Вот это хорошо.

Когда они оставались дома одни, было лучше всего. Такое часто случалось в середине дня, когда уборщица уходила, а мать Джерарда, недавно устроившаяся на неоплачиваемую общественную работу, еще не возвращалась. Они шастали по комнатам и всюду совали носы. Среди прочего интересного они обнаружили письма — одни от матери Джерарда к отцу Ребекки, другие наоборот. Стянутые резинкой, они лежали в плоской картонной коробочке в выдвижном ящике туалетного столика. Дважды, оказывается, любовная связь прерывалась. Дважды звучало прости-прощай, дважды за этим следовали признания в невозможности жить друг без друга. Они не могли ничего с собой поделать. Должны были встречаться.

— Да-а, — восхитилась Ребекка. — Пикантненько.

* * *

Воскресными вечерами после еженедельных визитов к двоим потерпевшим Джерард и Ребекка обменивались впечатлениями. Отец Джерарда готовил, стирал в машине, пылесосил, гладил рубашки, заправлял постель и полол клумбы. Мать Ребекки сидела в единственной комнате квартирки и вид имела довольно жалкий. Она подкреплялась орехами и шоколадом, не отрываясь от телевизора, и говорила, что нет смысла готовить на одну себя и что ей совершенно все равно. Свой край она держит, настаивала Ребеккина мать. «Видишь теперь, — доверительно говорила она, — почему я сказала, что не смогу о тебе заботиться? Совсем не потому, что ты мне не нужна. Ты — все, что у меня осталось. Кроме тебя, мне и жить-то незачем».

Ребекка видела отлично. В комнате матери уютом и не пахло. На тахте в углу под грязноватым розовым покрывалом бугрилась кое-как прибранная постель. Вещи, которые Ребекка помнила, хотя не знала тогда, что они именно мамины, — безделушки, чайный сервиз, две картины со средневековыми всадниками, настольная лампа, стулья, коврики на полу и, ни к селу ни к городу, гонг — увеличивали тесноту и без того тесного помещения. Губы у матери были накрашены небрежно. Одежда, которая в прошлом смотрелась очень даже ничего, теперь выглядела на ней обносками. Она наотрез отказалась от каких бы то ни было алиментов — чтобы держать свой край, утверждала она, надо стоять без костылей. Она устроилась работать в театральное кафе и без умолку говорила об актерах и актрисах, которым наливала кофе или чай. Все эти театральные дела — скука смертная, докладывала Ребекка воскресными вечерами. Раньше ей никогда не было с матерью скучно.

Отец Джерарда, всякий раз спешивший разобраться с домашними делами и поскорее заняться сыном, тоже стал теперь другим. Более серьезным. Он не рассиживал, как бывало, в гостиной, где все спотыкались о его вытянутые ноги. Знакомый мальчик однажды подучил Джерарда исподтишка развязать отцу шнурки и связать один ботинок с другим. Раньше отец не сердился, когда над ним подшучивали; в том, что это и теперь так, Джерард не был уверен.

— Она сказала, у нее было три выкидыша, — донесла Ребекка. — А я и не знала.

Джерард не очень хорошо понимал, что такое выкидыш, и Ребекка, понимавшая это лучше, но ненамного, объяснила, что это когда ребенок появляется слишком рано — склизкий комок, и только.

— А я вот думаю, может, меня усыновили, — поделился с ней размышлением Джерард.

В следующий выходной он спросил отца, и тот заверил его, что нет. Отец сказал, что мать не хотела рожать второго ребенка, но по его тону Джерард заключил, что она вообще не хотела детей.

— Я — ошибка, — заявил он, когда они с Ребеккой опять остались наедине.

Ребекка сказала, что, вероятно, так оно и есть. Он должен радоваться тому, что не выскочил склизким комком.

— Давай ты будешь детективом, — сказала она.

Джерард постучал по паркету костяшками пальцев, Ребекка открыла и закрыла дверь.

— Что вам нужно?

— Я детектив этого отеля, мадам.

— С какой стати ко мне?

— Я вам объясню, с какой стати. С такой, что вы и ваш любезный друг — не мистер и миссис Смит, как вы записались в журнале постояльцев.

— Мы мистер и миссис Смит, кто же еще.

— Тогда я хотел бы переговорить с мистером Смитом, мадам.

— Он в ванной.

— Итак, вы категорически утверждаете, что вас зовут миссис Смит, мадам? И что вы и мужчина, находящийся в ванной, — муж и жена?

— Несомненно.

— И вы категорически утверждаете, что не имеете отношения к проституции?

— Что за бред!

— Что ж, выходит, я обознался. Примите мои извинения, мадам. В наши дни в «Гран-паласе» кто только не трется.

— Понимаю и не в обиде. Ограждать публику — дело святое.

— Были времена, когда в «Гран-паласе» останавливались только особы королевской крови. Я тогда познакомился с королем Греции.

— Надо же.

— Он был чрезвычайно снисходителен к людским оплошностям. Спасибо вам большое, мадам.

— Может быть, выпьете коктейль? Скажем, бэбишам со льдом?

— С удовольствием. И знаете, мадам…

— Говорите, я слушаю вас.

— Действуйте в духе вашей профессии.

* * *

— Крохотный братишка, — сообщила им мать Джерарда. — Или, может быть, сестренка.

Спрашивать, не ошибка ли это опять, Джерард не стал. По восторженным глазам матери он видел, что нет. Может, и еще будут дети, предположила Ребекка, когда они остались одни. Перспектива ее не радовала.

— Это же будет на самом деле, — сказала она.

Произошло и другое. Вернувшись в очередной раз от отца, Джерард сказал, что там была чернявая француженка. Она разгуливала по кухне без обуви и вовсю стряпала. Одним из последствий появления этой особы было то, что Джерард стал меньше сочувствовать отцу. Он предвидел, что отец теперь будет устроен, как его мать и отец Ребекки.

— Для тебя это будет хорошо, — кисло отозвалась мать Ребекки, услышав от нее о будущем ребенке. — И для тебя, и для Джерарда.

Когда Ребекка сказала ей про француженку, она заметила, что и это хорошо. Других комментариев не последовало, сообщила потом Ребекка Джерарду. «Держа свой край», ее мать рассказала занудную историю про какого-то знаменитого актера, о котором Ребекка слыхом не слыхала. Мать все время повторяла, что история очень смешная, но Ребекка этого не находила.

— Давай как она их застукала, — предложила Ребекка, пересказав историю Джерарду.

— Давай.

Джерард лег на паркет, и Ребекка вышла из комнаты. Джерард заелозил губами в воображаемом поцелуе. Его язык был высунут.

— Какая мерзость! — воскликнула Ребекка, врываясь в комнату.

Джерард сел и спросил, как она здесь очутилась.

— Меня впустила уборщица. Сказала, что найду тебя в кабинете на полу.

— Ты иди сейчас, — тихо сказал Джерард воображаемой партнерше и поднялся на ноги.

— Я давно уже все знаю.

По округлым Ребеккиным щекам побежали всамделишные слезы. Два полноценных ручейка. Ей всегда это здорово удавалось.

— Мне очень жаль.

— Ему жаль!

— Я тебя понимаю.

— Она трусы забыла. Так торопилась, что оставила их у мусорной корзины.

— Послушай…

— Пошла на улицу без трусов. Кто угодно в метро…

— Послушай, не злись.

— А почему, собственно? Хочу и злюсь, имею право. Сам валяется на полу со второсортной шлюшонкой, а я должна быть как Дева Мария.

— Ты ничего не должна.

— Хочешь, чтобы я тебя с ней делила? Чудесно!

— Послушай…

— Хватит говорить «послушай»!

Ребеккины всамделишные слезы хлынули из покрасневших глаз половодьем, орошая серый джемпер.

— Пойду догоню ее, — сказал Джерард, пантомимически изображая, что берет с пола одежду.

* * *

Ребенок родился — девочка. Чернявая француженка вселилась к отцу Джерарда. Однажды воскресным вечером Ребекка сказала:

— Хочет меня обратно.

День был проведен в разъездах по квартирам, предлагаемым внаймы. Всякий раз, едва войдя, Ребеккина мать принималась рассказывать открывшему дверь про свою театральную работу и сыпать фамилиями актеров и актрис. Потом, когда они вернулись в ее маленькую однокомнатную, она сказала, что новая жизнь в театре помогла ей оправиться. Сказала, что чувствует, как приходят прежние силы. Она решила, что начнет брать алименты. Теперь она смотрела на них иначе: она имеет на них право.

— И на тебя, родненькая, тоже, — сказала она. Если будут какие затруднения, их разрешит суд: мать в добром здравии — значит, ребенку жить у нее.

— А ты что ей ответила? — спросил Джерард.

— Ничего.

— Что здесь хочешь остаться, не сказала?

— Нет.

— А ты хочешь?

— Да.

Джерард молчал. Отвел глаза в сторону.

— Я не могла такое сказать.

— Понятно, что не могла.

— Она моя мать.

— Ясное дело.

Неделю назад они вместе злились на Ребеккину мать, поглупевшую от несчастливой жизни. Неделю назад Джерард сказал, что отец стал более или менее каким был: опять читает газету, вытянув ноги. Но теперь все виделось иначе. То, что отец по-старому читает газету, было напоминанием — и только.

Потекли всамделишные Ребеккины слезы, и, когда рыдания умолкли, в комнате, которую они сделали своей, стало тихо. Джерарду захотелось утешить Ребекку, как однажды его отец утешал мать, говоря, что прощает ее, что готов начать сызнова. Но такого их игра не предполагала.

Они сидели поодаль друг от друга на девственно чистом полу, а белые солнечные полосы между тем блекли, бледная желтизна стен серела. Мысли у них были примерно одинаковые, и они это знали. Дом, который раньше был Ребеккин, теперь станет домом Джерарда — это, можно считать, решено. Ребекка, поскольку отец ее здесь, будет приезжать по выходным, но уже без жалких материнских театральных историй, и Джерард уже не станет рассказывать ей всякую всячину про сожительницу отца. Непринужденная дружба, позволявшая им пить коктейли и расписываться в журнале постояльцев «Гран-паласа», выпала им случайно — временный дар чужих отношений. Естественным их состоянием была беспомощность.

Перевод Леонида Мотылева.

Примечания

1

Бэбишам — сладкий игристый алкогольный напиток.

Content

Тревор Уильям Детская игра

Уильям Тревор Детская игра

Примечания