Ким Сын Ок

Зарисовки ночной жизни

Зарисовки ночной жизни

КРАХ ГОСПОДИНА КИМ СУМАНА

Когда я услышал от знакомых о том, что Ким Суман потерпел крах в личной жизни, было как-то неудобно делать вид, что я не в курсе событий. Поэтому, под предлогом того, что мы давно не виделись, я зазвал его поужинать.

Ходили слухи, будто его жене стало известно о романе мужа с какой-то вдовушкой, после чего разгневанная супруга потребовала развода, забрала детей и все имущество Ким Сумана. Сам же горемычный донжуан вынужден был оставить должность начальника отдела в крупной корпорации. Ныне он работает в какой-то частной фирмочке и ютится в захудалой съемной комнатке.

Конечно, нельзя сказать, что меня совсем уж не терзало любопытство по поводу подробностей произошедшего. Но, дав себе зарок не расспрашивать до тех пор, пока он сам не заговорит, я привел его в рыбный ресторан недалеко от моей работы. Мысленно я представлял, как дам ему совет не бросать попыток примирения с супругой хотя бы ради будущего достигших студенческого возраста детей, у которых и пора свадеб не за горами.

— До меня доходили слухи… А делать вид, что я не в курсе… как-то не по мне это…

В ответ на мои невнятные объяснения, отчего мне вдруг захотелось пропустить с ним по стаканчику, Ким Суман коротко и ясно поведал мне о причине и обстоятельствах, приведших его — человека, дожившего до пятидесяти лет, — к краху семейной и личной жизни. Историю свою он рассказал спокойным и размеренным тоном, без лишнего возбуждения, как бы в благодарность за приглашение на ужин.

— У каждого из нас есть как минимум одна какая-нибудь слабость. И эта самая слабость может превратить жизнь человека во что-то невообразимое. Кто-то стремится к власти, кого-то влекут деньги, у кого-то тяга к выпивке, иных не оторвешь от азартных игр, других неудержимо влечет противоположный пол и плотские страсти. Моей же слабостью были вдовы — женщины, которые в полном одиночестве растят своих детей.

Наверное, это из-за моей матери. В двадцать лет она осталась одна и поднимала нас без отца. Детство наше проходило в бедности на фоне военной разрухи. Только пережив на собственной шкуре, знаешь, каково это… Если сейчас-то, в довольно благополучные времена, несмотря на то, что глава семьи старается изо всех сил добывать средства на жизнь, ему с трудом удается нормально прокормить и одеть домочадцев. Что уж там говорить про мытарства моей бедной матери, которая должна была в ту голодную пору совсем одна, без помощи какой-никакой родни, содержать целое семейство. «Мам, нам велели сдать деньги в фонд класса», — осторожно сообщал я. «Да-да», — машинально говорила она, потерянно глядя невидящим взором в небо.

Ее печальный образ навсегда остался в моем сердце.

Где бы я ни находился, даже среди пассажиров метро по выражению лица или поведению я мгновенно мог выделить изо всей толпы вдову, тянущую в одиночестве свою горемычную лямку. Выражение их лиц, жесты, поведение — все это до капли походило на то, что я видел у матери. Поэтому я и не мог равнодушно пройти мимо вдов, неважно, старше они меня или младше. Во всех них я видел свою мать, во всех них чувствовал родство души и всех их без исключения жалел.

В своей жизни я оказал посильную помощь нескольким женщинам. Разумеется, моей помощи было недостаточно, но, исходя из моего положения, я добросовестно старался сделать все, что мог, и только после этого мне становилось спокойнее на душе.

В студенческую пору я устроился репетитором в одну семью, где одинокая мать, воспитывающая четверых детей, едва-едва сводила концы с концами, добывая средства к существованию торговлей в крохотном магазинчике письменных принадлежностей. Я не брал плату за обучение. Вместо этого мы решили, что я буду помогать всем четверым в учебе и три раза в день у них столоваться.

Благодаря таким «подвигам» моя собственная успеваемость скатилась ниже некуда. И только после того, как я благополучно помог старшему из детей поступить в престижную школу высшей ступени, я переложил обязанности по обучению младших на его плечи, наказав обращаться ко мне в случае трудностей. Таким образом я освободил себя от этой обузы. А иначе мне не удалось бы нормально окончить институт.

Уже тогда я осознал одну важную закономерность жизни, которая заключалась в том, что из-за сострадания, внезапно просыпающегося во мне при воспоминании о моей бедной матери и заставляющего безрассудно бросаться на помощь, мне ничего не остается, как жертвовать чем-то своим. Однако стоило мне увидеть тяжко вздыхающую женщину с потерянным взглядом, как я напрочь забывал о своих обстоятельствах и скудных средствах. Вот это-то и было моей главной слабостью!

Я напоминал азартного игрока — шулера, доигравшегося до тюрьмы, который сразу же по освобождении, увидев игральные карты, забывает про все на свете. Видя надрывающуюся из последних сил женщину, тянущую за собой мальцов, я уже не вспоминал про свою зарплату с гулькин нос, про настороженное выражение лица моей всеведущей жены, пристально следящей за проявлениями моей слабости, и без оглядки бросался на помощь несчастной вдове.

Очередную горемыку, из-за которой все и пошло кувырком, я встретил в метро год назад, примерно в это же время года. Несмотря на поздний час, народу в вагоне поезда было порядочно. Напротив меня сидела девочка лет четырех вместе с матерью, и ребенок явно выводил мать из себя своим хныканьем. Обе некрасивые и неопрятные, в обносившейся и застиранной одежде. На вид женщине можно было дать лет так около тридцати. Если бы в этот час они были дома, то, скорее всего, девочка уже бы спала… Сонная, капризничая и хныча, она ерзала на узком сиденье лавки. Честно сказать, даже мне было не очень приятно лицезреть эту картину со стороны. Вначале мать пыталась ее успокоить. Однако в какой-то момент она вдруг словно взбесилась и закричала: «Замолчи! Закрой свой рот!», а затем дала дочери пару пощечин. Для этой женщины ничего, кроме собственного жалкого положения, конечно же, не существовало. Ну разумеется, это была вдова…

Девочка начала сучить ногами и, плача навзрыд, закричала:

— Мама, я обкакалась. Ты ругаешься, вот я и не утерпела…

Больше я смотреть на это не мог.

Я вскочил с места и подошел к ним. Взял девочку на руки и, поторапливая молодую вдову, вышел на ближайшей станции. Там я отвел их в туалет и, раздев девочку, вымыл ее. Ребенок, словно я приходился ему папой или дедушкой, крепко прижимался ко мне.

Вот при таких обстоятельствах мы и встретились. Некоторое время после этого не происходило ничего особенного. Денежной моей помощи не требовалось. Женщина работала в городском ресторане и достаточно зарабатывала, так что на жизнь вполне хватало. Проживала она с одной-единственной дочерью на окраине, снимая комнатушку за небольшую плату.

Я же раз-два в месяц по воскресеньям, соврав жене, что иду в горы, наведывался к ним домой. И, обедая чем-нибудь простеньким, вроде супа с тубу[1], который варила эта женщина, целый день занимался с девочкой: учил ее счету, чтению и остальным вещам.

В какой-то момент я понял, что молодой женщине тоже кое-что требуется. Ей нужен был Мужчина. Вот тогда-то и надо было прекратить все отношения или подыскать какого-нибудь завалявшегося деревенского мужичка, который не успел обзавестись семьей, да поженить бы их, но не тут-то было… Я совершил большую промашку.

Лицо Ким Сумана покраснело от выпитого, он провел по нему своей широкой ладонью, как бы заканчивая этим свой рассказ.

— А до развода-то как дошло?

— Если хвост длинный, то и поймать не сложно… Жена прямо на месте преступления застукала. Она мне сказала так: «Как бы я ни старалась понять и простить тебя, зная твою слабость, но каждый раз, когда перед глазами всплывает захолустная квартирка и два тела, выползающие из-под застиранного одеяла в чем мать родила, у меня зубы начинают скрипеть сами собой».

— Так получается, ты сейчас живешь с той молодой женщиной?

— Сбежала. Ребенка оставила своей матери, а сама, говорят, уехала в Японию в какой-то ресторан.

— И что же дальше? Не будешь же теперь один мыкаться…

— Ну нет. Теперь у меня и вправду появилось настоящее дело! Буду изо всех сил зарабатывать и посылать деньги теперь уже для своей родной «вдовы». В последнее время, не поверишь, возник серьезный стимул к работе, ха-ха-ха…

ТЕЛО ЖЕНЫ

Прошло уже три года со дня нашей свадьбы, а мне до сих пор так и не удалось увидеть обнаженное тело своей жены.

Сразу же после свадьбы, во время так называемого медового месяца, я упрашивал свою нареченную супругу:

— Ну покажи!

Жена в ответ:

— Вы что, с ума сошли?

Пугаясь до смерти, она запахивала воротник пижамы, однако на этом не успокаивалась и плотно закутывалась в одеяло. На меня, изнывающего от нетерпения лицезреть ее обнаженное тело, жена смотрела, словно на какого-то извращенца, оставляя без внимания мое горячее желание…

Видя такую ее реакцию, я чувствовал смущение из-за того, что понуждаю ее сделать то, чего она страшно стыдится. Иногда она даже казалась мне святой непорочной девой, и я начинал смотреть на нее с благоговением. А про себя с презрением думал, что я и вправду какой-то маньяк с кобелиными наклонностями…

Однако, если послушать разговоры моих женатых приятелей за рюмкой, выходило, что с самого первого дня женитьбы, а у некоторых даже до свадьбы двое вполне естественным образом оголялись друг перед другом, а порой и занимались своими постельными делами при ярко включенном свете. Более того, иногда им приходилось лицезреть голые тела жен даже тогда, когда этого не шибко-то и хотелось. Среди жен моих приятелей была и такая особа, которая в отсутствие других домочадцев имела обыкновение расхаживать по дому в чем мать родила. В этом виде она заваривала чай, готовила еду и даже занималась стиркой — к неудовольствию мужа, которому приходилось торопливо зашторивать окна из опасения, что она попадется на глаза соседям.

Слушая такие рассказы, я сглатывал слюну и поддакивал:

— Точно-точно… Вот это и есть настоящие супруги, чтобы держать себя подобным образом. Так и надо открываться друг перед другом, ничего не утаивая. Кто сказал, что Эдем существует где-то там, далеко? Если муж и жена могут безо всякого стеснения обнажаться друг перед другом, вот он и есть настоящий рай!

И, рисуя в воображении эту прекрасную картину, я изо всех сил завидовал своему приятелю. Вот было бы хорошо, если бы и на самом деле моя жена тоже ходила по дому голышом, заваривала мне чай и готовила рис, вытирала пыль и как бы невзначай присаживалась на мои тоже голые колени!!!

Правда, эти бесплодные фантазии существовали лишь в моем воображении. И хотя жена и утверждала, что не отличается особой стыдливостью, в условиях съемной комнаты подобная райская идиллия и вправду не могла воплотиться в жизнь. Даже в жаркий летний день, когда потоки разгоняемого вентилятором воздуха не давали ощущения прохлады, и я в одних трусах и майке намеревался сходить в ванную за ковшом холодной воды, возмущенная жена восклицала:

— А что, если в коридоре вы столкнетесь с кем-нибудь из хозяйского дома!

И заставляла меня натянуть хотя бы шорты.

— Я тихонько, когда никого не будет…

— Ни в коем случае! Давайте-давайте, не кочевряжтесь!

— Вон хозяин ходит перед нами в трусах и с оголенным торсом, и ничего, а ты меня заставляешь собираться как на парад…

— Ну и что! Все равно нельзя! Нечего на них равняться, на деревенщину… Давайте-давайте, одевайтесь скорее! — И добавляла, глядя на то, как я с сопеньем натягиваю штаны: — Вот видите, давно пора обзавестись собственным домом, где на нас никто не будет тыкать пальцем, даже если раздеться догола…

А ведь и правда, все оттого, что у нас нет своего дома. Когда он появится, когда не будет опасности ненароком попасть под чужой взгляд, тогда и жена сможет ходить в чем мать родила. Придя к неутешительному выводу, что причина жениной стыдливости, не позволяющей ей снять пижаму, даже будучи со мной в постели, заключается в том, что кто-то в этой съемной квартире может ненароком подглядеть, я почувствовал свою вину перед женой.

Однако даже спустя два года после свадьбы, когда мы переехали в нашу, пусть и небольшую, но зато со всеми необходимыми удобствами, благоустроенную квартирку, жена так и не подумала разоблачиться передо мной и продолжала с прежним усердием следить за тем, чтобы на мне были штаны.

— Ну можно же шторы задернуть! Тогда и соседям из дома напротив, и соседям из дома, что стоит позади нашего, ничего не будет видно…

Когда я начинал ворчать, жена кивала на нашего первенца, который уже потихоньку начинал ходить, хватаясь за стену или ножку стула…

— Эй! Это что же выходит?!! Ты заставляешь меня надевать штаны даже в собственном доме из-за этого огольца?!!

— А вы что, хотите вырастить ребенка бесцеремонным деревенщиной?! Я уже не раз вам об этом говорила, пора бы и привыкнуть…

Как видите, с такими взглядами жены на воспитание не могло быть и речи о том, чтобы ходить дома голышом. Единственное изменение после переезда состояло в том, что она позволяла раздеть себя совсем ненадолго во время наших супружеских баталий. Разумеется, происходило это в кромешной темноте с отключением всего, что могло послужить источником света. И, несмотря на все мои мольбы поспать голышом после выполнения супружеских обязанностей в обмен на обещание, что свет ни в коем случае не будет включаться, жена все равно облачалась в эту чертову пижаму, скрывающую с головы до пят ее тело. Все попытки были безуспешны.

И даже когда я пытался ее умаслить, загадочно нашептывая на ухо: «Ты знаешь, та родинка, что у тебя на шее, такая прелестная! Интересно, сколько таких родинок еще найдется, хочешь, я посчитаю?» — Или предпринимал попытки припугнуть: «А ты в курсе, что во время гражданской войны с Севером, когда искали родных среди зверски убитых, трупы успевали настолько разложиться, что невозможно было узнать лицо. Поэтому с трудом опознавали по каким-нибудь особым приметам, ну, шрам какой-нибудь, например, на ноге или еще что-то подобное… Что, если и с нами…» — И даже все мои попытки задеть за живое, вроде: «Ну, признайся, что у тебя на теле есть какой-то шрам или родимое пятно? Ведь так? И поэтому ты не хочешь, чтобы я видел…» Или же мои предложения помощи, когда она была в ванной, а я стоял под дверью и тщетно стучался, уговаривая: «Давай спинку потру!» — все это не срабатывало…

Моя супруга ни за что не сдавала позиций и мое страстное желание видеть ее нагой удовлетворять не собиралась, отвечая мне неизменным отказом. Конечно, я был прекрасно осведомлен, что на ее теле нет никаких уродливых шрамов или же родимых пятен. И хотя дело происходило в темноте, вернее, благодаря тому, что все случалось в кромешной темноте, я изо всех сил старался исследовать каждый сантиметр тела моей жены, обнаженного совсем на короткое время. Вместо глаз я изучал ее с помощью рук, ощупывая каждый сантиметр. И результаты моей разведки говорили, что прекрасное тело моей жены было абсолютно ровным и гладким, как у дельфина, без единого изъяна. Оттого еще больше хотелось убедиться в этом своими собственными глазами. Все мы знаем, что как бы мы ни были одеты, всегда можно примерно угадать, что за фигура скрывается под одеждой. Если бы у моей жены была пупырчатая, словно у курицы, кожа, полное отсутствие талии, как у ступы, или отвисший, словно куль с ячменем, зад, то я бы, естественно, с самого начала не испытывал никакого желания полюбоваться на все это. Однако из-за того, что ее фигура была гораздо красивее, чем фигуры обнаженных красавиц со знаменитых картин иностранных живописцев, мне хотелось убедиться в этом своими собственными глазами и насладиться увиденным.

Однако жена сопротивлялась:

— Ну и что с того, что увидите голое тело?

— Что значит «что с того»? Почему бы и не показать? Убудет от тебя, что ли?

— Ой, ну что вы сердитесь? Мне от этого еще стыднее…

— А чего тут стесняться? Я, может, порадовать глаз хочу. И вообще, мне кажется, тебе нужно сходить обследоваться у психиатра. По-моему, ты чего-то недопонимаешь по поводу человеческого тела. Может, ты в детстве была чем-то сильно шокирована? В любом случае у тебя по этому поводу, точно тебе говорю, имеется какое-то психическое расстройство. Похоже, над тобой довлеет мысль о том, что физическое тело — это грязно… Необходимо срочно избавить тебя от этого гнетущего чувства.

— Ой-ой-ой! И что же это еще за избавление? Что-то я не припомню у себя никаких шоков из детства по этому поводу…

— Нет-нет, наверняка что-то было. И тебе надо освободиться от этого. На самом деле, тело — красивая штука! И если ты не можешь почувствовать всю эту красоту, то тебе не дано понять и половины всей привлекательности жизни!

— И когда это я говорила, что тело — это грязно?!

— А почему ты тогда не показываешь мне? Если ты утверждаешь, что у тебя нет такого психологического комплекса, тогда, наверное, ты меня не любишь, поэтому и не показываешь… Просто не любишь, потому и не хочешь открыться передо мной без остатка…

— Вы и дальше будете продолжать в том же духе?

— А разве я не прав? Не любишь меня, вот и…

— Как раз наоборот. Люблю и хочу, чтобы ваша любовь ко мне сохранялась долго-долго, поэтому и оставляю загадочный уголок. И пускай мы супруги, все равно между нами должна сохраняться какая-то тайна, чтобы не приесться друг другу и сберечь ту любовь, которую мы испытывали в начале. Вот представьте, как в повседневной жизни я думаю про вас: вот обычный себе мужчина. А потом вдруг читаю один из ваших рассказов, удивляюсь: «Ну надо же, и как ему только могло в голову прийти такое!» — и в моей душе по отношению к вам просыпается какая-то интригующая новизна. В такие моменты я хоть и расстраиваюсь немного из-за того, что вы открываетесь передо мной совершенно в новом виде, словно бы совсем незнакомый человек, однако одновременно я начинаю испытывать к вам чувства, которые доселе были мне неведомы. И вот тут я спохватываюсь: чем же таким новым и загадочным я могу удивить вас и пробудить былую любовь? К превеликому своему стыду, я отдаю себе отчет, что, кроме моего бренного тела, больше и гордиться-то нечем. Ведь голова моя, как вы уже знаете, совершенно пуста…

— Ну и выдумала же такое — «совершенно пуста!». Это при таких-то умных мыслях!!!

В конце концов мне ничего не оставалось, как отступиться.

Впервые я увидел обнаженное тело своей жены спустя три года и несколько месяцев после свадьбы. Супруга попала под машину на дороге перед нашим домом. Без сознания ее доставили в больницу. Врач, указывая на окровавленную ногу жены, успокаивал меня: «Ничего страшного, всего лишь легкие повреждения». После чего распорядился приготовить ее к операции, для чего попросил медсестру раздеть супругу догола и переодеть в больничный халат.

Жена пришла в себя и с перекошенным от боли лицом сказала мне:

— Переоденьте меня, пожалуйста, сами. Я не хочу, чтобы меня видели другие.

И, пока я надевал халат на ее обнаженное тело, она сквозь стоны призналась:

— На самом деле, я всегда боялась, что когда-нибудь произойдет что-то нехорошее, какая-то катастрофа, и я стану калекой… Поэтому и переживала, что вы будете с сожалением вспоминать мое прежнее тело…

— Вот те и раз! Дожили, называется! Неужто только вот такое окровавленное тело можно безбоязненно выставить перед любимым мужем?!

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОДАРОК

— Спокойной ночи, мама!

— Спокойной ночи!

— Мам, увидимся во сне!

— Хорошо, до встречи во сне!

— Мам, а Дед Мороз обязательно принесет подарки?

— Коне-ечно! Обязательно принесет…

Так по очереди отвечая всем троим ребятишкам, укутавшимся в одеяла, Джоне вытащила из шкафа еще одно, ватное, и, свернув в длинный рулон, уложила в изголовье детей, ограждая их словно валом крепостной стены. В комнате сильно сквозило. Пол горячий, а носу зябко.

Она выключила свет и вышла в гостиную. Посередине этой узкой комнаты в три пхена[2] с дощатым полом стояла печка, которую топили угольными брикетами. Железная дверца была раскалена докрасна, а из чайника на печке слышалось бульканье кипящей воды, и поднимался пар. И все равно нельзя было сказать, что в зале тепло. Стеклянная раздвижная дверь, выходящая во двор, ходила ходуном и дребезжала на ветру. Маленький домишко Джоне, стоящий на взгорке в районе Гымходона, на протяжении каждой зимы вынужден был страдать, подставленный всем ветрам. Джоне подошла к печке, погрела над ней руки и дернула за шнурок выключателя, гася верхний свет в зале тоже. Она сделала это не только из соображений экономии электричества, но и для того, чтобы тихонько посидеть в темноте одной, что в последнее время вошло у нее в привычку. Гостиная достаточно хорошо освещалась светом, попадавшим через оклеенную бумагой раздвижную дверь в спальню, которая, в свою очередь, освещалась лампочкой со стороны улицы. Джоне показалось, что из освещенной спальни послышался голос мужа:

— Ты что там возишься? Холодно, укладывайся скорей спать!

От этой мысли у нее на минуту защемило сердце. Однако уже в следующее мгновение Джоне осознала горькую реальность, что теперь ей никогда не услышать его голос. Из груди к горлу подкатил обжигающий ком вот-вот готовых разразиться рыданий. Она изо всех сил стиснула зубы, поэтому наружу вырвался лишь судорожный всхлип. Боясь, как бы еще не заснувшие дети не услышали ее плача, Джоне двумя руками зажала рот. Надо бы в детской комнате подложить в печь еще один угольный брикет. А также достать купленные вчера подарки к Рождеству и пристроить их в головах у ребят.

Джоне открыла стеклянную дверь и вышла в темноту двора. Сильный ветер разбрасывал белую крупу.

Снег. На сердце стало еще студенее… Она с тоской подумала, что на кладбище тоже снегу наметет… Перед ее глазами ясно и отчетливо представилось, как там, в этой промозглой темноте, в одиночестве лежит муж… И у нее в приступе жалости к нему сквозь зубы вырвался плач.

Она положила угольный брикет и вернулась в зал. Как ни странно, свет был включен. До этого она точно помнила, что выключила его. Неужто кто-то из детей, выходя в туалет, включил?

— Кому тут еще не спится?

То ли притворяются спящими, то ли и вправду спят… Ответа не было. В это время ее взгляд что-то привлекло. На маленьком столике перед диваном лежал белый пухлый конверт. Точно она не помнила, но до этого его, кажется, не было. Ага, похоже, ребята украдкой подложили матери рождественскую открытку. Будучи уверенной, что не ошиблась, Джоне взяла в руки пакет и тут же застыла на месте. Она не могла поверить своим глазам: на послании явно мужниным почерком было написано: «Любимой жене». В плотно заклеенном конверте пальцы нащупали не твердую открытку, а мягкую стопку страничек. Она вскрыла конверт и — действительно письмо! Но написано оно было чужим почерком. Эту загадку в первых строках послания объяснял муж.

«У меня нет сил писать самому, поэтому попросил медсестру написать под мою диктовку. И первое, что я хочу сказать, это то, что в этом мире моя единственная и любимая женщина — это ты и только ты. Спасибо тебе за все. Когда я думаю о тебе и о наших несчастных детях, то мне так не хочется умирать. Оглядываюсь назад — и становится так больно от осознания, что я ни разу ничего не сделал для того, чтобы ты была счастливой. Ни разу не свозил тебя в путешествие, куда обязательно ездят все без исключения; детям так и не показал ботанический сад Чхангенвона[3], до которого не так уж и трудно добраться, проехав всего ничего на автобусе. Вот и прожил всю жизнь, даже не зная, где находится Сораксан[4] и что из себя представляет пляж Хеундэ[5]…

Услышав подбадривающие слова медсестры о том, что мне следует поскорей поправляться и, встретившись с семьей, всем вместе провести Рождество, я с грустью осознал, что на моей памяти мы ни разу не проводили этот радостный день весело. Только и помню, что пролеживал часами у телевизора, пока не засыпал среди бела дня. Мне ужасно стыдно за себя… Я так виноват перед тобой и детьми. И зачем я проводил столько времени со своими приятелями, напиваясь вдрызг и неся несусветную чушь… Я был убежден, что если хочешь выжить в этом мире, то необходимо иметь много друзей, однако, оглянувшись в прошлое, начинаю понимать, какой же я был дурак… Где те дружки-собутыльники, сколько наберется тех, кто как-то поучаствовал в нашей жизни? Прости меня за все-все! Я так виноват перед тобой. Я знаю, что мне осталось недолго жить на этом свете. Перед глазами ясно встает картина, какие мытарства предстоят тебе и детям после моей смерти, и от этой мысли мне нестерпимо больно… И только одно утешает меня — я понял: смерть человека — это всего лишь смерть телесная, а душа продолжает жить.

Вчера медсестра читала мне книгу, и я верю, что написанное в ней — это правда. В этой книжке описаны опыты тех, кто умирал, но затем воскресал вновь. Мне сказали, что это не сказки и не вымысел, что в этой книге собраны реальные случаи из жизни людей, которые на самом деле пережили это.

Говорят, когда человек умирает, душа покидает тело и некоторое время находится рядом, наблюдая сверху за своим телом и за теми, кто собрался возле ее тленной оболочки. Душа все еще надеется, думая, что человек жив, вот и кружит, пытаясь утешить рыдающих родных, хватающихся за мертвое тело. А потом душа вдруг увлекается в темноту какой-то неведомой силой. И лишь теперь она понимает, что тело умерло, а душа осталась совсем одна, отчего в растерянности начинает метаться, не зная, куда ей податься. Вот тут-то откуда ни возьмись и возникает яркий свет, который быстро устремляется к твоей душе и окружает со всех сторон. И всеобъемлющий тот свет до того теплый и умиротворяющий, говорят даже, что тебя обуревает невиданный прилив счастья, коего ты никогда не испытывал в своей земной жизни. Рассказывают, не возникает даже мысли о том, что тебе хочется вернуться обратно. Скорее всего, этот свет и есть сам Бог. Он показывает мне все мои дела и поступки, совершенные в течение всей моей жизни, и заставляет меня раскаяться во всех моих грехах самостоятельно. И вот я разговариваю с этим светом; конечно, это не человеческий язык, а диалог, в котором происходит обмен мыслями. Те, кто воскресли из мертвых, говорят, что они вернулись на землю, потому что свет им так велел сделать, а тем, кто не вернулся, предстоит Божий суд, после которого каждый по своим грехам и заслугам попадает в небесной стране туда, куда положено ему Богом, где он и живет все оставшееся время. А еще говорят, когда ты подумаешь, что хочешь кого-то увидеть, то в этот же момент этот человек предстает перед твоими глазами. Не важно, умер ли он раньше или все еще живет на земле. Так что, жена моя любимая, я всегда буду наблюдать за вами. Конечно, ты не сможешь расслышать моих слов, но я всегда буду слушать, о чем ты разговариваешь с детьми.

И еще, пожалуйста, милая моя жена, поверь, что Бог существует! И все твои муки и страдания Бог видит и знает, а когда ты поднимешься в эту небесную страну, он даст в награду тебе великие дары своего благоволения и благословления. Нет никакого сомнения, что я, ты и наши дети снова встретимся и будем жить все вместе. И я счастлив, что перед смертью узнал этот непреложный факт. И ты тоже не шибко печалься и грусти! В это Рождество в качестве подарка я хочу, чтобы ты тоже осознала эту великую истину…»

Не дочитав до конца письмо, Джоне бросилась в комнату детей, включила свет и спросила, чуть ли не крича:

— Кто принес это письмо?

Старшая дочка, высунув из-под одеяла лицо со следами высохших слез, ответила:

— Я. Папа, когда был в больнице, попросил меня передать это тебе на Рождество.

— Не плачь! Папа и сейчас здесь вместе с нами. И все слышит, что мы говорим.

Джоне возвела глаза к потолку. И впервые, испытывая чувство неподдельного счастья, она взглянула на мужа глазами, полными слез, и с улыбкой на лице.

СЦЕНКА ИЗ НОЧНОЙ ЖИЗНИ

Дин-дон.

Дребезжание дверного звонка нарушило тишину, и его отзвуки, словно круги на воде от брошенного камня, разошлись по квартире, проникнув во все углы. Прозвучав один раз, звонок замолчал, и все вокруг вновь поглотила тишина.

Кто бы это мог быть в такое время? Уже перевалило далеко за полночь — часы указывали двенадцать пятьдесят пять. Жена с детьми уже давно спали в дальней комнате, а он, сидя в гостиной на диване, пролистывал ежемесячный журнал с обзором последних событий. Среди ночи и телефонный-то звонок звучал бы жутковато, а тут в час ночи кто-то звонит в дверь с явной просьбой открыть ее… Его нервы напряглись до предела в нехорошем предчувствии, по спине забегали мурашки. Вдруг представилось, что избитый до полусмерти человек из последних сил дополз до порога его дома и, нажав кнопку звонка, замер на земле.

— Кто там? — приблизившись к двери, спросил он приглушенно, но достаточно громко, чтобы тот, кто снаружи, мог расслышать его.

— Это я… — едва слышно, словно из шины выпустили воздух, отозвался из-за двери охрипший женский голос.

— Кто — вы? — спросил он чуть громче, чтобы понять, кто это.

— Это я, мать Гису. Из дома Ли Сонджина, что напротив.

— A-а… Подождите, пожалуйста…

— Я извиняюсь… Увидела, что у вас горит свет…

— Да-да, ничего… минутку.

Было как-то неудобно выйти к женщине в пижаме. Более того, мать Гису — гостья жены, и ему следовало ту разбудить, чтобы она разобралась, в чем дело. Коли человек пришел в столь поздний час с осипшим донельзя голосом, ясно, что случилась какая-то беда. Мне доводилось слышать, что в этой семье супружеские ссоры были довольно частым явлением. Отец семейства, Ли Сонджин, занимал должность директора в акционерном обществе, связанном с текстильной промышленностью. С мужской точки зрения он выглядел достаточно представительным и в то же самое время скромным и непритязательным человеком. Однако в глазах жены это был человек с тяжелым характером, слишком увлекающийся азартными играми и отличающийся обостренным чувством ревности.

По сравнению с супругами, возраст которых перевалил за тридцатипятилетний рубеж, с их характерными мелкими стычками по разным поводам, в семье Ли Сонджина выяснения отношений были чересчур масштабными, да и то, что происходили эти ссоры очень часто, давало повод для размышлений. Всякий раз во время семейных неурядиц слово «развод» не сходило у них с языка, несмотря на двоих ребятишек, старший из которых ходил в начальную школу, а второй — в детский садик.

Первопричиной болезненной ревности Ли Сонджина был тот факт, что встретились они впервые в увеселительном заведении. Провалив вступительный экзамен в институт, будущая мать Гису готовилась к повторному поступлению и на это время вместе с подружками втайне от родителей устроилась официанткой в пивной бар: наполовину — из любопытства, наполовину — из желания проявить дух независимости. И в первый же день она умудрилась познакомиться с господином Ли Сонджином, пришедшим в бар в качестве посетителя. Он заявил, что бар — неподходящее место для удовлетворения любопытства молоденьких девушек, настоял, чтобы она ушла оттуда, и бережно опекал ее целых два года, после чего они поженились.

Он прекрасно знал, что жена его была чиста и непорочна, однако с годами все чаще донимал ее беспочвенными подозрениями, обвиняя в ветрености только из-за того, что встретились они в пивной. Ситуация доходила до абсурда, когда жена периодически должна была отчитываться перед ним о времени своего прихода-ухода на рынок за покупками.

Вспомнив эти досужие сплетни, я понял, что и сегодня ночью у них произошла очередная серьезная стычка. Из дома-то горемычная женщина выскочить выскочила, а поняв, что податься некуда, и увидев свет в окне дома напротив, она решила, что там еще не спят, поэтому с осторожностью позвонила в надежде найти укрытие и защиту у соседки, а заодно и поплакаться о своей несчастной доле.

Он зашел в спальню и растолкал жену.

— Послушай! Там мать Гису пришла. Та, что из дома господина Ли Сонджина. Видно, с мужем повздорили, вот и решила у нас пересидеть.

— А времени-то сейчас сколько?

— Час ночи…

— Вот сумасшедшая!

Накинув на себя одежду, она вышла за порог и почти сразу вернулась. Он же, пока ее не было, сидел в темноте спальни и ожидал, что жена приведет соседку в свободную комнату.

— Как же быть? У нас и постелить-то нечего…

— Ушла она.

— Ушла?

— Отправила я ее восвояси. Тоже мне, вздумала среди ночи по чужим домам шастать! Пусть в гостиницу идет, а еще лучше — на улице до костей промерзает… Ни стыда, ни гордости… вот и терпит от мужа эти издевательства! Видно, поколотил ее — все лицо в кровоподтеках… Я ей так и сказала: «Возвращайся откуда пришла, и пусть продолжает тебя колотить до смерти…»

Проговорив это, жена легла на кровать и, укрывшись с головой одеялом, горько заплакала, вздрагивая плечами.

Немного погодя он осторожно открыл дверь и вышел на улицу. В непроглядной темноте все еще студеный, пронизывающий до костей февральский ветер обдал его холодом. Он старательно вгляделся в темное стылое пространство, думая о том, что женский взгляд на мир несколько отличается от мужского. Откуда проистекает эта жестокость, которая не позволила приютить несчастную, избитую до синяков женщину? Он почувствовал, как сердце его обдало холодом более свирепым, чем февральский ветер, от осознания того, как женщины усиленно пытаются уберечь свою семью от любой житейской нечистоты.

КАРМАН МУЖА

Для меня было большим ударом обнаружить то, что жена проверяет мои карманы. В момент этого открытия я ощутил, что наша семейная жизнь разбита вдребезги. Подумать только, украдкой шерстить карманы, чтобы разнюхать о мужниных похождениях! Никогда бы не подумал, что она способна на такое. И что же она хотела отыскать? Что насторожило ее в моем поведении? Даже если жена и заметила что-то подозрительное во мне, почему бы ей в открытую не выяснить все начистоту, а не шарить тайком по карманам! И как я не разглядел, что она способна на такую низость… Черт побери, что же творится в голове у женщины, которая пытается контролировать мужа?! Пусть даже тот и обманывает, разве не в обязанностях нормальной жены простодушно верить мужу-лжецу, сохраняя очаровательную наивность ребенка?!

Нет, в голове не укладывается! Шарить по карманам! Это привилегия следователей, обыскивающих предполагаемого преступника… Помнится, мне довелось побывать в шкуре подозреваемого: как-то в студенческую пору шел я по улице, куря иностранную сигарету, которой угостил меня друг; из-за специфического запаха был задержан патрулем по борьбе с распространением заграничного курева и сдан в полицейский участок, где меня и обыскали. Я никогда не смогу стереть из памяти то чувство унижения, когда на стол перед полицейским было выложено все содержимое моих карманов вплоть до бумажной салфетки, которой я утирал нос. Они были выпотрошены словно вскрытый сейф. Только я имел право засовывать руки в свои карманы, и никто не смел посягать на мою собственность! Поверьте, непередаваемое чувство стыда от перетряхивания моих карманов не уступает ощущениям, когда воры у вас на глазах грабят ваш сейф.

Утром, после умывания, я вышел в комнату и не увидел завтрака, который меня неизменно ожидал перед уходом на работу; вместо этого я увидел жену, весь вид которой не предвещал ничего хорошего. В ответ на мой вопрос, не приболела ли она, супруга наскочила на меня как разъяренная фурия и, бросив мне в лицо платок, спросила: «Откуда это?» Я впервые видел этот платок. А жена, увидев следы ярко-красной помады на нем, без лишних раздумий решила, что у меня завелась пассия на стороне. По словам жены, она обнаружила его в правом кармане моего пиджака! Оставалось только гадать, откуда он взялся и как оказался в моем кармане.

Эта тайна раскрылась только после обеда, в буфете цокольного этажа здания, где находится наш офис. Я зашел туда выпить чашечку кофе, а официантки — Ким и Пак — хихикая, спросили, все ли у меня дома в порядке. Тут я и понял, что всю эту затею придумали именно они! Злополучный платок вчера в обед незаметно подсунула мне Ким. Весь буфет был свидетелем взбучки, которую я устроил неудачно подшутившим надо мной девушкам. Несмотря на выплеснутый гнев, бурливший во мне из-за допроса жены и проделки официанток, потрясение от того, что жена все это время проверяла мои карманы, легло на сердце тяжелым грузом. После трех лет совместной жизни узнать о таком! Эх, лучше бы мне и дальше быть в неведении! И чем больше я думал об этом, тем отвратительнее казалась дурацкая шутка буфетчиц, пролившая свет на привычку супруги следить за мной. Или… наоборот, это даже хорошо… если бы не они, то я бы так и не узнал о столь низменных наклонностях моей второй половины.

Ну только подумайте! Лазить по карманам мужа! Разве я не рассказывал ей обо всем, произошедшем со мной за день? Если и были вещи, о которых я не говорил, так это относилось к служебным обязанностям, о которых знать ей не обязательно. И почему она не доверяла мне?! Как бы то ни было, не дело супругов слежку друг за другом устраивать. Супружеские отношения — это взаимное доверие… несмотря ни на что. Отношения мужа и жены — это особая статья, когда вместе даже на кражу можно пойти. Поэтому я ни разу не копался в сумочке жены. И никогда не заглядывал в ее записную книжку с номерами телефонов, и не читал тайком ее дневника. А жена все это время, наоборот, изо всех сил старалась отыскать во мне какой-то изъян. Да, конечно, она проверяла мои карманы не для того, чтобы найти что-то подозрительное, а напротив — делала это в надежде на то, что ничего подозрительного не обнаружится… Любопытно, однако, как же она собиралась поступить дальше в случае сомнительной находки? На развод бы подала? Если же своими регулярными проверками она пыталась предотвратить развод… то как же это было глупо с ее стороны! Почему она не подумала о том, что муж из-за ее недоверия сам захочет с ней расстаться? У меня пропал аппетит…

«Наконец-то я застукала их на месте преступления! Месячная слежка принесла свои плоды! Объектом внимания была незамужняя женщина по фамилии Ким. Девушка, работающая официанткой в буфете здания, где находится контора мужа. Я ее там несколько раз видела. В дни, когда муж предлагал поужинать где-нибудь в ресторане и я дожидалась окончания его работы, сидя в этом самом буфете, больше всех меня обхаживала эта самая официантка, приговаривая с придыханием: „О, уважаемая супруга нашего директора… о, госпожа!..“ Мне еще тогда показалось, что с таким лукавым взглядом и кокетливым поведением ей на роду написано работать в подобных заведениях. Уже по тому, с какой излишней учтивостью она обращалась ко мне: „Госпожа…“, хотя и была моложе на каких-то три-четыре года, я поняла, что она еще та лиса; тем не менее я и представить себе не могла, что у нее могут быть особые отношения с моим мужем!

Подловила я их в номере так называемого „бунгало“ в районе Уидона[6], известного обилием скрытных уголков для встреч молодых парочек. Муж и эта самая мисс Ким сидели как ни в чем не бывало перед обильно накрытым столом, попивая пиво и мирно воркуя подобно двум голубкам.

Такую идиллическую картину я обнаружила благодаря своему родственнику, бывшему полицейскому, которому вручила миллион вон, полученных в кассе взаимопомощи однокашников, с просьбой отыскать владелицу платка, найденного в кармане супруга. И вот через месяц поисков родственник позвонил и велел приехать в Уидон, куда я и примчалась на такси. Естественно, муж всячески отговаривался тем, что как раз сегодня у мисс Ким выходной, и они впервые вот так встретились и решили прогуляться, и что до этого между ними ничего такого не было…

Даже если принять его оправдания всерьез, разве можно назвать нормальной ситуацию, когда, оставив молодую жену дома, муж решает прогуляться с официанткой в Уидон, где в свое удовольствие распивает с ней пиво?!

В тот день, когда я пристала к нему с допросом о происхождении платка со следами ярко-красной помады, муж, подпрыгивая от возмущения, сказал, что не знает, откуда он взялся, а вернувшись с работы вечером, придумал новую отговорку, мол, это буфетчицы решили подшутить над ним, чтобы спровоцировать семейную ссору. Скажите на милость, где в мире найдется такая жена, которую убедят такие нелепые оправдания?!

Откуда у снующих между посетителями буфетчиц вдруг нашлась свободная минутка для таких розыгрышей; и что это, черт возьми, за мужчина, который не заметил, как ему в карман платок подсунули?! Явно при встрече с какой-то девицей воспользовался ее платком, а потом забыл его вернуть, притащив домой! Однако муж настаивал на своей абсурдной версии. Скорее всего, буфетчица и научила его, чтобы дома он отговаривался тем, что это была шутка, и не более того. Как официантке отказать постоянному клиенту…» Когда она рассуждала таким образом, муж-обманщик казался ей настолько отвратительным, что хотелось расцарапать всю его лживую физиономию. «Никогда бы не подумала, что предательство может причинить такую боль! Зная, что в жизни между супругами всякое может случиться, я изо всех сил старалась действовать осмотрительно… Ладно, если подобное происходит в пожилом возрасте, когда детей уже вырастили, а у нас и трех лет не прошло после свадьбы… И за что мне такая судьба?

Эта Ким, вот хитрюга! Когда я встретилась с ней один на один и как следует отдубасила, она во всем призналась. Мол, сегодня они встречались не впервые, это уже была четвертая встреча, то есть каждую субботу они приезжали в это „бунгало“. На вопрос, когда у них это все началось, она ответила, что после происшествия с платком. Вернее, после домашней ссоры мой муж пришел к ней и заявил, что раз из-за нее, из-за Ким, его семейная жизнь потерпела крах, то пусть она и отвечает за свои поступки и… позвал ее прогуляться. С ее слов, ничего у них не было, они только и делали, что обедали вместе да болтали по пустякам. Напоследок Ким сказала: „Вообще-то, господин Юн выглядел жалким и несчастным, так как ему не с кем поделиться сокровенным“, — и возмущенно добавила, чтобы я берегла своего мужа. И хотя на душе у меня немного полегчало после того, как я расцарапала ее бесстыжую физиономию, вонзив в нее все десять своих ногтей, я не знала, каким образом излечить раны от мужниного предательства, как утихомирить эту разрывающую сердце боль.

Мне позвонили из больницы — примчавшись на такси, я застала мужа уже мертвым. В стельку пьяный он шел по набережной, когда его сбил грузовик. Какого черта его понесло туда, где и тротуара-то нет, и движение пешеходов запрещено? Молодой водитель грузовой машины пребывает в полном ступоре, его уводит полицейский.

После того как тело доставили в морг, мне отдали окровавленный костюм мужа. В правом кармане пиджака я нашла записку, адресованную мне, со следующими словами: „Больше никогда не шарься по карманам мужа!“»

СВАДЬБА МИГЁН

Сегодня — свадьба Мигён.

«Наконец-то долгожданный гол!» — поздравила Мигён кузина, заглянувшая в парикмахерскую, где невесте наводили свадебный макияж.

«Что значит „гол“?! Свадьба — это не футбольное состязание! А само собой разумеющееся событие после того, как двое повстречались и, достаточно присмотревшись друг к другу, решили пожениться… Все так же просто и естественно, как восход солнца по утрам и круглые бока луны в полнолуние…» — хотела возразить она авторитетным тоном, но лицо ее находилось в руках парикмахера, поэтому пришлось помолчать. И, поразмыслив немного, Мигён была вынуждена признать, что в их отношениях с женихом Ёнсоком все же случались моменты, когда они стояли на грани разрыва.

Среди подружек Мигён много таких, которые в результате нескончаемых разногласий со своим молодым человеком так и не смогли пойти под венец. И, возможно, в их глазах отношения Мигён и Ёнсока с самого начала выглядели на зависть ровными и безоблачными. На самом же деле, несмотря на кажущуюся гладкость, у них тоже периодически возникали кризисные ситуации, когда отношения стояли под угрозой.

Первый кризис наступил одним дождливым днем после обеда. Прошло примерно три месяца, как их познакомила подруга и они начали общаться. Все это время по предложению Ёнсока они встречались как минимум два раза в неделю. И вдруг по неизвестной причине он не звонил аж целых десять дней, после чего неожиданно решил объявиться как ни в чем не бывало! Для Мигён эти десять дней молчания были весьма мучительными. Сначала она старалась рассматривать это в позитивном ключе, предполагая, что он очень занят на работе, но дни шли, и она пришла к выводу, что разонравилась ему. А что ей еще оставалось думать? Придя на встречу в кафе, Мигён сразу же накинулась на него с упреками:

— Вы, вообще-то, в курсе, сколько дней прошло?

— И сколько же? Дней десять?

— Вот то-то и оно, что десять дней! Как вы могли так со мной поступить?

— Я был немного занят.

— И даже не нашли времени позвонить?

— …С кем не случается…

— Случается, говорите! Признайтесь мне честно: «Давай прекратим наши встречи». Ну, скажите же это! Мы друг другу ничем не обязаны, слава богу… Так что скажите только слово, и все станет как раньше, до нашего знакомства.

— Мужчины иногда бывают очень заняты…

— У меня не укладывается в голове. Я считаю, не бывает такого, чтобы не выдалась хотя бы минутка на телефонный звонок. Я пришла сегодня сказать вам «гудбай!» Так что прощайте!

Оставив Ёнсока в полной растерянности, Мигён вышла из кафе и наугад села в первый попавшийся автобус. Она даже не взглянула, в какую сторону он едет, но, к счастью, этот автобус шел в обратном от ее дома направлении. Доехав до конечной остановки, Мигён выпила бутылочку йогурта, пересела на другой автобус, снова доехала до конечной… и так в тот дождливый день она ездила туда-сюда, переживая впервые в жизни разочарование и грусть. Домой она вернулась после полуночи. Однако увидев перед дверью Ёнсока с сигаретой в зубах, она неожиданно испытала такую гамму чувств, что чуть не расплакалась. Осторожно прикоснувшись к его рукаву, она полными от слёз глазами увидела кучу окурков на земле, разбухших от дождевой воды.

Второй кризис наступил через два месяца после описанных выше событий. Кто-то из ее друзей насплетничал, что видел Ёнсока в кино вместе с какой-то девушкой, после чего Мигён позвонила ему и, вызвав на свидание, устроила допрос.

— Это правда, — не стал отнекиваться Ёнсок. — Но не кажется ли тебе, что мне нужно присмотреться к разным девушкам, чтобы выбрать человека, с которым предстоит разделить судьбу? Есть же у меня право проверить, подходим ли мы друг другу по характеру, чтобы прожить вместе всю оставшуюся жизнь? Когда я так говорю, это совсем не значит, что вы, Мигён, мне не нравитесь… Просто я всего лишь хочу сравнить вас с другими девушками, чтобы сделать правильный выбор.

— Точно так же, как на рынке товар выбирают?

— А как по-другому? Разве вопрос выбора своей будущей половинки не самый главный в жизни, ведь живем-то один раз!

— Спору нет! Тогда вы не против, если я тоже на рынок схожу присмотреться-прицениться?

— Ну конечно, у вас также есть право знакомиться с другими молодыми людьми… Ведь у нас пока нет обязательств друг перед другом…

— Вот и хорошо! — стиснув зубы, ответила Мигён, в то время как ее голова готова была треснуть от вихря мыслей. «Что бы такое сделать, чтобы произвести на этого донжуана незабываемое впечатление, а потом преспокойненько отвергнуть его? Надо найти такой способ порвать с ним, чтобы ему после этого ночами не спалось при мысли обо мне… Эврика! Сегодня я превращусь в лису! Буду без устали кокетничать: и в кино сходим, и под руку его возьму, и поужинаем после фильма, а под конец… я скажу ему: „Прощай навсегда!“»

Всё шло как по маслу вплоть до похода в кино. А фильм, как назло, был про одну влюбленную пару, которая с трудом преодолевает конфликт в отношениях, и в конце концов любовь все-таки побеждает! Выходя из кинозала, Мигён с Ёнсоком крепко держались за руки. И со стороны Мигён совсем не было притворства, она чувствовала сердечную привязанность к Ёнсоку.

— Я прошу прощения за то, что встречался с другими девушками. Больше этого не повторится, даю тебе слово! — проникновенно сказал он.

Впервые за все время их знакомства он, отбросив все формальности, произнес это как близкий задушевный друг…

Третий кризис произошел прошлым летом, когда они поехали отдыхать на море в Маллипо[7], где сняли маленькую комнату на три дня. Наскоро разобрав сумки, Мигён собралась было на пляж к горячему песку и прохладе моря, однако дорогу преградил Ёнсок. Он крепко сжал ее в своих объятьях, дыхание его стало прерывистым.

— Что с вами? Мы так не договаривались… Вы же обещали, что до свадьбы между нами ни-ни…

— Но…

— Что еще за «но»? Если не сдержите своего слова, я немедленно уеду домой.

— Так мы же скоро поженимся! И когда-нибудь это все равно произойдет…

— Вы ведь сами обещали, что будете терпеливы, дождетесь свадебного путешествия!.. Ну, перестаньте же! Неужели вы и вправду будете действовать силой?

— Ну, сейчас почти то же, что и свадебное путешествие… То же море, солнце…

— Место, может быть, и такое же, да пора еще не пришла: мы еще не сыграли свадьбу. Ну, прекратите же!

— Так скоро же поженимся! Или ты боишься, что я овладею тобой, а потом сбегу?

— А как тут не бояться? Вдруг вы умрете прямо перед свадьбой, а я, расставшись с невинностью, потом и замуж не смогу выйти…

То ли из-за данного обещания, то ли еще по какой причине, но тело Ёнсока, который все это время крепко сжимал Мигён в своих объятиях, пытаясь насильно овладеть ею, внезапно обмякло, и он тихонько отступил от нее. Воспользовавшись моментом, Мигён проворно выскочила из комнаты. Надев в раздевалке купальник, она побежала к морю и залезла в воду, ожидая, что к ней присоединится Ёнсок; однако прошло около часа, а он так и не появился. «Видно, не на шутку рассердился… Может, я перегнула палку, упомянув про смерть, и испортила ему настроение… А вдруг он собрал вещи и уехал в Сеул, оставив меня одну?» — Охваченная беспокойством, она вылезла из воды и помчалась по горячему песку пляжа в гостиницу. Только что проснувшийся Ёнсок встретил ее, смущенно улыбаясь.

— Вы рассердились на меня из-за того, что я наговорила вам?

— Совсем нет.

— Ну конечно, я же вижу, что рассердились…

— Правда не рассердился. Наоборот, я даже благодарен тебе за то, что настояла на своем… По правде сказать, пока мы боролись, я того… кончил…

— Что кончил?

— Ну, это… то, что происходит у всех мужчин… В общем, ты узнаешь об этом во время нашего свадебного путешествия. В любом случае, я чувствую себя прекрасно. Обещай мне, что будешь блюсти свою честь вот так, как сегодня, вплоть до нашей свадьбы.

И вот сегодня — свадьба Мигён! Оглядываясь назад, начинаешь понимать: сколько же они всего пережили!

СВАТОВСТВО

Как-то раз жена вдруг сказала мне:

— А давайте попробуем поженить Сону и Чонхи? Ведь у Сону, похоже, еще нет невесты?

— Ну, даже не знаю…

— Да чего тут сомневаться, лучше позвоните прямо сейчас!

— И что я скажу?

— Спросите, есть ли у него кто на примете, и если нет, то мы сможем познакомить его с Чонхи, не так ли?

Мне стало тоскливо оттого, что жене уже не сидится на месте, словно Сону уже женится не на Чонхи, а на ком-то другом.

Сону был моим однокашником по институту, продолжившим учебу в Америке; ему уже перевалило за тридцать, а он так и не обзавелся семьей. У него была девушка, но, видно, не очень-то она дорожила их отношениями: не дождавшись Сону, вышла замуж за другого, и к тому времени как мой приятель вернулся в Корею, они с мужем уже перебрались в Штаты. Сону хоть и не показывал виду, но для него это было большим потрясением; каждый раз, напившись, он начинал бормотать: «Эх! И чего она вздумала уехать в Америку? Оставалась бы здесь…»

А если бы она и впрямь находилась сейчас в Сеуле, то он, наверное, прямо упрекнул бы ее: «Глупая ты женщина! Что ж ты за другого-то пошла?! Вышла бы за меня…»

С одной стороны, такая реакция на расставание с любимой могла показаться довольно-таки слабой, но, как ни странно, по сравнению с героями сериалов, что выли от бессилия, пытаясь утопить свое горе в вине, тоска Сону ощущалась гораздо болезненнее.

В свою очередь коллеги-профессора по университету, где он работал, и его родственники не могли оставить в покое такого завидного во всех отношениях жениха — умницу и интеллигента из порядочной семьи, и постоянно знакомили его то с одной, то с другой претенденткой.

— Ладно, эта не нравится, а как тебе та?

Чтобы не обидеть тех, кто за него хлопотал, Сону шел на встречу с очередной девушкой, но каждый раз придумывал уважительную отговорку, заявляя, что пока еще не торопится с женитьбой. Посему было видно, что тоска по первой любви еще не прошла. Так что, несмотря на все его достоинства, я без особого энтузиазма смотрел на эту затею со сватовством. И не только потому, что с пониманием относился к душевному состоянию Сону, но и потому, что не видел ни одной причины способствовать несчастью очередной претендентки…

— Сватовство — дело хорошее… только, наверное, в таких делах нужно действовать постепенно. Например, для начала получить положительный ответ со стороны Сону и потом уже организовать встречу, или же сперва спросить одобрения у Чонхи…

— Про Чонхи не беспокойтесь! Я ее хорошо знаю. Для нее такая партия — верх мечтаний. В двадцать семь лет ей уже не до капризов, она на кого угодно согласна.

— На кого угодно?!

— Ну, это просто так говорится… В общем, скорее звоните Сону!

Естественно, у него пока никого на примете не было. И так как ему уже приходилось встречаться то с одной, то с другой, не было причины отказаться от знакомства и с нашей девушкой. Вот так, ни с того ни с сего и началась у нас с женой суета.

В этом старинном обычае сватовства, без сомнения, ощущалось какое-то удивительное щекочущее нервы возбуждение, в котором одновременно смешались самодовольство от того, что ты решаешь судьбы других людей, и тревога из-за возможного провала этого мероприятия.

Во всяком случае, мы с женой, будто дети перед загородной прогулкой, не находили себе места от волнения вплоть до того дня, когда пришли в условленное место встречи — чайную, о котором уведомили заранее Сону и Чонхи. Все это чем-то напоминало игру в дочки-матери, где мы управляем живыми куклами так, как нам вздумается.

В действительности же, увидев в чайной сидящего рядом со мной Сону, а рядом с женой — Чонхи, я почувствовал вдруг, что силы оставили меня от ощущения, что именно у этих двоих в руках вершитель наших с женой судеб — меч, от которого зависит, сможем ли мы гордиться собой или же испытаем разочарование от поражения. Разумеется, именно мы с женой убеждали Сону и Чонхи, что не стоит придавать особого значения этой встрече, а просто с легким сердцем собраться всем вместе и поужинать… Мы и сами изо всех сил старались не принимать все близко к сердцу на случай провала нашего плана, однако трудно сказать, сколько же граммов этого самого «легкого сердца» было у нас в душе. Как бы мы ни силились не думать об этом серьезно, у меня, как всегда, от волнения крепко сжались губы, я поглядывал украдкой на Сону, и каждый раз в ответ на его реплику или смех кровь то приливала, то отливала от моего лица, в то время как жена ужасно краснела, так что жалко было на нее смотреть, и трещала без передышки, словно если бы она хоть на секунду закрыла рот, они тут же разбежались бы по домам.

Постепенно у меня в душе начал закипать гнев оттого, что они заставляют так мучиться нас с женой, но не по отношению к Чонхи, которой якобы подойдет любой, а по отношению к Сону, который до сих пор бредил своей первой любовью, бросившей его и уехавшей за границу. И то, что я не холостяк, вдруг показалось таким отвратительным и унизительным, что я чуть было не сказал жене: «Хватит тут напрасно распинаться, пошли уже!»

После этого ужина наши нервы были натянуты до предела — и закончилось все перебранкой:

— И это называется взялись сватовством заниматься? Надулись как индюк и не проронили ни слова. Я что вам, тарахтелка какая-то?!

— А кто тебя просил чирикать без умолку? Думаешь, если ты будешь трещать без остановки, они так и прилепятся друг к дружке? Противно было слушать…

— Эх! Ну, не спятила ли я, затеяв это дурацкое сводничество… Ай-яй-яй…

Однако на этом наше препирательство закончилось.

На следующий день случилось нечто, что заставило нас с женой объединить усилия, чтобы хотя бы из упрямства довести это дело до свадьбы. Позвонил Енгын, наш с Сону общий приятель:

— Давно не слышались… Как поживаешь? Я вот по какому делу звоню: несколько дней назад мы познакомили Сону с младшей сестрой моего родственника, и теперь у нас тут весь дом с ног сбился, пытаясь их поженить, и вдруг я узнаю, что ты его еще с кем-то познакомил! По словам этого шалопая Сону, ему все равно, на ком жениться, так что он велел решить этот вопрос между нами. Было бы неплохо, если бы вы уступили, ты как на это смотришь?

— Уступить? Ну и ну, Чонхи не какое-то там сиденье в автобусе, чтобы ее уступать! Раз уж так пошло, будем сражаться! И посмотрим, за кем будет победа.

Жена от этой новости подскочила словно ужаленная.

И что же дальше? Я теперь донимал Сону, а супруга — Чонхи, чтобы они звонили друг другу… Иногда мы с женой покупали билеты в кино на четверых и звали их присоединиться… Ничего лучшего для того, чтобы сблизить эту парочку, нам в голову не приходило. В отличие от нас сторона Енгына не пользовалась подобными низкопробными методами для создания более тесных отношений между молодыми, не устраивала встреч и не поощряла их общения. Они, как и полагается порядочному семейству, соблюдающему традиции, подключили опытную сваху, которая пыталась воздействовать на родителей.

Сону вел себя довольно пассивно, будто его это совсем не касалось: не выказывал особых симпатий ни кандидатуре Енгына, ни нашей Чонхи, встречаясь с ней только в нашем присутствии.

В конце концов мы с женой смертельно устали. Закралось подозрение, что Сону с самого начала как раз этого и добивался, однако ничего не поделаешь — весь наш былой энтузиазм испарился. Дошло до того, что нам стало жалко потраченных впустую времени и средств, которые мы угробили на это сватовство.

В телефонных разговорах с Сону я ограничивался шутливыми замечаниями, как это бывало и прежде, а жена, болтая с Чонхи, про Сону не вспоминала. И вот в один из дней мой приятель позвал меня пропустить стаканчик-другой. За рюмкой соджу[8] он проговорился, что несколько дней назад они с Чонхи ездили в горы…

— Не берусь загадывать, но, возможно, мы с ней скоро поженимся…

У меня не возникло никаких эмоций в ответ на его слова, будто бы ко мне это абсолютно никакого отношения не имело. В тот вечер, вернувшись домой, я передал жене наш разговор, отчего лицо ее залилось краской ярче, чем в тот раз, при знакомстве, а голос задрожал:

— Вчера я встречалась с Чонхи, а она, бесстыдница, ни словом не обмолвилась об этом!

— Еще неизвестно, чем все закончится, вот и не стала болтать лишнего.

— Ну надо же, какая лиса! — не унималась жена.

— Как бы то ни было, главное — наше сватовство удалось!

— О-о-о! Ну и притворщица… Хорошо бы, чтоб у них ничего не вышло!

С одной стороны, я, кажется, понимал женское сердце Чонхи, которая хотела сохранить в тайне свой секрет; с другой стороны, догадывался и о печали жены, которой придется расстаться с близкой подругой…

Вот ведь сколько зависти может вызвать секрет двоих!

— Тебе не кажется, что кое-кто захочет разорвать нас на мелкие кусочки?

И только после этих слов жена наконец от души рассмеялась.

ЖИЗНЬ — ТАКАЯ ШТУКА…

Зазвонил интерфон. Чхану поднял трубку:

— Да, отдел ресурсов на связи.

— Господин Ли, пятая линия, — раздался в трубке звонкий голос девушки на коммутаторе.

— Хорошо. — Чхану нажал кнопку с цифрой пять.

— Алло! — неожиданно в интерфоне раздался голос Синджи.

Не прошло и недели, как они решили поставить твердую точку в их трехлетних отношениях.

— Это я, — Чхану по привычке непринужденно и без всякой официозности, но с оглядкой на рядом сидящих коллег, отозвался низким размеренным голосом. Однако на том конце провода Синджа разразилась рыданиями.

— Что такое? Что случилось?

— Извините меня, прошу вас, простите меня!

Сквозь непрерывные всхлипывания она только и делала, что извинялась и умоляла простить ее.

— Ну, чего ты? Что произошло-то? — предчувствуя неладное, спросил Чхану.

Наконец Синджа, пересиливая себя, но все так же не прекращая рыданий, с трудом заговорила:

— Я все рассказала отцу детей. Про то, что было между нами. Он заставил меня выложить все начистоту, сказал, что узнал о нас от соседей…

У Чхану упало сердце, он почувствовал, как силы вдруг покинули его.

— Что же ты натворила, глупая твоя голова! Мы же договорились все держать в секрете!

— Он напился до чертиков и накинулся на меня с кулаками. Всю прошлую ночь терпела его побои. Думала, живой не останусь — вот и не выдержала…

У Чхану все перевернулось в душе, когда он представил, что любимая им женщина, с которой он жил почти супружеской жизнью три года, вынуждена терпеть тяжеленные кулаки и пинки своего мужа-грубияна, таскающего ее за волосы по всему дому.

— Я… мне хочется умереть… но дети… что будет с детьми…

Он не понаслышке знал о ее беззаветной любви к своим детям. Синджа души не чаяла в своих ребятишках: сыне-пятикласснике, дочери-третьекласснице и двух малютках детсадовского возраста. Чхану прекрасно понимал, что единственным предметом ее любви в этом мире были ее дети.

— Что значит «умереть»? Ты это брось! Гм-м… может, встретимся немного погодя…

— Не получится. Он сам придет к вам.

— Что? Придет сам?

— Сколько бы я не упрашивала его не делать этого! Мне хочется провалиться сквозь землю… Единственное, чего я желаю сейчас, так это умереть… Простите меня, прошу вас! Надо было держать язык за зубами… лучше бы мне умереть…

Чхану начало трясти мелкой дрожью от мысли, что с минуты на минуту в офис может заявиться муж Синджи и накинуться на него с кулаками прямо на глазах у всех сослуживцев.

— Поскорее уйдите с работы! Этот человек в гневе становится диким зверем! В обычном состоянии он ведет себя прилично, но если разозлится, то идет напролом как сумасшедший. Попросите сослуживцев сказать, что вы уволились с работы, и поскорее уходите оттуда!

Бедная женщина! В этой ситуации она еще и его пытается уберечь от опасности! Он не испытывал к ней злости или раздражения, наоборот, она показалась ему еще несчастнее. Поэтому он через силу проговорил как можно спокойнее:

— Ладно… Я сам разберусь, не переживай! И начисто выбрось из головы эти дурацкие мысли про «умереть»! Подумай о детях!

— Хорошо… да… пожалуйста… ради бога…

Было нетрудно догадаться, что она опять хотела попросить у него прощения, поэтому он со словами: «Все, пока…» первым положил трубку.

«Та-ак… Сейчас сюда ворвется ее муж… Как же быть?»

На него внезапно навалилась апатия, захотелось лечь, неважно где, закрыть глаза и уснуть. В голове не было ни единой мысли.

Синджу он встретил три года назад в один из зимних вечеров. Припозднившись на работе, он по дороге домой зашел пропустить стаканчик в пходжанмачха — палаточный ресторанчик в одном из переулков своего района. Из посетителей там была только одна женщина. Она была похожа на обычную домохозяйку, мать семейства, однако сидела перед наполовину опустевшей бутылкой соджу с выражением безнадежности на лице… Чхану она показалась красавицей. И в то же самое время ему пришло в голову, что в подобном заведении в столь поздний час пьют только женщины, скатившиеся ниже некуда.

Через некоторое время женщина тихо поднялась, расплатилась и вышла. И хотя он ничего не спросил у хозяйки забегаловки, та сама, без всякого вопроса с его стороны, поведала все, что знала. Она рассказала, что эта женщина — вдова с четырьмя детьми, переехала на съемную квартиру в этот район несколько дней назад. Каждый вечер, уложив спать детей, она приходит сюда. Ее мучает бессонница, и заснуть она может только после выпивки. Хозяйка добавила, что женщина как-то спрашивала, сколько примерно зарабатывает приходящая домработница, из чего напрашивается вывод, что она еле-еле сводит концы с концами.

Назавтра Чхану специально зашел в эту забегаловку. На этот раз он пришел первым. Появилась незнакомка, тихонько опустошила бутылку и ушла. Все это время Чхану незаметно присматривался к ней. Он чувствовал, что эту женщину плотной стеной окружает призрак смерти. Ему показалось, что он наблюдает то же самое отчаяние, которое накрыло его с головой несколько лет тому назад после развода с женой, и сейчас эта безысходность шаг за шагом все глубже затягивала несчастную вдову в темную пучину.

На следующий день Чхану не мог дождаться прихода этой женщины. Он готов был перевернуть все дома в этом районе, чтобы отыскать ее в случае, если она не появится. И когда она наконец вошла, он окончательно понял, что не сможет прожить без нее и дня.

С того вечера и начался их роман. Однако Синджа до конца была против оформления их брака. Она говорила, что не хочет для своих детей отчима. Каждый день она приходила к Чхану домой и занималась домашним хозяйством, а выполнив все дела: стирку, уборку, закваску кимчхи, — уходила домой. По воскресеньям она задерживалась подольше, и ему ничего не оставалось, как довольствоваться таким подобием супружеской жизни. Его немалого заработка хватало на ведение двух домов. Благодаря этому дети Синджи смогли приобрести глянец и совсем не уступали детям из полноценных семей.

За все это время Синджа ни разу не упомянула, что ее муж сидит в тюрьме за финансовое преступление. Она просто выдавала себя за вдову. В этом она призналась неделю назад, после того как получила уведомление об освобождении мужа из заключения. Чхану был настолько ошарашен этой новостью, что как-то нелепо было злиться на то, что его просто использовали; сердце разрывалось при мысли, что им придется расстаться навсегда. И ему же еще пришлось утешать рыдающую Синджу, которая говорила, что хочет развестись с мужем. Он убеждал ее, что ради детей на развод идти ни в коем случае не надо. И что он благодарен Богу за то, что целых три года позволил ему любить такую добрую и красивую женщину, как она. Он убеждал ее ни в коем случае не рассказывать мужу, что произошло за это время… «Расстанемся навсегда и не будем вспоминать друг о друге».

И вот после всех этих разговоров ее муж собирается устроить ему бучу прямо на рабочем месте. Несмотря на то что у Чхану была отговорка — он действительно считал Синджу вдовой, — в глазах ее мужа он выглядел наглым соблазнителем замужней женщины, сыгравшим на ее чувствах.

Пока Чхану сидел, обуреваемый мыслями о смерти, ему позвонили. В трубке раздался низкий вежливый мужской голос:

— Господин Ли Чхану? Это муж Синджи. Я собирался сам прийти к вам, но подумал, что это причинит вам лишнее беспокойство, поэтому решил позвонить. Не знаю, как и благодарить вас. Если бы не вы, то моя семья умерла бы с голоду. Ваш грех по сравнению с моим — ничто… Я и вправду не знаю, чем можно отблагодарить вас…

«Что же это за место такое — тюрьма?» Чхану вдруг показалось, что это нечто иное, чем он думал раньше…

ОХ УЖ ЭТИ ТРИДЦАТЬ ЛЕТ!

Ему исполнилось тридцать лет. Густо намазанные бриллиантином волосы гладко зачесаны назад. За несколько часов до свидания он побывал в парикмахерской, где девушки в голубой униформе кроме стрижки бреют и делают массаж лица. Он и раньше так поступал перед встречей с ней. За несколько часов до свидания он непременно заходил в парикмахерскую. Наружную часть головы он отдавал во власть мастера, а внутреннюю — мыслям о той, с кем предстояло встретиться спустя несколько часов. Когда из-за какого-нибудь недоразумения она дулась на него и заявляла, что больше не хочет его видеть, он именно в парикмахерской напрягал мозги, измысливая оправдание; там же он придумывал, как накалить ее чувства до предела и тем самым достигнуть своей цели; все в той же парикмахерской он сглатывал молчаливые слезы, когда его подруга на несколько месяцев впадала в необъяснимую хандру и смотрела на мир пустыми глазами, всем своим видом показывая, что ни один человек в этом мире не может развеять ее тоску.

Разумеется, посещение парикмахерской не было непременным условием свидания. Так, перед тем как без единого слова прощания она внезапно вышла замуж за того, кого ей выбрали родители, в течение трех-четырех месяцев они встречались почти ежедневно, а в парикмахерскую, как вы понимаете, каждый день не набегаешься. Но в целом поход в это заведение означал, что у него назначено с ней свидание.

Лицо его изящно удлиненное, однако кожа, увы, была сухая не по годам. При более внимательном взгляде можно было заметить сеть мелких морщинок, которые никак не сочетались с гладко зачесанными волосами. Его можно было принять за провинциального госслужащего или же за отставного военного, который только-только отрастил волосы. Уже в свои десять — пятнадцать лет он был развит не по годам: в то время, когда его ровесники еще вовсю увлекались комиксами, он штудировал толстые журналы, которыми зачитывались студенты; а когда парни его возраста только свистели вслед старшеклассницам, он выглядел зрелым мужчиной, который со сноровкой опытного ловеласа мог ущипнуть за мягкое место девушку из бара. Однако сейчас на его лице было не просто беспокойство, а тоска из-за того, что юность осталась позади, и даже желторотые ровесники, хоть и с опозданием, но все же догнали его, а иные и вовсе опередили.

Из-за пыльного ствола камелии, не знавшего на своем веку цветения, вдруг показался силуэт женщины. Приблизившись и увидев его, она жестом, свойственным американцам, небрежно взмахнула рукой в черной сетчатой перчатке. «Хай!» Он ощутил, как чувство, бережно хранимое им вплоть до этого момента все предыдущие шесть лет, разбилось в пух и прах. У него и в мыслях не было, что она как ни в чем не бывало безмятежно явится на свидание.

Ее округлившаяся фигура зрелой женщины точь-в-точь соответствовала тому, что он рисовал в своем воображении. Где бы он ни находился — в поезде или в автобусе, в холле кинотеатра или за столиком в ресторане, — он украдкой бросал взгляды на женщин, которые выглядели чуть-чуть за тридцать, и мог примерно представить, как должна была она измениться за шесть лет. Разумеется, у них не было договоренности о том, чтобы встретиться, когда им стукнет по тридцать. Просто время от времени он испытывал нестерпимое желание увидеть ее, однако старался заглушить в себе эти порывы, понимая, что от такой встречи не стоит ждать ничего хорошего, а только одни неприятности и кривотолки, которые, скорее всего, нарушили бы покой благопристойной семьи.

Тридцать лет. Как и для многих других молодых людей, для него это число свидетельствовало о некотором возрастном рубеже, когда нужно определиться с будущим. Кто-то в этом возрасте кончал жизнь самоубийством, а кто-то только начинал жить в полную силу. Пересечение этого рубежа немного страшило его, и в то же время сердце замирало от ожидания чего-то нового и неизведанного. Прежде всего, он хотел найти надежное место работы. Плюс к тому, он мечтал расстаться со своей привычкой метаться из стороны в сторону и, в довершение, научиться быть более собранным и менее мнительным, чтобы относиться к жизни проще.

Чего уж скрывать, его характер имел самое непосредственное влияние на добывание средств к существованию. Например, когда он работал зимой в одной торговой фирме, с ним произошло вот что: девушка-посыльная, проходя мимо него с раскаленными докрасна клещами, которыми она меняла угольный брикет в печке, по несчастной случайности задела и нечаянно прижгла его тыльную сторону ладони. Рука моментально опухла, а девушка не находила себе места от чувства вины за содеянное. В больнице сказали, что след от ожога останется. В тот день после обеда девушка с испуганными глазами даже за водой бегала с удвоенной скоростью, хотя этого не требовалось. А у него при виде такого ее смятения все стало валиться из рук. И как результат — куча опечаток в тексте. Ему хотелось крикнуть ей: «Прошу тебя, не вини себя! Из-за того, что ты так суетишься, я совершенно не могу сосредоточиться на работе». И одновременно он думал: «Кто знает, может быть, завтра она и на работу-то не выйдет…» На следующий день он уволился. Так как ему казалось, что если девушка больше не придет, то он не сможет взять себя в руки и будет не в силах безукоризненно справляться со своими обязанностями; а если она продолжит ходить на работу, то, возможно, он в душе возненавидит ее, сделав вывод, что у девушки нет ни стыда, ни совести. А что вы скажете о такой черте его характера? Когда кто-то спрашивал его о довольно скверном человеке, он отвечал примерно следующее: «А! Вы имеете в виду моего приятеля? Замечательный человек! Способный! И усердия у него не отнять!»

Таким образом, расхваливая другого, он буквально до слез умилялся собственным великодушием. Терпя на работе придирки руководства к мелочам, он предполагал, что немного погодя этот же самый начальник уже другим тоном скажет: «Даже если я чуть перегнул палку, не принимайте близко к сердцу, ведь это только чтобы работа лучше спорилась…» Поэтому он заранее гасил свое раздражение, несмотря на незаслуженные обиды со стороны начальства.

Возможно, этих примеров будет недостаточно, чтобы полностью описать его характер. Однако уже ясно, что эта незлобивость его натуры, не умеющей долго держать обиду на кого бы то ни было, а если быть точнее (хотя это может прозвучать не совсем лестно), этот его характер, упивающийся своим всепрощением, бесспорно, осложнял его жизнь, являясь весьма серьезным препятствием в процессе выживания в этом мире. А все потому, что беспрестанная привычка думать о других и ставить себя на место другого человека часто приводит к ущербу для собственной персоны. Об этой своей слабости он был осведомлен гораздо лучше других. Также прекрасно знал, что всепрощение не всегда приносит хороший результат, однако оправдывал себя тем, что нельзя прожить в этом мире, не идя на уступки. А еще он догадывался, когда именно сформировались у него эти черты…

Такой «подарок», оказывающий сильное влияние на всю его жизнь, оставила ему в наследство именно она после своего ухода. Это не означает, что у нее был подобный характер и он что-то от нее перенял. Наоборот, в ее поведении прослеживалась полная противоположность. В ту пору, когда они встречались, она и не думала закрывать глаза даже на самые мелкие его промашки.

Был случай, когда на торжественном мероприятии у нее со звоном упала монета, а он безо всякой задней мысли лишь рассеянно смотрел, как она пыталась поднять ее. Целых три дня она отказывалась с ним встречаться из-за этой чертовой монеты. А он даже представить себе не мог, из-за чего она дуется, и пытался угадать, в чем он таком провинился перед ней за последние три дня. Наконец его осенило: монета! В строгой тишине торжественного собрания у нее падает монета. «Дзинь-дзинь-дзинь-дзинь…» — как гром среди ясного неба звук прыгающей монеты разрывает тишину. Она жутко сконфужена. Ситуацию усугубляет факт, что ей надо наклониться и поднять эту монету. Однако тот, на чью помощь она надеялась, кто, по идее, должен был разделить с ней этот позор, просто безучастно наблюдает со стороны! Как он мог! Только после проведения вот таких умозаключений, представив себя на ее месте, он догадался попросить у нее прощения.

И хотя этот случай — сущий пустяк, его подруга была всегда очень ранима в ситуациях, когда ей доводилось совершать промашку, а у него, долгое время любившего и принимавшего ее такой, выработалась черта больше переживать за страдания близкого человека, нежели беспокоиться о своих потерях…

Конечно же, он был осведомлен о своих уязвимостях, знал причину их появления и осознавал связанные с этим сложности. Однако борьбу с этой «бедой» представлял себе весьма неопределенно. У него была смутная надежда, что какая-то внешняя сила, например кровавый переворот, или вторжение безжалостных врагов, или же авария из-за напившегося в стельку водителя, а то и неподдающийся никакому описанию зверский самосуд, совершенный отъявленными негодяями, пробудят в нем чувство негодования — как у всех тех, кого он считал сильными людьми, отвечающими на такие внешние воздействия гневным отпором, не разбирая правых и виноватых. А еще он возлагал надежды на наступление тридцатилетия. «Вот миную этот рубеж и превращусь в человека, который смело идет по жизни, не испытывая никаких сложностей. Да-да, вот только наступит тридцать лет…»

Однако граница тридцатилетия перейдена, а ничего не изменилось… Подумать только, это осознание того, что ему стукнуло тридцать, пришло всего лишь несколько дней назад, под конец марта. Кто-то предположил: «Вы же женаты?», он ответил, что торопиться некуда, и собеседник с удивлением воскликнул: «А сколько же вам лет?» — и в тот самый момент его словно громом поразило: оказывается, ему уже перевалило за тридцать!

Один его университетский товарищ считал, что если после тридцатилетнего возраста ничего интересного не ожидается, то можно и умереть. В таком случае для него наступил как раз этот момент, когда можно поставить точку на прожитом. Однако если прислушаться к словам его армейского сослуживца, который говаривал, что до тридцати мы заняты сначала учебой, потом армией и, уже покончив со всей этой житейской суетой, можем наконец-то начать жить по-настоящему, осуществляя задуманное, выходило, что для него наступил тот самый возраст, когда нужно брать быка за рога и приступать к жизни с новым приливом сил. Только вот состоял он в должности сотрудника магазинчика по продаже телефонов, и ему было как-то стыдно умирать, имея за плечами такой небогатый багаж; назвать же это началом активной жизни тоже язык не поворачивался.

И тут его осенило. Все могла решить его бывшая девушка! Пусть этот способ выглядит достаточно жалким по сравнению с кровавым переворотом или вторжением внешних врагов, все же он самый надежный и легкодоступный!

Видно, она только что вышла из парикмахерской: пряди волос были пышно уложены в аккуратную прическу. На ней было светло-зеленое весеннее пальто, на шее — шелковый шарф с бордовыми цветочками на белом фоне. Из-под пальто виднелась коричневая юбка. В руке — черная кожаная сумка с золотой металлической окантовкой. Издалека ему показалось, что за эти шесть лет она почти не изменилась: в больших глазах, как и прежде, мелькали искорки, маленький рот с тонкими губами, небольшой широковатый и одновременно словно отточенный, восхитительно милый носик. Это было то самое лицо, которое после их внезапного расставания он так часто со слезами гладил во сне. С годами все ее черты лица: глаза, нос, щеки и рот — как будто бы отделились друг от друга и повисли в воздухе сами по себе, расстояние между ними все росло, так что ему никак не удавалось собрать их воедино, как бы он ни пытался это сделать. Казалось, что больше на этом свете такой женщины не существует, и то, что сейчас это самое лицо, которое он не чаял увидеть, приближалось к нему, казалось ему настоящим чудом. Однако этот давешний взмах руки с приветствием «Хай!» был совершенной неожиданностью для него; мечтая увидеть ее все эти шесть лет, он рисовал себе в мыслях эту встречу совсем иначе. Однако же и сейчас этот ее жест как будто предназначался лишь только ему одному!

На мгновение он перевел взгляд на свою правую руку. Все это время обе его руки находились в карманах пальто. Эта поза была специально заготовлена им на случай разворачивания такой важной и красивой сцены: стоящий у низкой ограды парка молодой человек с рассеянным взглядом и с руками, засунутыми в карманы; нерешительно приближающаяся к нему женщина, бывшая шесть лет назад его возлюбленной; ее лицо отображает смешанную палитру чувств от мучительных переживаний и тягостной грусти до радости от встречи. Все должно было произойти так, а не иначе! Только так он мог излить на нее весь поток обвинений, полных горечи и обиды из-за того, что она так внезапно его оставила. И если бы она по-прежнему стояла с грустным, подавленным видом, он также поведал бы ей о своем характере, сложившемся под ее влиянием, и о том, сколь сильно это затрудняет его нынешнюю холостяцкую жизнь. Он думал, что только его жажда высказаться была причиной их встречи. И рассчитывал, что, пока он будет все это выговаривать, она будет, подобно рабыне, молча выслушивать, низко опустив голову. Ему казалось, что если все произойдет именно так, то его тридцатилетие будет иметь хоть какой-то смысл. Однако выражение лица приближающейся женщины разбило в пух и прах все его ожидания.

Преувеличенная оживленность в придачу с этим нелепым приветствием «Хай!» свидетельствовала о ее решительном настрое. Она, как и он, основательно подготовилась к встрече с бывшим возлюбленным, заранее продумав тактику поведения. И кто знает, возможно, она тоже разрабатывала свой план действий в парикмахерской, ой нет, вернее, в салоне красоты.

Он робко вытащил правую руку из кармана и неловко повторил ее жест, нечленораздельно пробормотав: «Хай!»

Его вдруг до глубины души поразило, насколько огромна разница между идущей нерешительной походкой женщиной с робким взглядом широко распахнутых глаз и крепко сжатым ртом и женщиной с летящей походкой, которая, высоко подняв руку и обнажив в улыбке белые зубы, без всякого стеснения кричит тебе «Хай!». Нет, эта женщина уж точно не будет выслушивать стенания его души! Она, скорее всего, забросает его вопросами, не шибко прислушиваясь к его искренним ответам. Только теперь он смог примерно представить их будущий диалог…

— Ну и как вы поживали все это время?

— Отслужил офицером в военно-воздушном флоте…

— И чем же вы там занимались?

— Служил при высоком чине…

— И как же вы при нем служили?

— С английского переводил… через пень-колоду…

— А после?

— Через три года демобилизовался.

— И что дальше?

— Устроился в торговую фирму.

— И чем же там торговали?

— А разве это важно?

— Как скажете. А сейчас вы все там же?

— Нет, сейчас работаю по телефонной части.

— И в чем же заключается ваша работа?

— Скупаем телефоны, а затем либо продаем, либо сдаем напрокат… А твой муж чем занимается?

— Ну-у… А на что вам знать?.. О, так значит, я могу подешевле телефоном обзавестись…

От мысли, что их диалог может принять такой оборот, ему стало не по себе.

Он вдруг понял, что ошибся с выбором места и времени такой долгожданной встречи. И сам виноват в этом дурацком «Хай!», которое стало вполне естественным для такого светлого времени суток, как два часа пополудни, в многолюдном парке, где, собственно, именно он предложил встретиться… Другое время, хотя бы семь часов вечера, и другое место, ну например, например, например… если честно, в Сеуле не сыщется ни одного подходящего уголка для встречи с бывшей возлюбленной, где можно было бы поговорить по душам. Во всяком случае, он так считал. И этот парк Намсан[9] был более или менее оптимальным вариантом. Так что его выбор казался не так уж и плох. Вот если бы дождь пошел… Точно! Если бы шел дождь… Однако что толку от этих пустых фантазий… В любом случае она наверняка уже все давно обдумала, пока делала в салоне прическу. И вот теперь, приветствуя его взмахом руки и этим чертовым «Хай!», она легкой походкой приближается к нему.

Внезапно пришла мысль, что он не только черты ее лица знал наизусть, но и ее тело. Ему ничего не оставалось, как признаться самому себе, что все эти шесть лет, думая о ней, он грустил, и часть этой его грусти составляло сожаление при воспоминании о ее обнаженном теле. Понятно, что иногда он испытывал слепую ревность к ее мужу только потому, что он — этот мужчина, имени которого он не знал, так же как лица, возраста и профессии, — является обладателем ее тела… Именно сегодня он окончательно убедился в том, что действительной причиной его многолетних бесплодных попыток забыть ее, а также просьбы о сегодняшней встрече, было настойчивое воспоминание ее наготы! И как раз ее обнаженное тело и являлось ключом для владения ею.

«Погоди, это что же получается, — размышлял он, — я сегодня вызвал эту женщину, чтобы снова обладать ею? И зачем, скажите на милость, нужно было ждать наступления тридцати лет?» Разве он не рассчитывал, что к тридцатилетнему возрасту у него наладится своя собственная жизнь, и он сможет как ни в чем не бывало при встрече с ней поговорить о домашних делах? Пусть его прогнозы шестилетней давности о развитии событий в их жизни оказались ошибочными. Но какие же мысли по этому поводу владели им в последнее время? Разве он не собирался высказать начистоту, что именно ей он обязан тем, кем стал, и, пристально следя за ее лицом, внимательно выслушать все, о чем бы она ни говорила, после чего спокойно вернуться домой? Нет, в самом деле, он был уверен, что это являлось единственной целью встречи. И вдруг — ни с того ни с сего — это горячее желание вновь, как и раньше, обладать ею!

И все же, вопреки всему, глядя, как эта женщина остановилась перед ним с улыбкой на губах и приветствием «Сколько лет, сколько зим», он никак не мог избавиться от ощущения, что она и сейчас, точно так же, как и шесть лет назад, является Его Женщиной. И хотя он осознавал, что это чувство не взаимно, безнравственно и, возможно, приведет к губительным последствиям, он ни за что не хотел упустить это упоительное ощущение огромной радости от того, что здесь и сейчас, находясь рядом, она полностью и без остатка принадлежит только ему одному.

Он решил проигнорировать ее преувеличенно веселый вид, который незадолго перед этим она решила изобразить непонятно по какой причине. И, желая в душе, чтобы она ничего не говорила, молча зашагал, крепко взяв ее за руку.

Его спутница тихонько подняла руку, на которой висела дамская сумочка, и осторожно высвободила свою руку из его ладони. Он взглянул ей в лицо. Она мило улыбалась.

— Мне кажется, вы возмужали… — проговорила она с улыбкой и следом, словно для себя, еле слышно добавила: — Я пришла, твердо решив все для себя, так что советую выбросить всякие глупости из головы!

А потом жизнерадостным, но неестественно громким голосом спросила:

— Ой, кстати, а вы пообедали? Если нет, то давайте пойдем в ресторанчик и за обедом поговорим о нашем житье-бытье! Ну, как вам мое предложение?

Он на мгновение приостановился и растерянно посмотрел на носки своих ботинок. Интересно, что она подразумевает под «всякими глупостями»? И тут наконец она заговорила искренне, без напускной бравады.

— Позавчера, когда я услышала вас по телефону, мне показалось, что вы сильно изменились. Это почувствовалось даже по голосу. Не знаю, так ли это на самом деле. Во всяком случае, меня это порадовало. Создалось такое впечатление, что ваша прошлая нерешительность исчезла без остатка.

Он хотел спросить, что это были за ощущения, и как он изменился… Хотел сказать, что, на его взгляд, в нем практически ничего не поменялось с тех пор, как они были вместе. Она же продолжала:

— Наконец-то вы превратились в мужчину, который способен любить женщину. И уже научились прислушиваться к вашим собственным желаниям, избавились от привычки незамедлительно прощать других и уже умеете изливать свой гнев, когда это требуется… Мне показалось, что теперь-то вы обрели настоящее мужество!

Ему стало как-то не по себе от ее слов. Приподняв опущенную голову, он искоса взглянул на ее подбородок.

— Судя по твоим словам, в прошлом я был каким-то неполноценным?..

Она от души рассмеялась и, слегка потянув его за рукав, пошла вперед:

— Мне кажется, так оно и было… Ну, пойдемте ж, пообедаем где-нибудь!.. Из-за какой бы ерунды я ни дулась на вас, вы — невозможный добряк, ведь ни разу не рассердились на меня…

— Выходит, я был еще тем слюнтяем…

Он подумал о себе нынешнем. Он считал, что и сейчас, и прежде он — все такое же наивное дитя. К тому же и тогда, и сейчас он был и оставался таким именно из-за нее. Разница лишь в том, что раньше его характер сложился из-за любви к ней, а сейчас он такой потому, что по-прежнему любит ее. Одно он знал достоверно: с тех пор он ни капельки не изменился. Однако она утверждает, что он стал другим, а причина, почему она покинула его без каких-либо объяснений, судя по ее словам, заключалась в нем самом, в его слабохарактерности, хотя, по его мнению, это было как раз следствием его чувства к ней.

Он повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. Она машинально улыбнулась в ответ. Он незаметно спрятал в карман сжатый кулак, которым собрался взмахнуть, и, поспешно изобразив улыбку, сказал:

— Ну хорошо, давай пообедаем, что ли…

ДЕРЕВЕНСКАЯ ДЕВУШКА

Из-за ближайшей горы внезапно донесся грохот. Настолько сильный, что аж горы содрогнулись. Говорят, там обнаружили залежи угля и в связи с этим тянут дорогу до города. Грохот взрывающегося динамита раздается именно оттуда. Эти звуки разрывов в последнее время можно услышать по несколько раз на дню.

Сидевшая на корточках за прополкой Ёнсун распрямилась, сняла с головы полотенце и встряхнула им несколько раз. Один волосок слетел с него и, покружив в воздухе, медленно опустился среди веток хлопчатника. Обтерев полотенцем пот со лба, щек и шеи, она осмотрелась: не видно ли кого на проселке по ту сторону поля, расстегнула верхнюю пуговицу рубашки и торопливо вытерла пот на спине и груди. Потом, так же спешно застегивая пуговицу, оглядела поле: сколько хлопчатника осталось еще прополоть. Если сегодня удастся закончить всю работу, то будет легче отпроситься у матери в город на завтра. Цветы хлопка лоснились под лучами солнца словно намазанные жиром. И сегодня этот белый лоск казался почему-то таким необъятным.

Ёнсун взглянула на небо. Солнце было в самом зените и палило нещадно. Казалось, оно успокаивает ее этим: мол, не переживай, до сумерек еще далеко. Над макушкой ближайшей горы клубились облака не белого, а скорее сизого оттенка… Казалось, за их малюсенькими округлыми бугорками копошились какие-то полупрозрачные симпатичные крошечные существа.

«Ладно, отдышусь чуток, пот обсушу и снова за работу!» — Ёнсун направилась через хлопчатник в тень дубняка, что рос по обочине грунтовки на той стороне поля. Каждый раз, когда она делала шаг, высоко задирая ноги, ее длинные блестящие волосы, намокшие от пота, колыхались. Перевязанные черной резинкой в районе шеи, они обворожительным водопадом ниспадали до лопаток. Слепящий глаза желтый отсвет утоптанной глины, сливающийся со светом солнца, заставил девушку прищурить глаза. Если бы ветерок обдувал чуть попрохладнее, тогда и жаловаться не на что. В такую погоду вечером ярко заалеет закат, а значит, завтра будет ясный день.

Трава в тени пяти дубов приятно щекотала голые ступни девушки. Спрятавшись под деревьями, Ёнсун вытянула ноги и расправила скрученный платок, который был намотан на запястье. Из него выпал помятый конверт. Она подняла голову и огляделась, нет ли поблизости людей. Вдалеке, так, что лиц не разглядеть, в поле маячило несколько склоненных голов, обвязанных белыми полотенцами, еще дальше у реки виднелись люди, работающие на рисовом поле; рядом же с девушкой никого не было. На загоревшем лице с упругими — в ее-то двадцать один год — щеками появилась улыбка. Подняв с земли брошенное полотенце, Ёнсун медленно утерла пот со лба и затылка и столь же не спеша вытащила письмо из конверта. Она его знала почти наизусть, так как перечитывала с сегодняшнего рассвета уже несколько раз.

«Милая Ёнсун!» — Ёнсун произнесла это обращение, разворачивая письмо, однако глаза ее были устремлены на облака, клубящиеся в небе над горами. Она в который раз перечитывала эти строки, но по всему телу снова пробежали мурашки. Когда он с ней рядом, или, скажем, завтра, когда они встретятся на автобусной остановке в городе, он будет звать ее по-простому на «ты». Однако в письмах он всегда обращался к ней вежливо на «Вы». Девушку это не удивляло. Коли они далеко друг от друга, он сильно скучает по ней, оттого и обращается к ней с деликатностью. Проговаривая вслух заученную строчку «Мне удалось добиться отпуска…», она перевела взгляд на письмо.

Пробежав глазами по строчкам вплоть до того места, где он пишет про отпуск, она снова вскинула глаза к небу и громко произнесла: «Приходите четырнадцатого числа в три часа на городскую остановку автобуса!..» Она вновь пробежала глазами только что произнесенное вслух предложение и продолжила дальше читать письмо, пока ей на глаза не попалась следующая фраза: «В этот отпуск у меня есть очень важное дело, оно имеет для меня особое значение… Знаете какое? В этот приезд я собираюсь попросить разрешения у родителей на свадьбу с Вами осенью, сразу после увольнения со службы… Все это время моя голова была занята мыслями о Вас, поэтому я запоздал с выражением моей признательности». Этот отрывок она прочитала два раза. «Я желаю здоровья и счастья Вашей маме, моим родителям и всем старшим уважаемым людям в нашей деревне. При встрече я скажу обо всем том, что у меня на сердце и о чем не смог сказать в прошлый мой приезд. Только обязательно приходите меня встречать! И, пожалуйста, приходите одна. С уважением, Ли Ингу. Любимой Ёнсун».

Ёнсун с письмом на коленях замерла, опустив голову. Ей живо представилось, будто это происходит прямо сейчас на ее глазах, как Ингу в военной форме, улыбаясь, выскакивает из автобуса.

До нее доносились шелест дубовых листьев, колыхаемых пролетающим ветром, и монотонный стрекот цикад. Девушка задумалась, что бы ей надеть на завтрашнее свидание. «Надену голубую рубашку из рами[10]. А вот юбка из рами, хоть она и новая, для незамужней не подойдет — ее специально приготовили на после свадьбы. Вот была бы у меня цельнокройная модная юбка из хорошей ткани… А одалживать у кого-то ради встречи с Ингу тоже неудобно. Юбка из сатина? Эх, только подумаешь о ней, уже деревенщиной отдает… Правда, Ингу всегда говорил, что ему все равно, в каком я наряде. Вот намоюсь сегодня мылом до блеска, и голову помою, чтобы не было запаха грязных волос, и что ни надену, Ингу уж точно скажет, что я красивая. Он говорил, что ни в городе, ни даже в Пусане, Дэгу и Сеуле, и нигде в другом месте не найдется такой красавицы, как я… И хоть я не верю этим словам до конца, в любом случае Ингу никогда не ворчал по поводу одежды. К тому же это только говорится, что в город, на самом деле, как только встречу Ингу, так мы сразу вместе обратно и вернемся», — так она успокаивала себя. На душе отлегло, и она решила поймать цикаду, чтобы по дороге домой забежать в дом Ингу и подарить ее младшему братишке. Ёнсун похлопала ладонями по земле, чтобы не скользили, и стала забираться на дуб.

Не поймав ни одной цикады и забыв на некоторое время о прополке хлопчатника, она удобно устроилась на ветке дуба, разглядывая в просвет между шелестящими листьями голубое небо и облака, напоминающие ледяные дворцы. Вдруг снизу раздался человеческий голос:

— Ну и ну, где это видано, чтобы такая кобылка по деревьям лазила!

Голос принадлежал женщине лет пятидесяти, сидящей рядом с огромным узлом. Спускаясь, девушка подумала, что эта незнакомая женщина, скорее всего, торговка, так как она ее не встречала даже в соседней деревне.

— И что же там на дереве делала такая славная девушка? Не о любимом ли мечтала? — осведомилась торговка, утирая пот с лица замызганным платком. Ёнсун решила, что ей пора возвращаться к прополке, и взялась уже было за свое полотенце.

— Ну и жарища! — снова заговорила женщина, развязывая тесемки на своей рубахе и обтираясь. — Ты оттуда? — спросила она у Ёнсун, кивнув подбородком в сторону ее деревни.

— Да, — ответила Ёнсун и двинулась было в сторону поля.

Женщина проворным движением ухватила Ёнсун за лодыжку:

— Давай чуть потолкуем!

— Мне работать нужно… — отговорилась Ёнсун. — Я уже наотдыхалась…

— Да будет тебе, поболтай со мной, пока пот чуть обсохнет… Покамест идешь от деревни к деревне, встретить человека, с которым словом переброситься — большая удача, а то от тоски и одиночества помереть можно.

Массируя вытянутые ноги, женщина кивком головы пригласила девушку сесть рядом.

Ёнсун решила еще чуть-чуть отдохнуть и присела около узла, что давеча женщина опустила на землю.

— Вы, наверно, издалека идете? — спросила она у женщины.

— И не говори, из такого далека-далека пришла, туда-сюда заглядывая, вот и до вас добралась… — ответила торговка. — Ты только посмотри на нее, какая ладная да красивая девушка! Наверняка за богатого пойдешь… Хочешь, я тебя сосватаю?

— Вы торговлей занимаетесь?

— Точно, торгую. Сколько тебе в этом году стукнуло?

— Двадцать один. А что за товар у вас?

— Самая счастливая пора!.. Я волосы скупаю…

— А! Так значит, вы не продаете товар, а покупаете…

— Ну, это тоже торговля. В деревнях волос покупаю, а в другом месте сбываю.

— Несколько дней назад сюда уже заходила скупщица волос, поэтому в нашем селе нечем поживиться…

По лицу торговки пробежала тень разочарования. Ёнсун стало жалко бедную женщину, и она попыталась ее утешить:

— Хотя, кто знает, может, и найдутся еще желающие продать волос…

— Ну надо же… Однакось в убытке остались местные-то… не знаю, сколько давала та скупщица, но с моей шикарной ценой не сравнится…

— А почему вы так задорого скупаете?

— А я его и на фабрику, где костюмы шьют, сдаю, и даже за границу в Америку отсылаю, вот и получаю отменную стоимость за него. Однако ж, говоришь, была уже?.. — переспросила торговка, причмокивая губами и морщась.

Пошарив в складках юбки, она извлекла кошель, из которого вытащила папиросу, сунула ее в сизоватые губы и закурила.

— Фу-у-у, — выпустив папиросный дым в воздух, она еще раз повторила: — Так, говоришь, была, значит…

Наклонив голову набок, стряхнула пепел в траву.

— Выходит, опоздала…

Ёнсун стало ее ужасно жалко, и она сказала:

— Я точно не знаю, а вдруг кто-то приберег волос, чтобы дороже продать. Или же из-за жаркой погоды кто-нибудь свои отросшие волосы захочет обрезать и продать…

И когда Ёнсун так проговорила, торговка пристально взглянула на черные блестящие волосы девушки, обворожительным водопадом спускающиеся по ее плечам. Ёнсун уловила во взгляде женщины хищный блеск, испугавший ее. Она торопливо поднялась под предлогом того, что ей теперь действительно пора вернуться к прополке. Глядя на готовую уйти девушку, торговка затушила окурок о землю и, раскрывая кошель, обратилась к Ёнсун:

— Показать тебе фотографию моей дочки? Она, как и ты, красавица у меня…

Этих слов было достаточно, чтобы возбудить любопытство девушки.

— Вот! — С этими словами торговка вытащила фотографию размером с ладонь, с заломами в нескольких местах. С фотокарточки, мило улыбаясь, смотрели пять молодых девушек, трое сидели в переднем ряду, а двое стояли сзади. Все они были коротко острижены и одеты в платья с симпатичным рисунком. Судя по всему, это были городские модницы.

— И кто же из них ваша дочка? — спросила Ёнсун, все еще не отводя взгляда от фотографии.

— Самая красивая и есть моя… — с гордостью проговорила торговка.

— Да тут все как на подбор!

— А все же выбери из них самую-самую! Она и есть моя дочка.

Ёнсун понравилась девушка, стоящая слева во втором ряду. Указывая пальцем на нее, она спросила:

— Вот эта?

Тетка, улыбаясь, закивала головой, как бы в одобрение за догадку, и сказала:

— Надо же, какая глазастая! С ходу угадала.

— Только на вас не похожа…

— Она в отца пошла… — Сказав так, торговка вплотную подсела к Ёнсун. От нее несло табаком и немытым телом. Словно бы бормоча про себя, она проговорила: — В городе нонче такие прически самые модные. Только глянь, какая красота! Ты хоть девушка и деревенская, но все же с такими космами ходить никуда не годится…

Ёнсун потрогала свой хвост. В деревне у нее и вправду были самые длинные волосы.

— Даже я, когда молодая была, таких длинных кос не отпускала…

Теперь Ёнсун стала догадываться, куда клонит торговка. Однако же ее длинные волосы нравились не только матери, но и Ингу. «Ёнсун! Если зарыться в твои волосы лицом, то становится так тепло и уютно, будто одеялом укутался», — однажды сказал Ингу, уткнувшись в ее спину, когда они были наедине в бамбуковой роще на дальней горе за деревней.

— Ой! Солнце-то вон уже где! Мне пора за сорняки браться… — Ёнсун нарочно с поспешностью вскочила с места и опрометью бросилась к полю через желтоземную дорогу.

Вскоре Ёнсун так изнемогла, что хотелось кричать. И не от того, что работа тяжелая, а из-за бесконечного бормотанья торговки:

— Ну не красота ли — и двух зайцев убить можно!

Эта тетка вслед за Ёнсун, пропалывающей сорняки тяпкой, тоже пропалывала, сидя рядом с ней на корточках и выдирая сорную траву руками; и каждый раз, когда Ёнсун продвигалась вперед, торговка тоже двигалась вслед за ней и приговаривала:

— Я тебе сполна заплачу. И похорошеешь, и деньгами разживешься…

— У мамы разрешения спросить надо.

— Можно и так. Мать твоя наверняка против не будет.

Девушка вдруг подумала: кто знает, может, мама и вправду будет не против. Она хоть и говорила, что любит волосы Ёнсун, но тогда еще не знала, каких они денег могут стоить. Даже в прошлый раз, когда приходила скупщица волос, мама спросила: «Дочь! Ты смотри-ка, цена-то на волосы поднялась! Может, обрежем твои да на деньги обменяем?» Конечно же, мама лишь подначивала ее, не думая всерьез продать волосы дочери. Однако если бы Ёнсун позволила, то, возможно, и продала бы. Хотя обрезать и обменять волосы на деньги — как-то неудобно это. Скорее всего, из-за того, что среди сверстниц Ёнсун еще никто так не поступал. Возможно, все они выжидали с оглядкой друг на друга, но в основном продавали волосы старушки с шиньонами на голове, поэтому молодым девушкам в деревне даже в голову не приходило обрезать свои косы. Впрочем, как бы там ни считали подружки, Ёнсун и сама подумывала, что, может, и стоит продать волосы, а вырученные деньги отдать матери, но мысль об Ингу останавливала ее. И все-таки тогда в ответ на мамино шутливое предложение она проговорила: «А что, мам, может, и вправду остричь и продать? Новым ведь недолго отрасти…»

Однако мать тут же спохватилась. Хлопнув по двум сотенным купюрам, она воскликнула: «Да ну брось! Шучу я! Разве нам не хватит того, что мы выручили за мои волосы?»

— Моя мама тоже не разрешит… — проговорила Ёнсун.

— Да что же это такое?! Верить в глупые предрассудки! Даже если и остричь, не успеешь оглянуться, как новые отрастут, не хуже прежних!

— Все равно она не согласится…

— Да не сомневайся, продавай! Иногда и супротив можно пойти… Я тебе без долгих разговоров четыреста вон дам, продай, а?

Четыреста вон! До этих пор в руках Ёнсун даже сотенная бумажка бывала раза три, не больше. Да что там говорить про сто, если ей самой за все это время удавалось всего пару раз заработать вон по десять… Несколько лет назад, взвалив вязанку дров на голову, она сходила на городской базар, где выручила за нее десять вон. А на обратном пути поскользнулась на льду и вывихнула ногу, после чего мать сказала, что больше ни за какие коврижки не отправит свою дочь в такую даль, и с тех пор просила соседей свезти дрова на базар на телеге.

— Мне пусть и охота денег заработать, но у меня есть обстоятельства, которые не дают расстаться с волосами, — со вздохом промолвила Ёнсун.

— Что же там за обстоятельства такие? Что у тебя, чирей, что ли, вскочит, если ты немного волосы подстрижешь?

— Я не могу вам сказать. О таком не будешь всем и каждому рассказывать.

— А мне-то чего нельзя сказать? Мне тут с вами не жить. Сегодня — здесь, завтра — там, перекати-поле я, да и ты что за такая известная личность, чтобы я про тебя в других селеньях слухи распускала?

Торговка была права. Поэтому Ёнсун решила все рассказать как есть…

— По правде сказать, завтра… я… завтра приедет в отпуск человек, с которым мы хотим пожениться…

— А, так значит вон оно что! Говоришь, любимый приезжает! А он что, только твои волосы любит, что ли?

— Нет, это не так… просто я… просто ему не понравится, если я подстригусь…

— Это ж почему? Да не может того быть! Если у него глаза на месте, то он тоже уже повидал, с какими волосами ходят городские девицы… Смотри, можно же так сделать! Из вырученных за волосы денег чуточку заплатить в городской парикмахерской, там тебя и красиво подровняют, и прическу хорошую сделают. А после этого и с любимым встретишься, а у него от восхищения глаза загорятся. Точно тебе говорю! Уж поверь мне, старой перечнице, на слово.

Может, эта тетушка и права. А что деньги очень нужны, так это без сомнения. Были бы деньги, можно было бы купить Ингу, проделавшему такой долгий путь по этой жаре, хотя бы фруктовый лед на палочке. Однако Ёнсун смех пробирал только от одной мысли, как она будет выглядеть с химией на голове после стрижки. В деревне считали, что только замужние женщины делают себе химическую завивку. Как-то незамужняя дочка хозяйки постоялого двора сделала себе химию, а местная детвора довела ее до слез, бегая вслед за ней и дразня: «Барашка-кучеряшка!»

— Нет, не могу, — проговорила Ёнсун, с силой опуская мотыгу и выдирая сорняк.

— Ну а теперь-то что?

— Просто не получится — и все тут!

— Да ты не сумневайся, делай, как говорю! Талдычу одно по одному, вот и выходит, будто я тебя на что-то нехорошее подбиваю. Ну что же плохого-то в том, чтобы обрезать волосы и продать? Ладно, если бы только хуже от этого стало, а то ведь наоборот, только похорошеешь!

Она снова подумала об Ингу. Как он, обливаясь потом, преодолевает долгую дорогу, а по пути встречает городских красавиц. Как же он поведет себя, увидев ее, простушку деревенскую…

— И все же сегодня не получится…

— А завтра, выходит, получится? Лады. Хочешь посоветоваться с любимым, а уж потом стричься? Ну что ж, и то ладно!

— Я вам не могу сейчас ничего обещать, — сказала Ёнсун. Что бы там ни думали деревенские, но если эта торговка права и Ингу не будет против, то она точно продаст свои волосы. — Тетенька! А вы будете здесь до завтра?

— Ну конечно, куда ж мне деваться! Ты смотри-ка, как тяжело решиться-то… — радуясь, проговорила торговка. И продолжила, протяжно вздохнув: — И на что мне сдалась эта торговля, на старости-то лет да по такой жаре… под палящими лучами солнца… Сын единственный детишек словно щенят настругал и раньше меня, старухи, в иной мир отошел, ну что ты будешь делать… Вот и подумай, милая… За этой торговлей я даже неизвестно когда домой-то появлюсь: то ли раз в полмесяца, то ли вообще за месяц раз… Сыт сегодня будешь или нет — кто знает… а пока меня дома нет, как там бедная невестка выкручивается, одному Богу известно… Еще бы от продажи от этой чего бы оставалось на прожиток… Насобираешь целый узел, отнесешь продавать, а на руках всего ничего остается, хорошо, если тысяча вон наберется… Как прикажешь на эти деньги целый месяц жить? Это при нонешних временах-то, когда и рис покупать приходится…

Женщина перестала выдергивать траву и, искоса бросив взгляд на Ёнсун, добавила:

— Уж пожалей старуху: сегодня вечером по возвращении в деревню своим подружкам попредлагай волосы-то по чуть-чуть обрезать и продать, а?

— Не знаю, получится ли, но я попробую, — ответила Ёнсун. И представила, как ее подружки обрезали волосы и всей гурьбой пошли в городскую парикмахерскую. «А что, очень даже весело!» Только все ли товарки согласятся на это…

— А прополка-то — дело не из легких! — проворчала торговка. — Пот так глаза заливает, что и не открыть… Пойду в тенечке отдохну чуток…

Женщина стряхнула с одежды землю и поднялась. А Ёнсун, мельком глянув, сколько еще осталось, с удвоенным усердием продолжила махать мотыгой.

— Ну и дочка у вас — и скромница, и красавица! — словно бы в благодарность за ужин без умолку болтала торговка, сидящая на мару[11] под крышей дома, потирая слезящиеся глаза, которые щипало от дымокура для отпугивания комаров.

— Вот если бы на день-два пораньше пришли… Поди, расстроились, что зря ноги оббивали… — проговорила мать Ёнсун, усиленно обмахиваясь веером.

— Да, торговля ведь дело такое, то везет, то не везет…

Казалось, что старуха говорит об этом спокойно. Ёнсун покончила с мытьем посуды и, чтобы сдержать обещание, данное торговке, пошла к колодцу, где собирались местные. Кто-то из девушек там мыл голову, другие, рассевшись вокруг, болтали о том о сем. Ёнсун рассчитывала помыть здесь голову, а как мать заснет, вымыться наскоро дома, на кухне.

Помыв голову и подсев к подружкам, Ёнсун не знала, как заговорить о торговке волосами, поэтому сидела и слушала разговоры остальных. Одна из девушек рассказывала про шахту, которую намереваются открыть за горой.

— Говорят, что если шахту построят, то наша деревня разбогатеет…

— Неужто наравне с городом станем? — воскликнула другая.

— А наш папаша только головой качает… — проговорила еще одна. — Мол, дочкам нужно ухо востро держать, потому как чернющие шахтеры будут слюни пускать, глазея на местных девчонок…

Все дружно в голос расхохотались.

А Ёнсун все пыталась улучить момент, чтобы вставить слово о торговке. Она словно бы сама превратилась в эту самую торговку, и ее от напряжения даже мутило. Только что скажут девчонки, коли предложить им обрезать волосы и пойти в городскую парикмахерскую? Скорее всего, они посмеются над нею, говоря, мол, что это на тебя нашло такое! В это время как раз одна из девушек заговорила о скупщице волос:

— Что-то больно много нынче скупщиц волос ходит!

— И точно! — поддакнула ей другая.

— Несколько дней назад была одна, а сегодня еще вторая — откуда ни возьмись! Сижу давеча, толку в ступе ячмень, а она ко мне пристала как банный лист, продай волосы да продай… И за пест-то мой хватается, якобы подсобить хочет.

— А может, обрежем накоротко, а то надоело возиться с этим мытьем… — подзадорила одна.

— А что, и вправду, взять — и обстричься! — поддакнула ей другая.

Однако Ёнсун знала, что они так говорили в шутку.

— А вот если мы все разом укоротим волосы, так и не засмеют авось? — закинула она удочки.

— Если мы все обстрижемся, ой, что будет-то!.. У меня сразу перед глазами рассерженное лицо деда встает…

Одна из девушек проговорила сердитым голосом, передразнивая старика:

— И какой леший в этих пигалиц вселился, с ума они сбрендили, что ли?

Девчонки опять расхохотались. На этом разговор о скупщице волос прекратился и перешел на подругу, что недавно вышла замуж. Ёнсун подумала об Ингу, который сейчас ехал в поезде. А еще подумала про воду, которая уже, наверно, закипела в котле. Надо поспешить домой да поскорее помыться. Ёнсун тихонько выскользнула из кружка подружек. Мать все еще беседовала с торговкой волос. Ёнсун пробралась в кухню и, заперев изнутри дверь, сбросила одежду. Она старалась мыться как можно тише, когда послышался еле слышный стук в заднюю дверь кухни.

— Это я… — проговорила приглушенным голосом торговка.

Ёнсун подошла к двери и сказала:

— Никто не хочет продавать.

По ту сторону двери послышалось цоканье языком.

— Ну и глупые же девицы!

— Волос-то никому не жалко, да побаиваются продавать.

— И чего боятся-то?

— А кто его знает…

С той стороны все притихло. А потом вкрадчивым голосом старуха ласково спросила:

— Ну а ты-то завтра ведь точно продашь?

У Ёнсун не поворачивался язык ответить.

— Чего молчишь-то?

— Я смогу сказать только после того, как встречусь с любимым.

— Я и его убедить смогу… Как тебе обещала, матери твоей ничего не говорила, однако, похоже, вам деньги-то еще как нужны…

— Я сделаю все, что смогу…

— Ну и лады. Я что-то уж больно устала, спать пойду, а ты давай чистоту наводи. Мужчины, они особо любят, когда ляжки намытые…

С этими словами скупщица волос, стараясь не шуметь, ушла.

Ёнсун вдруг испугалась прихода завтрашнего дня. Почему-то она была уверена, что не расстанется со своими волосами. Поэтому она решила думать только про Ингу. И думала только про него все время, пока мылась. Покончив с мытьем, она вышла во двор и увидела, что огонь, разведенный для отпугивания комаров, медленно угасал, разбрасывая красные искорки; мать, прикрыв ноги тонким конопляным одеяльцем, уснула прямо на мару, а торговка, натянув простынь до головы и лежа напротив матери, звучно храпела. Ёнсун прошла в спальню, переодела нижнее белье и легла в постель. На нее вдруг навалилась вся усталость этого длинного дня. Она сразу же уснула крепким сном.

Проснулась она с ощущением какой-то потери. Трудно сказать, то ли это ощущение, что чего-то не хватает, разбудило ее, или же, наоборот, эта опустошенность навалилась на нее уже после пробуждения… Снаружи еще было темно. Внезапно Ёнсун подбросило на постели…

— Ма-а-а-а-ма!!! — закричала она, словно это был ее предсмертный крик…

Мать босиком добежала до конца деревни, но угадать, в какую сторону в этой кромешной темноте могла податься торговка волосом, было невозможно. Ёнсун, словно зачуханный мальчонка, стояла потерянно посреди комнаты, схватившись обеими руками за голову, второпях обкорнанную ножницами как попало.

ОПЕРАЦИЯ

Занимался рассвет. На востоке показалась длинная серебристо-серая полоска, хотя повсюду еще царил сумрак, так что нельзя было распознать человеческого лица. Пондоги, съежившись, стояла у Тансан-наму[12]. Прошло довольно много времени, и вот на дороге, ведущей в деревню, раздались едва слышные крадущиеся шаги. Пондоги поспешно спряталась за толстый ствол дерева, стараясь разглядеть, Гымнэ это или нет. Она следила за тем, как этот кто-то подходил все ближе и ближе. Когда почти с уверенностью можно было сказать, что это Гымнэ, Пондоги позвала негромко:

— Гымнэ, ты?

— Ага. Ну и холодрыга! — отозвалась Гымнэ.

Пондоги спустилась с холма, где стояло дерево, на дорогу.

— Давно пришла? — спросила Гымнэ, приближаясь.

— Да уж порядком.

— А мне показалось, что отец не спит, вот я страху натерпелась, пока из дому выбиралась, — проговорила Гымнэ, подходя к Пондоги. — Холодно, скажи?

— Ага, будто уже зима настала, — ответила Пондоги.

Заиндевелые рисовые поля белели в темноте. Девушки вместе зашагали по дороге, пересекающей поле. Пондоги, запнувшись в борозде, оставленной телегой, чуть не упала. Гымнэ проворно подхватила подругу под руку. Чернеющие силуэты разбросанных по полю снопов рисовой соломы пугали.

— Людей на улицах, поди, еще не будет? Или уже будут? — спросила Пондоги.

— Не будет. Но все равно пошли быстрее, ладно?

И девушка по просьбе Гымнэ зашагала еще быстрее.

— Давай ты впереди пойдешь, а я следом поспевать буду, — предложила Пондоги.

Гымнэ так и сделала: обогнав подругу, она зашагала впереди. А за ней, уставившись в землю, шла Пондоги. Ее трясло от холода. Чтобы не думать об этой дрожи, Пондоги завела разговор.

— Сегодня ночью я видела странный сон…

— Не надо сейчас о снах… — прервала ее Гымнэ. — Каким бы хорошим он ни был, все равно не рассказывай.

— Хорошо. Не буду.

Пондоги умолкла и попробовала сосредоточиться на том, чтобы шагать побыстрее.

— Тебе хоть поспать удалось. Я вообще глаз не сомкнула, — проговорила Гымнэ.

— Я тоже только совсем немного.

В деревне длинно прокукарекал петух. Услышав этот далекий крик, Пондоги загрустила, ей вдруг представилось, будто они навеки изгнаны оттуда.

— Ты слышала петуха?

— Ага. Как-то не по себе…

— Вот и у меня сердце не на месте…

Пондоги немного полегчало от того, что Гымнэ почувствовала то же, что и она.

— Как думаешь, солнце уже взойдет, когда придем в город? — спросила Пондоги.

— Скорее всего. Может, даже придем уже на рассвете, — ответила Гымнэ.

— А как выглядел тот врач?

— Очень даже симпатичный. Высокий, круглолицый, кожа белая. Наверное, генерал Ли Сун Син[13] тоже так выглядел. Только вот жалко — прихрамывает он.

— А ты все-таки смелая! Все смогла рассказать? — хихикнула Пондоги.

— Ну и намучилась я там — двух слов не могла связать… Но он, похоже, сам обо всем догадался.

Они переходили по каменному мостику, переброшенному через канавку.

— Ты умывалась? — спросила Гымнэ.

— Нет.

— Давай тогда умоемся.

— Здесь?

— Ну ладно, тогда пошли до ручья, там и умоемся!

Гымнэ вдруг остановилась. И посмотрела в сторону деревни. Пондоги тоже оглянулась вслед за подругой.

Вдали, сбившись в кучу, чернели темные силуэты домов. Окутывающий поле и все вокруг мрак прокрался и в их сердца.

— Ну и холод. Все никак дрожать не перестану, — пожаловалась Гымнэ и снова зашагала. Пондоги тоже еще больше съежилась и засеменила вслед за подругой.

Долгое время они просто шли, не говоря ни слова. Деревня осталась далеко позади. Вдруг Гымнэ испуганно отдернула ногу.

— Ты что? — переполошилась Пондоги.

— Фу, напугалась, — сказала Гымнэ, снимая с ноги кузнечика и отбрасывая его подальше от себя.

Они снова продолжили путь.

— Как думаешь, что они сейчас делают? — спросила Пондоги.

— Что толку думать об этом?! — недовольно проворчала Гымнэ.

— Ты что, думаешь сейчас о нем?

— Нет, просто вдруг стало интересно, что же они сейчас делают…

— Что им еще делать, спят себе, конечно… Спят все как один… И храпят, как свиньи, ни о чем не подозревая… Брось уже думать про них, поняла?

— Хорошо. Просто… ты до этого упомянула генерала Ли Сун Сина, вот я и… — проговорила Пондоги, чувствуя, как в груди что-то сдавило.

— Кто знает? Может, они все это выдумали — и про Ли Сун Сина, и про Са Мен Дана[14], и про Ю Гван Сунн[15]?

— И вправду, а вдруг они все это выдумали, а?

— То-то и оно.

— Но все-таки с ними было так интересно…

Пондоги вспомнился их длинненький красный треугольный флажок. Он всегда был с ними, куда бы они ни ходили. И там, где был такой флажок, Пондоги вместе с остальными училась народным танцам под гармонику и пела хором. А также ходила в лес косить траву, которую потом они, хихикая, перемешивали с коровьим навозом, делая компост. Еще научилась играть в игру «Шашечка, ша-шечка! И-ди сюда!» и наслушалась рассказов про адмирала Ли Сун Сина. Прошлое лето было весьма суматошным: приехали на сельхозработы студенты. Их главной приметой была соломенная шляпа в виде снопа и, как у всех городских, белая-пребелая кожа, правда, вскоре она почернела на солнце.

Шутки. Смех. Ах, тот веселый смех! Хлопанье в ладоши. Поздние возвращения в деревню при свете колыхающихся в темноте факелов, сделанных из сосновых смолистых веток и заполонявших собою всю гравийную дорогу. Радостная усталость. Тихий шепот. О, этот шепот…

— Ты что, плачешь, что ли? — спросила Гымнэ, обернувшись.

— Нет, — ответила Пондоги, — Правда, не плакала.

— Идешь молча, вот я и подумала, что ты плачешь.

Гымнэ снова принялась шагать.

— Тебе все-таки больше повезло. Ведь вы даже письмами обменивались… — вздохнула Гымнэ.

— А разве ты не получала письма?

— Всего-то одно и было.

Вокруг становилось все светлее. Пондоги шла и глядела, как покачиваются две косички на голове Гымнэ в такт ее шагам. Впереди серебристо заблестела речка. Девушки отошли от деревни уже очень и очень далеко.

— Умоемся, что ли?

— Давай.

Они присели на корточки на камнях, проложенных через речушку. Студеный холод речной воды подобрался к их коленям. Ни одна, ни другая даже и не думали опускать руки в воду. Гымнэ сидела, полностью спрятав руки в рукава, а Пондоги, так же как подруга, сжавшись в комочек, сидела на корточках, обернув руки подолом юбки. Журчанье бегущей воды доносилось до них то громко, то едва слышно, будто издалека.

— Давай кто проиграет в «камень, ножницы, бумага», тот опустит первым руку в воду, — предложила Гымнэ.

— Давай!

Все так же не вытаскивая руку из рукава, Гымнэ то сжимала, то разжимала ладонь в сторону Пондоги. Пондоги же, приподняв правую руку, закутанную в подол юбки, приготовилась к розыгрышу. Посмотрела на обветренное осунувшееся лицо Гымнэ с посиневшими губами. Она была уверена, что выглядит точно так же, как и подруга, и ей вдруг остро захотелось увидеть маму, которая, ни о чем не подозревая, спала сейчас дома.

— Камень, ножницы, бумага! Камень, ножницы, бумага! — повторили они несколько раз, как будто про себя, еле шевеля губами, и выкинули руки. Гымнэ проиграла. Однако ж она втянула еще глубже спрятанную в рукав руку и безучастно глядела сверху вниз на бегущую воду. Пондоги тоже, забыв о своем выигрыше, так же, как и Гымнэ, молча смотрела на реку. Вода быстро пробегала между камнями, из которых был сложен мостик, и утекала прочь. Показался сухой листик, плывущий по течению. Пондоги проводила его взглядом. Вдруг все поплыло перед ее глазами, затянувшись желтой пеленой, ей показалось, что ее сейчас стошнит. Пошатнувшись, Пондоги попыталась встать на ноги. Если бы Гымнэ ее не подхватила, то она упала бы в воду.

— Закрой глаза и не открывай, хорошо? — быстро проговорила Гымнэ.

Она осторожно усадила стоявшую с закрытыми глазами Пондоги, и, смочив руку в воде, приложила ее ко лбу подруги. И так несколько раз.

— Ну как? — спросила Гымнэ.

— Теперь нормально, — ответила Пондоги, открывая глаза. — Если мы и дальше так будем сидеть, то не успеем в город. Давай скорее умоемся и продолжим путь.

— С тобой правда все в порядке?

— Ага, все хорошо.

Они обтерли лица смоченными в воде руками и, набрав в ладони воды, прополоскали рот. Затем встали и перешли ручей.

— Ты в порядке? — спросила Пондоги у Гымнэ.

— Голова чуть-чуть кружится, а так нормально.

Они шли уже не так быстро, как до этого. На востоке по небу расползалось бледно-розовое облако. И рисовые поля с выпавшим инеем тоже отливали розовым.

— А что, если нам прямо сейчас уйти далеко-далеко и остаться там жить? — проговорила Пондоги.

— Ты… ведь хотела бы родить? — спросила Гымнэ.

— Да нет, не то…

— Я знаю, что у тебя на сердце… Думаешь, я сама об этом не думала?

Некоторое время они шли, не говоря ни слова.

— А может, мы и вправду уйдем подальше отсюда и заживем где-нибудь там? — предложила Гымнэ. И они обе тихонько рассмеялись. Это невозможно. Стоило только подумать об этом, как эти несбыточные фантазии тут же рассеивались как дым.

Но Пондоги все же представилось некое далекое место. Там живут люди, которые поют и танцуют народные танцы, там детки растут как на дрожжах, там всегда рядом теплые руки того студента. Куда же надо пойти, чтобы найти это место?

— Нас обеих дома уже, поди, хватились и устроили переполох, — проговорила Гымнэ, оглядываясь туда, где далеко позади осталась их деревня.

— Все ведь быстро закончится? — спросила Пондоги.

— Сказали, что в больнице надо будет пробыть где-то полтора часа. Так что к обеду уже вернемся домой.

— Мы, наверное, сильно изменимся, скажи?

— А разве уже не изменились?

— Что?

— Животы.

— Да ну тебя…

Они враз взглянули друг на дружку и беззвучно засмеялись, потупив глаза.

— У тебя за все это время сколько раз шевелился? — спросила Гымнэ.

— Еще ни разу…

— У меня раз было…

— Ма-аленький… Я бы тоже хотела, чтоб и у меня зашевелился…

— Да вру я все, — рассмеялась Гымнэ.

— Как думаешь, какая разница, родишь ты с мужем или без мужа?

— Может, тот, кто должен был родиться мальчиком, родится девочкой?

— Да никакой разницы, кроме того, что отец ребенка будет рядом.

— Но так ведь отца-то и нет?

— Как бы я хотела сейчас увидеть его!

— И я.

— Он тебе сильно нравился?

— Ага, а тебе?

— Мне — тоже. Но, прежде всего, мне было его жалко. А еще я верила ему…

— Интересно, что они сейчас делают?

— Да спят они, что им еще делать… Спят и ни о чем ведать не ведают.

— Сейчас, наверное, уже проснулись. И тогда, помнишь, они вставали рано и делали зарядку?

— Ага, точно. Тогда, скорее всего, уже встали.

— Как думаешь, если поехать в Сеул, можно будет их отыскать?

— Можно. А ну, и вправду, взять и поехать на эти деньги в Сеул?

Опустив головы, они медленно шли по дороге. Сумрак вокруг уже рассеялся и вот-вот должно было взойти солнце. Вдалеке на полях показались люди.

— Как думаешь, почему они были такие? — спросила Пондоги.

— Какие?

— Ну почему, когда они были вместе с другими, шумели и веселились вовсю, а как только оказывались одни, выглядели такими несчастными?

— Слушай, давай больше не будем говорить о них!

— Хорошо, только спрошу еще. Если мы сейчас пойдем и найдем их, то как, думаешь, они к нам отнесутся?

— Может быть, твой и обрадуется тебе, а мой — нет. Потому что за прошедшее время от него было лишь одно письмо — и все. Слушай, пошли быстрее. Люди начали выходить в поле.

Девушки ускорили шаг.

— Давай выбросим все ненужное из головы. Сейчас нельзя об этом думать, — сказала Гымнэ.

Они пересекли поле и шли по дороге у подножия горы. Обогнув ее, подруги увидели, что над дамбой водохранилища сумрачной пеленой нависает туман. В ручье под дамбой было много маленьких креветок. О, тот суматошный день, когда они ловили этих креветок…

— Ты помнишь, как мы тогда креветок тут ловили? — спросила Гымнэ.

— Ну, вот те на! Договорились же не вспоминать про них! — напомнила Пондоги.

— Ой, и вправду…

Прошедшее лето было весьма суматошным. Студенты каждый день придумывали что-то интересное. Поэтому тогда впервые в жизни девушки так ждали наступления утра. Лето прошло, и те студенты тоже уехали, наступила пора, когда на деревьях доспевала покрытая инеем оранжевая хурма.

Солнце начало подниматься, и тут вдалеке показался шпиль колокольни городской церкви. И так как девушки шли навстречу солнцу, то им было видно, как этот ясный сияющий шар, переваливаясь с боку на бок, взбирался на гору. Это было самое ослепительное солнце из всех, которые они видели до этого. Сотни ли остались позади, на их лбах выступил пот. Из-за пронзительно-ярких солнечных лучей девушек затошнило, и они присели на придорожный валун.

— Мне подумалось о том, что мы будем думать о сегодняшнем дне лет через десять, — проговорила Гымнэ.

— Думаешь, у нас есть будущее через десять лет? — спросила Пондоги.

— Вот и я о том же подумала. Однако не странно ли это? Не я ли когда-то спрашивала саму себя, смогу ли зачать ребенка, а теперь вот забеременела…

— А мне страшно.

— Мне тоже чуть-чуть страшно. Но и у нас через десять лет есть будущее.

— А что, по-твоему, с нами будет через десять лет?

— Замуж, наверное, выйдем и станем мамами, — ответила Гымнэ.

— Ты что это, невесть за кого пойдешь?

— Чего я только не передумала про это. Так вот, мне пришла мысль, что я выйду замуж за какого-нибудь крестьянина. И, скорее всего, я буду преданной женой. Во всяком случае, буду изо всех сил стараться, чтобы стать такой.

— А я все эти три месяца только о нем и думала. У меня такое ощущение, что если он не приедет и не заберет меня, то я умру.

— Лучше не думать про них. Тебе не кажется, что после операции все образуется?

— А мне ужасно страшно. Послушай, Гымнэ! Если честно, то я вообще не хочу делать операцию.

— И что тогда?

— Сама не знаю. Просто хочется уехать куда подальше.

— Представляешь, как нас будут поносить деревенские… А мать, отец…

— Я тоже знаю, что надо. Но… почему-то так не хочется идти на это.

Пондоги мельком взглянула на Гымнэ. Ей не хотелось, чтобы подруга ее осуждала.

— Лучше уж сделать это. Я тоже не сразу решилась на этот шаг. Все взвешивала так и эдак… Может, пойдем уже?

Гымнэ поднялась с камня.

— Как бы то ни было, ведь мы же сами виноваты?

— Уж даже и не знаю, — проговорила Пондоги, вставая вслед за Гымнэ.

— Ну не дура ли я?

— Нет, не дура. Просто сглупили, только и всего. А когда покончим с этим, все станет на свои места. Пошли, давай!

Они снова зашагали по дороге. До самого города подруги почти не проронили ни слова. Несмотря на раннее утро, в городе уже царила суматоха. Молодые парнишки, нагрузив на багажники велосипедов коробки и сигналя звонками, проносились мимо на опасной скорости. Еле-еле, словно черепаха, ехал автобус, останавливаясь каждый раз при виде человека с вытянутой рукой. Какой-то мужик, поливающий водой тротуар перед своей лавкой, вскользь оглядел двух деревенских девушек. Из магазина музыкальных инструментов доносилась громкая песня. Девушки опасливо шли, держась под выступающими стрехами домов.

— Где та больница-то?

— В переулке, рядом с почтой. Ну, ты что? Еще не решила? — спросила Гымнэ.

— Как думаешь, когда все закончится, действительно все пойдет по-старому, как будто ничего и не было? — переспросила Пондоги.

— Да нет, навряд ли. Хотя все ведь зависит от того, как ты настроишься…

— Ты правда сделаешь?

— Да, я сделаю.

— Тогда и я сделаю. Кажется, что на нас все время смотрят. Пойдем скорей!

Со склоненными головами девушки шли, избегая взглядов прохожих. Наконец они завернули в переулок рядом с почтой. Гымнэ остановилась.

— Уже пришли? — с дрожью в голосе спросила Пондоги.

Гымнэ глазами показала на здание, в ограде которого стояло высокое дерево гинкго. Пожелтевшие листья, кружась, падали на землю. Подруги старались скрыть друг от друга трясущиеся коленки.

— Ты первая иди! — проговорила Гымнэ со страдальческим выражением лица.

— Не пойду, ты же с врачом договаривалась.

— На нас странно смотрят. Теперь уже не важно, давай все-таки зайдем…

Они так и не смогли зайти в ворота больницы и, пройдя мимо нее, медленно шли по дороге. Чуть погодя остановились у ограды какого-то дома.

— Скоро людей на улице прибавится. Пошли, зайдем скорее! — проговорила Гымнэ.

— Только не говори мне заходить туда первой.

— Ладно, пошли вдвоем, хорошо? Вместе…

Они развернулись и пошли обратно. Однако и на этот раз не смогли войти: обе, склонив головы у самых ворот больницы, опять прошли мимо. И снова остановились в том месте, где стояли до этого. Они смотрели друг на друга, лица побледнели, над верхней губой вздыбился пушок. С почты долетел едва слышный длинный гудок телефонного звонка. Оттуда из-за стекла на них смотрел какой-то мужчина. Гымнэ крепко сжала руку Пондоги, и они быстрым шагом пошли к воротам больницы.

Когда подруги зашли, одетая в халат медсестры девушка примерно их лет поливала клумбу с цветами. Они с трудом закрыли ворота и продолжали в нерешительности топтаться на месте.

— Вы по какому делу? — спросила девушка, приблизившись и поглядывая на них немного свысока. От ее халата доносился слабый запах антисептика.

— Позавчера… я… доктора… просила… — заикаясь, пролепетала Гымнэ.

— A-а! Вы тогда еще сказали, что вас будет двое? Доктор сейчас завтракает, так что вы либо проходите и подождите внутри, либо приходите через час.

Девушки зашли в приемную и присели на лавку.

— Дома, наверно, уже переполох! — проговорила Пондоги. — Когда вернемся, хочу все маме рассказать.

— А я так никому не хочу рассказывать, — сказала Гымнэ. — Буду всю жизнь держать это в секрете. И не потому, что перед другими стыдно.

— Что, интересно, они сейчас поделывают? — проговорила Пондоги.

— Не думай о них, а?

— Сегодня буду думать про них еще и еще, это ж в последний раз… Ты сможешь сейчас от начала и до конца спеть ту песню, которой они нас научили? Красиво тогда гармоника играла, да ведь?

— Не знаю, не помню… Все перезабыла. Ты что это, плачешь?!

Пондоги, опершись на стол и прикрыв ладонью глаза, беззвучно плакала. Гымнэ положила руку на плечо подруги и тихонько похлопала.

— Послушай меня, а? Не думай про это, не думай ни о чем! Ты, как я, думай только про то, что будет через десять лет, — приговаривала Гымнэ, все так же не снимая руки с плеча Пондоги…

О СЕСТРАХ МОИХ ПРИЯТЕЛЕЙ

1

В этом мире есть несколько вещей, которые раздражают меня до невозможности, и в их число входят старшие сестры моих приятелей — уже не очень молодые дамочки.

Так вот, среди этих самых моих товарищей, у кого имеются старшие сестры, не найдется ни одного типа с великодушным, скромным и покладистым характером. Особенно в случае, когда детей в семье двое — мальчик и девочка.

Черт с ними, с этими обормотами, так как можно их либо не замечать, либо же, наоборот, взять под свою опеку и тем самым поддерживать с ними дружеские отношения, а если повезет, так и вообще их использовать в своих интересах. Но когда дело касается этих самых старших сестер (а они, ко всему прочему, всего лишь на пару лет старше, да к тому же еще и красавицы), тогда только держись: доведут либо до слез, либо до скрежета зубовного. По большей части эти особы — сестры моих приятелей — почему-то считают, что их младшие братья — сосредоточие всех мыслимых достоинств. Конечно, как уж они думают на самом деле, мне неведомо, однако на людях они делают вид, что это именно так. И эти создания, эти самые старшие сестры, представляют меня, в основном, со слов своих младших братьев. А те рассказывают своим сестрицам обо мне разные небылицы, вследствие чего эти дамочки считают меня каким-то смазливым пошляком, куда более глупым и ограниченным по сравнению с их ненаглядными братьями.

Легко представить, как такой хитроумный братец пересказывает своей сестрице всякие забористые истории, услышанные в мужских компаниях, тем самым подогревая ее интерес и теша свое самолюбие. А та неосознанно добавляет все эти скабрезности к моему воображаемому образу, хотя ни разу не встречалась со мной и знает обо мне лишь понаслышке.

Поэтому часто бывает так, что при первой встрече с подачи такого братца начинаешь представляться, а в ответ его старшая сестра выдает следующее:

— О, правда? Я много наслышана о вас от своего брата. Говорят, вы и романы увлекательные пишете…

И, несмотря на эти слащавые речи, на ее лице ясно читается следующее: «Эх ты! Презренный бабник! Нечего тут строить саму невинность, я все про тебя знаю!»

В таких случаях, если старшей сестрой на мою удачу оказывается дурнушка, или глупая пустышка, или же плохо воспитанная барышня, во мне порой просыпается азарт: «Ах! Так вот, значит, как!» — и я, прикрыв глаза, извлекаю из памяти одну из тех четырех-пяти разухабистых историй, что молодые люди придумывают и держат в голове на всякий случай:

— Хо-хо! Ну вот, к примеру…

Среди мужчин, а в нашей стране особенно, есть отвратительная манера — использовать подобные сальные шуточки в качестве способа сблизиться с новым знакомыми. И вот подобные истории начинают литься из меня, как из рога изобилия; мне уже нет дела, заливается ли краской лицо этой старшей сестры, или нет.

Однако если в роли старшей сестры выступает ослепительная красавица, или стыдливая девушка из элиты, или же одаренная натура, то я ужасно теряюсь, так как из-за этого паразита-братца (убить которого мало) меня принимают совсем не за того, и, чтобы как-то выкрутиться из этой щекотливой ситуации, я начинаю с обсуждения главной новости утренней газеты и заканчиваю философствованиями на тему гегелевской диалектики.

Но все мои попытки не имеют успеха благодаря препротивнейшему существу — младшему братцу, который переживает, что его авторитет в глазах сестры упадет за дачу ложных показаний, и непрерывно вмешивается в мой рассказ, всячески вставляя палки в колеса и мешая мне добиться нужного эффекта.

Он из кожи вон лезет, доказывая сестре, что я — не что иное, как безмозглый пошляк и бабник, а из-за моего убеждения, что неприлично хвалиться своей эрудицией, мне становится ужасно стыдно за свою болтовню, и в результате все заканчивается победой этого злостного обманщика — младшего брата.

— Ну это, помнишь? Расскажи ту историю, как недавно ты приставал к вашей домработнице! — привязывается этот желторотый птенец, чтобы я поделился неуместными шутками или рассказами, совершенно неподходящими к данной ситуации. И когда в таких случаях я замолкаю в полной растерянности, эта особа, старшая сестра, начинала подбадривать меня:

— Ничего страшного. Не надо стесняться, можете смело рассказывать. Ну что это вы словно девица краснеете?!

Тем самым не оставляя мне выбора, кроме как сыграть роль заядлого донжуана.

И вот, придвинув ко мне чашку кофе и несколько долек яблока, она, стыдливо прикрывая коленки диванной подушкой, отсаживается от меня подальше и наблюдает за мной, приоткрыв рот, словно за обезьяной в зоопарке… Только представьте это отвратительное зрелище!.. Да что там говорить. Все эти великовозрастные девицы — дуры, да и только. Без сомнения, дуры…

Но, надо признать, и среди этих дурочек встречаются такие, которых невозможно ненавидеть, и именно из-за их глупости они кажутся еще более привлекательными, в связи с чем и рассказ об этих милых глупышках будет не таким уж и скучным. Если честно, то все мировые скандалы происходят благодаря таким милым дурочкам.

Как-то раз, скорее всего, в прошлом году на закате осени, я со своим приятелем Чинквоном пошел в гости к его старшей сестре. Наружность у него такая, какую сколько угодно можно встретить на улицах Мёндона[16]. Несмотря на молодость, он слегка лысоват, с белым округлым лицом; если посмотреть сзади, то его переваливающаяся с боку на бок упитанная фигура со слегка оплывшим задом тянет лет на сорок; он всегда чисто и опрятно одет. Можно было без труда догадаться, что приятель рос, ни в чем не нуждаясь, в дополнение ко всему окончил престижную школу высшей ступени, после чего кое-как отучился в обычном миссионерском колледже, а теперь все еще зеленый юнец, ничего не знающий о жизни, носил во внутреннем кармане пиджака визитку с должностью специалиста в фирме, которой руководит его папаша. У этих молодчиков вечно на лице серьезное выражение, а когда они собираются в кругу себе подобных, начинают пускать друг другу пыль в глаза. Стоит вам пойти в элитный пивной бар на Мёндоне, и вы непременно обнаружите там подобных типчиков — якобы молодых директоров с неестественно серьезными лицами и отвисшими щеками, и сразу же сможете узнать среди них этого тупицу — моего приятеля Чинквона… Бьюсь об заклад, одним из них непременно будет он!

В то утро я встретил Чинквона перед универмагом Мидопха. Я купил красный воздушный шарик за пять вон и запустил его в небо, с интересом наблюдая, как он, виляя из стороны в сторону и ловко минуя электрические провода, поднимается высоко в небо, и в этот момент кто-то хлопнул меня по плечу.

— Вы только полюбуйтесь на этого красавчика! Опять в игрушки играет, писатель.

Это был Чинквон.

— Совсем заняться нечем? — осведомился он.

— Ага, с ума можно от скуки сойти, — ответил я, сморщив нос.

— А я к сестре иду, хочешь со мной? Надо кой-чего передать…

— К сестре, говоришь?

— Кстати, она тебя хорошо знает. Говорила, что хочет с тобой познакомиться. Твой прошлый, как там его, ну, этот… твой роман даже прочитала. Если есть время свободное, то пошли вместе.

Вот чёрт, на этот раз стану жертвой этого пижона, подумал я. Однако в тот день мне было до того скучно, что я даже согласен был поизображать из себя посмешище, поэтому сел в машину Чинквона, припаркованную в переулке района Согондон.

— И куда едем?

— В район Ванщимни, с крыши ее дома такой превосходный вид на остров Ттуксом[17], аж дух захватывает!

— А чем занимается муж твоей сестры?

— Чиновник в министерстве иностранных дел, весьма дотошный товарищ.

Деревья на обочинах Ыльчиро[18] распространяли чудный аромат, роняя увядающие листья.

— Слушай, эту машину сразу же надо будет в центр отослать? — спросил я.

— Не-ет, а что?

— Как покончишь с делами у сестры, давай скатаемся на Ттуксом.

— О-о-кей! Что ни говори, а писатели — народ романтичный!

— Да ну тебя к черту!..

Ттуксом поздней осенью — вполне подходящее место для прогулок в одиночестве. Не каждый знает, как забавно сесть на Тондэмуне[19] в старый рельсовый автобус, миновать толпу крикливых торговок овощами и направиться в сторону Ттуксома. Поздней осенью на острове можно обнаружить лужайки, где листья ворохом осыпаются с деревьев. В ряд выстроились престарелые ивы с увядающей листвой, и под одной из них, со скамейки перед моими глазами, каждый раз удивляя новизной, расстилается искрящаяся под лучами солнца рябь реки.

— А сестра-то твоя красивая?

— Вот не буду врать, ничего тебе не скажу, приедешь и сам все увидишь.

— Ой, да будет тебе, даже если она и красавица, на что она мне сдалась замужняя-то?

— А зачем спрашиваешь?

— Скучно, вот и спросил…

— Я смотрю, ты поскучать не дурак…

Я попробовал представить, как выглядит его сестра. Если она похожа на своего братца, то и у нее наверняка будет круглое пухлое лицо с белой кожей. И тело у нее, наверное, тоже достаточно упитанное — несравненный идеал старшей невестки для бабулек. Не знаю, как там у них в постели с мужем, а в остальных случаях она будет изображать из себя этакую скромность, за которой скрывается двойной заряд чванства и высокомерия…

Однако мои предположения оказались верными лишь наполовину. «Чуток скромности и много гордыни» наличествовали, однако внешность была совершенно другой. Ее фигуру скорее можно было назвать худощавой, лицо продолговатое и, в отличие от ее брата, чье лицо дышало здоровьем, не выглядело таким цветущим. Знаете, в кинофильмах порой можно увидеть пары, в которых мужчина выглядит как бродячий облезлый пес, а жена, наоборот, кажется дамой из высшего света, совсем не ровней своему супругу. И кто бы ни встречался с подобной парой, все думают, что женщину просто-напросто продали, прельстившись на деньги. Вот и сестра Чинквона, видимо, относилась к типу таких женщин. На письменном столе, покрытом голубой скатертью с кружевами, стояла в рамке фотография, на которой она была, скорее всего, со своим мужем. Слава богу, этот мужчина в очках не производил впечатление бесхозного пса, тонкие черты лица явно выдавали в нем интеллигента, защитившего докторскую диссертацию где-нибудь в Америке. И хотя не очень хорошо относиться к другим людям с предубеждением, иногда так удобнее жить. И случай с сестрой Чинквона относился как раз к такому разряду. Потому что в скором времени мне предстояло играть уже набившую оскомину роль шута горохового.

Наконец передо мной поставили кофе и заграничные американские леденцы. Уф, неужто представление началось!..

Сначала мы перекинулись парой общих фраз о моем романе, с которым она была знакома, на этом разговор увял. И хотя она в свое время училась на факультете английской литературы, ее творческая интуиция, скорее всего, давно уж заглохла, не выдержав конкуренции с жизнью домохозяйки, и едва превышала уровень морализаторства типа «добро всегда побеждает, а зло наказывается». Единственное, чего я желал, так это поскорее окончить разговор и сбежать на Ттуксом, не переходя к роли шоумена. Однако Бог был на стороне Чинквона и его сестры.

— Как ни встретишь этого типа, так все время вопит, что ему скучно…

Видимо, Чинквон проговорил это оттого, что уж совсем нечего было сказать, вот тут-то все и завертелось…

— Судя по слухам, вы еще тот герой-любовник… ха-ха, однако ж, если и вы умираете от скуки, то кому же тогда не скучно?

«Ничего себе, загнула дамочка?! Что еще за герой-любовник… скажите на милость, герой…» — думая так, я, приготовившись к атаке, собрался с духом и проговорил:

— Как вы думаете, кого больше одолевала скука: Дон Жуана или же Конфуция?

— Ну… даже не знаю.

Она наклонилась вперед, глаза ее загорелись. Шоу началось, и зрители на месте.

Я сказал:

— Мне кажется, я знаю, что чувствовал Дон Жуан. До сих пор я имел отношения с тремя десятками женщин…

— О боже!

Ее глаза округлились от непритворного изумления. И тут Чинквон, изобразив довольную улыбку, с важным видом кивнув несколько раз, вмешался:

— Не правда ли, он еще тот шедевр?

— Ну если вам неприятно слушать, то на этом остановимся… — Я сделал вид, что иду на попятный.

— Что вы! Совсем не неприятно! Можете продолжать, — проговорила она взволнованно, и лицо ее залилось румянцем.

— Ну не тридцать, а где-то около того. Я точное число вам сообщить не могу, может быть, даже и больше… кто знает… Если говорить о тех, кто входил в этот список, то он будет весьма пестрым: от кухарок и кондукторш до юной леди, что сейчас уехала на учебу в Италию.

— Вот это да!

— И не надо так поражаться! Потому как я совсем не горжусь этим…

— Хорошо, я постараюсь…

— Не знаю, много это или мало, в любом случае, когда я встречался с ними, мне всегда было невыносимо скучно. А вдруг эта окажется не такой? Увы, нет — все та же тоска. Только те, у кого не было никакого опыта заводить романы, считают, что это нечто возвышенное.

— Возможно, вы и правы…

— А у вас были романы?

— Ну… — ответила она неопределенно. На мгновение на ее лице промелькнуло неприязненное выражение, но она быстро совладала с собой. Мне кажется, я догадался, что она испытывает. Человек может заставить обезьяну кривляться, однако если эта самая обезьяна требует от тебя того же, разумеется, это не может не раздражать!

И я продолжил свою игру.

— Был у меня один случай. Это рассказ, как я завел роман с кондукторшей…

Так я начал свою выдуманную историю, которая даже на мой взгляд должна была вызвать бурю эмоций. Таким образом я уже не раз развлекал старших сестер своих приятелей. Прошло где-то около двух часов. Не так уж и мало, однако для сестры Чинквона они, похоже, показались весьма короткими.

— Ну, как насчет Ттуксома? — спросил я у Чинквона, когда моя фантазия истощилась и больше сказать было нечего.

— Уже слишком поздно, давай в следующий раз.

Этот молодчик, как и полагается толстякам, не смог перебороть свою бренную сущность и, развалившись на полу, даже и не думал подниматься.

— А что, у вас есть дела на Ттуксоме? — спросила сестра Чинквона с выражением крайнего сожаления на лице, в котором читалось, что ей не хочется расставаться с этой «цирковой обезьяной».

— Да нет, просто хотел полюбоваться опавшей золотой листвой.

— Ух ты, а вы, оказывается, можете быть сентиментальны! Я-то думала, вы необузданный хищник!

— Просто в Сеуле осенью кроме Ттуксома больше и полюбоваться-то не на что…

И хотя, вообще-то, эта моя фраза не была частью сценария, реакция женщины была неожиданной.

— Эй! Чинквон! Давай поедем на Ттуксом! Я была там прошлым летом, очень даже красивое место!

Она, не тратя лишних слов, переоделась, повязала на шею шарф и поменяла посоны[20] на носки. Со стороны вся эта суета напоминала сборы ученицы начальных классов на пикник. Однако Чинквон с закрывающимися от дремоты глазами вяло пробормотал:

— Ну уж не-ет… Я спать хочу… Если хотите, езжайте вдвоем, машина во дворе…

Так в итоге получилось, что мы с его сестрой отправились одни. Было около пяти вечера. Поздние лучи солнца утомленно расстилались по равнине Ттуксома.

Когда мы уже собрались выходить, Чинквон все еще сонным голосом шутливо предостерег сестру:

— Будь осторожна! Он — опасный тип!

Впоследствии оказалось, что его слова были пророческими.

По дороге на остров я ощутил, как от рядом сидящей женщины буквально накатывала сладковатая истома, навеянная скукой обыденной жизни. Если уж на то пошло, я, кажется, вдохнул этот аромат, только переступив впервые порог ее дома. Сеульская семья из высших слоев общества. В действительности, найдется ли в ней подходящее место для молодой женщины? Хозяйством занимается прислуга. Деньги зарабатывает муж. За воспитание и обучение детей отвечает домашний учитель. Единственное, что остается молодой хозяйке, так это раздеться и нырнуть под одеяло. Изредка, принарядившись, появиться на Мендоне и при случайной встрече с подругой изображать счастливую жену.

Ттуксом. Хотя он расстилался прямо перед ее глазами, у нее ни разу не возникало мысли посетить его. Этот остров был лишь частью ландшафта, украшающего пространство перед ее домом. Скука однообразной жизни сыграла с женщиной такую штуку. Я со стопроцентной уверенностью мог предположить, какими будут ее первые слова, когда мы ступим на набережную острова, усыпанную осенними листьями: «Ну надо же! Прямо перед носом такое замечательное место, а я ни разу здесь не была!»

Однако я ошибся. Выйдя из машины и медленно направляясь в сторону лодочной станции, я затараторил:

— Вот и Ттуксом. На этом острове всегда так. Вы только гляньте на те деревья! Словно кадры из иностранного кино…

Не проронив до этого ни единого слова (похоже, что пейзаж ее нисколько не тронул), она вдруг выпалила:

— Ну и мастер вы спектакли устраивать!

Я посмотрел на нее искоса. Она же на меня — снизу вверх, с чарующей и загадочной, такой торжествующей и в то же самое время наивной и глупой улыбкой на губах.

— Вы что же, так и собираетесь прожить всю жизнь, неся всякую чепуху и играя этот нелепый спектакль?

— Кто знает? — проговорил я с печальным вздохом, показав всем своим видом, что она меня раскусила, однако подпустив в него знак вопроса, чтобы дать ей выговориться.

— Еще до того, как встретиться сегодня с человеком по имени Чону, прочитав его роман, я поняла, что этот человек разыгрывает роль, и, увидев его сегодня воочию, смогла убедиться, что мои предположения подтвердились.

Сейчас она вела себя, как и полагается старшей сестре.

— Вы лучше взгляните на реку! Даже от одной фразы «осенняя река» уже веет холодом, не правда ли? — попробовал я свалять дурака.

— Хватит уже клоуна изображать! Я сюда частенько прихожу одна, поэтому знаю здесь каждое дерево, — проговорила она.

«О, победа повседневности! Вот могущество обыденной жизни, способной превращать серые будни в яркое приключение!» — подумал я про себя, прищелкивая пальцами и потирая от удовольствия и ожидания руки. Эта Мария оказалась с сюрпризом!

2

Она смотрела, как снежинки, ударившись об окно, тают, обессиленно стекая вниз. Из-за снежных разводов на стекле железнодорожные пути и грузовые вагоны за окном были словно усыпаны рябью. Было тихо и тепло. Ее рука в шелковой перчатке крепко сжимала мою руку, даже и не думая с ней расставаться. Вплоть до турникета, где проверяли билеты, она увлекала меня за собой, и я послушно следовал за ней. Однако после того как мы сели в поезд, ее давешняя девичья болтливость постепенно угасла под впечатлением от увиденного и услышанного в этом теплом и чистом вагоне второго класса: покрытая снегом железная махина и гудок паровоза, нагнетающий предотъездное возбуждение, звук выпускаемого пара из труб поезда и приглушенный топот снующих туда-сюда пассажиров.

— Перед уходом вы сказали, куда отправляетесь?

И хотя я знал ответ на этот вопрос, заданный мною уже в который раз, я спросил снова, так как был не способен спрашивать о чем-то другом.

— Ничего не сказала. Говорю же, почти что сбежала… — ответила она машинально. И я подумал, что, возможно, так оно и было.

— Вы готовы к тому, что у вас могут возникнуть неприятности? Это уже совсем не то, как было раньше, когда мы встречались в ёгване[21]… — допытывался я наставительно.

— Ну и пусть будет переполох, что с того?

— Неужели вы настолько во мне уверены?

— Я верю вам. Честно.

Она проговорила это с такой интонацией, какую я уже не раз слышал за последние два месяца. Я хорошо знал эти нотки. Это была интонация гипнотизера. Повтор, повтор и еще раз повтор обыденных слов. Наконец пациент начинает считать отправным пунктом для своих понятий и поведения слова гипнотизера. Моя Мария приступила к процессу гипноза. Я был доволен.

— Ну вот, еще целых тридцать минут ждать…

Она приподняла руку, сжимающую мою ладонь, слегка отодвинула рукав и, посмотрев на наручные часы, проговорила:

— Скорей бы уж объявили отправление…

После чего вновь взяла меня за руку.

— Как настроение? — спросил я.

— Хорошее. Просто хорошее настроение. Отчего-то чувствую умиротворение.

Все эти два месяца, стоило мне только поинтересоваться ее настроением, как она без утайки рассказывала до мельчайших подробностей о том, что чувствует. Мне кажется, она считала, что ее честность прежде всего необходима для моего исцеления. Мне хотелось верить ее словам. Однако ж было любопытно, как долго продлится это состояние комфорта.

— Мы и вправду уедем далеко-далеко и будем там жить? — спросил я.

— Говорю же, да. Поедем подальше отсюда и начнем новую жизнь. Поедем в оживленный порт на южной стороне, смешаемся с торговками рыбы и будем жить нелегкой жизнью.

— А я совершенно не готов к такой жизни.

— Это все потому, что не доверяете мне. Я же вас уже давно посвятила в наш план.

— Ну, я как-то не думал, что все это серьезно… Лучше признайтесь мне честно! Съездим на недельку и вернемся, ведь так?

— Говорю же, нет, — решительно возразила она.

Мне было неспокойно. Даже если признать, что бывают случаи, когда так и происходит, как она запланировала… Но ей-то ведь, черт возьми, это ничего хорошего не принесет? Бьюсь об заклад, пройдет месяц — и мы опять вернемся в Сеул. И бессмысленно отрицать явное. Потому что вскоре ее опять одолеет скука, и у меня также не будет намерения прожить с этой женщиной всю жизнь.

— Вы действительно уверены, что я люблю вас? — спросил я.

— Конечно же, вы меня любите! Вы, однако, считаете, что любовь — это что-то такое нереальное, вселенских масштабов?!

У меня мгновенно нарисовалась в голове картина того, как мы с ней живем в каком-нибудь захолустном ёгване в провинции. Грязное постельное белье, может, в придачу по подушке карабкается вошь, кто знает… На дне общественного оцинкованного рукомойника прилепилась чья-то сопля. Через окно слышатся вопли и визги играющих в камушки детей, а в это время мы без особого желания, словно бы по привычке, сливаемся обнаженными телами… Вдыхая запах липкого обволакивающего пота… И в этот момент появляются служащий министерства иностранных дел и Чинквон для того, чтобы вернуть падшую женщину.

— Сестра! Что за безобразие! Вы — и в этом клоповнике! — воскликнет Чинквон.

— Я все прощу, только давай вернемся домой! Подумайте о детях! — упрашивает любящий муж, сделавший себе карьеру благодаря связям жены.

После этого ее для начала ведут из захолустного ёгвана в первоклассный отель. Там есть все то чистое и опрятное, чего она уже и не чаяла увидеть: до блеска начищенную ванну, и одеяло из кашемира, и миниатюрные журнальные столики… Тут до женщины доходит, что на какой бы стороне жизни ты ни находился, дышат везде одинаково. И тогда она мгновенно стряхивает с себя все это наваждение и — «ту-ту» — на всех скоростях — в Сеул! Вот такая картина развернулась у меня перед глазами. А как представляет будущее она?

— Вы хотя бы отдаленно представляете наше будущее? — спросил я у нее.

И в тот же момент, к своему великому удивлению, всем сердцем осознал, что не хочу расставаться с ней…

— Если честно, в голове у меня ничего не вырисовывается. — Обнажив в улыбке свои ровные белые зубы, она продолжила: — Однако план у меня, между прочим, есть! Как только поезд тронется, я расскажу о нем. Я и не рассчитываю на что-то шикарное. Хотя по моему плану все время можно будет ощущать, что ты живешь. Так что настройтесь на лучшее!

— Давайте сойдем! — проговорил, я, высвободив свою руку из ее ладони, и теперь уже я крепко схватил ее за руку. Мне показалось, что именно сейчас самое время для нашего расставания. Эта женщина ничего не знает о том месте, о котором хочет рассказать мне сразу после отправления поезда. Неужели она не догадывается о том, что я могу по-настоящему, от всего сердца полюбить ее и из-за того запереть ее в четырех стенах, не отпуская от себя?

— Давайте сойдем! — снова повторил я.

Она некоторое время совершенно отрешенно смотрела на меня. И потом, будто что-то прочитав на моем лице, тихонько проговорила:

— Нет, не хочу.

— И впредь не думайте, что вам удастся исправить или изменить чей-то скверный характер! Представьте, если можете, самый худший поворот событий! И попробуйте найти смысл в той реальности, в которой вы живете! Сойдем! Даже только сев в этот поезд, мы уже достаточно насладились романтикой путешествия…

Я поднялся с места. И первым, бойко топая, зашагал по коридору к выходу. Смотря вдаль на покрывающиеся снегом черные рельсы и шпалы, уходящие за горизонт, я ждал, когда она спустится вслед за мной. Прошло довольно времени, прежде чем она спустилась с чемоданом в руке. Глядя друг на друга, мы долго в растерянности стояли, не двигаясь с места.

— Вы самая удивительная и неразумная женщина из всех, что я знал! — сказал я ей, приобнимая за спину. — Пойдемте уже! И давайте больше не будем встречаться, — продолжил я, сдувая с ее шарфа снежинки.

Я взял из ее рук чемодан, который, возможно, стал бы самым дорогим предметом мебели в наших будущих апартаментах где-то там далеко-далеко. И зашагал в сторону платформы. Она тихонько взяла меня под руку. И зарылась лицом в мой рукав.

Я пробормотал про себя: «Какая же ты все-таки глупая женщина… Но до чего же милая!»

ИСТОРИЯ ОДНОЙ СВАДЬБЫ

Мне кажется, нет ничего более загадочного, чем история встречи мужчины и женщины, встречи, которая связывает их супружескими узами, превращая в единое целое. У всех это происходит по-разному: бывают весьма оригинальные случаи, а порой вообще остается только удивляться, глядя на некоторые неожиданные браки.

Я хочу рассказать вам одну историю, услышанную недавно. Это признание сделал мой приятель Ёнджун, что младше меня на несколько лет. В нашей стране много молодых людей, которые не успевают вовремя жениться, особенно по материальным соображениям. В рассказе моего приятеля как раз просматривается намек на эту социальную проблему, поэтому есть о чем задуматься.

Ёнджун женился осенью прошлого года. Ему тогда исполнилось тридцать лет, а его невесте Миён — двадцать три.

Впервые Ёнджун увидел Миён в кафе цокольного этажа офисного здания, где он работал. Это произошло совершенно случайно, как раз тогда они с Суджин в последний раз сидели друг напротив друга.

Суджин была женщиной, игравшей роль его возлюбленной последние три года. С того дня, как они впервые встретились во время пирушки в каком-то кафе в районе Панбедона, она как минимум раз в неделю по прихоти Ёнджуна проводила с ним время. Суджин была старше Ёнджуна на год и имела за плечами опыт развода. В связи с тем, что она работала официанткой, прислуживающей всем посетителям без разбора, он рассчитывал встречаться с Суджин без каких-либо серьезных намерений с его стороны до тех пор, пока не появится подходящая кандидатура для женитьбы. Однако со временем он почувствовал, что Суджин начала питать какие-то недвусмысленные надежды на его счет. На словах она говорила, что не смеет даже надеяться на брак с Ёнджуном (куда уж ей с ее прошлым), но в то же время периодически чувствовался явный намек, что, мол, раз мы вместе уже три года, то практически ничем не отличаемся от супругов.

Поэтому он начал ощущать гнетущее чувство раскаяния и желание освободиться от этого груза. Он даже сам думал, как было бы хорошо, если бы он смог полюбить Суджин так, что захотел бы жениться на ней. Как было бы чудесно, если бы у него вдруг возникло ощущение, что он не может прожить без нее. На самом деле ее развод и работа официанткой не были большой проблемой. Проблема была в другом: она была старше Ёнджуна на целый год, и он с самой первой встречи чувствовал себя рядом с ней младшим братом — этакое состояние уюта. Однако это ощущение психологического комфорта не было любовью. Вот в чем была загвоздка.

В последнее время вся работа валилась у него из рук из-за страха, что он никогда не сможет избавиться от этих дьявольских пут и сыграть свадьбу с непорочной девушкой. Словно заклинание, ему все время приходили на ум последние слова отошедшего в мир иной отца, оставленные ему в качестве завещания: «Мужчина в своей жизни обязательно должен вести себя осторожно с тремя частями тела: следить за языком, не распускать руки и не баловаться своим „орудием“. Во-первых, нельзя клеветать и говорить лишнее, чтобы не вывести кого-то из себя. Во-вторых, не бери чужого и не маши кулаками. А в-третьих, никогда не связывайся с другими женщинами окромя супруги. Ты понял меня?! Если будешь соблюдать три этих правила, то проживешь счастливо!»

Ёнджун решился освободиться из пут Суджин и, назначив ей последнее свидание в кафе, сидел с ней, как за столом переговоров. Протянув ей конверт с тремя чеками по миллиону вон, он заявил:

— Придется мне, видно, все-таки жениться на той, которую желает моя мать.

Это было неправдой.

— Эти деньги я получил от продажи всех акций, которые у меня имелись, и хотя сумма не такая уж и большая, все же прошу принять в качестве прощального подарка.

Это было правдой.

Когда он говорил это Суджин, в его поле зрения вдруг попала только что присевшая за дальний столик молодая девушка. Даже на первый взгляд она выглядела девственно чистой и свежей словно предрассветный ветерок. Юная особа вытащила из дамской сумочки плитку шоколада, подкрепилась, а затем раскрыла принесенный с собой альбом и стала озираться кругом в поисках объекта для наброска. Наткнувшись взглядом на Ёнджуна, она, казалось, была удовлетворена находкой и начала делать наброски. Ощущая присутствие девушки боковым зрением, он подумал: как же эта, по-видимому, студентка института живописи, непорочна и чиста! После чего промелькнула мысль, что в сравнении с ней он выглядел как грязная крыса из сточной канавы, а вздыхающая с сожалением и сверлящая взглядом содержимое конверта Суджин — как несчастная старуха…

— И что же это за женщина? Та, на которой велит жениться твоя мать? — со смирением в голосе спросила Суджин.

Ёнджун, совсем неожиданно даже для самого себя, вдруг показал мизинцем на то место, где сидела девушка. Та, что сейчас с увлечением рисовала профиль Ёнджуна. Почему он так поступил, Ёнджун не мог сказать даже потом, после трезвой оценки этой ситуации. Однако скорее всего, произошло это из-за его влечения к непорочности.

Суджин с покрасневшими глазами какое-то время разглядывала с ног до головы эту девушку. И в ее взгляде можно было прочитать грозную враждебность и неприкрытую зависть. Непонятно отчего, но девушка вдруг слегка улыбнулась. Наверное, в качестве извинения за то, что воспользовалась им в качестве объекта для наброска. Однако та ангельская улыбка, судя по всему, сразила Суджин наповал.

— Ну что ж, поздравляю тебя! Хорошенькую штучку выбрал. Может, хоть изредка вспомнишь обо мне да угостишь выпивкой! Пока!

И даже после того, как Суджин резко встала из-за стола и вышла из кафе, Ёнджун продолжал сидеть, оставаясь неподвижным, пока девушка не закончила рисовать. Немного погодя, под предлогом посмотреть, что там получилось, он подошел к ее столику.

Она, скромно улыбаясь, сказала:

— Благодарю вас! Я рисую иллюстрации к женскому журналу…

Представившаяся таким образом девушка была той самой Миён, позже ставшей его невестой.

Я спросил у Ёнджуна:

— Все-таки разница в семь лет, попотеть, поди, пришлось, чтобы добиться согласия на женитьбу?

— Да уж, нелегко было… Наверное, мое сильное желание и неудержимое стремление сделали свое дело: как грешники, что до последнего вымаливают у Всевышнего прощение, так и я страстно молил ее стать моею.

— А та женщина, Суджин? Что с ней?

— Даже и не спрашивайте. Мне тяжело думать об этом. Когда я вспоминаю о ней, мне кажется, уж лучше бы я всю жизнь прожил одиноким монахом при монастыре… Говорят, спилась она и умерла от цирроза печени.

На мгновение мне подумалось: неужто в этом мире не бывает так, чтобы все без исключения могли жить счастливой семейной жизнью?..

АКВАРИУМ

Суббота. После трех часов дня офис пустеет. Сторож с бренчащей связкой ключей обходит все помещения, чтобы удостовериться, не остался ли кто из сотрудников. Если в кабинете никого нет, он выключает свет, закрывает окна и уже после этого запирает входную дверь.

— Господин Ли, вы во сколько примерно пойдете домой? — проверяя запоры на окнах, спрашивает охранник у Кёнсика.

Сидящий за своим столом и пролистывающий вечерний выпуск газеты Кёнсик восклицает:

— А что, все уже ушли?!

Только сейчас он понимает, что кроме него никого нет, и, торопливо приведя в порядок стол, покидает офис. Не просмотренную до конца газету можно будет купить где-нибудь в центре и дочитать. Покупка за пару монет и просмотр газеты в метро, чайной или в холле кинотеатра — одна из маленьких прелестей городской жизни. Точно так же как и смакование кофе в известной чайной или посещение выставки прославленного художника, просмотр нашумевшего фильма в кинотеатре, или хождение по дорогому универмагу и разглядывание витрин, или же прослушивание публичной лекции именитого профессора…

В Сеул съезжается множество двадцатилетних молодых людей из маленьких провинциальных городков и селений для обретения так называемой самостоятельности: кто-то поступает в институт, кто-то устраивается на работу, кто-то приезжает стажироваться… И у большинства из них появляется привычка шататься по городу, от которой трудно избавиться…

Вот и Кёнсик тоже из их числа.

Поначалу, чтобы освоиться в Сеуле, такие молодые люди даже на автобус не садятся, а бродят по улицам, обходя все без исключения магазины и лавчонки, лепящиеся друг к другу плотной стеной… Присматриваются к названиям остановок, заходят в высотные здания, катаясь туда-сюда на лифтах, заглядывая в туалеты, блуждая по коридорам и читая таблички на дверях до тех пор, пока охранник не заставит покинуть помещение. А когда обнаруживают офис фирмы, производящей продукцию известной марки, рекламу которой они встречали в газете, в восхищении замирают на некоторое время перед вывеской.

После утоления столь простодушного любопытства наступает следующий этап шатаний по городу с целью преодолеть чувство одиночества.

Постепенно становится ненавистным возвращение в свое съемное жилище: момент приближения к нему, доставание ключей и переступание порога постылой каморки… Когда в комнате тебя ожидает кромешная темнота, от которой можно избавиться, включив электричество, но в свете лампы в глаза бросается не заправленная утром, безобразно скомканная постель. Когда при входе в комнату на тебя наваливается такая усталость, накопившаяся за долгий день, что не шевельнуть ни рукой, ни ногой. Когда, вяло скинув с себя верхнюю одежду, трупом падаешь на постель поверх одеяла и, не выключив свет, засыпаешь, а утром просыпаешься в ярко освещенной комнате наедине с гробовой тишиной и остатками только что снившегося кошмара… Вот из-за этого чувства одиночества прямо перед своей дверью, так и не достав ключей, ты тихонько разворачиваешься и выходишь на ночную улицу, выбирая самую освещенную и самую людную. Находишь чайную, где царит сутолока от многочисленных посетителей. Там ты прислушиваешься к мелодиям песен или диалогам сидящих за соседними столиками людей; бывает, занимаешь очередь к телефону-автомату и после ожидания начинаешь названивать то одному, то другому своему приятелю, предлагая встретиться, после чего у тебя неожиданно возникают совершенно не запланированные договоренности…

Когда другие в ярком свете фонарей весело кучкуются, а ты один, без собеседника, бесцельно шатаешься по улицам и переулкам, тогда с особой силой ощущается, как ледяной ветер одиночества холодит сердце и душу…

Именно в это время чаще всего тебя знакомят с какой-нибудь девушкой, и начинается пора свиданий. На самом деле она не совсем в твоем вкусе, но это лучше, чем совсем ничего, поэтому ты начинаешь обмениваться с ней звонками, вместе ходить в кино, в горы, и в какой-то момент вы вдруг оказываетесь в твоей комнате под одним одеялом.

Бывают случаи, когда таким образом некоторые пары доходят даже до зала бракосочетания, иные же сбегают к новой пассии, а кто-то снова остается в одиночестве, погнавшись за двумя зайцами, и, оставшись ни с чем, превращается в распутника, слоняющегося по кабакам. Привычка шататься, возникшая под напором одиночества, в какой-то момент превращается в зависимость, которая не проходит даже после свадьбы с любимой женщиной и создания упорядоченной семейной жизни. Затаившись где-то в отдаленном уголке души, эта привычка в какой-то момент берет свое, будто забытая старая любовь. И вот ты ни с того ни с сего разворачиваешься перед дверями своего дома, где тебя ждут жена и дети, и направляешься в сторону оживленных людных улиц.

И ты снова ощущаешь такое знакомое до боли чувство одиночества. Огромный город, в котором чувствуешь себя чужаком. Посторонние люди, равнодушно проходящие мимо. У тебя просыпается чувство жалости к самому себе, которое, словно наркотик, может оправдать любой, даже самый безответственный проступок. И вот когда-то забытая часть твоего существа, о которой ты не вспоминал, находясь среди коллег по работе или в кругу семьи, напоминает о себе, и тебе снова и снова хочется пережить эту мучительную пытку, бередя старые раны былого одиночества.

Кёнсик как раз один из таких чудаков. Ему уже перевалило за тридцать пять, у него порядочная жена, окончившая университет, двое сыновей пяти и двух лет, состоит он в солидной должности заместителя начальника коммерческого отдела крупного предприятия, пользуется доверием начальства и подчиненных, однако, несмотря на этот увесистый «список», он до сих пор не смог исцелиться от этой дурной привычки, прилепившейся к нему в юношескую пору. Сразу после свадьбы, в самом начале их семейной жизни, он, бывало, сломя голову мчался домой, закончив дела, переживая за свою женушку, ожидающую его целый день напролет в снимаемой ими комнатушке. И когда они вместе с женой выходили погулять, ужинали в ресторане и ходили в кино, он думал, что его привычка бродить в одиночестве по улицам и переулкам исчезла. Однако после рождения детей жена полностью отдалась их воспитанию, а у него опять с какого-то момента пробудилась та давняя потребность шататься по городу.

Суббота. И сегодня Кёнсик решил побывать в шестидесятитрехэтажном здании на острове Еыйдо[22]. Эта высотка настолько огромна, что можно бродить там добрую половину дня, заглядывая то в один уголок, то в другой. До этого он только слышал, что в этом здании есть достаточно притягательных для посещения мест, таких, например, как аквариум или кинотеатр IMAX, но ни разу не бывал там. Хотя, если честно, он шел туда не за тем, чтобы полюбоваться на все эти диковины, он шел туда, чтобы на фоне этой городской цивилизации встретиться со страдающим от одиночества самим собой.

И вот, стоя в толпе посетителей, наблюдающих за тем, как красиво плавают в огромном аквариуме рыбы, он вдруг осознал, что тот смеющийся от радости заливистым смехом малыш — его младший сын, а женщина, что держит его на руках, — его жена, а рядом с ними стоит и зачарованно разглядывает подводный мир его старший сын. И даже в то мгновение, когда старший сын узнал Кёнсика и радостно закричал: «Папа! Это же папа! Мама, там папа!», он все еще не мог стряхнуть с себя наваждение, в котором его семья и рыбы представляются единым целым.

— Вот это сюрприз! Как это вы здесь оказались?!

— Это вас вот спросить надо, что это вы здесь делаете?! Думала, и сегодня придете поздно с работы, вот и привела детей немного развлечься…

Глядя на оправдывающуюся жену, Кёнсик наконец вдруг понял, что то, что он искал тогда, в пору своей молодости, когда разворачивался и уходил прочь от темной пустой комнаты, находится вот здесь, в этом месте, прямо перед ним! И впервые в своей жизни он почувствовал, как какое-то непередаваемое чувство покоя, словно упоительный сон, проникает в каждую клеточку его тела…

УМЕНИЕ РАДОВАТЬСЯ ЖИЗНИ

Со вчерашнего дня рабочее место Кюсика перенесли поближе к окну. Директор компании считал, что для приободрения сотрудников, дабы они не расслаблялись, изредка следует менять обстановку в офисе, поэтому примерно раз в полгода в кабинетах делали перестановку.

После того как он перебрался к окну, казалось, грудь расправилась, а от ощущения простора стало легче дышать. Весь район Хвехендона был перед ним как на ладони. Рассматривая лабиринт многоликих зданий, он, бывало, отвлекался от работы. Особенно в этом пейзаже его взгляд манила к себе высоченная дымовая труба общественной бани. Она была сложена из кирпичей, с белыми готическими буквами на верхушке: «Бани индивидуального и общественного пользования». Такую банную трубу можно увидеть в каждом районе, поэтому сначала Кюсик особо не обращал на нее внимания. Но однажды ему пришло в голову, что он до сих пор не знает, что из себя представляет «баня индивидуального пользования» и в каких случаях прибегают к ее услугам. Что касается общественной бани, то Кюсик знал, что это такое, так как ходил в подобное заведение в своем районе несколько раз в неделю. Суть была в следующем: открываешь стеклянную входную дверь, в окошечке кассы с тебя берут плату и выдают ключ от кабинки. Ты его берешь и заходишь за шторку, там одна стена зеркальная, а напротив ряд деревянных кабинок для одежды. Там ты раздеваешься донага, заходишь в стеклянную дверь, за которой все окутано белым густым паром, пройдя несколько шагов по полу, выложенному кафельной плиткой, ты упираешься в круглый бассейн, наполненный водой, в котором виднеются черные макушки посетителей мужского пола…

Однако же, черт возьми, интересно, что представляет из себя индивидуальная баня?

— Во-он там, гляньте! — обратился Кюсик к сидящему напротив коллеге. — Что за баня индивидуального пользования? Во-он там, на трубе, «индивидуальная баня»…

— А! Индивидуальная баня! Обычная баня, что же еще…

— Вот я и говорю, общественная баня — это когда несколько человек вместе моются, а индивидуальная — когда обособленно… в отдельной ванне?..

— Даже и не подскажу, я тоже в такой ни разу не был.

Тут вдруг подключился другой коллега, выказывая свою осведомленность:

— Индивидуальная баня подразумевает собой баню семейного типа, как дома… Обычно по обе стороны коридора, как и в ёгване, располагаются друг за дружкой комнаты, за дверью есть маленькая раздевалка, а внутри — ванна. В раздевалке есть также кровать, можно передохнуть часок-другой.

— И что, любой может пойти?

— Конечно! Только деньги заплати — и без проблем…

— Дорого, наверное, раз один пользуешься…

— Да не так уж и дорого. К тому же не обязательно одному. Можно и семью привести…

— О! В самом деле?! Так значит, можно и с семьей прийти!

— Господин Ким, у вас что, дома нет ванны?

— Мы же снимаем комнату… Хозяйским туалетом мы еще пользуемся вместе, а вот ванной как-то не очень хочется…

— А, ну конечно… Кстати, господин Ким, вы же недавно женились?

Лицо Кюсика залилось краской. Пока они обсуждали вопрос о банях, его вдруг озарило, что, оказывается, в этом мире существует место, где можно помыться вместе с женой, но к радости этого открытия примешивался стыд оттого, что, кажется, его восторг не остался незамеченным.

Не обязательно быть молодоженами, чтобы иметь право пользоваться собственной ванной и туалетом. А что говорить о начале супружеской жизни, когда особенно хочется побыть наедине в своем тайном уголке, а, как назло, приходится снимать комнату у чужих людей и каждый раз, пользуясь туалетом, удостоверяться, есть там кто-то из хозяйских или нет, без конца остерегаясь, не совершаются ли твои туалетные дела слишком громко… Это не могло не вызывать чувство горечи: романтическая пора, а тут такое… А ванной они не пользовались не потому, что хозяева запретили, а потому, что под шум наливаемой в ванну воды хозяева вдруг да начнут рисовать себе в воображении картинки их обнаженных тел… Каждый день на рассвете жена, прихватив с собой тазик, полотенце и мыло, ходила в ближайшую общественную баню.

Период после свадьбы до определенного момента называют медовым месяцем. И он навряд ли повторится. Со временем у некоторых появляется «my home» с двумя, а то и с тремя ванными комнатами… Кюсику было ужасно неудобно перед женой за их столь жалкое нынешнее положение. А еще из-за этого он злился на самого себя, что выбивало его из колеи.

В свое время Кюсик предлагал сыграть свадьбу после того, как у него наберется необходимая сумма на счету для снятия недорогой однокомнатной квартирки по системе чонсе[23], однако для девушки, ожидавшей его уже в течение пяти лет, три из которых он пробыл в армии, это было неприемлемо, поэтому ей ничего не оставалось, как прибегнуть к шантажу, пригрозив, что если придется ждать еще, то она выйдет замуж за того, кого выберут родители…

— Ну и что, что придется жить в комнатенке… Я считаю, самое важное — это умение радоваться жизни!

Жена и теперь, похоже, старалась подходить ко всему с оптимизмом, находя свои плюсы даже в таком хлопотном деле, как поход в баню по утрам, для чего приходилось каждый божий день вставать ни свет ни заря.

— Хоть и закрадывается иной раз мысль, что можно и днем сходить, так как хочется поспать подольше, но как представишь, что опускаешься в наичистейшую воду, куда еще никто не окунался, так душа от восторга замирает, и сна — будто не бывало! В такие минуты всегда думаю, как было бы здорово, если бы и ты был вместе со мной!

Кюсик помнил, как они с женой забирались вместе в маленький бассейн с горячей водой, проводя свой медовый месяц в отеле на минеральных водах. Сначала жена кричала: «Боже мой! Да вы с ума сошли!», отбрасывая руку мужа, тянущего ее принять ванну вдвоем, и сбегая от него в угол номера.

Однако спустя некоторое время, погрузившись вдвоем в горячую воду и наблюдая, как красиво и непорочно двигаются их тела в клубах белого пара, словно в каком-то феерическом сне, их обоих охватывала волна невинной радости и веры в то, что только смерть разлучит их, а до этого они будут жить единым духом и телом.

Кюсик был уверен, что и жена тосковала по тем романтическим мгновениям медового месяца.

— Давай на следующей неделе съездим на те минеральные источники!

— Не хочу. Как ни ужимайся, а придется распрощаться с тридцатью тысячами вон…

После перечисления денег на накопительный счет для обзаведения своим углом остатка зарплаты едва хватало, им приходилось экономить даже на автобусном билете за сто вон. И как бы ему ни хотелось насладиться ванной вместе с женой, приходилось умерить свой пыл до тех времен, пока у них не появится собственная квартира с ванной.

А тут — на тебе, оказывается, существует индивидуальная баня, где они с женой могли бы побыть вдвоем за невысокую плату!

После окончания рабочего дня Кюсик потихоньку ускользнул из толпы своих коллег и начал бродить по извилистым улочкам в поисках того места с дымовой трубой, которую увидел из окна своего офиса.

Интересно, сколько будет стоить? Ведь жена согласится, только если будет недорого…

Жена зашла в чайную. Кюсик помахал рукой, привлекая ее внимание. Отыскав глазами супруга, она летящей походкой подошла к столику и села напротив него, на лице ее читалось явное беспокойство. Но, увидев сияющую улыбку мужа, которая, казалось, хранила какой-то радостный секрет, не предвещавший ничего плохого, она успокоилась и расслабилась.

— Что-то случилось?

— Так уж не терпится узнать, правда?

— Ну конечно!

По телефону он велел ей, даже не переодеваясь, срочно прийти, захватив с собой лишь десять тысяч вон, поэтому жена, естественно, вообразила, что его, скорее всего, задержали в полиции за нарушение правил дорожного движения и не отпускают, требуя уплаты штрафа.

— Что случилось-то?

А муж по-прежнему продолжал смотреть во все глаза на нее с улыбкой на губах.

— Ну и что смешного-то?.. Не переоделась, не накрасилась, еще и на такси пришлось раскошелиться, чтобы успеть к сроку…

— Знаешь, по правде говоря, из окна моего офиса видна труба местных бань…

— Труба бань?!

Лицо жены вновь напряглось в попытке понять, что приключилось с мужем, и не спятил ли он случайно, раз говорит такие странные вещи совсем не ко времени.

— Ага… Мне со своего места видна труба, а на ней написано «Бани индивидуального и общественного пользования».

— И что с того?

— Ты, поди, и не знаешь, что такое «баня индивидуального пользования»?

— Почему не знаю?

— Так ты там бывала, что ли?

— Бывать не бывала, а разве это не место, где можно одному помыться?

— Говорят, туда можно и супругам ходить вместе. Эта баня находится в переулке, я только что заходил туда, узнавал.

— Господи! Так вы вызвали меня так срочно, чтобы нам вместе сходить в баню?

Муж утвердительно закивал головой.

— Ну и ну, вот учудили так учудили!

— Ты ведь и тогда так говорила, помнишь?

— Когда это тогда?

— Когда мы ездили в свадебное путешествие на горячие источники… Ты и тогда все причитала, что я с ума спятил…

Жена, зардевшись от смущения, засмеялась.

Только теперь до нее дошло, что имеет в виду муж. В их съемном жилище они не могли свободно пользоваться ванной. И теперь муж скучает по тому времени, когда они во время свадебного путешествия на горячих источниках принимали ванну вдвоем в номере ёгвана.

— И сколько стоит? Дорого, поди…

— Я так и знал, что ты первым делом спросишь об оплате…

— Так те десять тысяч вон, что вы просили захватить, и есть стоимость входного билета?

— Нет, это деньги на ужин. За вход я уже заплатил.

— И сколько же?

— Ну зачем тебе это знать? Если в такие моменты думать все время о деньгах, то и весь настрой пропадет…

— Видно, недешево…

— Да нет…

— Ну хорошо… А как же мыло и полотенце?

— Это можно по дороге в лавке прикупить. Да и в бане тоже продают…

— Вот тоже мне, придумали!

Жена, видимо, слегка растерялась от такого необычного поведения мужа. Однако улыбающаяся, с зардевшимся лицом, она была так же удивительно красива, как и в первую их встречу.

Они вышли из чайной и купили в уличной лавке мыло, полотенце, две бутылки пива и кое-какую закуску. По дороге в баню жена, чтобы не выдавать свое смущение, крепко держала мужа под локоть и без умолку болтала, что, мол, со слов хозяйки, если есть деньги, нужно запастись углем впрок… и так без остановки… Кюсик же чувствовал себя не в своей тарелке, словно идет не со своей женой, а с другой женщиной, намереваясь совершить что-то безнравственное, поэтому ему никак не удавалось глядеть прямо. Насупившись, он шел, уставясь в землю. И только закрыв дверь в ванную комнату на защелку и оказавшись, наконец, наедине, они, не сговариваясь, враз вздохнули с глубоким облегчением. И поняв, что оба пережили одинаковое состояние, приглушенно рассмеялись.

— Фу-у-у… Теперь буду знать, что испытывают гулящие жены…

— Чего-чего?

— Ну, разве не так? Собрались вот с мужем помыться, а сердце чуть из груди не выскочило…

— Ну и дела! Похоже, зря я тебя во все это втянул…

— Вот видите! Какие мысли в голове от всего этого! Я же говорила, нужно уметь сдерживать свои порывы! Я хоть и послушалась вас, понимая, как вы тоскуете по тем мгновениям, что мы пережили во время медового месяца, однако больше давайте не будем пускаться в такие авантюры до тех пор, пока у нас не будет собственного дома с собственной ванной! Кто его знает, вдруг сюда ходят какие-нибудь больные, кому в общественную баню пойти нельзя…

После слов жены о заразных больных ему даже стало как-то не по себе, так как они действительно могли оказаться правдой. Он первым разделся и прошел в помывочную, где незамедлительно налил кипятка в таз и тщательно ополоснул ванну, чтобы смыть возможную грязь, оставшуюся после предыдущих посетителей. Он уже успел даже набрать полную ванну воды подходящей температуры, однако жены все не было.

— Хочешь, я занесу тебя на руках?

— Закройте глаза и не открывайте!

— Хорошо. Закрыл.

Кюсик видел сквозь щелочки глаз, как жена, прикрыв длинным полотенцем нагое тело, забежала в ванную и поспешно скрылась в воде. Среди клубов белого пара розовое тело жены выглядело просто ослепительно. Для них двоих ванна была чуть тесновата, однако оба они ощутили обволакивающий их покой, точно такой, какой они испытывали в детстве, спрятавшись под стол или в шкаф.

— Чем ты сегодня занималась?

— После обеда читала книжку, пока вы не позвонили. Хозяйка дала почитать, интересная. Про то, что после смерти плоть человека тлеет и превращается в прах, а душа улетает в небо. И когда какая-нибудь женщина вдруг забеременеет, эта душа мгновенно вселяется в плод. Поэтому получается, что дитя является результатом тройного слияния: мужского семени, женской яйцеклетки и витавшей в воздушном пространстве души. Говорят даже, что среди детей есть те, что помнят, кем они были в прошлой жизни. Хотя большинство, конечно, живут новой жизнью, привыкая к новым родителям и новому окружению. И с нами было точно так же. Наша внешняя телесная оболочка и телосложение походят на наших родителей, а наша душа — та, что витала в воздухе и когда-то была душой другого человека.

— Это что же получается, что есть какая-то одна душа, так вот она вселяется в какого-то человека и живет его жизнью, затем, когда тело этого человека умирает, душа улетает в небо, а потом вселяется в нового человека, и это повторяется из раза в раз?

— Ну да. И душа таким образом помнит все, что происходило в прошлой жизни, однако эти воспоминания заслоняются новой обстановкой и другими обстоятельствами жизни человека с новым телом, так что он даже и не догадывается о своем прошлом. А еще та душа, какие бы дела она ни совершала в прошлой жизни, плохие или хорошие, в нынешней жизни получит воздаяние за них. Поэтому если ты в настоящей жизни поступаешь по-доброму, то и после смерти ты родишься другим, счастливым человеком.

— Погоди! Выходит, что и твоя душа, и моя душа после смерти нашего тела переселятся в тела других людей и будут продолжать жить, а… Получается, что ни твоего тела, ни моего тела не было раньше, не будет и потом, и что наши тела во времени вечной вселенной проживают всего лишь один раз?

Кюсику вдруг показалось, что душа, говорившая губами его жены прямо перед ним, начинает ощущаться чужой и далекой, а вот ее чудесное тело, скрытое в воде, и это милое лицо над водой вызвали непередаваемое чувство жалости, отчего он тихонько притянул ее к себе и крепко обнял.

БЕГЛЫЙ МУЖ

Когда приближаешься к сорокалетнему рубежу жизни, то все чаще замечаешь, как друзья, так похожие друг на друга в вашем далеком детстве, изменились самым непредсказуемым образом, потому что дорога жизни у каждого была своя.

Стоит посидеть за рюмочкой с приятелем, которого ты по старой памяти считал скромнягой, как оказывается, что, захмелев, он внезапно меняется: изо рта исторгается площадная ругань, он хватается за стулья, пристает к посетителям за соседними столиками, и видно, как у него руки чешутся подраться.

Или же бывает и такое, что старый знакомый, с воодушевлением на лице бахвалившийся перед приятелями, что, мол, теперь-то можно расслабиться и пожить в свое удовольствие, из-за неуплаты векселей оказывается вдруг за решеткой. Еще один образчик горемыки, который, дожив почти до сорока, до сих пор еще не женился и не обзавелся собственным жильем. Вместо этого он кочует по чужим домам, тратя весь свой заработок подчистую на сладости и гостинцы для отпрысков приютивших его приятелей.

Был, к примеру, и такой из ряда вон выходящий случай, когда простодушный и бесхитростный наш товарищ, который со времен начальной школы совсем не изменился, не считая морщинок возле глаз, безнадежно влюбился в двенадцатилетнюю дочку своего друга — ученицу пятого класса начальной ступени и, не вынеся этого, передал ей длиннющее любовное послание, полное орфографических ошибок, постригся в монахи и ушел в монастырь.

Иногда создается впечатление, что самое опасное в мире существо вовсе не тигр и не змея, а мужчина, перешагнувший свой тридцатилетний рубеж… До этого, в юности, все мы как один только и занимались тем, что, обвязав голову полотенцем, зубрили до посинения, чтобы продолжить образование в старших классах. А после бурных тридцати-сорока, к старости, все мы без исключения будем одинаково страдать от невралгии, высокого давления или сахарного диабета, и это уже не назовешь опасным возрастом…

Мой приятель Хёнгу, о котором я хочу вам сейчас рассказать, тоже один из моих друзей детства. Еще несколько месяцев назад его можно было отнести к числу самых стабильных и обеспеченных людей среди наших земляков, которых следует приводить в пример. Живя в Сеуле на жалованье заведующего отделом в одной из крупнейших компаний, он был образцовым работником и семьянином. В супругах у него была красивая женщина, родившаяся в Сеуле, окончившая престижную женскую школу и женский университет. В придачу ко всему этому — двое детей: сын второклассник и дочка детсадовского возраста. И жили они в роскошных апартаментах, рыночная стоимость которых оценивалась в восемьдесят миллионов вон.

Если честно, то пробиться в люди такому человеку, как Хёнгу, родившемуся в маленькой рыбацкой деревушке в провинции Чолла, название которой навряд ли известно простым сеульским жителям, окончившему вместе с нами, деревенскими парнями, захолустную школу начальной, средней и высшей ступени, а впоследствии с трудом получившему диплом третьеразрядного сеульского университета — гораздо сложнее, чем прорасти бобовому зернышку в засуху. Хотя не стоит скрывать, Хёнгу с самого детства отличался светлой головой, особой проницательностью и благородной внешностью, поэтому если бы не его провинциальный говор, он ничем не отличался бы от сеульских отпрысков знатного происхождения, посещавших лучшие школы Сеула. Плюс к этому он обладал качествами честного и добросовестного человека, относился очень серьезно к данному им слову и всегда выполнял даже самые пустяковые обещания, отчего следует признать, что к приближающемуся сорокалетию столь стабильное материальное и семейное положение было вполне им заслуженно.

Но вот несколько месяцев назад, поутру, не успел я прийти на работу, как позвонила жена Хёнгу:

— Здравствуйте! Это вам из дома господина Хёнгу звонят…

— А! Супруга Хёнгу?! Здравствуйте, очень рад вас слышать! Давненько не виделись. Все собирался зайти к вам в гости, да… никак не получается… Мы изредка встречаемся с Хёнгу опрокинуть рюмочку…

— Вы знаете… я бы хотела у вас кое-что спросить…

— Да, я вас слушаю. Что-то…

— Вы не встречались с ним в последнее время? Я имею в виду последние несколько дней.

— Не-ет… а что случилось? Хёнгу не приходит домой?

— Да нет, ничего особенного… А… а когда вы в последний раз с ним виделись? Господин Ким, вы для него один из самых близких друзей, поэтому я подумала, что он, возможно, с вами свяжется…

— Так все-таки он домой не приходит?!

— Не то что не приходит, он… он ушел из дома, оставив записку, чтобы его не искали…

— А что случилось? Вы поссорились?

— Нет, у нас не бывает ссор. А он вам ничего не говорил?

— Да нет, ничего. Погодите-ка, я подумаю. Да, мы виделись в последний раз на встрече однокашников в прошлом месяце, а после этого не связывались. В любом случае, я заеду после работы, посмотрим, что можно сделать.

Вечером я посетил резиденцию Хёнгу и не нашел там того спокойствия, которое продемонстрировала его супруга по телефону; в доме царила мрачная похоронная атмосфера. Собравшаяся родня жены кипела от негодования, дети с испуганными лицами не отходили от матери ни на шаг, а миловидное лицо его жены, видимо, от недостатка сна в последние дни, осунулось и пожелтело.

«Прости меня. Кроме извинений мне больше нечего сказать. Я хочу жить в своем мире, поэтому покидаю наш дом. Оставляю все имущество тебе и детям. Прошу, не пытайся меня искать! Я не собираюсь покончить жизнь самоубийством. Я хочу жить по-своему, так, как жил раньше, поэтому ухожу. Уверен, что ты сумеешь достойно воспитать наших детей. Прощай!»

Даже записка опоздавшему приятелю, оставленная на стойке в чайной, вряд ли была бы лаконичнее этого послания. Я был поражен тем, что Хёнгу не оставил ни единого убедительного объяснения своего поступка, способного утешить родню. Он напоминал скрывшегося должника, убежавшего от ответственности, что совсем не походило на главу семьи, которому отведена очень важная роль — отвечать за душевное и материальное благополучие своих домочадцев. Что же, черт возьми, заставило его покинуть дом, закрыв глаза на растерянность и слезы жены и детей, для которых он был единственной надеждой и опорой?! Хёнгу пишет: «…хочу жить в своем мире». Выходит, он какая-то особенная личность со «своим собственным миром»! А жена и дети, значит, не принадлежат к его миру?! Являются чем-то посторонним?!

Кто бы мог представить, что Хёнгу способен на такое… Я тоже был ошарашен и чувствовал, как меня все больше охватывает негодование, однако я подавил в себе этот порыв и через силу, как мог, постарался утешить убитую горем женщину:

— Видно, накопилась усталость. Иногда находит желание сбросить с себя весь груз и вырваться на свободу, убежав от сложившегося уклада… У меня тоже иногда возникают такие мысли. Пройдет несколько дней, и, вот увидите, он обязательно вернется! Уж чего-чего, а обостренного чувства ответственности у него не отнять!

— Но подумайте, как он только мог так поступить?! Если разлюбил меня, то так бы и сказал, развелись бы — и с концами! Что-то мне подсказывает, что тут явно замешана женщина…

Что еще я мог добавить к ее словам? Если честно, я и сам в глубине души считал, что, скорее всего, тут без другой женщины не обошлось. Так уж случается, что именно таким правильным людям типа Хёнгу, к которым в обычной жизни и придраться не к чему, вдруг попадает шлея под хвост, они влюбляются, и тогда их уже ничем не остановишь.

Как бы то ни было, а Хёнгу и через несколько месяцев не вернулся, и от него не было никаких вестей о том, где он и что с ним. Но вот вчера мне доставили письмо. Распечатав конверт, я узнал почерк Хёнгу. Краткое содержание этого послания сводилось к следующему.

Хёнгу переехал в рыбацкую деревушку недалеко от своих родных мест и живет с девушкой, которая когда-то работала в их доме кухаркой. Сейчас новая супружница уже на третьем месяце беременности. Он хочет развестись с бывшей женой и поэтому просит меня помочь с документами по разводу и всеми формальностями, с этим связанными. Еще он просит меня купить для него в оптовом магазине хозяйственное мыло, полотенца и другую галантерею и отправить ему, так как он намеревается открыть маленькую лавчонку. Случайная встреча заставила бросить его сеульскую семью. В их жилой квартал забрела торговка рыбы вразнос, говорившая на наречии его родных мест, и ему пришлось наблюдать картину, как охранник выгоняет ее. Перед его глазами яркими образами возник весь маршрут, проделанный этой тетушкой с корзиной рыбы до их квартала: вот к причалу подходит рыболовецкая лодка, женщины с корзинами на голове, затем картина того, как они едут неторопливым ночным поездом третьего класса в Сеул, станция Енсан на рассвете, скудный завтрак из лапши быстрого приготовления… И в тот момент, когда Хёнгу увидел эту женщину, он решил бросить все, что приобрел в Сеуле. Даже его собственные дети, говорящие на сеульском диалекте и насмехающиеся над провинциальным говором отца, не казались его продолжением. Ему захотелось заново нарожать детей, которые бы говорили с отцом на его родном языке. Он надеялся, что я, выросший вместе с ним, смогу понять, что он имеет в виду…

Примерно такого содержания было это письмо, которое поставило меня в весьма затруднительное положение. Головой я понимал, что в такой ситуации мне следует попытаться убедить его, написав: «Раз твоя девушка всего лишь на третьем месяце беременности, поторопись с абортом и скорее возвращайся к своей сеульской семье». Однако рука не поднималась вывести эти строчки. А все потому, что я и сам иногда пристально вглядываюсь в своих детей, говорящих на сеульском диалекте, сомневаясь, а мои ли это дети.

ОБИТАЛИЩЕ СОЛНЦА И ПЫЛИ

Когда мы огибали сумрачный сосновый лес, паровоз дал гудок. Казалось, что поезд хочет поскорее оставить позади этот сосняк, который даже средь бела дня в начале лета хранил будто нарочито пугающую угрюмость. У меня чуть не вырвался крик ужаса, когда я попытался вглядеться в эту неприступную, словно неживую чащу.

Наконец лес закончился, и в окне вагона я мог издалека увидеть цель моего путешествия. Казалось, деревня плавится в обжигающих лучах июньского лета и совершенно не пытается оказать никакого сопротивления этому изнуряющему безжалостному свету.

Утомленность этой располагающейся в лощине деревни, которую я разглядывал сверху из окна вагона, очень сильно напоминала отчужденность жуткого соснового леса, который мы только что миновали. Создавалось впечатление, что и деревня, и лес не особо рады меня тут видеть.

Чуть погодя поезд, оставив на перроне маленькой станции одного меня, тронулся с места. Я стоял на платформе и смотрел вслед уходящему составу, выпускающему горячий белый дым в небо, пока он не скрылся за дальней горой. Похоже, я ошибся с местом высадки. Возможно, было бы лучше ехать до конечной станции? Кто знает, может статься, мне сейчас, напротив, больше бы подошел хлопотливый город с его толкотней, в которую я бы влился. А в этой захолустной маленькой поникшей деревне мне нечего было делать. Я стоял и отрешенно смотрел на белые клубы дыма поезда, поднимающиеся из-за горы, раздумывая, что здесь мне ничего хорошего не светит, как вдруг кто-то тронул меня за плечо:

— Что вы тут делаете?

Это был станционный служащий — мужчина невысокого роста с маленькими глазками, позыркивающими из-под козырька фуражки.

— А… поезд… я смотрел на поезд, мне показалось, что я ошибся станцией.

— А куда вам надо?

— В Унсон, только…

— В таком случае вы приехали в нужное место, — проговорил служащий, прервав меня на полуслове, и указал рукой на белую надпись с названием станции.

— Нет, конечно же, я знал, на какой станции мне выходить, но…

Однако мне не хотелось подробно объяснять этому малому со смуглым лицом все, что я испытываю в данную минуту.

— Я ждал, что вы подойдете ко мне, но вас все не было, поэтому я сам решил подойти к вам, чтобы забрать билет. Может, пройдем? — указывая в сторону выхода, проговорил станционный работник на удивление очень почтительно, что совсем не соответствовало его внешности. Мы направились с ним к месту проверки билетов. Он спросил:

— У вас же есть билет?

— Да. На самом деле я раздумывал, куда бы мне поехать, мне понравилось название станции «Унсон», вот я и купил билет досюда, — сказал я, протягивая ему вынутый из кармана билет. Он взял его, окидывая меня подозрительным взглядом, мол, каких только чудиков не бывает…

— Взял несколько дней отпуска. А заняться нечем. Вот и захотелось приехать в тихое место. Я думал, в Унсоне в начале лета будет облачно и прохладно. Знаете, я люблю кучевые летние облака среди белого дня…

Я поглядел на небо. Облаков не наблюдалось.

— Повезло вам… — проговорил служащий станции вроде бы без тени насмешки. — Туч у нас много. Когда дождь собирается… — добавил он.

Мы дошли до выхода.

— Когда в обратный путь? — спросил он у меня на прощанье.

— Раз уж приехал, останусь здесь на ночь. Судя по всему, тут особо интересного ничего нет.

— В округе есть несколько примечательных мест.

— Старые буддийские монастыри?

— Да, и монастыри тоже есть…

— В монастыри лучше новые ходить. А здесь на людей посмотрю, да и в путь… Я, видите ли, физиогномику изучаю, — пошутил я и распрощался со станционным смотрителем.

Прямо перед площадью напротив станции начиналась асфальтовая дорога. Я огляделся вокруг, но другой дороги не обнаружил. Тогда решил пойти по этой единственной. На площади перед вокзалом стоял автобус в ожидании пассажиров, которым надо было ехать еще дальше в глубинку. Несколько торговцев эскимо бродили вокруг. Один из них, заметив меня, подбежал с холодильной коробкой на плече.

— Купите мороженое на палочке! Сладкое, освежающее!

Я покачал головой. Он больше не приставал ко мне. Однако хотя кроме него и меня вокруг больше никого не было, закричал во все горло:

— Сладкое, освежающее эскимо!

Оглядываясь по сторонам, я неторопливо пошел по улице. Несмотря на то что деревенька была небольшая и глухая, мне в глаза бросились несколько уж слишком роскошных магазинов, совершенно не вяжущихся с этим забытым Богом местом. Пока я шел по улице, прохожие останавливались и подолгу провожали меня взглядом. В этой маленькой захолустной деревушке, напоминающей могилу, я остро почувствовал себя чужаком. Вглядываясь в эти совершенно незнакомые смуглые лица со странно блестящими глазами, я испытывал чувство одиночества и отверженности.

Я шел до тех пор, пока не закончилось асфальтовое покрытие.

Дальше пошла дорога, усыпанная галькой. Я решил пройти еще немного. Хоть я еще не искал места для ночлега, где-то оно должно же быть… По обеим сторонам тянулись ряды домов с низкими крышами. Затем неасфальтированная дорога тоже закончилась, уткнувшись в несколько огромных старых деревьев. По-видимому, здесь была граница этого небольшого поселения. Дальше начинались рисовые поля. Я окинул их взглядом: издалека на деревню угрюмо взирал сосновый бор, мимо которого совсем недавно проезжал поезд, издавая гудки. Я развернулся и пошел обратно. Смотреть было не на что. Чего было в изобилии, так это палящих солнечных лучей, под которыми все изнывало без сил. В этом месте не обязательно было иметь глаза. Чтобы найти ночлег, я снова направился к зданию вокзала.

Я открыл глаза. Некоторое время не мог сообразить, где нахожусь. Безвкусные обои, ржавые следы раздавленных клопов и отвратительный запах, присущий гостиницам, обступили меня еще сонного. Кто-то колотил в мою дверь.

— Послушайте! Господин! Господин!

А, так оказывается, меня разбудили эти крики и шум. Я открыл дверь. Все еще день. Яркие лучи солнца ослепили глаза.

— Ой! Ну наконец-то проснулись! Я уж вас зову, зову… И что за господин такой, что среди бела дня спит без просыпу… — Это был голос старика — хозяина гостиницы.

— Что случилось? — продолжая прикрывать глаза ладонью, спросил я.

— Вас тут спрашивают.

— Меня?

— Да.

Я отвел от глаз руку и наконец разлепил сонные глаза. Рядом со стариком возник мужчина, загородив солнце своей спиной. На вид ему можно было дать двадцать пять — двадцать шесть лет, лицо симпатичное. Одет он был в потертую военную форму. Как ни странно, в его сверлящем взгляде сквозили то ли насмешка, то ли гнев. Мне показалось, что он может быть из полиции, даже промелькнула мысль вытащить из кармана рубашки, висящей на стене, мое удостоверение личности.

— Что случилось? — поинтересовался я у него.

— Вы сегодня на поезде приехали?

Хриплый голос. Видно, из-за этой изнуряющей жары, заставляющей исходить потом.

— Да, а в чём?..

— Мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Проходите.

— Лучше выйдем наружу.

Мне это предложение было не по душе. Однако я здесь не у себя дома, а в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Я вышел вслед за ними. Молодой человек отослал хозяина.

— Вы из полиции? — спросил я.

— Это вам без надобности. Лучше отвечайте на вопросы!

Его голос слегка дрожал, и я понял, что передо мной весьма наивное создание.

— Нынче не те времена, чтоб я отвечал на вопросы, которые неизвестно кто задает… — попытался я отшутиться.

— Эй ты! Чёрт тебя подери! — прохрипел он низким голосом, подскочив как ужаленный и крепко сжав кулаки. — Я в курсе, зачем ты здесь нарисовался! Отвечай, что спрашивают! Когда уберешься отсюда?

— Вообще-то, я завтра собирался уезжать… но, мне кажется, произошло какое-то недоразумение…

— Недоразумение?! И как ты собираешься поступить с Мисук? Говори давай!

Чем дальше, тем становилось все непонятнее…

— Мисук?

— Да! Мисук, черт бы тебя побрал, сукин ты сын! Думаешь, тебе удастся к ней хотя бы на шаг приблизиться?

— На личности давайте переходить не будем, расскажите все по порядку. Я в этих местах впервые. И кто такая Мисук, знать не знаю, ведать не ведаю. Вы меня с кем-то спутали.

Он на секунду растерялся. Однако снова сказал с угрозой в голосе:

— Ты дурочку-то брось ломать! Я в курсе, что ты тут впервые. Хочешь сказать, что это не ты в Сеуле Мисук донимал, бегая за ней с ножом и грозясь убить?

Я онемел от изумления. Мисук… сколько бы я ни напрягал память, никого с таким именем не мог вспомнить.

— И все же, мне кажется, вы заблуждаетесь. Я не знаю девушку по имени Мисук. Мне совершенно случайно понравилось название этого места, вот я и приехал сюда развеяться. А приехав, обнаружил, что здесь нет ничего примечательного, и если бы была возможность, то прямо сегодня покинул бы это место. Больше мне нечего вам добавить. Вижу, что у вас что-то случилось. Может, поделитесь со мной?

Я сказал это как можно мягче, понизив голос, чтобы до него дошел смысл моих слов. Он некоторое время стоял, с недоверием вглядываясь в меня с высоты своего роста. Однако наконец до него стало доходить, в чем дело, и он, неловко улыбаясь, проговорил:

— Видно, я и вправду попутал. Прошу прощения.

И без всякого объяснения зашагал прочь.

Даже после его ухода меня еще долго не покидало чувство, что я поневоле оказался втянут в какую-то подозрительную историю. Я позвал старика хозяина.

— Вы знаете этого человека, что ушел?

— Это сын моего приятеля, вообще-то неплохой парень… Вы с ним знакомы?

— Я его впервые вижу. А чем он занимается?

— Он фермерствует, рис выращивает… А что за разговор был?

— Да ничего особенного.

Я и вправду совершенно не догадывался, о чем говорил тот молодой человек.

Прошло около часа, и снова случилось странное происшествие. Я играл с хозяином в корейские шахматы-чанги, когда обо мне спросила какая-то девушка.

— Здесь господин, что приехал на сегодняшнем поезде? — поинтересовалась она у старика. Не знаю уж, по какому наитию, но меня пронзила мысль, что это и есть та самая Мисук.

— Это я, — сказал я.

— О!

Лицо ее приняло изумленное выражение. Но я догадался, что это всего лишь игра. Она была одета в синее полосатое платье, которое совершенно не вписывалось в местную действительность. Практически без макияжа, черты круглого лица были достаточно правильными. Однако, как и у всех местных, кожа была смуглой до черноты.

— Так вы и есть та самая Мисук?

— Да, — тихонько проговорила она, поглядывая на меня. — Можно я спрошу у вас кое-что?

Хозяин решил нам не мешать и удалился.

— Присаживайтесь сюда.

Гостья подошла и села рядом со мной даже чересчур близко, почти вплотную.

— Извините, что обращаюсь к вам вот так, прямо при первой встрече, но у меня есть просьба, я буду вам премного благодарна… — начала она свою пространную речь.

— Ну, если я смогу быть вам чем-нибудь полезен… Но, скажите на милость, каким образом вы меня?..

— Я видела, как вы давеча выходили со станции. И почему-то мне подумалось, что вас можно будет попросить об одолжении.

— А что за одолжение?

Мне вспомнилось, как я в полном одиночестве совсем еще недавно шел по улице этой бедной деревеньки, утопающей в солнечных лучах и пыли.

— Я работаю в местной чайной. И мне не дает проходу один человек. Угрожает, что убьет меня, если я не выйду за него замуж, однажды даже приставил к моей груди нож.

— Это тот, что недавно приходил ко мне?

— Да, как раз он. Пожалуйста, сыграйте перед ним одну сцену.

— Сыграть? Зачем?

— Прошу вас, сделайте это только разок, ради меня!

Она картинно, словно умоляя, сложила ладони и преданно посмотрела на меня. На ее смуглом лице жалостливо поблескивали глаза.

— Какую сцену?

— Все очень просто. Вы возьмете меня под руку и немного пройдетесь по дороге. А если он снова к вам придет, скажите просто, что я — Мисук — ваша возлюбленная.

Мне вдруг показалось, что передо мной сидит сумасшедшая.

— И каким же образом это поможет вам?

— Тогда тот парень, что на самом деле не такой уж и смельчак, несмотря на весь свой грозный вид, больше не будет приставать ко мне с женитьбой.

— Это и есть то, что вам нужно?

— Да.

Я подумал, что это будет поинтереснее, чем чанги.

— Ну, давайте попробуем! — сказал я, поднявшись.

Мы взялись под ручку и вышли на улицу.

Она и вправду прижималась ко мне так, словно и на самом деле уже давно моя девушка. Пот катил градом, и такая близость была не так уж приятна.

— И сколько нам придется вот так ходить? — негромко спросил я у нее, неторопливо вышагивая по дороге.

— Дойдем до конца и вернемся. Он наверняка откуда-то наблюдает за нами.

— Похоже, мне придется даже вас поблагодарить.

— За что?

— Приехал в совершенно незнакомое место и могу идти вот так с незнакомой девушкой под руку. Везунчик, не правда ли?

— Извините, что докучаю вам…

Мы дошли до конца асфальтированной дороги и повернули обратно. Я проводил ее до чайной в одном из переулков, где она работала, и в благодарность за спектакль она угостила меня кружкой чая.

В ту ночь на меня напали три молодца. Один из них был тот, кто приходил ко мне днем. Они вытащили меня из номера и уволокли в поле, где хорошенько отделали, оставив с подбитыми глазами, разбитыми губами и рубашкой, залитой кровью из носа. Пока они меня метелили, я не испытывал к ним особой злости. Я надеялся лишь на то, чтобы слова девушки были правдой.

На следующий день, перед тем как сесть на поезд, я зашел к ней в чайную.

— Простите, что так получилось! — проговорила она, глядя на мое избитое опухшее лицо, однако глаза ее при этом мило улыбались. — Вы уже уезжаете? — спросила она, указывая на мою сумку.

— Ну и как наш спектакль? Добились нужного результата?

— Результат? Все стало только хуже…

— Может, нам стоит еще раз пройтись под руку? — предложил я.

Она лишь молча улыбнулась. Затем, встав, проговорила:

— Вы знаете, скукота здесь у нас ужасная! Скоро уже поезд! Поторопитесь, а то опоздаете!

Я тоже поднялся с места. И протянул руку. Неожиданно в ответ она от души пожала ее.

— Счастливо оставаться!

— Да, господин! Счастливого пути! И спасибо вам за все!

Я сел в поезд и до самого отправления смотрел на деревню.

«Скукота здесь у нас ужасная!» Вспоминая ее слова, я потрогал свое лицо. Мне хотелось улыбнуться. Лучи солнца, как и вчера, так же беспощадно палили, расплавляя эту деревеньку. Из окна поезда казалось, что здесь никто не живет. Лишь обиталище солнца и пыли…

ГЛАЗАСТЫЙ ПАЛЕЦ

Жила-была на свете женщина по имени Ёни.

Это случилось, когда ей было семь лет.

Как-то все взрослые отлучились по делам из дому, и Ёни осталась одна. Играя во дворе, она увидела под оградой круглое отверстие.

Ей казалось, еще вчера в этом месте не было никакой дырки, а сегодня она вдруг попалась ей на глаза. Не похоже, чтобы она возникла просто так. По краям этого отверстия размером не больше, чем маленький кулачок Ёни, ровным валиком возвышалась глина, словно чьи-то искусные руки старательно вылепили этот гребень.

Отверстие выглядело очень глубоким. Она прижалась к дырке лицом, однако видно было только чуть-чуть у входа, а дальше, в глубине, было темно, поэтому ничего не смогла разглядеть.

Оттого, что не видно, желание узнать, что там внутри, разгорелось в ней с еще большей силой. Что же там такое? Куда же ведет этот ход? Насколько он глубок? И как далеко тянется?

Ей представлялось, что там, в глубине, на том конце маленького туннеля, находится волшебная страна маленьких симпатичных гномиков. Казалось, что там перед ней предстанет мир, в котором разноцветный замок с развевающимися на ветру флагами, и в карете, запряженной мышами, сидят разодетые, словно принц и принцесса, человечки, а за ними шествуют, играя и веселясь, маленькие гномики-мальчики и гномики-девочки с музыкальными инструментами в руках.

О! Если бы можно было взглянуть на этот мир!

И в это мгновение Ёни пришло на ум одно желание.

Как было бы замечательно, если бы на конце пальца у меня был глаз! Вот здесь, на самом кончике! Если бы у меня на указательном пальце был такой глаз, я могла бы просунуть палец в дырку и посмотреть, что там внутри…

Стоило ей об этом подумать, как ее желание стало настолько сильным и непреодолимым, что казалось, если оно не исполнится, то даже катания по полу и рыдания не помогут горю.

И почему это у нас всего лишь два глаза и только на лице? Вот если бы глаза были и на пальцах, они бы еще как пригодились…

Ёни так безутешно желала этого, что, откуда ни возьмись, появился белый ангел.

— Ёни! Господь Бог дал человеку только то, что тому действительно необходимо. И два глаза на твоем лице он сделал именно потому, что их вполне достаточно для жизни!

Ангел сказал это и исчез, но неудовлетворенность Ёни не исчезла.

— Видно, Боженька наш — тот еще жадина… Вот если бы и на пальце был глаз, столько всего можно было бы увидеть!

Наверное, оттого, что Ёни обиделась, конец среднего пальца левой руки стал чесаться, и вдруг там появился… глаз. Он выглядел как малюсенькая лампочка крохотного фонарика.

— Вот это да!

Ёни так обрадовалась, что запрыгала от восторга. Она тут же решила воспользоваться этим глазом на пальце. Оказывается, он видел, только если закрыть оба глаза на лице. А если глаза на лице открыты, то глаз на пальце ничего не видел.

Ёни крепко закрыла глаза на лице и осторожно просунула палец с глазом в отверстие под изгородью.

О! Что-то видно. Что-то светилось в глубине. Она открыла пошире глаз и пригляделась повнимательнее. Наконец-то ей удалось рассмотреть! Этот блестящий объект был глазом крысы. И эта отвратительная крыса, шевеля своими усищами, не отрываясь смотрела в ее сторону, готовая броситься в атаку.

— Мамочки! — завопила Ёни и стремительно вытащила палец из дырки. Ее колотило от страха… Она не могла успокоиться до тех пор, пока не пробежала опрометью через двор и, заскочив в комнату, не закрыла дверь крепко-накрепко. Однако это было лишь началом ее злоключений.

Узнав о том, что на пальце дочери появился глаз, ее родители страшно испугались и опечалились.

— И за что нам такое наказание — наш милый ребенок превратился в калеку!

Глядя на отчаявшихся и стыдящихся своего чада родителей, Ёни ничего не понимала. Мама с папой сделали кожаный чехол и, надевая его дочери на палец с глазом, настоятельно внушали:

— Если кто спросит, скажи — поранилась, и ни в коем случае не говори, что у тебя там глаз, поняла? Тех, у кого есть что-то, чего у других нет, обзывают калекой…

— Выходит, я калекой стала?

— Нет, нет же. Просто мы боимся, что из зависти другие будут тебя дразнить. Обещай маме! Что не будешь никому показывать!

— Хорошо, мама, даю слово…

Однако, как это всегда бывает, слухи все-таки просочились наружу.

И когда она в средних классах школы сдавала первый экзамен, учитель, наблюдающий за проведением экзамена, перед раздачей экзаменационных листков повелел Ёни:

— Ёни, пересядьте в этот угол!

Остальные громко рассмеялись.

Из-за того, что она сможет подглядывать с помощью зрячего пальца, ее отсадили отдельно ото всех. Ёни до глубины души прочувствовала, что такое быть белой вороной, и только теперь наконец осознала, почему родители так старались скрыть ее палец с глазом от других.

С тех пор она всегда ходила с забинтованным пальцем.

Однако, учась в старших классах, в пору переходного возраста, она иногда использовала свой глазастый палец для подсматривания через плечо за подружкой, читавшей украдкой под партой письма от парня, чтобы потом в красках пересказывать их другим, привирая и распуская сплетни.

И вот Ёни стала взрослой и вышла замуж.

И хотя этого мужчину ей сосватали, Ёни была от своего мужа без ума. Однако в первую же брачную ночь Ёни совершила страшную оплошность. С восхищением рассматривая лицо уже успевшего заснуть супруга, она вспоминала о том сладостном чувстве первого в ее жизни поцелуя, что еще ощущался на ее губах. Наблюдая за спящим с полуоткрытым ртом мужем, Ёни внезапно захотелось увидеть, что там внутри… Как устроен рот мужчины, что может дарить такие полные блаженства поцелуи? Ёни осторожно просунула свой палец с глазом в рот мужу. И обнаружила ужасную картину с двумя кариесами, пустую ямку от выпавшего коренного зуба и черную заднюю поверхность зубной эмали из-за курения.

После этого Ёни никак не хотелось отвечать взаимностью на попытки мужа поцеловать ее. А все потому, что перед ее глазами всплывали его черные гниющие коренные зубы.

В конце концов, мужу ничего не оставалось, как сделать вывод, что жена его не любит.

И вот однажды, опять же с помощью своего глазастого пальца, Ёни обнаружила в кармане у мужа платок со следами чужой губной помады…

УЖИН

Место работы господина Ким Инсика находится в одном из дальних переулков 2-й Чонно[24]. Фирма арендует четвертый этаж пятиэтажного здания, а стол Ким Инсика располагается у окна с северной стороны, поэтому солнце к нему не заглядывает.

В обязанности Ким Инсика входило курировать входящие и уходящие товарные и платежные документы, а также поторапливать (не всегда в вежливой форме) клиентов с переводом платежей и переругиваться с ними, отчего отлучаться на улицу не получалось. Поэтому погреться на солнышке было его заветным желанием.

Ким Инсик жил, считая себя маленьким, ничтожным насекомым. Раз уж появился на свет, значит, приходится жить, и что тут поделаешь, если на его долю выпало прозябать в этом темном углу, куда не проникает ни лучика солнца. Надо содержать большую семью, а особых талантов Бог не дал, поэтому он безропотно воспринимал такое свое существование.

Как-то летним вечером, около пяти часов, господину Ким Инсику позвонили. Это был довольно странный звонок. В трубке, словно щебет птички, раздался молодой женский голос:

— Здравствуйте! Это бухгалтерия? Это мисс Чон говорит.

— Мисс Чон, говорите… что-то не припоминаю…

— Ой, неужели вы забыли про меня? Я — мисс Чон, которая в прошлом году работала бухгалтером в магазине на улице 3-я Ыльджиро[25]… Мы с вами встречались по делам фирмы, я еще выполняла разные поручения…

— А! Та самая мисс Чон, что собиралась выходить замуж и ушла из-за этого с работы?

— Свадьба расстроилась. Жених меня кое в чем обманул.

— Ну надо же так!

— Господин бухгалтер! Я сейчас сюда в чайную на первом этаже забежала. У вас есть планы на вечер? Я хотела бы вас ужином угостить.

— Угостить? А по какому поводу? Может, я смогу помочь вам по телефону?

— Да вы не переживайте. Я не буду просить вас помочь мне с трудоустройством. Просто хотела посоветоваться с вами по некоторым вопросам. Только вам одному и могу я довериться…

— А! Так вот в чем дело! Погодите-ка… как же нам поступить?.. Время к концу дня — самая запарка… Давайте я на несколько минуток спущусь?..

— Нет-нет, что вы. Закончите все, тогда и встретимся. У меня книжка с собой, так что я могу ждать сколько угодно…

— Правда? Я, скорее всего, около семи закончу.

— Так и ждать осталось всего два часа… За меня не беспокойтесь, все закончите и приходите. Только взамен обещайте, что поедете со мной в Инчхон[26] полакомиться хве[27].

— Инчхон? Аж до Инчхона? Ладно, это мы обсудим позже, а сейчас…

— Да-да, увидимся через два часа.

Закончив разговор, Ким Инсик некоторое время сидел в растерянности, покачивая в недоумении головой. «Наверняка будет просить похлопотать с устройством, пусть и заверяет в обратном». Что их связывало? Какие-то три месяца молчаливой работы у него в подчинении; на его памяти не осталось, перекинулись ли они за это время хотя бы парой-тройкой слов или шутками. «А тут вдруг как с неба сваливается с заявлением, что может довериться только мне и жаждет моего совета. Ну, не странная ли дамочка?» Однако кто его знает, может, и в самом деле все обстоит именно так? Если предположить, что, выйдя из-под материнской опеки и устроившись на свою первую работу, она самостоятельно успела пожить всего несколько месяцев, то он, бывший в то время ее непосредственным начальником, мог показаться ей вполне надежным человеком, с которым можно посоветоваться и кому можно доверять. Кроме того, отставляя в сторону все эти предположения, больше всего ему хотелось глубоко вдохнуть свежести утреннего бриза, навеянной ее жизнерадостным голосом, донесшимся из телефонной трубки. «Видно, постарел я… Сорок пять лет — не шутка!..»

Хоть Ким Инсик и сказал, что освободится после семи, зная, как тяжело томиться в ожидании, он в шесть часов решил отложить оставшиеся незаконченными дела на завтра и поднялся из-за стола. Пошел и взял авансом сто тысяч вон. Раз поедут в Инчхон, ужин, скорее всего, будет недешевым. И пускай она предложила заплатить, угощаться за счет младшего по статусу работника, да к тому же молодой женщины, он себе позволить не мог. «Естественно, мне следует заплатить».

Сидя рядом с симпатичной молодой женщиной, без умолку щебечущей, словно маленькая птичка, и мчась по автостраде Сеул — Инчхон, он впервые почувствовал удовольствие от того, что стал владельцем собственного автомобиля.

— О! Господин главный бухгалтер! Вы отличный водитель! Говорите, машину купили полгода назад, а водите как профессионал!

— А откуда ты узнала, что я купил машину шесть месяцев назад?

— Слышала от мисс Ким из отдела финансов… Мы изредка с нею встречаемся. От нее я слышала, что вы отца прошлой зимой похоронили. Кстати, она упоминала и о вашей операции по удалению аппендицита в прошлом месяце.

— Ничего себе разведка! И чему же я такой честью обязан?

— Ну вы же просто хороший человек!

— Ой-ой-ой! Так дальше дело не пойдет! Что ж, за ужин я заплачу, а ты не заставляй мое сердце биться так часто!

— А что там с сердцем, так уж прямо и бьется?

— Ну конечно! Молодая красотка расхваливает меня на все лады…

— А это, между прочим, не комплимент. Я вас и вправду считаю замечательным человеком!

Мисс Чон всю дорогу болтала без остановки. С ее слов, жених наврал про свое высшее образование и про то, что у него всего двое младших братьев, на самом деле их оказалось пятеро… Голос умной, обладающей блестящим чувством юмора молодой женщины казался Ким Инсику словно лучиком яркого солнца, радостной музыкой для ушей. Было совсем не жалко заплатить тридцать тысяч вон за хве из свежего палтуса, а вид аппетитно поглощающей все это мисс Чон ничего кроме умиления не вызывал. «Господи, так недолго и влюбиться…» Вспомнив о своей сорокадвухлетней жене, которая вечно жаловалась на нехватку денег, он с трудом подавил зарождающийся в его душе смутный порыв.

Около двенадцати ночи, высаживая мисс Чон недалеко от ее дома, Ким Инсик не смог удержаться и проговорил:

— Сегодня был удивительный вечер! Благодаря тебе аж до Инчхона скатался, свежего морского ветра вдохнул… Накопившейся усталости от работы — как не бывало! Как насчет того, чтобы изредка вот так проветриваться на ужин до Инчхона?

— Если только поужинать…

— Другого и быть не может. Только поужинать. Слушать тебя — одно удовольствие!

— Ну что ж, если так, давайте! Сегодня же пятница? Тогда поедем в пятницу на следующей неделе. Меня этот день устраивает. А как вам насчет каждой пятницы?

— Отлично! Раз в неделю по пятницам!

— Спасибо за ужин! До свидания!

— До следующей пятницы!

Когда наконец настала пятница следующей недели, у Ким Инсика с самого утра работа не ладилась, все валилось из рук. Он напрягался при каждом телефонном звонке, однако даже когда стрелка часов приблизилась к шести, миссис Чон так и не позвонила. Вместо этого к нему с унылым видом подошел директор по административной части и тихонько произнес:

— Господин главный бухгалтер! Мне нужно кое о чем с вами поговорить. Вы знакомы с девушкой по имени Чон?

Они спустились в чайную и сели за столик. Административный директор с еще более понурым видом начал разговор:

— Весьма пронырливая особа! Она себе выделила мужчин по дням недели: понедельник, вторник, среда, четверг, пятница… и всех на ужин раскручивала. И не на что-то там скромное… Ей дорогое сасими[28], или ребрышки, или уж на крайний случай шведский стол подавай! Если честно, после нескольких встреч у какого мужчины не потекут слюнки на большее, чем просто на ужин и приятную беседу. Так вот, если сделаешь такую попытку, то эта бесстыдница улетучивается, только ее и видели. Как подумаешь о потраченных деньгах за ужины, так в душе все начинает закипать.

— В каком смысле — «на большее»?..

— Ну на поцелуй, например…

— И что ты сделал, разозлившись?

— Ударил несколько раз в этот бесстыдный живот с едой, за которую я платил… От этого разрыв кишки случился… В больнице она сейчас…

— …Ты каким днем недели был?

— Понедельник. Эта стерва каждого по дням недели называла: господин Понедельник, Вторник… и так далее… Говорю вам — нынче нужно держать ухо востро с этими молодухами!

— Выходит, я был господином Пятницей… Эх ты, из-за какого-то ужина взъелся!

Ким Инсик пожурил коллегу, а сам про себя подумал, что и он на месте бедолаги поступил бы, скорее всего, точно так же. Если бы их встречи повторялись, то и он глотал бы слюнки, а не заполучив вожделенного, наверняка не сдержался и поколотил бы… Однако все это меркло по сравнению с тоской по голосу этой болтающей без умолку одинокой девушки, напоминающему ему то ли яркий лучик солнца, то ли милый щебет птички…

МЕСЯЦ БОРЦОВ ЗА СПРАВЕДЛИВОСТЬ

Дверь в пункт первой медицинской помощи открылась настежь. Студенты медуниверситета в насквозь промокших от пота и крови халатах, пошатываясь, почти бегом вносят тяжелые носилки. На носилках, извиваясь всем телом, лежит молодой человек в студенческой форме с кровавой пеной у рта.

— Тяжелое ранение. Куда его можно положить?

— Не хватает столов. Для начала несите его в палату тяжелобольных, вот сюда! — отвечает осипшим голосом медсестра и бежит перед носилками, показывая, куда нести, пот катит с нее градом.

Достаточно просторное помещение медпункта до отказа забито ранеными с огнестрельными ранениями, которых принесли раньше. Почти все они — студенты лет двадцати. Медпункт наполнен запахом пороха, исходящего от одежды раненых, кровью, льющейся из ран пострадавших, их душераздирающими криками и мучительными стонами, а также торопливыми движениями рук до предела измотанных врачей и медперсонала.

Без остановки раздающаяся полицейская пальба, которая словно пытается заглушить громкие крики, возгласы и пение толпы демонстрантов, так явственно слышится в стенах этого столичного военного госпиталя, что кажется, будто события разворачиваются прямо перед глазами.

— Ну что же делать-то! Боже мой! Раненые всё прибывают, а рук не хватает. Не хватает не только рук. Крови, крови не хватает, вот беда! Если раненых не убавится, то им останется умирать, даже не дождавшись переливания крови… А раненых-то еще, поди, много будет? — причитает медсестра, готовая вот-вот расплакаться…

Из операционной под белой простыней выносят умершего во время операции и тут же вносят другого пострадавшего.

— На операционном столе уже одиннадцать человек погибло. Из тех, кто уже прооперирован, выживут немногие. Есть и те, кто умерли, не дождавшись операции. Какое-то сумасшествие! Мир сошел с ума! Зачем демонстрации устраивать, зачем стрелять и убивать драгоценную молодость?! Все просто сошли с ума!

— Студенты не сумасшедшие… — с трудом выплевывает сквозь кровавую пену юноша, лежащий на носилках. — Нас в школе учили, что нельзя творить несправедливость. Поэтому мы и потребовали у тех, кто провел нечестные выборы, провести их снова справедливым способом… Только и всего лишь… Это не сумасшествие…

— Не разговаривайте! А то кровью изойдете… — не дает договорить раненому один из студентов мединститута, несущий носилки.

— Это один из инициаторов демонстрации? — спрашивает медсестра у медбрата. Лежащий на носилках юноша отрицательно качает головой. И продолжает:

— Школьный учебник — вот главный инициатор… Учебник, в котором написано черным по белому, что бесчестно закрывать глаза на творящиеся несправедливости!!!

— Прошу же вас, не разговаривайте! Кровь…

Палата тяжелобольных также наполнена криками и стонами. Туда один за другим прибывали новые раненые. Горячая кровь лилась, не переставая, пропитывая насквозь марлевые тампоны, просачиваясь на покрытые полиэтиленом простыни кроватей и стекая на доски пола.

Медбрат опять выбегает из палаты, а когда возвращается с бутылкой крови, тот молодой человек уже лежит почти без сознания. Пока медбрат занимается приготовлениями к переливанию, юноша вдруг приходит в сознание. И из последних сил, указывая на старшеклассника на соседней койке, просит медбрата:

— Крови, говорите, не хватает? Сначала перелейте тому человеку. А потом уж и мне…

— Пришло много добровольцев на сдачу крови. Всем достанется.

— Вот и хорошо! В любом случае, пусть сначала ему…

— Так учебник учит?

— Да, нас так учили… — шепчет, улыбаясь, юноша. По его просьбе медбрат вставляет иглу в вену на руке указанного раненого, снова подходит к кровати молодого человека и присматривается к бирке с именем пострадавшего: «Ким Чхихо, 22 года, Сеульский университет, факультет гуманитарных и естественных наук, кафедра математики, третий курс».

— В будущем вы, студент Ким Чхихо, непременно станете признанным профессором математики!

Но Ким Чхихо никогда не сможет стать профессором. В тот день 19 апреля 1960 года в 10 часов ночи он навеки закрыл глаза. О этот апрель! Месяц борцов за честность и справедливость.

ОПАСНЫЙ ВОЗРАСТ

Неужели у нее кто-то появился?

Когда он вдруг осознал, что в последнее время поведение жены изменилось, он стал рыться в памяти и обнаружил, что случилось это не вчера и не позавчера, а больше месяца назад. Просто до этого он был весь в работе, поэтому не имел возможности внимательно присмотреться к тому, как она выглядит и ведет себя.

Да и где уж там после десяти лет совместной жизни с двумя малышами-проказниками на руках, когда не за горами сорок лет, найдется время в деталях приглядываться к выражению лица или же поведению супруга, да и есть ли в этом необходимость? Разве в их ситуации может быть иначе, чем жить, доверяя друг другу, зная все сильные и слабые стороны? Даже если объединить усилия обоих супругов, порой не хватает времени и сил на то, чтобы достойно содержать дом да растить детей. Он уже давно перестал ожидать от жены проявления нежных чувств, думается, что и жене не стоит ожидать проявлений ласки и ежеминутной заботы по мелочам.

А может, именно из-за такого моего отношения жена и увлеклась кем-то на стороне? Если посмотреть в статьях еженедельных журналов о том, как у жен заводятся любовники, можно увидеть, что причина однозначно кроется в равнодушии мужа и однообразии супружеской жизни. Не следует думать: «О, только не у моей жены…» Не существует отдельной категории замужних женщин, пускающихся во все тяжкие. Увлечение — это такая штука, что, если создадутся предпосылки, любая женщина может поддаться искушению. Перед увлечением все равны, не играет никакой роли, беден ты или богат, умен или глуп, безвестен или знаменит, интеллигент или нет… И для того чтобы замужняя дама увлеклась кем-то на стороне, достаточно всего лишь одного — быть женщиной. А если к этому еще и прибавится равнодушие мужа и однообразие в семейной жизни, когда вчера, сегодня и завтра все время одинаковы и не происходит никаких всплесков, то…

С этой точки зрения выходит, что как раз наша семья под моим предводительством стопроцентно имеет налицо все эти тревожные симптомы.

На жалобу жены, что у нее ноет в правом виске, я реагирую примерно таким образом: мол, это признаки малокровия, сходи и купи лекарство… Частые болезни — это прерогатива детей. Хватает и того, что они постоянно недомогают. Родители не должны болеть. И я, и моя жена сами должны следить за своим здоровьем ради наших детей. Поэтому с такими убеждениями мне весьма трудно отреагировать каким-то более сердечным образом. А для жены тот факт, что я не только не пошел с ней вместе в больницу, но и ни разу даже не приложил руки к ее лбу, вполне достаточен для того чтобы сильно ее расстроить и даже вызвать ненависть…

Точно так же дела обстоят и с монотонностью нашей жизни… Поход вдвоем в кино кажется далеким сном… В то время как другие по воскресеньям выезжают на машине на природу, ее муж с рассеянным выражением лица сидит перед телевизором, тупо уставившись в матч по бейсболу. А так как в нашем доме нет домработницы, у жены день проходит за приготовлением завтраков, обедов и ужинов, постоянным мытьем посуды, уборкой и стиркой. И это каждый божий день… Так и свет белый станет не мил!..

Стоило мне обдумать все это, поставив себя на место жены, так стало даже странно, как это она еще раньше не увлеклась кем-то на стороне…

Согласно мнению известного журнала, замужние дамы чаще всего склонны к изменам в возрасте между тридцатью пятью и сорока пятью годами. (Это объясняется тем, что на закате молодости и от устоявшейся зажиточной жизни возникают разные причуды, когда вдруг ни с того ни с сего начинаешь беситься с жиру или же пытаешься наверстать упущенное из-за несбывшихся надежд…) И, оказывается, моя жена, которой тридцать четыре года, как раз оказывается в группе риска…

Внимательно понаблюдав за ней, я обнаружил не так уж и мало признаков странного поведения, которые ранее за ней не водились.

Во-первых, куда-то исчезло всегдашнее раздражение всем и вся. Раньше ее выводило из себя и то, что дети возвращались с улицы все в грязи с головы до ног, и то, что муж сплевывал в пепельницу, а теперь она и бровью не вела, глядя на это. Без лишних слов тащила измазанных ребятишек в ванну, а мужу украдкой подкладывала рядом с пепельницей салфетку.

Раньше, когда супруг ненароком со смачным звуком портил воздух, жена подскакивала на месте, отбегала в дальний угол комнаты и ворчала, наставляя, словно трехлетнего ребенка: «Ну всё… дальше уж некуда… не стыдно перед женой — пук да пук… Смотрите же… вот возьму и тоже буду перед вами без всякого стеснения упражняться в газоиспускании!» — мол, как бы ни были супруги близки, хоть какие-то приличия соблюдать все-таки следует. Однако в последнее время даже на мои особо раскатистые пулеметные очереди она лишь фыркала и старалась не обращать особого внимания. На ум приходит еще один настораживающий факт: погрузившись с головой в чтение газеты, я вдруг начинаю ощущать пристальный взгляд жены, наблюдающей все это время за мной. Но стоит оторваться от газеты и посмотреть на нее, она мгновенно переводит глаза на телеэкран, делая вид, что увлечена происходящим в сериале. И почему она так пристально рассматривает мою внешность? Неужто сравнивает меня, своего мужа, с тем, с кем крутит роман?

Стоило раз закрасться сомнению — и подозрительные детали стали выплывать одна за другой. В постели она вдруг начала крепко прижиматься ко мне, чего раньше не бывало. А вот самого животрепещущего момента избегает, шепча, мол, нам и так хорошо. Уж наверное, для того, чтобы хоть таким образом искупить свою вину за измену перед мужем… И наконец самое подозрительное: от детей я узнал, что с некоторого времени жена, когда я на работе, оставляет детей на два-три часа у соседки и куда-то уходит. Я с превеликим трудом подавил в себе искушение дознаться у нее, где это она в последнее время пропадает… Ежели женщина гулящая, естественно, она правду не скажет. Отвертится, мол, куда мне ходить, на базаре была — и точка. Сто к одному, я получу примерно такой ответ, который наверняка приведет к тому, что я, и сам того не желая, дам жене затрещину. Такой вопрос может задать только глупец, который никак не хочет поверить в то, что его жена изменяет. В действительности же, самое главное в этом деле — точно все разузнать, а не задавать бесчисленные вопросы.

Несколько дней подряд я делал вид, что уезжаю на работу, а сам, спрятавшись поблизости от дома, ждал выхода жены. И вот однажды, около трех часов дня, она, нарядно одевшись, вышла из дому. Вы не представляете, что творится с сердцем мужа, едущего по пятам на такси вслед за автобусом жены: оно готово выпрыгнуть из груди, стуча сильнее любого механизма, изобретенного человечеством в этом мире!

На Кванхвамуне[29] жена выходит из автобуса и, не торопясь, словно человек, у которого нет особых дел, идет по улице. Впопыхах выпрыгнув из такси, я тоже медленно иду вслед за ней. Жена заходит в чайную. Чайная под вывеской «Лотос». О! Ну почему именно эта чайная?! Это же было местом наших постоянных свиданий в пору нашей любви! Перед входом в чайную у меня в голове одна за другой отчетливо пронеслись картины двенадцатилетней давности, которые за все это время успели потускнеть. Будучи бедным юношей, перед тем как толкнуть эту дверь в чайную, я, бывало, снова и снова проверял содержимое моих карманов и пересчитывал купюры, отложенные на эту встречу. По старой привычке я сунул руку в карман. Если открыть дверь в чайную, то тебя встретит низкий голос Нэта Кинга Коула, и жена, приветливо улыбаясь, помашет рукой, привлекая твое внимание.

Надо же, эта чайная до сих пор существует! Я развернулся и пошел прочь. Без сомнения, в эти минуты жена встречается в чайной со мной из прошлого. Как я-сегодняшний, мужчина в возрасте, с одутловатой физиономией, который к тому же беспардонно портит воздух и отличается вздорным характером, посмею предстать перед своей супругой, что вернулась в свою молодость, превратившись в молодую девушку двадцати четырех лет…

ОТЛИЧНИК

Однажды весенним днем, когда вишня на школьном дворе уже отцвела, ко мне подошел ученик по имени Чонджин из параллельного класса. В тот момент я собирал свою школьную сумку после уроков. В первом классе высшей ступени мы с ним учились вместе, поэтому не скажешь, что я его не знал, однако приятелями, общающимися накоротке, нас тоже нельзя было назвать. В старших классах школы деление на своих и не своих проходит достаточно четко: те, кто хорошо учатся, общаются с себе подобными, а драчуны и задиры кучкуются между собой, и группки эти существуют довольно изолированно друг от друга. В этом смысле мы с Чонджином не могли стать друзьями. Он, будучи третьим сыном владельца магазина хлопчатобумажных тканей, относился к категории «ни то ни се», которая существовала лишь для того, чтобы пополнить ученический штат школы. Роста он был небольшого; по успеваемости его можно было поставить в конец списка — во время уроков он, затаив дыхание и спрятавшись в дальний угол, сидел тише мыши; а как наступала перемена, то с такими же, как и он, малорослыми охламонами скакал по столам и проказничал; в обеденное время ходил в лавку за сладостями; заглаживал складки на брюках и щеголял, выпуская ворот свитера наружу за воротник ученической формы; а еще трепался со сверстниками о старшеклассницах. В общем, отличники его к себе не брали, хулиганы тоже не принимали за своего — вот и выходило, что относился он к промежуточному сброду школы высшей ступени.

И вот этот самый тип подходит к самому старосте класса, то бишь ко мне — личности весьма рослой, и просит непременно уделить ему внимание, предлагая пойти вместе с ним в магазин после уроков…

— Зачем это?

— У меня есть к тебе просьба. Другие мне не помогут, тут проблема, с которой можешь справиться только ты!

Докучать человеку, который с начальных классов был все время старостой, — не самая лучшая тактика… Поди, попросит с домашкой по математике помочь, будет канючить, подумал я, но в магазин все же пришел. В уголке уже сидел, ожидая меня, Чонджин с заказанной горой булок на столе.

— Что за просьба?

— Съешь — и скажу.

Только после того, как я съел подчистую приготовленную им «взятку» и выпил целый чайник воды, он выложил свое дело: написать любовное письмо. Такая смехотворная просьба поступала ко мне уже не в первый раз. После того как в старших классах я занял первое место среди центральных школ средней и высшей ступени в написании стихов, ко мне несколько раз обращались ребята постарше, прося написать послание девушке, так что у меня уже был опыт сочинения любовных писем… Однако от сверстника подобный заказ поступил впервые.

Сочинение сердечных посланий вместо других приносило мне больше разочарований. Переписав частично содержание любовных писем из романов Ли Гвансу[30], я добавлял туда несколько строчек Соболя[31]. Получавшие мое творение инициаторы всей этой задумки восклицали, что это великолепно, а я про себя недоумевал, неужели этим плагиатом возможно завладеть сердцем девушки… Однако по прошествии некоторого времени до меня доходили слухи, что благодаря этому посланию роман удался, и я испытывал глубокое разочарование от женской глупости.

Я задавался вопросом, неужели эти существа женского пола настолько безмозглы, чтобы так легко поддаться очевидному обману неуспевающих учеников! Неужто добиться встречи с девушкой можно с такой невероятной легкостью! Переполненный чувством собственного достоинства благодаря своим успехам в учебе и к тому же испытавший разочарование по поводу «соединенных» мной парочек, я был уверен, что та умная, достойная моей любви девушка не может находиться среди этих провинциальных глупышек, а ждет меня где-то там, далеко-далеко, например в Сеуле…

Как бы там ни было, раз уж я съел гору булочек, из-за чувства ответственности я не мог не выслушать его просьбу, хотя тот факт, что он записывает у хозяйки магазина всю проеденную нами сумму в долг, изрядно меня покоробил.

— Для кого письмо?

— Хан Миок из старших классов женской школы, она на поезде приезжает в школу. Если все получится, я тебе ее покажу как-нибудь.

Среди немногочисленных учеников провинциальной школы вполне естественно быть в курсе хотя бы по слухам, кто есть кто: такой-то из такой-то школы — отличник, такая-то из женской школы — писаная красавица, и так далее… О красоте Хан Миок я тоже был наслышан.

— Это из-за нее-то Чханги и Сонсик за ножи хватались? Неужто так хороша?

— Куда там этим недотепам! По правде сказать, ее отец — мелкооптовый торговец, берущий в нашей лавке товар, и она иногда приходит вместе с отцом.

То, что мой невинный вопрос заставил его насторожиться и резко отреагировать, явно давая мне понять, что роман с Миок — событие, предначертанное ему самой судьбой, вызвало у меня отвращение. Меня буквально тошнит от того, как этот Чонджин и ему подобные типы, сидящие на уроке с пустыми, словно у протухших карасей, глазами, при виде смазливой девчонки тут же делают стойку и начинают посверкивать своими зенками. Для такого типа не было необходимости чрезмерно утруждать себя, перерывая романы Ли Гвансу.

«Невозможно словами выразить те ощущения, что переполняют мое сердце! Поэтому мне остается лишь процитировать несколько строчек из стихов, которые хоть частично могут передать все, что я чувствую. Надеюсь, это поможет Вам понять, что происходит в моей душе!»

К этому витиеватому вступлению я без всякого зазрения совести приплюсовал кучу таких известных стихотворений, как «Сколько бы ни звал ее по имени, но нет ответа» Соволя, «Где-то в глубине моего сердца» Ёнрана[32], «О! Мадонна! Приди ко мне!» Санхва[33] и тому подобное.

Хоть и двоечник, Чонджин все же смекнул, что я схалявничал, и, надувшись, с обидой проговорил:

— И что, это выгорит? Надо бы как-то поподробнее мои чувства передать…

— А я откуда знаю, что ты там чувствуешь? Тогда бы и писал сам!

— Если бы мог, так и не просил бы тебя!

— Если не можешь, то хотя бы на словах посвятил бы меня, что ты чувствуешь по отношению к этой Миок… Тогда бы я написал… И вообще, как бы хорошо ни было написано любовное письмо, ему далеко до этих выражений из стихов, так что не переживай, можешь спокойно отправлять. Только между нами, раньше меня старшаки тоже просили, и все подобные послания всегда били без промаха…

— Да ну? У всех получилось?

— Говорю же, девчонки еще те дуры!

— Ну ладно! Отправлю как есть, только уговор — обещай никому не говорить, что это твоих рук дело…

— Даже если будут заставлять признаться, не скажу… чтобы не позориться…

После этого случая у меня на слуху часто было имя Хан Миок, хотя я и не был особо заинтересован в предмете разговора. Я узнал, что она пользовалась огромной популярностью не только у пацанов из нашей школы, но у других ребят из центральных школ. И каждый раз, когда я слышал имя этой девушки, мне становилось любопытно, чем закончилась попытка Чонджина с тем написанным мною письмом. И даже не из-за того послания, а просто постепенно во мне все больше и больше просыпалось желание увидеть эту девушку своими глазами.

Чёрт побери! Какой же она должна быть красавицей, чтобы вызвать всю эту шумиху! Стоило закрасться мысли о том, что при первой возможности я хотел бы встретиться с ней, как я почувствовал какую-то непонятную досаду. Это было сожаление о том, что именно я ей написал послание от имени Чонджина и тем самым связал себя чувством долга, не смея проявлять к ней личный интерес и играя роль всего лишь сценического ассистента этого разгильдяя, ограничив донельзя свои возможности. Вот это и расстраивало больше всего: я единственный не могу воспользоваться правом, которым обладали все другие. Из-за этого я хотел с ней встретиться еще больше, в глубине души надеясь разочароваться.

Я все чаще стал приставать к Чонджину с вопросом, чем закончилась та эпопея с письмом. Иногда даже специально ходил в его класс, чтобы спросить об этом. И каждый раз слышал в ответ: «Разве бы она удостоила меня вниманием?» или же «Да я так, наудачу попробовал написать…» Он говорил это с таким выражением лица, будто бы вообще напрочь забыл, что было какое-то письмо… И мне оставалось только поражаться, что он отвечал не с разочарованием, а с нахальным видом. Если бы я был на его месте, то, не получив никакого ответа от девушки, в которую я влюблен, не смог бы сохранять такой невозмутимый вид. Однако когда среди учащихся постепенно стали распространяться слухи, сомневаться в достоверности которых не приходилось, я понял, что означало это самодовольное выражение лица Чонджина. Поговаривали, что у них серьезный роман.

— Эй! Ты чего врал-то мне, что у тебя ничего не вышло? Прикидывался, думая, что я отниму ее у тебя? — стал докапываться я до него, испытывая благородный гнев, словно меня подставили.

— Если честно, то да. Понятно, что ты бы победил… Сейчас у нас уже все серьезно, так что можно тебе открыться… Знаешь, на самом деле, Миок сказала, что влюблена в тебя, безответно… Зная это, я попросил написать то послание. Так как, выполнив просьбу, ты будешь обязан хранить тайну… Другие меня за соперника и не считали. Кто в нынешние времена поведется на какие-то там письма, разве только деревенские глупышки… Завтра я верну тебе его…

Я отыскал музыкальный салон недалеко от парка, где, по слухам, каждый вечер встречались Чонджин и Миок. Я так надеялся, что эта девушка окажется не красавицей и разочарует меня. Но… О! Она была действительно удивительно хороша! Судьба-злодейка слегка подвела меня… Когда эта парочка, хихикающая и заигрывающая друг с другом, вдруг обнаружила меня, взгляд Миок стал растерянным, и мне стоило огромных усилий сдержать досаду из-за того, что пришлось развернуться и уйти.

«Ежели попалась на удочку такого разгильдяя, как Чонджин, значит, ничего особенного она из себя не представляет…»

А та, что я мог полюбить, наверняка была где-то там, далеко-далеко в Сеуле…

СТРАННЫЙ ОДНОКУРСНИК

Только «Bilan littéraire du XXе siècle[34]» была продана, остальные шесть стояли на полке. Я так спешил, моля в душе, чтобы все семь книг были на месте, а когда увидел, что, одной недостает, чуть не заплакал от обиды, однако что если бы и все остальные тоже купили… Будем считать, мне крупно повезло — смог вернуть хотя бы эти шесть…

Вчера утром, прижимая к груди, я принес эти книжки и всячески упрашивал хозяина лавки:

— Эти экземпляры невозможно купить даже за границей, где они были напечатаны, так как больше не издаются… Я их приобрел, экономя на обедах и транспорте… Наступили каникулы, а у меня нет денег на поезд, поэтому ничего не остается, как отдать их на продажу, так что слезно прошу! Из чувства сострадания, пожалуйста, выставьте их хоть чуть-чуть подороже!

Из-за этих упрашиваний хозяин лавки меня запомнил. И хотя он вернул их мне за большую сумму, чем я получил от него вчера, выражение лица у него было весьма недовольное. Скорее всего, потому что он рассчитывал сбыть их дороже. «Спасибо! Огромное спасибо!» — повторяя без остановки из опасения, что хозяин передумает отдавать их мне, я торопливо засунул книжки под мышку.

— Сказал, продаешь, чтобы билет купить, а сам, поди, все на выпивку спустил?

В ответ я заискивающим тоном объяснил, что, мол, вчера под вечер мне предложили место репетитора, поэтому на этих каникулах решил домой не ехать. А за книжками смог прийти благодаря тому, что мать будущего ученика сегодня утром любезно заплатила мне за месяц вперед. На это хозяин лавки посоветовал мне, раз завелись деньги, не изображать из себя бедняка, сияя дырками, а прежде всего купить в соседней лавке старьевщика какое-никакое пальто…

— Благодарю за совет! Только мне пока что не холодно… — пробормотал я и вышел из лавки букиниста.

На улице начался снегопад. Из-за падающих хлопьев Тондэмун[35] едва виднелся, словно его перенесли в туманную даль; трамвай был переполнен и как ни старался ехать быстрее, у него ничего не выходило, лишь только дребезжание усиливалось на полном ходу; какой-то старик высунул руку из окна и ловил ладонью снежинки; перед закусочной девчонка из прислуги с щипцами для угольных брикетов в руках безмолвно застыла, наблюдая, как снежные хлопья беснуются в темно-серой пелене.

В ожидании зеленого света на перекрестке улицы 5-я Чонно я случайно увидел Мин Сукхи — единственную девушку на нашей кафедре. В проезжающем такси она плотно прижала лицо к окну и рассеянно следила за падающими снежинками. То ли из-за снега, то ли еще из-за чего, но от ее обычного холодного и равнодушного вида, который она сохраняла в институте, ничего не осталось. Сразу после поступления некоторое время за ней ухлестывало немало ребят, однако кроме редких ответов на вопросы преподавателя она за целый день рта не открывала, поэтому из-за ее холодности никто не осмеливался заговорить с ней. Я же с самого начала не испытывал к ней никакого интереса. Только изредка пытался разглядеть в ее лице черты национальной героини, отдавшей жизнь за независимость Кореи, с тех пор как услышал досужие разговоры, что она доводится какой-то там внучатой родственницей царственной особы — королевы Мин.

Для меня не только Мин Сукхи, но и все остальные девушки-студентки не представляли абсолютно никакого интереса. Изъясняющиеся на сеульском диалекте, с равнодушным выражением лица, кажущиеся такими умными, прилежными и немногословными, все они только лишь отпугивали меня. Я уяснил для себя, что проявлять интерес к таким особам и пытаться заговорить с ними имеют право те, кто точно так же говорит по-сеульски, воображают себя взрослыми и заедают принесенный из дома перекус супом, который можно купить за двадцать вон в университетской столовой.

Однако, увидев ее не в университете, а на улице во время каникул среди незнакомых лиц, я был чрезвычайно рад. И словно последний дурак, стоял с глупой улыбкой на лице, разинув рот, пока такси, в котором она сидела, не затерялось в потоке других машин.

А когда она исчезла из виду, я вдруг пронзительно ощутил, что в этом огромном суматошном городе так мало тех, кто знает меня в лицо и по имени. Сколько наберется людей, кто, встретившись со мной на улице, поинтересуется, куда я иду. Несколько приятелей с кафедры, с кем я успел сблизиться в последнее время, да те однокашники из школы старшей ступени, вместе с которыми я приехал в столицу из наших родных мест и которые сейчас затерялись в этом громадном городе. Таким образом, шансы на то, чтобы встретить их на улице, сводились практически к нулю. Это я сам себя должен был постоянно спрашивать: «Куда идешь?» и каждое утро, просыпаясь, приветствовал сам себя: «Доброе утро!»

Миновав университетские ворота, я увидел, что хвойные деревья сада стоят, увенчанные тяжелыми шапками снега. Стоило подумать, что они напоминают рождественскую елку, как меня осенило, что завтра как раз канун Рождества. Подойдя к своей любимой скамейке, я стряхнул с нее снег и, присев, бессмысленным взглядом уставился на белые следы вырезанных вчера утром ножом букв своего имени на обложке книг, возвращенных из букинистической лавки. За ходьбой я не заметил, что подмораживает, и, почувствовав вдруг, как холод, проникнув сквозь толстую подошву армейских ботинок, охватывает все тело, был вынужден подняться и пойти к месту моего обитания.

Жилищем мне служила переделанная из лекционного зала комната, используемая в качестве кабинета для проведения заседаний студенческого совета и редколлегии университетской газеты. Благодаря молчаливому потворству сторожа и участников студсовета я имел возможность здесь ночевать. Свои вещи я мог хранить на нижней полке шкафчика, также мне разрешили пользоваться электрической плиткой с условием, что я не буду распространять сильных запахов, поэтому у меня была возможность готовить себе еду. Ночью, убрав чернильные приборы со столов, я сдвигал их и, постелив одеяло, спал на импровизированной кровати. Днем здесь толкалась куча народу, и я в комнате не появлялся. Изредка участники студсовета заявлялись поздно ночью изрядно подвыпившие и, отняв у меня одеяло, занимали мое спальное место. Иногда в этой комнате вообще устраивали пьяную пирушку, а случалось, что кто-нибудь тайком от сторожа приводил с собой то ли подругу, то ли проститутку (разобрать было трудно), с которой они и кувыркались всю ночь под моим одеялом. В такие ночи я выходил в сад, где, прослонявшись некоторое время и улучив удобный момент, украдкой пробирался в комнату и прямо в обуви пристраивался спать бочком на лавке.

С началом зимних каникул законные хозяева этого кабинета практически сюда не заглядывали, зато учащались визиты приятелей с моей кафедры. Были такие, кто заявлялся от нечего делать, когда было некуда податься, а были и те, кто приходил сюда, словно в какой-то загадочный тайник. В любом случае, я был только рад, что мог предоставить место для встреч целой ораве студентов. Видимо, многие из них очень даже завидовали мне, желторотому первокурснику, что может свободно пользоваться кабинетом студсовета. Если честно, один-два человека из числа моих знакомых действительно испытывали большие трудности с жильем, поэтому зависть их была понятна. Однако рисковать своим везением, предложив им остаться здесь со мной, я не собирался.

Поэтому с моей стороны было смелым поступком сделать исключение из правил и разрешить проводить здесь ночь, когда совсем уж некуда будет пойти, Юн Чонсопу, который ночевал то в комнате с пансионом у одного из друзей, то в съемной комнате у другого. И я был готов ко всему, так как последствия могли быть печальными. По словам одного из приятелей, у Юна в Сеуле есть великолепный дом, но даже если это и было правдой, видимо, существуют какие-то обстоятельства, в силу которых он вынужден был прозябать в таком положении, постоянно прося товарищей о помощи. Причем я был уверен, что вина за сложившуюся ситуацию полностью лежит на нем самом.

Если честно, Юн являлся довольно странной личностью. Ну, по поводу его одеяния мне особо нечего было сказать, я и сам находился не в том положении, чтобы злословить по этой части. Да и больше половины однокурсников ходили в поношенной одежде. У всех были похожие обстоятельства, а его наряд отличался, быть может, только тем, что коленки на штанах были оттянуты и пузырились, словно их подвешивали на гвоздь. Отталкивало лишь то, что он практически открыто выкладывал свои умозаключения, основанные на марксизме, которые этот умник, скорее всего, почерпнул из запрещенной литературы и сочинений писателей, перебежавших на Север. Его сумка была набита именно таким чтивом, которое он неизвестно где откапывал, в ущерб книжкам по специальности. При каждом удобном случае он заводил разговор на эту тему, высказывал свою точку зрения и пытался на нас повлиять логическими доводами. Поэтому мы считали Юна за чудака, а большинство и вовсе сторонилось его, так как своим поведением он приводил в замешательство.

Кажется, только один я не особо страшился этого чудика. Стоило ли относиться ко всему этому чересчур серьезно… может статься, в его положении только такие книжки и могут принести душевный покой, а изменись его ситуация к лучшему, он наверняка поменяет свои взгляды. Тем не менее странность этого парня сомнения не вызывала.

С началом каникул он приходил ко мне в комнату каждый день. Под предлогом того, что разжился деньгами, он приносил хлеба и тем самым помогал сократить мои расходы на ужин. Иногда казалось, что он питал по отношению ко мне гораздо более дружественные чувства, чем я к нему.

Пройдя по коридору и подходя к двери с висящим на ней замком, я повернулся и увидел Юна. При виде меня его лицо, от которого вечно сквозило холодом и враждебностью, слегка оттаяло.

— Долго ждал? Прости…

— Что это у тебя?

— Книги. Продал в лавку букиниста и вот опять выкупил, — отпирая замок, проговорил я.

Он извлек зажатые у меня под мышкой книги и, просмотрев их, спросил:

— Это все твои?

— Ага. Продал, чтобы купить билет на поезд, однако подфартило, вот и удалось вернуть их.

— Вот как? — равнодушным тоном проговорил он и, зайдя в комнату, почти небрежно бросил их на стол. Дверка угольной печки накалилась докрасна. Угольный брикет можно будет поменять часа через два.

— Ты завтракал? — спросил он.

— Да. Слушай, у меня появилась работа репетитором! Вчера сразу после вашего ухода раздался звонок. Спрашивали председателя студсовета. Я спросил зачем. Оказалось, чтобы тот посоветовал хорошего студента. Я ответил, что скоро обязательно подыщем и пошлем. И сам пошел.

— Ну проныра! — изобразил он заговорщицкую улыбку.

— Всего-то ученик средней ступени, а такой упитанный, что даже не на свинью, а больше на бегемота тянет…

— Ты обедал? — спросил он с угрюмым видом.

— Ты, видно, голоден? Погоди, книжки на место положу. Я сегодня разбогател. Говори, чего хочется…

— Может, лучше ко мне домой сходим, а?

— Домой? — Тут я не на шутку растерялся. Такое чувство, будто он заявление делал о переходе на сторону противника.

— Домой, а куда же еще… к нам домой. У меня в комнате на столе лежит твоя книжка «Bilan littéraire du XXе siècle». Надо же наконец тебе показать, что к чему… сегодня…

После моего невнятного ответа он начал крутить диск телефона. Не поверите, но я действительно не мог уразуметь, что он такое говорит. Единственное, о чем я мог догадаться, что именно он купил мою книжку. Дозвонившись, он проговорил:

— Это я, Чонсоп. Пошлите, пожалуйста, машину… к университету. И еще, мама, я привезу с собой своего самого близкого друга, приготовьте, пожалуйста, хороший обед!

Его дом был самым огромным и самым великолепным среди всех жилищ, какие мне довелось увидеть с тех пор, как я появился на этот свет. В его уютной комнате он возвратил мне мой «Bilan littéraire», а в качестве платы мне пришлось выслушать не очень оскорбительную критику в свой адрес.

— Ты навряд ли догадываешься, какой страх вызываешь у наших сокурсников! Эгоистичный, наглый, равнодушный тип, который в то же самое время постоянно довольно ухмыляется… и у которого трудно обнаружить какие-либо признаки сомнения, упертый до неприличия… Конечно же, ты всего лишь типичный деревенщина. Я не берусь описать, насколько боятся тебя остальные… Вот тебе только один пример: ты, поди, и не помнишь, с какого времени ребята перестали носить студенческую форму и облачились в рабочую одежду?

— Да я же просто так… Не хотелось изнашивать…

— Вот-вот… в этом весь ты…

Мы о многом успели поговорить с ним, пока мне не пришлось уйти на урок к своему ученику. В частности, о том, какой ужас наводило на обходительных студентов с изысканными манерами мое чудовищное эгоцентрическое отношение к жизни, когда напрочь отсутствует чувство такта, что так присуще деревенским беднякам. Уже перед самым моим уходом он с выражением, говорящим, что больше скрывать не может, показал мне одно письмо. Оно было написано Мин Сукхи и предназначалось Юну. В нем она просила о скорейшем возобновлении отношений.

«Чего Вы боитесь? Зачем вся эта клоунада? Живите согласно Вашему положению! Тот человек всего лишь живет соответственно своему статусу. По какой причине Вы позволяете этому человеку встать между нами?! Зачем Вы наделяете его таким правом?»

Говоря про «того человека», она имела в виду меня.

Как же тоскливо себя чувствуешь, когда шагаешь один-одинешенек по скользкой обледенелой дороге. «Ну надо же! Странным однокурсником был никто иной, а именно я?! Неужели правда? Неужто я и вправду „странный тип“?»

МИР ЧУНА

Чун, или D π 9

Его родители дали ему имя Чун. На службе в «Восточном вестнике», где он работал корреспондентом, ему присвоили кодовое имя, или номер вызова, «D π 9», год рождения 1990, нынче ему исполнилось тридцать лет. И живет он вместе с женой и четырехлетней дочерью в квартире площадью сорок пхенов в доме номер 99 жилого комплекса Кванак.

Будущий ребенок

Чун куда-то мчится на своей машине «GUIYOM119». Он и сам не ведает, куда направляется. Но это его совершенно не тревожит. В конце концов, это будет какой-то точкой на планете Земля.

Название этой машины отечественного производства «GUIYOM119» с режимом экономного потребления электричества произошло от слова «квиемдуни» — «милашка». Управление машиной производилось специальным оборудованием, которое вело машину автоматически, согласно указаниям компьютера, поэтому Чун мог ехать, просматривая рекламную брошюру открывшегося несколько дней назад в водах Тихого океана Подводного зоопарка. Надо будет на этих выходных съездить с женой и дочкой. В этот момент раздался звонок встроенного в машину видеофона. Он поднял трубку, на экране появилось сердитое лицо начальника отдела, ответственного за рубрику «Общество».

— «Ди пи найн»! Ты что, с ума сошел? Не знаешь, что арестован преступник?

— Что?!! Поймали?

— Сейчас не до твоих дурацких гримас!

На этих словах лицо начальника внезапно пропало с экрана, из трубки не доносилось ни звука.

И одновременно машина «GUIYOM119», которая только что исправно двигалась, вдруг резко снизила скорость и затормозила, врезавшись в каштан на обочине дороги. Созревшие плоды каштана градом посыпались с веток. Он взглянул на доску приборов: к его изумлению, там не светилось ни единого огонька. Не прошло и нескольких часов с тех пор, как он поменял электрическую батарею, вряд ли заряд батареи закончился, значит, дело было не в зарядке. Неожиданно происходящее на улице за окном машины привело его в замешательство: не только машина Чуна врезалась в дерево. Все машины находились в подобном положении. Какой-то мужчина, показавшийся Чуну знакомым, громко проговорил, обращаясь к нему:

— Это воздушные течения! Воздушные потоки атаковали!

— Воздушные течения? — с дрожью в голосе переспросил Чун.

— Затягивающие электрические потоки!

Только теперь до него дошло, он взглянул в небо. Небесный свод постепенно затягивало пеленой. Никто не предсказывал появления воздушных потоков, которые вбирают в себя электрическую энергию, будто губка впитывает воду. Однако стоило стоящему ниже по аллее человеку сказать это, как и Чун, словно с помощью телепатии, понял, что эти воздушные потоки сплошь опутывают Землю.

— И что делать? — крича, Чун обернулся к тому человеку, однако во всепоглощающей темноте ничего не было видно, ни деревьев, ни того незнакомца. Чун что есть мочи закричал:

— О! Наш малыш!

Он вспомнил о ребенке, который рос в «Божьем доме». Месяц назад Чун вместе с женой договорились завести второго ребенка и поехали в «Божий дом».

Они получили разрешение от комитета по проблемам населенности Кореи на обзаведение вторым ребенком в течение нынешнего года. В «Божьем доме» после проведения медицинского обследования у Чуна взяли сперму, а у жены — яйцеклетку и в присутствии Чуна и жены, а также выбранных супругами свидетелей — пастора и адвоката, произвели оплодотворение яйцеклетки, затем поместили ее в искусственную матку. После чего на крышке аппарата он с женой, пастором и юристом оставили свои отпечатки пальцев. Чтобы отпечатки не стерлись, их покрыли специальной пленкой. По истечении девяти месяцев, непосредственно перед появлением ребенка на свет, они должны будут снова собраться и, сличив отпечатки, тем самым получить подтверждение, что младенец, которого будут извлекать из искусственной матки, является ребенком Чуна и его жены.

А тут — на тебе! Поглощающие электричество потоки! Разумеется, «Божий дом», будучи особой организацией, на которую возложена важная миссия — воспроизведение человеческой жизни, имела в своем распоряжении генератор на случай возникновения чрезвычайных обстоятельств. Однако навряд ли она смогла бы предпринять какие-то меры против этих воздушных струй — пожирателей электричества. Тогда что же будет с младенцем в искусственной утробе, который развивается благодаря электроснабжению, получая необходимое питание и защиту? Чуна затрясло крупной дрожью, он выскочил из машины как ошпаренный.

Он намеревается бежать сквозь мрак, поглотивший улицы, по направлению к «Божьему дому». Он хочет бежать что есть мочи. Однако его ноги топчутся на одном месте, не сдвигаясь ни на шаг. У Чуна от безысходности перехватывает дыхание.

«О наше дитя! Наше дитя!» В это время издалека начинает быстро приближаться сгусток яркого света. Приблизившись, этот свет приобретает вид хорошенького маленького мальчика. Он останавливается перед Чуном и обращается к нему: «Папа!»

— Я только что вышел из «Божьего дома». Папа! Ты меня не узнаешь?

Чун находится в полном замешательстве.

— Моему ребенку всего лишь месяц с момента оплодотворения… мой малютка еще совсем крохотный, наверное, размером с маленькую рыбку…

— Нет, папа! Это я, я!

Чун открывает глаза. Его четырехлетняя дочь Тори тянет его за пятки из-под одеяла и зовет: «Папа, папа!»

«Вот так небывальщина! Что еще за струи — пожиратели электричества?!! Приснится же такое…» Однако он все еще остается под впечатлением от давешнего страха из сна.

— Папа! Пошли же скорее! Там бабушка, бабушка…

— Так значит, бабушка пришла?

— Нет, она с президентом разговаривает! Скорее же! Пойдем!

Проговорив все это впопыхах, весьма упитанная Тори, словно маленький пухлый бегемотик, вперевалочку бежит в гостиную.

Завтрак с президентом

И в самом деле, мать Чуна — госпожа Юн сидела рядышком с президентом в регулярной утренней семичасовой передаче «Завтрак с президентом» и за ранней трапезой обменивалась репликами.

В этой передаче президент каждое утро приглашал к своему столу одного из зрителей и вел с ним за завтраком непринужденную беседу. Счастливчик, которому выпала честь быть приглашенным самим президентом, сначала, соблюдая формальности, спрашивал, какими административными делами сегодня собирается заниматься президент и каким образом он собирается их решать, а уж затем гость мог озвучить вопросы, которые его волновали и которые он хотел бы задать президенту, выпади ему такой шанс.

Эту передачу показывали по всем каналам вещания страны, настолько она была популярна. Однако существовали и критические замечания в ее адрес. Например, когда президент отвечал на вопрос приглашенного о своих важных задачах, которые ему предстоит решить в течение дня, могло создаться впечатление, что президент очень заботливый, внимательный и ответственный человек по отношению к своему народу. На самом же деле в передаче освещались вопросы, которые не были такими уж важными; к тому же многие граждане ошибочно воспринимали многие планы и предположительные меры президента за уже предпринятые и осуществленные, в связи с чем звучали обвинения, что эта передача сознательно приукрашивает действительность, заставляет граждан успокоиться и вызывает беззаботное отношение у людей к вопросам государственной политики. Также звучало опасение: мол, благодаря этой передаче население испытывает к президенту дружеские чувства, поэтому велика вероятность того, что впоследствии народ проголосует за этого кандидата без учета его достижений и просчетов за предыдущий срок работы.

Такая критика в основном раздавалась со стороны пожилых людей, кому перевалило за восемьдесят лет, так как они до сих пор не могли избавиться от чересчур политизированного мировоззрения так называемой эпохи буквализма. В какой-то степени можно было понять их политическую нервозность, которая уже превратилась в хронический диагноз. Впрочем, положение дел было не таким серьезным, как они считали. Одной лишь пилюлей можно было мгновенно избавить их от этой истерии. Однако, как ни странно, они отказывались от современных технологий, не верили в силу нынешней медицины, считая за лекарства только те, что избавляли от болезнетворных бактерий, а препараты, которые могли помочь избавиться от идеологических понятий и привычек, всерьез не воспринимали. И если в старые времена головной болью государства были проблемы молодежи, то сейчас более всего сложностей вызывали старики.

Внезапные слезы госпожи Юн

На экране мать Чуна госпожа Юн разговаривала с президентом о произошедшей недавно череде убийств. За сбор информации по этому делу отвечал Чун, ему вдруг вспомнился недавний сон, и вновь охватило беспокойство. А вдруг и вправду преступника уже поймали, и только он один находится в неведении…

— В чем кроется причина того, что полиция до сих пор не смогла схватить преступника? Господин президент! Как может быть такое, что и личность преступника до сих пор все еще не установлена? — допытывается госпожа Юн у президента в напористой манере.

— Мадам! Бекон остывает… — говорит президент, подкладывая собственноручно имитацию бекона. — Однако послушайте, мадам! В глубине души вы, случайно, не желаете ли, чтобы преступник не был схвачен?

— Так значит, и вы, господин президент?..

— Ну конечно! И я тоже…

— Ну надо же!

Госпожа Юн, не умея скрыть радость, обнимает президента за плечи.

— Оказывается, мы мыслим на одной волне!

Чун все еще не может найти себе места от тягостного впечатления, которое произвел на него давешний сон, поэтому он больше не может находиться у телевизора. Он подходит к телефонному аппарату в углу гостиной и набирает домашний номер «T π 6» — сотрудника их подразделения по сбору материалов. На экране появляется «T π 6» с вилкой в руках.

— Ничего нового не поступало? О том, что преступник схвачен… — спрашивает Чун.

— Да неужто? — На лице «T π 6» отразился испуг.

— Да нет, я тебя спрашиваю…

— Фу ты ну ты! Я чуть… Послушай, ты позвонил только ради этого?

— Прости! Отрываю тебя от еды… До встречи…

Даже после того как он положил трубку, на душе у него не стало спокойнее. Он набрался смелости и позвонил в дом заведующего отделом.

— Что? Это ты у меня спрашиваешь??? Разве не ты ответственный за сбор материалов?

— По правде сказать, во сне…

— Во сне?

— Просто во сне вы сказали мне, что поймали преступника…

— Ха-ха-ха-ха! Эй! Послушай меня! Перед выходом на работу заскочи в больницу! Устал, видно, за последние дни… Раз такое снится… Слышишь? Обязательно побывай у врача!

— Хорошо!

Он с трудом успокаивается и возвращается к телевизору…

— Однако, господин президент! Разве нам следует вести такие праздные разговоры? — спрашивает госпожа Юн.

— Конечно, не следует! Уже трое убиты, те, кому бы еще жить да жить до ста лет!

— К тому же все трое пострадавших были женщинами! Знаете, в последнее время я тоже не могу избавиться от страха, что и меня могут убить, поэтому только после трех таблеток успокоительного становится легче на душе.

— Изобретение нашими ведущими учеными прошлого успокоительного, которое не вызывает побочных эффектов, без сомнения, является одной из самых огромных заслуг… Однако, мадам! Все жертвы были словно только распускающиеся цветы, двадцатилетними…

— Что-что! Так вы намекаете, что я старая кочерга?!!

— Ай-ай-ай! Я имел в виду не это…

На самом деле, госпоже Юн едва исполнилось пятьдесят пять лет, к тому же благодаря специальной процедуре обновления клеток она выглядела не старше, чем девятнадцатилетняя девушка.

Президент с госпожой Юн еще некоторое время продолжали беседу. Под конец президент подвел итог:

— Я в курсе того, что особенно среди людей старшего поколения бытует столь характерное для прошлого века мнение, что преступник — человек, а полицейские всего лишь роботы, и соответственно преобладает желание, чтобы преступника не поймали. Представьте себе, если бы и в прошлом веке никто не испытывал к преступнику сострадания. Однако хочу вас заверить, именно мы — люди нынешнего поколения — относимся к душегубу более чем терпимо! Как вы знаете, в прошлом столетии убийцы подвергались смертной казни, а на сегодняшний день злодею делают всего лишь пересадку головного мозга! Таким образом, получается, что он становится обладателем интеллекта умершего выдающегося человека и в мгновение ока превращается из душегуба в достойную личность! Мне кажется, такое великодушие по отношению к убийце переходит всякие границы. И наши потомки в будущем будут высмеивать нас, мол, куда это годится: вместо того чтобы награждать выдающимся мозгом тех, кто заслужил это своими хорошими деяниями, давать такие ценные мозги каким-то там преступникам! Однако решение вопроса с убийцами таким образом как раз и доказывает наше безграничное великодушие. Вот поэтому-то преступнику следует как можно скорее явиться с повинной, а людям, вместо того чтобы восхищаться гениальными талантами преступника уходить от преследования, из-за чего наша доблестная полиция до сих пор не может поймать его, необходимо помочь полицейским, чтобы ускорить арест преступника! Послушайте, мадам! Если представить, что злоумышленник сейчас смотрит эту передачу, что бы вы хотели ему посоветовать?

— Совет? — переспрашивает госпожа Юн, глубоко задумавшись… и после некоторых колебаний добавляет: — Если бы… если бы этот человек был моим сыном… моим сыном… О! Даже не знаю, чтобы я ему сказала…

Госпожа Юн торопливо прикрывает салфеткой глаза, из которых градом льются слезы, и на этом передача заканчивается.

— Очень хорошую тему затронули, — говорит жена Чуна, нажимая кнопку на пульте дистанционного управления видеомагнитофона, прервав записывание передачи, в которой участвовала свекровь.

— Однако что же такое с мамой случилось? Как так — не знает, что сказать преступнику?!

— И в самом деле! Надо было сказать, чтобы поскорее сдавался и подвергся операции по пересадке мозга! — соглашается жена.

«Что такое происходит с матерью…» — недоумевает Чун.

За завтраком

Получив свою порцию из набора еды, доставленного по вакуумной трубе из магазина на первом этаже, Чун вскрывает пластиковую упаковку и первым делом принимается за апельсиновый сок. Потягивая его, он пересказывает жене свой давешний сон. Она с весьма обеспокоенным лицом говорит ему, что надо обязательно принять лекарство, имея в виду «Оптими» — разновидность успокоительного, однако сотрудники редакции газеты дают письменное обязательство не употреблять эти пилюли в рабочие дни. Так как непременным условием работы журналиста является сосредоточенность и умеренная напряженность.

— Раз дело дошло до ночных кошмаров, то на работе не будут придираться.

— Да это не проблема… Не могла бы ты лучше сегодня выделить время и заехать в «Божий дом»? Это не потому, что я верю в какие-то там воздушные струи — пожиратели электричества, а просто на всякий случай, вдруг, не дай бог, что-то произошло…

— Даже если что-то и случилось, то пострадает ведь не только наш ребенок…

— Так-то оно так…

— Ну вы даете, верить каким-то снам… Точно вам говорю, вы чересчур восприимчивы. Ребенок, без всякого сомнения, появится на свет через девять месяцев! Я больше за вас, чем за него, переживаю.

— Заеду в больницу…

— Да-да! Так и сделайте! Кстати, вы помните, что сегодня результаты моего исследования будут занесены в компьютерный центр?

— Точно! Надо вечером отметить это дело! Куда поедем? Куда ты хочешь?

— В Фучжоу всегда приятно провести время!

— Хорошо, я забронирую билеты на самолет…

Жена Чуна — член Академии наук, специалист в области волокон. Недавно она представила в Академию научную работу об универсальной воздушной одежде: это Жидкостные волокна, которые в воздухе превращались в твердые тела; так, если поместить их в вакуумный распылитель и побрызгать на тело, они превращались в нижнее белье. А если помыться специальным мылом, то это нижнее белье с легкостью смывалось. Работа получила высокую оценку, и ее решили напечатать в компьютерном центре. Это означало, что изобретение настолько совершенно, что добавить к нему уже ничего нельзя, в связи с чем изобретатель получал от Академии самое высокое вознаграждение, и всю оставшуюся жизнь о деньгах можно было не беспокоиться. Нельзя было не отпраздновать это славное событие!

Убийство

«D π 9» вешает на плечо радиотелефон для сбора материала, распечатывает с домашнего носителя электронных газетных версий несколько страниц из рубрики «Общество» из изданий конкурентов, сворачивает их в трубочку и выходит из дому. Затем он направляется в медкабинет, находящийся на самом нижнем этаже, и с помощью медсестры проводит обследование своего состояния здоровья на автоматическом оборудовании, осуществляющем осмотр пациента. Аппарат выплевывает карту, в которой результаты кардиограммы, электроэнцефалограммы и других исследований показывают, что особых отклонений нет.

— Всё вроде бы в норме…

— А что за сон вам приснился? — спрашивает семидесятипятилетняя медсестра после просмотра карты.

«D π 9» вкратце пересказывает сон. Внимательно его выслушав, медсестра говорит:

— Во времена моей молодости считали, что, если приснится ребенок, это не к добру. Однако в нынешнем мире, даже если и предположить, что произойдет что-то нехорошее, насколько это может быть серьезным — сами посудите. Так что не стоит волноваться.

Все же нельзя сказать, что в настоящем не происходит трагедий. Увольнение с работы, конечно, не причислишь к разряду больших бед. Лицензия на пользование лазерным лучом у него имеется, так что на крайний случай можно поехать на Суматру и устроиться лесорубом. Но, несмотря на все это, всякое бывает. Например… например?.. Похоже, медсестра была права…

— И действительно, вроде бы ничего такого серьезного нет… Кроме, разве что, смерти… Смерть… А такое ли плохое это событие? И грозит ли она мне?

«D π 9» в мчащейся по дороге в редакцию «GUIYOM119» просматривает прихваченные из дома газеты. Статьи на первой странице все разные. Взрыв на нефтяной платформе в Желтом море, обветшание подъемника в горах Кымгансан[36], коррупция в Национальной организации туризма, разоблачение халатности сотрудников Торгового представительства в Танзании, радиоактивное заражение регулярных грузовых судов на маршруте Мокпхо — Шанхай… Однако после прочтения не создавалось впечатления, что это такие уж важные события… Предостерегающие комментарии были в разы длиннее самих статей. По поводу расследования серийных убийств газеты будто взяли передышку и отделывались лишь небольшими заметками о поисках преступника. Впрочем, и они были пресными…

А преступления заключались в следующем. На прошлой неделе каждый день в течение трех выходных — пятницы, субботы и воскресенья — произошли убийства трех молодых женщин, и, судя по способу убийства, преступником несомненно являлось одно и то же лицо. У убитых женщин было много общего: во-первых, все они, хоть и работали в разных исследовательских центрах, были выдающимися молодыми учеными, занимающимися исследованиями в области ракет, летающих со скоростью света; во-вторых, все трое были красавицами, сделавшими пластические операции; в-третьих, они были незамужними; в-четвертых, как и все одинокие, они отличались беспорядочными отношениями с мужчинами. И последняя общая черта заключалась в том, что все три были убиты ультразвуковым шокером.

Только что в утренней телевизионной передаче госпожа Юн перед президентом сделала выпад в сторону полиции, что, мол, они до сих пор не могут составить предполагаемый портрет преступника. Это было не совсем так. На основании того, что в качестве орудия убийства был использован ультразвуковой шокер, сам собой напрашивался вывод: преступником без сомнения является ученый. Так как пока только ученые могут воспользоваться ультразвуковой установкой, отличающейся достаточными точностью и мощностью, чтобы стать орудием убийства. А если сказать точнее, это была, скорее всего, женщина, совершившая преступление из чувства ревности или соперничества к своим научным коллегам. На основании таких умозаключений полиция осуществляла операцию по поиску преступника, в то время как обывателям изо всех сил старалась внушить мысль, что преступления совершены на почве ревности к мужчине. И причина того, что газеты словно бы подпевали в унисон полиции, крылась в желании отвлечь внимание публики от политических скандалов, что было столь характерно для прошлого века, когда и стражи порядка, и средства массовой информации пытались доказать, что не намерены сжигать хату с соломенной крышей только ради того, чтобы поймать какого-то там клопа.

Для дальнейшего прогресса человечества властям необходимо было скрыть тот факт, что убийцей является ученый, поэтому они предоставляли в распоряжение широкой общественности сомнительные домыслы. Однако в случае если на основании явных доказательств преступник будет схвачен, то каким бы он ни был выдающимся ученым, его без раздумий отправят на пересадку мозга.

Доктор Альфа

«GUIYOM119» едет по 7-му мосту через Ханган[37]. Этот мост в форме конской подковы в действительности являлся застекленным туннелем. Все пространство между автомобильной дорогой и пешеходной частью засажено разнообразными растениями, которые даже зимой пребывают в полном цвету. По сути, это был не мост, а великолепнейший ботанический сад, раскинувшийся над рекой. «D π 9» считает за удачу пересечь этот мост-подкову как минимум два раза в день. Под мостом на дне реки в самом разгаре строительство вакуумной железной дороги, которая способна будет доставить пассажиров по маршруту Пусан — Сеул — Пхеньян — Синыйджу всего лишь за тридцать минут. Говорят, самое сложное и опасное заключается как раз в необходимости поместить под речным дном громадную трубу-туннель.

«D π 9» заходит в редакцию газеты, в отдел «Общество». В этом отделе одних корреспондентов — пятьсот человек, и занимают они пятнадцать кабинетов, до отказа заставленных компьютерами. С их помощью осуществляется передача газет в каждую семью или в другие филиалы. Корреспонденты присылают свои голосовые репортажи по телефонам, из них отбираются нужные, переводятся в текст, редактируются, верстаются и печатаются. В отличие от других подразделений, утренняя планерка в «Обществе» по традиции длится весьма недолго. Совещание заканчивается словами начальника отдела: «Ну что ж, продуктивного всем дня!» Информацию по особым случаям или план работы начальник сообщает, вызывая ответственного журналиста.

— «Ди пи найн»! — позвал начальник отдела Чуна сразу после планерки.

— Я вас слушаю!

— Тебе звонил доктор Альфа. Совсем недавно… Сказал, что пытался дозвониться тебе домой, но ты уже уехал, поэтому и позвонил в редакцию. Немного погодя он снова перезвонит, так что жди. Ты был в больнице?

— Да, сказали, что отклонений нет.

— Ха-ха-ха-ха… Говоришь, во сне схватили преступника? Ну даешь, приснится же такое! Тебе срочно нужно обратиться в отдел сбора информации! А то, не дай бог, сенсацию упустишь… ха-ха-ха-ха…

«D π 9» громко рассмеялся вслед за начальником. Даже ему самому кажется нелепым, что мог такое увидеть во сне!!!

— Слушай, ты что, близко знаком с доктором Альфа? Я и не знал про твою дружбу с такой знаменитостью!

— Мы познакомились в прошлом году, когда ездили с родственниками в Швейцарию на горнолыжный курорт. В самолете сидели рядом и успели подружиться. Он, кстати, и на лыжах отлично катается…

А между тем эту выдающуюся личность породила Корея: он появился на свет в результате первого удачного опыта, осуществленного корейскими медиками. Доктор Альфа стал первым человеком, развившимся в искусственной утробе из эмбриона, полученного методом искусственного оплодотворения вне человеческого организма. На случай провала ученые сохранили в тайне имена мужчины и женщины, предоставивших свою сперму и яйцеклетку, поэтому доктор Альфа появился на свет как бы без родителей. А назвали его Альфой именно потому, что он был первым человеком, родившимся из искусственной матки. Вырос он благодаря поддержке государства и стал ученым из чувства признательности науке, которая дала ему возможность появиться на свет. С юных лет он проявил недюжинные способности в этой области. Несмотря на то что ему едва исполнилось двадцать пять, им могло гордиться все человечество благодаря его выдающимся достижениям в экспедиции на Марс и в международном космическом исследовательском центре, созданном им на Луне. Альфа был самым настоящим бесстрашным космическим рыцарем. Также он изрядно поражал корифеев в мире искусства, демонстрируя время от времени незаурядный талант. И хотя он был моложе «D π 9», Чун относился с почтением к доктору Альфа и считал за честь быть его другом.

В это время раздался звонок. На экране телефона появилось лицо доктора Альфа.

— Как поживаете? Давно не виделись…

— Здравствуй, Чун!

Голос доктора Альфа был едва слышным и дрожал, на лице не было ни кровинки.

— Альфа! Пожалуйста, сделайте покрупнее ваше изображение. Вы выглядите очень бледным!

Доктор Альфа последовал просьбе. Его лицо на экране постепенно приблизилось, на нем, покрытом испариной, были написаны невыразимые страдания.

— Альфа! Что с вами? Выглядите очень измученно!

— Чун! — проговорил доктор Альфа еще более ослабленным голосом. — Я больше не могу говорить. Я умираю…

— Альфа! Что случилось? — сам того не замечая, кричит Чун.

— Чун! Преступник — я… Боялся, что умру, не успев сказать вам это… Чун! Утром я смотрел телевизор. Я тоже видел вашу маму…

Пальцы начальника отдела молниеносно нажимают кнопку записывающего устройства…

— Чун! Здесь… я… оставил запись… На всякий случай, вдруг не успею рассказать даже вам… Чун, прощ…

— Альфа! Доктор Альфа!

Но глаза доктора обессиленно закрылись, а следом и изображение его лица резко упало вниз экрана…

— Поздравляю тебя, «D π 9»! Получил сенсацию, не сходя с места… Сон-то твой в руку был… — едва слышно проговорил начальник и довольно больно хлопнул Чуна по спине.

Голосовое послание доктора

…Чун! Я нахожусь при смерти. Вы мне словно старший брат. И так как я решил считать вашу мать своей матерью, то и вы, соответственно, будете приходиться мне братом. Чун! Сейчас я не могу связно излагать свои мысли. Оставлю все как есть, полностью отдаюсь в распоряжение моего языка. И вместе с тем обманывать я не буду. Чун! Я, не раздумывая, могу полететь на ракете за Солнечную систему. Однако предстать перед людьми в образе убийцы у меня не хватает смелости. И у меня нет мужества принять пересадку мозга и стать кем-то другим, а не собой. Чун! Тех женщин убил я. И совсем не на почве любовных отношений, как утверждают газеты и полиция.

Я любил тех женщин. Но не за то, что они женщины, а за их страсть к науке. Они с головой погрузились в исследование по разработке ракет, летающих со скоростью света, стремясь стать первооткрывателями каждая в своей сфере. Без сомнения, в наш век такие ракеты — это самая первоочередная задача. Однако, Чун, в будущем, если у вас будет возможность слетать на Марс, я хочу, чтобы вы в абсолютной тишине и в полном одиночестве посмотрели в темноту космоса.

Куда мы, собственно говоря, стремимся? Почему мы так уверены, что должны покинуть Землю? Чем нам нужно воспользоваться для того, чтобы достигнуть конца этого безграничного космического пространства? Ведь мы страстно желаем освоить самую высокую скорость, которая в тысячи раз и даже гораздо больше скорости света! И вообще, возможно ли существование летательного аппарата, способного летать с такой скоростью?

Чун! Я все это время был убежден, что мы рождены на нашей планете, чтобы покинуть ее и отправиться к самой удаленной от Земли звезде. И погибшие женщины тоже верили в это. Однако, Чун, на Марсе я обнаружил ту самую планету, куда мы должны были отправиться. И это была Земля! И тогда я сделал еще одно открытие. И состояло оно в том, что устройством, которое летает в несколько сотен, тысяч миллионов раз быстрее света, — с невообразимо мгновенной скоростью, которая не поддается измерению, — является душа. Люди издавна верили в это, однако в наше время человеческая душа стала предметом насмешек, да и я тоже не считал ее чем-то важным, однако же все живущие на этой планете имеют душу. Если бы душа не могла летать так быстро, как бы она могла пронестись из мрака, с той стороны смерти. И вот, на основании предположения о существовании души, которое все это долгое время на протяжении человеческой истории пытались доказать люди, я разработал свою гипотезу скорости души.

И хотел доказать правдивость моей теории. Я рассказал этим женщинам о своем предположении, что в космосе самым быстрым летательным объектом является душа. В свою очередь они, осознав бессмысленность разработки сверхскоростной ракеты, разочаровались и обратились с просьбой использовать их для доказательства истинности моей теории. Я принял их просьбу, Чун, они умерли счастливыми. Я могу с уверенностью это заявить. Но это сделало несчастным меня. После того как их души улетели, чтобы стать новым доказательством в науке, внезапно мною вдруг овладел страх. О-о, этот страх! Страх, который я не испытывал даже в самом удаленном уголке космического пространства. Я плакал. И вот увидел вашу мать. «Если бы преступник был моим сыном…» — сказала она и онемела из-за слез, чистых слез страха, слез печальной мольбы, которые не высказать словами… Я знал, что означают эти слезы. Я понял, что своим существованием вплоть до сегодняшнего дня человек обязан не науке, не знаниям, а слезам матери, обращающейся к сыну-убийце.

Выходит, в старые времена все дети были убийцами, раз материнским слезам не было конца и края… Но что же с нами такое, что мы без конца только и делаем, что смеемся, поедая каждый день пилюли, заставляющие нас улыбаться?! Кто мы такие, что не знаем, каково это — плакать?!! Чун! Мой старший брат! Ваша мать подсказала мне, как надо действовать. Мама, милая моя мама…

Вечером того же дня «D π 9» проводит время за недавно созданной игрой в шикарном увеселительном заведении на Фучжоу вместе с женой и дочерью. Вдруг Чун спрашивает у жены:

— Кстати, так ты говоришь, заезжала сегодня в «Божий дом»?

— Не-ет. Да что с тобой, все беспокоишься из-за всякой ерунды. Говорю же тебе, что ребенок обязательно родится. Все же тебе следует сходить в больницу…

СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ

— Стоп! Высадите меня здесь, пожалуйста! — велел Тониль у въезда в жилой комплекс.

Жилой комплекс был весьма просторным, невозможно было охватить взглядом весь нескончаемый муравейник зданий, громоздящихся одно за другим. И из бесчисленных окон этих высоток лился яркий электрический свет, словно скопления звезд на ночном небе.

— В каком доме вы живете? Довезу прямо до подъезда…

Может, из-за того, что приятель, поймавший такси на Чонно, дал водителю авансом более чем двойную плату, тот старался уважить клиента. Так, по дороге, когда Тониль поинтересовался у него: «Наверное, после получения прав требуется немало времени, чтобы можно было работать таксистом?» — водитель, который мог бы ответить односложно, вежливо и в деталях рассказал об основных моментах: как нужно себя вести во время обучения и как удачно сдать экзамен, сколько стоит научиться водить машину и другие подробности.

Тониль еще подумал, что в его нынешних обстоятельствах выучиться управлению автомобилем и стать таксистом — это один из самых надежных способов заработка.

— Не стоит, спасибо. Отсюда недалеко, — проговорил он и, с великим трудом удерживая равновесие весьма опьяневшего тела, выбрался из машины.

— Всего доброго! Благодарю вас.

— Да, счастливого…

Дом Тониля, где под большой залог чонсэ[38] снимала квартиру его семья, находился не так уж и близко — почти в пятнадцати минутах ходьбы от главного въезда. По идее, стоило было бы доехать до самого подъезда на такси. Однако, хотя заплатил за поездку его приятель, охранник, бывший в курсе его невеселых обстоятельств, мог бы счесть Тониля ужасно безответственным транжирой, завидев, как тот подъезжает к дому на такси. Поэтому Тониль благоразумно отпустил таксиста у въезда и пошел до дома пешком.

В прошлом году, примерно в это же время, когда в стране велась кампания по борьбе с коррупцией, в круговерти больших перестановок его уволили из редакции газеты, которой он отдал свои молодые годы, поступив туда пятнадцать лет назад сразу после окончания университета. Он получил солидное выходное пособие, но часть суммы пошла на операцию отцу, жившему в провинции, а на оставшееся они жили несколько месяцев, после чего остались без каких-либо средств. Приятели, у которых были свои издательства, подкидывали ему время от времени в качестве подработки переводы, пытаясь таким образом хоть как-то помочь, однако постоянного заработка не было. Цены стремительно росли, и долги по мелочам в местной продуктовой лавке и у соседей все накапливались…

И вот наконец, из-за того, что они не внесли квартплату за три месяца, нагрянул сотрудник из домоуправления и отключил электричество. А вчера их предупредили, что, если они не оплатят долг за квартиру, им еще и водоснабжение отключат.

После отключения света его семейство погрузилось в самую глубину тягостной темноты, от которой исходил дух смерти. Продукты в обесточенном холодильнике сразу же начали портиться и издавать вонь. А дети, у которых в жизни была единственная радость — посмотреть детские передачи, начинающиеся в пять вечера, сидя в назначенный час перед умолкшим телевизором, с горестным видом вздыхали, восклицая: «А-а-а! Света-то нет…» И сердце разрывалось при взгляде на их разочарованные лица. С наступлением ночи, когда квартира погружалась в полную темноту, они зажигали свечи, оставшиеся от ритуала чеса[39], и при свете тусклого огня дети делали уроки, жена мыла посуду, а он листал англо-корейский словарь, чтобы выполнить перевод, который ему перепал несколько дней назад впервые за долгое время.

Но, что ужаснее всего, темнота царила не только у них дома, тяжело и мрачно было у него самого на душе. Когда в квартире благодаря электричеству еще было светло, несмотря на то что денег не было даже на автобус, он мог утешать себя призрачными надеждами, типа: «Ну как тут быть, и такое иногда случается, авось завтра все наладится…» Однако, когда он столкнулся с этой подавляющей темнотой, его постигло разочарование в своей собственной жизни, неверие в свои силы и отчаяние: одолевали унылые мысли, мол, как ты, черт подери, жил все это время, чем занимался; плюс ко всему терзали страшные угрызения совести из-за того, что жена и дети доверили свои жизни такому… такому никчемному доходяге, как он. Все это заставляло его скрываться в туалете, где он включал воду и разражался судорожными рыданиями.

То он обвинял во всех тяжких грехах тех, кто осуществлял эти кадровые сокращения, приведшие к такому плачевному состоянию его семейство, то вдруг одумывался, и тогда его посещали мысли, что сейчас, во времена сильнейшего экономического кризиса в стране, не приходится и мечтать о такой роскоши, как электричество, холодильник, телевизор, и единственное, что он может себе позволить, так это сидеть перед еле теплящейся зажженной свечой, отказывая во всех остальных удобствах…

Хоть так помирать, хоть этак… «А что, если собрать людей, оказавшихся в подобной ситуации, и устроить бунт?» — подумывал он, однако тут же перед его глазами всплывали картины истекающих кровью сограждан — ведь одно насилие приводит к другому, и остановить этот поток не представляется возможным… Тогда он старался думать в другом русле, лелея мечты об обществе, в котором социальные службы выдавали бы пособие по безработице. В конце концов он все-таки решил отбросить все иллюзии и трезво взглянуть на вещи. «Сейчас не время разбрасываться проклятиями и изливать свою ненависть. Ничего, кроме усталости и боли, эти действия не принесут ни тебе, ни твоей семье. Давай, наберись терпения и прежде всего перебери все, что имеешь, разделив на то, чем можно воспользоваться, а чем — нет. Избавившись от всего бесполезного, нужно начать с того, что мы имеем и что можем взять на вооружение!» К такому выводу он пришел, сидя скорчившись в темном туалете и включив на всю катушку воду, чтобы заглушить свои рыдания. После этого у него стало легче на душе, из сердца исчезли страх и безнадежность.

Подойдя к дому, он поднял глаза на окна своей квартиры на девятом этаже. В то время как из других окон струился яркий свет, его окна были темными и безжизненными. А-а-а! Сквозь слезы, застилающие ему глаза, он едва разглядел пробивающийся тусклый свет свечи. И даже воспрянул духом, будто его домашние сигнализируют ему о жизни, отчего потеплело на сердце. Кажется, сроду он не радовался так сильно тому, что они, его родные, существуют на этом свете с ним рядом.

Заставляя заплетающиеся ноги изо всех сил идти ровным шагом, он торопливо направился к лифту, чтобы как можно скорее попасть домой. Никогда раньше не казалась ему такой крепкой и надежной опорой открывшая ему жена — жена, что там, в этой безрадостной темноте оберегала детей и ждала его — своего мужа.

— Прости, я выпил немного. Енсу, черт бы его побрал, пристал ко мне словно репей и не отпускал. А дети?

В темной гостиной одиноким маячком мерцала свеча, а детей, что обычно с криками «Папа!» выскакивали ему навстречу, нигде не было видно.

— Спят.

— Уже?

— Сказали, что будут рано ложиться и рано вставать. Ты не поверишь, что они придумали! Решили, что будут делать домашние задания при свете солнца, и сразу, вернувшись из школы, мигом расправились с уроками, а потом, на закате, сидели у окна и читали журналы, и всё сожалели, что солнце уже заходит. Они признались мне, что только сейчас поняли, как мы должны быть благодарны солнышку за его свет. Сказали, что впредь будут ложиться, когда солнце заходит, и вставать вместе с солнцем на рассвете.

Старшему из детей было всего лишь одиннадцать лет, а младшему — восемь. Слова жены потрясли его до глубины души, и в то же самое время сердце его переполнилось радостью. «Спасибо, Господи!» — вырвалось у него, и, протягивая жене сверток с достаточно большой суммой за перевод, что его друг заплатил ему авансом, он проговорил:

— Мне кажется, отсутствие электрического света сделало нас только счастливее!

КАНУН РОЖДЕСТВА

Школьные годы

На улице горели редкие фонари. Канун Рождества в маленьком южном городке можно было почувствовать только в церкви. Однако с приходом рассвета это предрождественское настроение переместится на темные улицы, где завывает холодный ветер.

В домах верующих для приема гостей готовят угощение из горячего супа с ттоком[40], а перед домами неверующих распевают «Радуйся, мир! Господь грядет!», что весьма ошарашивает спавших без задних ног хозяев. Впрочем, ранний вечер был таким же тихим и промозглым, как и в обычные дни…

Один из учеников средней ступени, зажав под мышкой сборник христианских гимнов и Библию, засунув руки в карманы, быстро шагал по улице с редкими фонарями. Выстроившиеся вдоль улицы костлявые деревья спали с опущенными плечами на фоне неба с дрожащими от холода звездами. Спрятанные в карманы брюк кулаки парнишки судорожно сжимались и разжимались. Солгав своей бедной матери, что нужно срочно купить очень важную книгу, и с трудом выпросив у нее деньги, он все время нащупывал рукой эту злосчастную купюру. Ученика мучили угрызения совести из-за того, что ему пришлось сказать неправду ничего не подозревающей матери. Когда он достиг сравнительно светлой и многолюдной улицы, во всех окрестных церквях зазвонили колокола. Раздавшийся одновременно со всех сторон этот звон, казалось, сообщал даже в самых дальних закоулках о наступлении сочельника. Сердце подростка бешено заколотилось. Однако в отличие от готового выпрыгнуть из груди сердца, его шаги замедлились у молодой дзельквы[41], растущей перед почтой. С этого места как на ладони был виден самый роскошный торговый район в этом городе. Стоя под крепко спящим деревом, ученик оглядывал выстроившиеся перед его глазами ярко освещенные витрины магазинов.

Эй, парень! Отчего это твое симпатичное лицо заалело? Из-за мороза? Или из-за каких-то мыслей, которые сейчас заставляют так сильно биться твое сердце? Ты, похоже, направлялся в церковь, так чего же ты прячешься в темноте и разглядываешь освещенные магазины?

Ученик размышлял, что можно купить на те деньги, которые были у него в кармане. И не просто купить, а так, чтобы та вещь, которую он может себе позволить на эти деньги, обязательно бы пришлась по душе той девочке.

В церкви, куда он ходил, была одна школьница, которая ему очень нравилась, с округлым лицом, покрывающимся на морозе ярким румянцем. Она всегда была одета в зеленое полупальто, поэтому во время службы ее легко было отыскать среди женской половины зала. Даже в то время, когда все остальные молились, он во все глаза смотрел на эту девочку. Однако ни разу не пытался с ней заговорить, не смея приблизиться к ней больше, чем на пять шагов. И даже на это расстояние он отважился лишь однажды, когда в предыдущую ночь увидел во сне на ее лбу черную родинку. Чтобы убедиться, правда ли это, он подошел к ней поближе. Черной родинки не было.

А сегодня вечером, после ночной рождественской службы школьников, устраивались различные праздничные мероприятия, в числе которых предполагалось провести обмен подарками. Игра состояла в том, чтобы каждый приготовил по подарку и приложил к нему записку со своим именем и каким-нибудь интересным пожеланием, после чего ведущий перемешает все собранные подарки и даст каждому участнику выбрать по одному, затем все должны были развернуть свертки и прочитать послание. Выходило, что твой подарок не обязательно попадет тому, кому ты хочешь его подарить. Но, несмотря на это, подросток твердо верил, что та девушка обязательно выберет именно его подарок. Он нисколько в этом не сомневался. А еще он надеялся, что, развернув его подарок, девушка решит, это знак свыше, свидетельствующий об особой связи с приготовившим его. Он рассчитывал на то, что после этого вечера другие ребята обязательно станут называть их парочкой. Именно поэтому после того, как он услышал объявление о проведении церемонии обмена подарками, его сердце уже несколько дней подряд билось так сильно.

Стоящим и разглядывающим магазины подростком вдруг овладела мысль, что сумма денег в его кармане слишком незначительна. По правде сказать, для него эти деньги не были такими уж маленькими: на них можно было бы купить примерно десять тетрадей или тоненький справочник. Однако его мечты простирались аж на подходящий к зеленому пальто девушки шарф, или варежки, или же фигурку в стеклянной шкатулке…

Все еще стоя в кромешной темноте под дзельквой, подросток ощутил, как чувство безнадежности вытесняет все его мечты. Сумма, которой он обладал, стала казаться ему чересчур мизерной, и при этом ощущение беспомощности начало с силой сотрясать его маленькую грудь.

И только когда со всех сторон послышался колокольный звон, оповещающий о начале богослужения, у него созрело более или менее подходящее решение. Состояло оно в том, что если он проигнорирует нынешний канун Рождества, то сможет избавиться от этого чувства безнадежности. Надо только перестать думать об этой девушке. А также прекратить ходить в церковь.

Ученик медленно вышел из темноты дзельквы и неторопливо зашагал по дороге, по которой совсем недавно так спешил сюда.

Университетские годы

Четыре часа пополудни, К. заходит в чайную напротив университета. Видно, и здесь сегодня вечером будет какое-то празднество. Рождественская елка горит всеми огнями.

— Вы не купите билетик? Сегодня у нас приготовлена праздничная программа на всю ночь, — говорит знакомая официантка, протягивая входящему К. коробку билетов. Он заглянул в нее: билетов было еще навалом. Где найдутся дураки, которые хотели бы провести предрождественскую ночь в какой-то там чайной прямо перед университетом?

— Да ну тебя! Мне и так некогда, бегаю как заполошный, пытаясь достать денег на сегодняшнее свидание… — Говоря так, К. оглядывает чайную в надежде увидеть какого-нибудь знакомого, который выручит его. И когда К. обнаруживает среди кучки сгрудившихся возле печки ребят Р., настроение у него резко улучшается. Однако что это? К. устремляется к Р., а тот, в свою очередь, с подозрительно радостным лицом вскакивает со стула и идет ему навстречу.

Четыре часа десять минут. К. почти вприпрыжку бежит к автобусной остановке. Ну конечно, если бы у кого-то из этих приятелей водились в кармане хоть какие-то деньги, они бы не сидели в чайной перед университетом и не занимались бы пустой болтовней, сгрудившись у печки. Честно сказать, не будь у К. договоренности о свидании с девушкой в пять часов, он бы тоже вот так и сидел с ними, разглагольствуя о пространных вещах под предлогом встречи Рождества. Однако сегодня, кровь из носу, К. должен достать денег, чтобы провести этот предпраздничный вечер со своей девушкой, которой он совершенно не достоин и которая вполне могла бы провести это время на более шикарной вечеринке в сопровождении смазливого кавалера. Ужин как минимум двести вон. Входные билеты в мюзик-холл, где не перед кем отчитываться и ты волен делать что хочешь, только сегодня, в эту предрождественскую ночь, продавались по особой цене — двести вон на человека, вместе с подругой — четыреста вон. Если сюда добавить плату за проезд наутро, необходимо иметь около тысячи вон. Однако на данное время — четыре часа десять минут, в кармане у К. было всего лишь сто вон, вымоленные у хозяйки съемной квартиры. И даже из этих денег пришлось расстаться с пятью вонами на автобус.

— Не подскажете, который час? — спрашивает К. у соседа в переполненном автобусе. Еще одна остановка — и дом S.

— Четыре часа двадцать пять минут.

— Как? Уже?!!

У К. все замерло в душе. То же чувство — чувство отчаяния, которое накрыло его с головой тогда, в школьную пору, когда в один из предрождественских вечеров под дзельквой он стоял один в кромешной темноте, — снова постучалось в его сердце.

А что, если S. не будет дома? Да нет же, он непременно окажется на месте. В двухэтажном доме этого приятеля имелся большой холл, так что наверняка S. будет устраивать сегодня ночью там вечеринку, пригласив своих приятелей с их подругами. А раз так, то с чего ему уходить? Конечно, он будет дома.

Четыре часа тридцать минут.

— О! Где вы так долго пропадали? Зайдите хоть ненадолго. Ой! Что это с вами? Вам нездоровится? На вас лица нет. Брат сказал, что к тридцатому числу обязательно вернется. Что, не зайдете даже? Когда он приедет, я передам, что вы заходили. До свидания!

К. торопливо покидает дом, даже путем не попрощавшись с младшей сестрой S. «Ну все… это катастрофа… Зря только ноги бил, приехав в район Чоннянни. Только время и деньги потратил зря. Погоди-ка… не найдется ли у меня в этом районе знакомых… — Торопливо шагая по переулку, К. извлекает из ящиков под названием «память» имена живущих поблизости отсюда, кто смог бы одолжить денег. — О! Ура! Есть! Вспомнил!»

Он слышал, что у дороги, ведущей в сторону Хоннына, один приятель-земляк по имени R. держит лавку пластинок. Эти слухи доходили до него прошлым летом. «Ну что ж, чем чёрт не шутит…»

Четыре часа пятьдесят пять минут. От голоса Пэта Буна[42] веет лютой зимой. Стоит послушать его песни, так даже посреди лета против своего желания начинаешь чувствовать какое-то предрождественское волнение. К. сидит на пластиковом стуле, наблюдая за тем, как R., пытаясь согреть руки своим дыханием, разбирает радио, которое только что оставил посетитель для починки. Глядя, как на этом жутком холоде приятель, одетый всего лишь в потрепанную рабочую одежду, в своей малюсенькой лавчонке, затопив угольный брикет и не обращая внимания, что он неимоверно чадит, изредка греет возле него озябшие руки и ноги, К. не смог заикнуться про деньги. И, как бы смешно это ни выглядело, вместо R. он снова и снова ставит на проигрывателе пластинку ни в чем не повинного Пэта Буна.

— Ты когда этому успел выучиться? — спрашивает К., глядя, как приятель закоченелыми пальцами перебирает сломанное радио. R., утирая тыльной стороной ладони мокрый нос, отвечает:

— В армии на радиста выучился…

«Молодчина!» — от чистого сердца хочет похвалить он товарища. А в глубине души также желает, чтобы земляк поскорее заработал денег и встал на ноги, чтоб всегда мог выручить деньгами.

— Интересно, сколько сейчас натикало?

Словно бы в ответ на его вопрос, в соседней лавке за деревянной перегородкой часы бьют пять раз. У К. засвербило в носу. Улица 2-я Чонно. Она, скорее всего, сейчас направляется к мюзик-холлу «ГоуГоуГоу», торопясь, чтобы не опоздать к назначенному времени. Вот и мне пора… И ничто не может остановить меня, разве лишь горькая правда, что я так и не смог достать денег.

— Ну ладно, будь здоров! Потом еще как-нибудь забегу.

С этими словами К. поднимается с места.

— Погоди! Я тут мигом закончу. Давай сходим и пропустим по рюмочке… — пытается искренне удержать приятеля земляк.

— До Второй Чонно, наверное, минут двадцать займет? — бормочет К., в последний раз протянув озябшие руки к огню, и идет к выходу.

Пять часов пятьдесят пять минут. На Чонно людей видимо-невидимо. Дойдя до места, откуда был виден мюзик-холл, К. останавливается и, вглядываясь в толпу, ищет глазами девушку у входа. Краем глаза он замечает ее красный шарф. Что же делать? Он автоматически опускает руку в карман студенческой формы. Пальцы нащупывают горстку десятивонных монеток. А что там еще могло находиться?.. После того, как два раза проехал на автобусе, от сотни осталось девяносто вон. Что же делать?

Ему приходит в голову неплохая мысль. Он заходит в ближайшую лавку, где мелким оптом торгуют алкоголем.

— Бутылку соджу, пожалуйста!

Он протягивает сорок вон и взамен получает бутылку, тут же на месте откупоривает и прикладывается к ней. Когда отнимает ее от губ, чувствует, что уже захмелел. «Ну вот и хорошо, теперь — вперед!» К. бодро зашагал по направлению к мюзик-холлу, одновременно повторяя придуманную речь.

— Встретил земляка… сто лет не виделись… у него лавка пластинок на Чоннянни… Уговорил меня пропустить по рюмке, не смог отвертеться…

МЫ — ГОСПОДА ЕЖЕНЕДЕЛЬНИКИ

Одной безлунной темной ночью на заднем дворе бумажной фабрики среди груды макулатуры раздались негромкие голоса. Это беседовали три еженедельника, затесавшиеся среди старых книг, стопок вышедших из употребления документов и устаревших выпусков газет.

Несмотря на то что они познакомились недавно, в сравнении с остальной макулатурой их объединяла принадлежность к одному журнальному братству, что их и сблизило. Чтобы развеять скуку, они завели этот разговор.

— Меня зовут «Шутки недели».

— Меня — «Скандалы недели».

— А я — «Эротический еженедельник», приятно познакомиться!

После того как их знакомство, таким образом, состоялось, «Шутник» улыбнулся и кое-что предложил своим новым знакомым.

— М-да, не очень-то весело от того, что мы встретились в таком месте. Сдается мне, что тут среди нас есть и весьма достойные фолианты, однако коли мы втроем сидим в одной лодке, как насчет того, чтобы с пользой убить время, обмениваясь рассказами о чем-нибудь интересном из своей жизни?

— Почему бы и нет?

— Да… есть что порассказать… — громогласно поддержали эту идею «Скандал» и «Эрос».

Так что эта троица всю ночь напролет развлекала друг друга рассказами, и ниже я предлагаю вашему вниманию особенно любопытные коротенькие истории, рассказанные ими этой ночью.

Рассказ «Шутника»

Что касается меня, то я попал в руки к одному из моих создателей. Так называемый журналист лет тридцати, очень даже симпатичный и, как мне показалось, достаточно образованный. Единственное настораживало — цвет лица нездоровый. Конечно, это все тяжелая работа виновата, однако нет хуже картины, когда у молодежи такие бледные лица.

В тот день, когда я достался ему, он даже и не думал меня раскрыть, свернул в трубку и засунул в карман. Вы, конечно, знаете, как мы, рожденные для того, чтобы быть представленными людям, расстраиваемся, когда нас игнорируют. Поэтому я запротестовал, чего ты, мол, на меня не смотришь-то?! На что он огрызнулся: «Погоди-ка, похоже, меня начальство вызывает…» Так и есть, лупоглазый начальник вызвал его на ковер и спросил:

— Ты повстречался с тем типом, что хотел сыграть свадьбу в больничном морге?

— Не-ет, не успел. Я… еще…

— А чего ты резину-то тянешь?!

— Ну-у, я не уверен, что такое тривиальное событие могло бы послужить пищей для статьи…

Не трудно догадаться, что они говорили о подготовке следующего номера?..

— Что значит «тривиальное событие»?..

— А что тут такого необычного, играть свадьбу в морге или же в туалете…

— Это ты так пошутить решил?! Ты не забыл, как называется наш журнал?

— «Шутки недели».

— А что означает, по-твоему, «шутка»?

— Слово, брошенное невзначай, которое заставит посмеяться и забыть…

— Точно! Ты что, не помнишь, что наша задача и состоит как раз именно в том, чтобы развлекать народ именно такими шутками. В том-то и дело, что нам с тобой полагается юмором разрядить разгоряченные головы читателей, которые за неделю успели устать от реалий.

— Вы так считаете? А я думал, что люди, по крайней мере в нашей стране, живут с точностью до наоборот: всю неделю подряд назначают неправдоподобные встречи, относятся друг к другу будто шутя, не зная роздыха, трудятся на местах, где получают смехотворную зарплату, поэтому, возможно, хотя бы в выходные они жаждут увидеть на страницах газет правдивые истории!

— Ты это серьезно? Тогда давай так, задам тебе еще один вопрос — и расставим все точки над «i». У тебя жена есть? Дети?

— Ой, нет, нет… Считайте, все, что я сказал до этого, было шуткой. Я мигом соберу информацию. Ну надо же — играть свадьбу в морге! Бог мой, самый что ни на есть лучший материал для будущего номера!

Он поспешно вышел из кабинета. А затем вытащил меня из кармана и швырнул в сердцах на землю. Я, конечно, завопил, мол, чего бросать-то меня?

А он в ответ тоже закричал:

— Пусть шутки читают те, у кого для этого времени и денег навалом, шутка ценится тогда, когда человек свободно вздохнуть может! А я сейчас занят!

Вот и скажите на милость, на первый взгляд казался очень даже ничего, а на деле вон оно как обернулось. Как вы считаете, разве я не прав?

Ведь чем более занят человек, тем более уместно скрасить занятость шуткой, а иначе и копыта откинуть недолго…

(далее пропущено)

Рассказ «Скандала»

(начало пропущено)

…Вот уж рассердился — рвал и метал, топая ногами так, что казалось, пол под ним проломится, а потом, видно, выдохся и откинулся на стуле. Выражение лица из злого постепенно менялось на печальное. Вдруг этот университетский профессор схватил меня обеими руками и, словно король Лир, блуждающий по пустыне, где свирепствует буря, начал свой монолог:

— О, гром и молния! Дайте мне ответ! Отчего ничтожные мелочи моей личной жизни становятся достоянием общественности?!! Скажите же мне, в чем причина того, что та самая толпа, которая не проявляла никакого интереса к моим научным работам, даже зная об их существовании, уже через неделю из телевизионной программы должна узнать о моей частной жизни… О! Прошу вас! Ответьте! Что это за нелепый вздор, который лишит меня хоть и маленьких, но вполне удовлетворявших меня благ: власти, завистливых взглядов и уважения! Неужто все, что принадлежало мне по праву, вы отдадите той вдове? Той, что натворила в своей жизни много всего, прибегая ко всяким ухищрениям, и в конце концов превратилась в миллионершу, ставшую главной героиней рассказов об успешной жизни! И все-все теперь отдадите ей?! Где справедливость? Из-за какого-то там мелкого промаха в моей личной жизни все мои многочисленные научные достижения превратились в пшик?! А на прошлое миллионерши, которая, не останавливаясь ни перед чем, превращала жизнь других в ад, можно закрыть глаза?! Если это не так, как следует понимать, что на первой странице помещены скандальные подробности моей жизни, а на последней — статья об успехе этой вдовы?! О! Гром и молния! Неужели теперь приходится жертвовать честью и достоинством в пользу богачей и власть имущих?! Я смею надеяться на справедливость! Прошу вас, внушите людям: научные достижения гораздо важнее ошибок в личной жизни!

В это время откуда-то слабо доносится хор группы киноактеров:

— Все правильно! Что там личная жизнь! Скажите им на полном серьезе! О нашей игре! Если наша игра на высоте, то можно и иностранной валюты заработать, однако досужие разговоры о передрягах в личной жизни ни гроша не принесут…

(конец пропущен)

Рассказ «Эроса»

(начало пропущено)

…Мне вообще крупно повезло, что я могу вот так сейчас здесь с вами беседовать. Много чего пришлось испытать мне по дороге сюда! Тьфу! Даже не могу вам всего передать словами. Меня чуть не сожгли на костре! Стайка студентов свалила меня с моими собратьями в груду и обступила кругом. Один из них, который выглядел побойчее, выхватил меня из общей кучи, развернул и, показывая всем по кругу, громко закричал:

— Сожжем дотла это порождение растленного общества!

А другие подхватили:

— В огонь этот мусор! В огонь!

— Скажем сексу — нет!

— Сексу — нет!

За группкой студентов, хором выкрикивающих лозунги, с довольными лицами стояла группа пожилых людей.

Наконец стопку подожгли. К счастью, я выжил, так и оставшись в руках у того бойкого студента. О! Тот огонь! Печальное зрелище! Мои друзья, извиваясь и корчась, крича от боли, погибли в том пламени.

А тот заводила так и вернулся домой, зажав меня в руке. Заперся в комнате и принялся меня читать. Постепенно взгляд его менялся, в глазах появился странный блеск. Он окунулся в самые невообразимые фантазии и в конце концов начал выделывать то, что не очень полезно для здоровья. Я не мог сдержать улыбки — только что предал всех моих друзей костру, крича: «Смерть порождению загнивающего общества!», а тут такое?! А когда он достиг самого пика, он вдруг завопил как сумасшедший:

— Не надо делать из нас лицемеров!

Это был такой душераздирающий крик, что улыбка моя вмиг улетучилась.

(далее пропущено)

Тем, кто заскучал, добро пожаловать на задний двор бумажной фабрики! Старые еженедельники поведают вам много любопытных историй…

РЕСТОРАН С ВИДОМ

Борясь с приступом гнева, госпожа Со сидела у стены, спрятав лицо в ладонях, когда истошно зазвонил телефон, стоящий недалеко от туалетного столика. Госпожа Со была разгневана из-за того, что «эта паршивка» пришла расплатиться с долгом, посчитав по шестипроцентной ставке, что совершенно расходилось с первоначальным уговором. И когда госпожа Со стала возмущаться, что они так не договаривались, эта стерва стала кричать, что даже ростовщики входят в положение, а она — госпожа Со, будучи прокурорской женой, готова за свои семь процентов удавиться. И с красным как рак лицом выкрикнув: «Да чтобы ты подохла после своих денежных махинаций!», швырнула на пол деньги и выскочила вон.

Ну не стерва ли… Когда занимала, все манерничала, закатывая глаза, говорила, что и десять процентов ей нипочем. А теперь, видите ли, подохни!.. «Да ее убить мало, дрянь этакую!» — бормоча так, госпожа Со подошла к яростно надрывающемуся телефону. Необъятный, словно глиняный кувшин для солений, зад госпожи Со, переживающей менопаузу, равномерно переваливался из стороны в сторону под подолом юбки.

— Это кто у телефона? Госпожа Со Мёнджу? — послышался в трубке женский голос.

— Да, а кто… с кем я говорю?.. — Госпожа Со не могла разобрать, чей это голос, поэтому замялась.

— Я — Окгён, Ли Окгён!

— Неужто ты?! Столько времени пролетело! Что там у тебя стряслось, что вздумала позвонить?

— Ты сейчас занята?

— Да вроде бы нет, а что? Есть чем похвастаться?

— Ты ведь помнишь парня по имени Чан Мину?

— Чан Мину? Спрашиваешь еще… А что с ним?

— Недавно я случайно встретилась с его сыном. Вижу, какой-то студент ожидает в приемной нашей больницы своей очереди и как две капли воды похож на Чан Мину! Ну я и спросила, а он и вправду оказался его сыном! Не поверишь — один в один, ну просто копия своего отца! Будто видишь перед собой того давнишнего Чан Мину! В три часа мы договорились встретиться с ним перед зданием Национальной ассамблеи. Не хочешь присоединиться?

— Ну ты даешь! Неужто до сих пор помнишь, как выглядел Чан Мину?!!

— А ты как думала! Как я могу его забыть, этого паршивца, что плевать хотел на мои чистые чувства и беззаветно любил лишь Со Мёнджу… Разве такое забудешь? Ха-ха-ха… Давай там, приоденься, припудри нос да подъезжай!

— Встретимся, а что дальше?

— Что-что… Хоть с тобой увижусь да поужинаю, раз уж такое дело…

— Ну ладно… в три, говоришь?

— Ага, перед ассамблеей, у бывшего Дворца культуры. Сейчас еще и двух нет, так что давай, подтягивайся, договорились?

Две машины почти одновременно заехали на стоянку парламента. Из каждой вылезли матроны среднего возраста. Госпожа Со Мёнджу с облегчением подумала: «Слава богу, что я надела белую кофточку чогори[43] из ткани рами!», увидев, что Ли Окгён в очках с серебряной оправой нарядилась в костюм изумрудного цвета. Потому что и она чуть было не выбрала одежду зеленого цвета…

Обе женщины для начала затараторили про то, что совсем не изменились. После чего стали по очереди жаловаться друг другу на житье-бытье. А под конец начали хвастаться своими отпрысками, получавшими образование в Штатах.

Так какое-то время они с приклеенными улыбками на губах обменивались дежурными приветствиями, изображая радость от встречи, пока наконец госпожа Ли не посмотрела на наручные часы, якобы только сейчас вспомнив о времени.

— Ну надо же, опаздывает на пятнадцать минут…

— Да если он в своего родителя пошел, то вечно опаздывать будет… — усмехнулась госпожа Со.

— Смотри-ка ты! То притворялась, что забыла все напрочь… а сама…

— Да ну тебя! Просто услышала имя Чан Мину, вот и всплыли в памяти некоторые моменты…

Говоря так, госпожа Со взглянула на здание парламента. Это был именно тот самый бывший Дворец культуры, где у нее разрывалось сердце от ревности, когда, сидя в зрительном зале, она наблюдала, как на сцене Чан Мину играл на скрипке, а Ли Окгён, как и сейчас, в очках в серебряной оправе, сотрясаясь всем телом, аккомпанировала на фортепиано.

— А что, все очень даже неплохо выглядело!..

— Да ну, Окгён чересчур уж усердствовала — черт-те что, а не музыкальное сопровождение…

Наверное, ей было приятно слышать эти слова от Чан Мину…

— О, вон он идет! — радостно проговорила госпожа Ли, тронув за руку госпожу Со.

Госпожа Со взглянула в направлении, куда смотрела госпожа Ли. Внезапно у нее защемило в груди… То ли от испуга, то ли от нахлынувших слез. Было такое чувство, что каким-то чудом ей преподнесли то, с чем она уже давно распрощалась, что-то давно забытое, что ускользнуло насовсем из ее рук… Растерянно глядя на приближавшегося к ним со стороны стоянки молодого человека с застенчивой улыбкой на губах, госпожа Со тихонько вскрикнула: «Ну надо же!» Показалось, сам Чан Мину шагает ей навстречу! А еще ей представилось, что она, как тогда давно, все та же стройненькая девушка из прошлого…

— Опаздываем, молодой человек! — не особо церемонясь, госпожа Ли сделала выговор стоящему в глубоком поклоне молодому человеку, словно бы это был ее сын. А госпожа Со, быстренько изобразив на лице улыбку, оглядела юношу с головы до пят. И в тот же момент она осознала реальность всего происходящего, вспомнив, что превратилась за это время в толстую, перевалившую за сорок лет тетку.

— Это госпожа Со, я уже говорила, что мы были друзьями вашего отца, — представила госпожа Ли подругу.

И как бы ни старалась госпожа Со прийти в себя, глядя на улыбающегося, склонившего голову в приветствии юношу, она не могла отделаться от наваждения, что перед ней Чан Мину. «Ну просто один в один!» — пронеслось у нее в голове.

— Куда бы нам пойти? — спросила госпожа Ли у госпожи Со.

— Дай подумать…

Госпожа Со не могла вот так с ходу вспомнить какое-нибудь тихое и уютное место. Раньше они были завсегдатаями местечка «Лесное капище» в районе Намсана. Однако…

— Как насчет Уолкер-хилла?

— Ну что ж… — проговорила госпожа Со.

— Если бы знала, что туда соберемся, не стала бы отправлять машину, — посетовала госпожа Ли.

— Я извиняюсь… — со слегка зардевшимся лицом осторожно вмешался сын Чан Мину. — У меня встреча на шесть назначена…

— Свидание, поди… — впервые обратилась госпожа Со к юноше.

— Нет.

— А что же тогда? — спросила госпожа Со, словно бы ей обязательно надо было услышать ответ.

— Дорогуша! Что ты ставишь в неудобное положение молодого человека? — с усмешкой поддела подругу госпожа Ли.

— Нет, ничего особенного, просто я подрабатываю репетиторством, — пояснил юноша.

Обеих особ такой ответ смутил, но они быстро стерли с лиц недоумевающее выражение.

— Трудно, поди, приходится без отца… — участливо спросила госпожа Ли.

— Я думаю, очень даже неплохо, что отец рано ушел из жизни. Стало намного легче жить, — будто отшучиваясь, проговорил юноша.

— Вы пообедали? — поинтересовалась госпожа Со у юноши.

— Да, спасибо, — проговорил молодой человек и потряс сумкой, из которой донеслось побрякивание пустой коробки от обеда. Увидя это, госпожа Со еще больше обрадовалась, когда поймала себя на том, что этот юноша даже характером походил на отца. Чан Мину, хотя и был сыном богача, терпеть не мог толстосумов…

Одновременно госпожа Со краем глаза заметила недовольную гримасу госпожи Ли Окгён, слушающей их диалог об обеде.

— Как насчет того, чтобы посидеть на крыше ресторана «Пандо-отель»[44]? — предложила она.

В действительности ее тон говорил не о том, что ей нужно их одобрение, в голосе прозвучало, что она уже все решила и следует беспрекословно идти за ней.

И так как госпожа Ли зашагала первой, им ничего не оставалось, как последовать ее примеру.

Все трое не проронили ни слова до тех пор, пока не оказались за столиком в ресторане, из окон которого Сеульская площадь была видна как на ладони. Пока они шли до ресторана, юноша по очереди поддерживал под руку то госпожу Ли, то госпожу Со, когда надо было переходить через дорогу. И каждый раз та, что оказывалась без кавалера, завидовала той, которой повезло больше. Обеим хотелось, чтобы молодой человек держал под руку только ее одну.

— Что будете кушать? — спросила госпожа Ли у юноши, когда к ним подошел официант.

— Что-то даже и не знаю… я в таком месте впервые… — со смущенной улыбкой ответил юноша.

— А давай выпьем чего-нибудь? — на этот раз госпожа Ли обратилась к подруге.

— Может, пива?

— Я лучше лимонаду… — скромно проговорила госпожа Со.

— Что так несерьезно?! — съехидничала госпожа Ли, а затем спросила у их спутника: — Вы хотите пива?

— Ну что ж, хорошо! Только немного, а то не смогу детей учить…

— Две бутылки пива и бутылку лимонада! — веселым и властным тоном обратилась госпожа Ли к официанту.

Все трое довольно долго сидели в полном молчании, от нечего делать разглаживая ладонями складки на скатерти, пока молодой человек наконец не догадался, что именно он, по-видимому, должен начать разговор, и не нарушил молчание:

— Я так понял, отец еще тот донжуан был?

Обе женщины, расплывшись в улыбках, в которых читалось «Да неужто?», посмотрели на юношу. А он в ответ только продолжал улыбаться.

— У вас есть девушка? — спросила госпожа Ли.

— Ой, наверняка есть, как же не быть! — встряла госпожа Со.

Парень, искоса поглядев на госпожу Со, только улыбнулся. И той вдруг показалось, что юноша больше симпатизирует именно ей, чем ее подруге. Словно как тогда, в прошлом Чан Мину больше нравилась она, чем Ли Окгён. Поэтому госпожа Со перехватила инициативу в беседе.

Как и тогда, двадцать лет назад, в лесу на горе Намсан, в окрестностях японского святилища она поддержала в разговоре Чан Мину, вступившегося за бедного и скромного товарища, так и сейчас она заговорила тоном, обличающим нынешних жителей Сеула в желании пошиковать и пофорсить, затрагивая темы, почерпнутые из газет, о социальных пороках общества. От нее не ускользнуло то, с каким насмешливым видом, говорящим: «Ну ты посмотри-ка на нее! Сейчас просто со смеху помру!» — косится на нее подруга. Однако ее это не слишком задевало благодаря поддакиванию молодого собеседника, который постоянно кивал головой в такт ее словам и помогал подобрать слова, когда она не могла найти нужного выражения, уточняя: «Вы имеете в виду то-то и то-то…»

И даже когда госпожа Ли Окгён с непритворным ехидством произнесла: «Вам бы, мисс Со Мёнджу, свою кандидатуру в члены парламента выдвинуть не помешало!» — госпожа Со никак не отреагировала, так как в это время с головой окунулась в минувшие времена, думая о том, насколько сильно она любила Чан Мину и что это был роман, вспоминать о котором не зазорно… Ее сердце было переполнено восторгом, что вот здесь и сейчас она слышит его голос, и его лицо совсем даже не изменилось, и она словно вернулась в прошлое, на двадцать лет назад…

И как раз тогда, когда госпожа Ли отлучилась, чтобы сходить в туалет, госпожа Со, оставшись с юношей наедине, непременно хотела ему сказать о том, что хочет оказать ему хоть какую-то поддержку. И с тревогой в сердце от того, что подруга очень скоро вернется, она усиленно размышляла, чем и как она может помочь. В свое время она поддерживала Чан Мину, как могла, находясь с ним рядом и утопая в его объятиях… когда-то давно… а теперь это невозможно. Но что же, что же сделать? Как же быть?.. Мысли бесперебойно менялись в ее голове.

Наконец госпожа Со решила, что сказать этому симпатичному молодому человеку.

— Какой бы суммой ежемесячно я могла бы поддержать вас? Хоть на учебники будет…

Молодой человек не отказался, даже наоборот, он резво вскочил с места и, глубоко кланяясь, проговорил:

— Премного благодарен! Моя мама очень обрадуется.

Улыбка с лица госпожи Со постепенно сползла… Она перевела взгляд на окно. В небе над королевским дворцом Токсугун[45] показалась черная туча.

Как ни странно, она не могла избавиться от закравшейся вдруг мысли, что Чан Мину был всего лишь жалким хвастуном и бахвалом и попросту гадким человечишкой…

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ЖЕНЫ

Проводив мужа, Хеён в такси по дороге из аэропорта все никак не могла подавить в себе закравшееся чувство обиды. Завтра у нее день рождения. Ей исполняется ровно двадцать семь лет. А муж, похоже, об этом совсем позабыл. Если бы он сказал что-то вроде: «Прости, что меня не будет рядом в такой знаменательный день, мне очень жаль…» Скажи он так, было бы ясно, по крайней мере, что он вообще помнит об этом событии.

Хотя чего от него ожидать… С тех пор, как они поженились, прошло уже два дня рождения, и ни об одном из них муж сам не вспомнил. В первый год их совместной жизни, увидев тток, что загодя послала ее мать к праздничному столу на именины дочери, он спросил: «Слушай, так у тебя завтра день рождения, что ли?» А во второй раз она сама, как ни в чем не бывало, спросила у собирающегося на работу мужа:

— Вы сегодня поздно будете?

— Даже не знаю, на работе будет видно, а что?

— Как насчет поужинать в ресторане?

— Почему бы и нет. А что, тебе хочется чего-то особенного?

— Да нет, особо ничего не хочется, просто…

— Погоди! Ты, случайно, не беременна?

— Да нет же, вообще-то, сегодня — мой день рождения…

— А! Вот оно что! Прости, пожалуйста, я виноват! И все-таки ты нехорошо поступила! Ты же знаешь, что я вечно все забываю… Могла хотя бы намекнуть мне вчера, я бы и подарок приготовил…

— Неужели не можете запомнить день рождения единственной жены, который бывает только раз в году?!

— Правда, прости… Голова забита делами фирмы, ты уж постарайся меня понять… В следующий раз ты все же заранее…

— Как же я сама буду заикаться про свой день рождения? Что мне, самой напрашиваться на поздравления?

— Ладно, хорошо. Я запомню, что второго октября — день рождения Чон Хеён!

— …Сразу после Дня армии и прямо перед Днем основания государства!

— Вот оно как! Оказывается, очень даже легко запомнить!

Так все и было…

Однако в этот раз мужу еще легче было позабыть о ее дне рождения, так как он впервые летел в заграничное путешествие. Пускай это была командировка по делам фирмы, тем не менее перед месячной поездкой, в которой предполагалось объехать Америку и Европу, муж был сильно возбужден и действительно очень занят приготовлениями. Среди мужей подруг Хеён были такие, что путешествовали по заграницам гораздо чаще, чем по Корее, чему она весьма завидовала, теперь у нее тоже появился повод погордиться: ее муж наконец принадлежит к их числу! В связи с этим и она вслед за супругом находилась в возбужденном состоянии, поэтому была готова на сей раз простить ему его забывчивость и не обмолвилась об этом ни словом. Все это так, однако, даже исчезая за дверью накопителя аэропорта, как же он все-таки мог ни одним словечком не заикнуться о таком важном для нее дне!

И даже свекровь, сидящая рядом в такси, не проявила никакого интереса к именинам своей младшей невестки. Единственное, что Хеён услышала от нее, было следующее:

— Ты, поди, боишься одна-то оставаться, так что я с завтрашнего дня переберусь к вам домой!

Эти слова совсем не обрадовали, даже, наоборот, у нее создалось впечатление, что ей не доверяют, и что в отсутствие мужа она будто бы начнет вести распутный образ жизни, отчего за ней надо приглядывать.

— Дело в том… моя мама сказала, что приедет ко мне на это время… — Вылетело у нее случайно… и было неправдой. Эта ненамеренная ложь вырвалась у нее вдруг от осознания, что на этом свете кроме родной матери о ее дне рождения больше никто не помнит, и даже сварить именинного супа из морских водорослей больше некому… Нет, конечно, у нее и раньше были такие мысли, что хорошо бы в отсутствие мужа забрать к себе на это время маму и пожить вместе. Так или иначе, предложение свекрови скрасить ее одиночество не вызвало в ней никакого воодушевления…

— Да неужели? Ну тогда, если ты не против, я со своими приятельницами съезжу на несколько дней полюбоваться золотой листвой на гору Нэджансан[46]…

У Хеён полегчало на душе от такого прохладного отношения тещи. Она и вправду вознамерилась позвать маму, однако когда на следующее утро спозаранку, пока Хеён еще нежилась в постели, задребезжал телефон — это звонила мама с предложением:

— Ну что, у тебя ведь сегодня день рождения, хочешь, приеду и хоть супчика тебе сварю именинного?

Хеён такое внимание показалось лишним. Впервые за долгое время она осталась одна, отчего было легко и спокойно, как когда-то в девичью пору. Все это время она не осознавала, что каким бы приятным дополнением ни являлся муж, все равно это был определенный груз забот, а сейчас ей так свободно, и на душе так легко, поэтому она мягко отказала матери:

— Да не надо, мама! Подружки хотели меня поздравить вечером…

И хотя у нее еще не было никакой договоренности по поводу совместных посиделок, стоило ей позвонить, как набежала бы целая толпа бывших одноклассниц по женской школе.

Многие из них от скуки не знали, куда себя девать, и только и ждали предлога, чтобы сбежать из дому. «А что, может, и вправду назвать подружек и впервые за долгое время посидеть в свое удовольствие и поболтать от души?» — подумалось ей.

Однако после того, как она вволю полентяйничала в кровати, а затем около десяти часов встала, выпила стакан молока, умылась и, сев перед туалетным столиком, стала приводить себя в порядок, вдруг ни с того ни с сего позвонил Сечоль. И хотя прошло уже четыре года с тех пор, как они виделись в последний раз, она сразу же по голосу определила, что это он. Хеён вдруг застыла на месте, в сердце что-то дрогнуло. Позвонил тот, кому совсем не следовало этого делать.

— Это Хеён?

— Кто говорит?

Хеён специально сделала вид, что не узнала, чтобы немного успокоиться и дать понять, что напрочь забыла даже его голос.

— Это я, Сечоль!

— Вот это да! Какими судьбами?

— Прими запоздалые поздравления со свадьбой…

— Спасибо.

— Я все это время в Саудовской Аравии был. На месяц отпуск дали, вчера только приехал.

— Вот оно что!

— Я знаю, что мне не следовало звонить, но сегодня у тебя день рождения, поэтому я просто хотел поздравить тебя: «Хэппи бездэй ту ю!»

«Надо же, он не забыл мой день рождения!» — У Хеён защипало в носу и на глаза навернулись слезы. Сечоль бегал за ней с самого ее поступления в институт. И если бы он был чуть выше ростом и чуть симпатичнее, и семья у него была бы посолиднее, то она вполне могла выйти за него замуж. Она прекрасно знала, что он был искренен в своих чувствах, но вот принять его в качестве своей будущей половины она все как-то не решалась. А он считал ее своей возлюбленной после того, как она несколько раз приносила в его арендованную комнату кимчи[47] и кое-какие закуски к рису. Однако, пока он был в армии, Хеён вышла замуж за своего нынешнего мужа. Нельзя сказать, что она совсем уж не испытывала жалости к Сечолю за причиненную ему боль, но все же была уверена, что одного сочувствия для такого важного события всей жизни, как свадьба, недостаточно. Да и в любом случае муж ей нравился больше, чем Сечоль!

Однако она испытывала смешанные чувства: и благодарность, и удивление, что этот мужчина по другую сторону провода до сих пор помнит про ее день рождения!

— Как это вы до сих пор не забыли…

— Его же легко запомнить: прямо между Днем армии и Днем основания государства!

«Вот именно! Не так уж и трудно запомнить… Однако собственный муж уже в третий раз умудрился забыть про такие простые вещи!» У нее перехватило горло, и чуть не хлынули слезы.

— Ты помнишь, как мы на праздники в твой день рождения вместе с сокурсниками ездили на Сораксан любоваться осенним пейзажем?..

Слушая Сечоля, Хеён впервые в своей супружеской жизни рассердилась на мужа и, едва сдерживая слезы, отказалась от предложения Сечоля пообедать вместе, холодно отрезав:

— Я сегодня с мужем в честь дня рождения еду в горы Нэджансан, так что приезжайте к нам в гости как-нибудь в следующий раз! Желаю удачи на службе!

ЖЕНЩИНА ИЗ КОМОДА

Хегён — молодая домохозяйка, живущая в Сеуле. Довольно милая, даже симпатичная, но жадная до жизни и вечно всем недовольная особа. Ее муж-добряк исполняет все ее прихоти:

— Давайте и мы будем жить отдельно от родителей! А то не жизнь, а сплошные запреты…

— Мне тоже нужна помощница по дому! А то за этими двумя шалунами только глаз да глаз — и накорми, и убери, и постирай… Спина отваливается, на ногах еле держусь…

— Давайте переедем в благоустроенную квартиру! Говорят, это и удобнее, и как-то поприличнее будет…

— Я тоже хочу, как подруги, походить на курсы икебаны!

Муж посодействовал не только тому, чтобы жена училась икебане, но и послал ее на курсы живописи.

— Нынче многие увлекаются коллекционированием антиквариата. Давайте и мы тоже чего-нибудь прикупим?

Муж купил огромный комод, понравившийся жене.

Его тоже обрадовало это приобретение: комод был без особых изысков, просто украшен металлическими заклепками и смотрелся очень даже солидно, как и подобает старинному предмету ручной работы традиционной Кореи.

Прошло около месяца после покупки комода, как однажды ночью случилось странное событие. Муж был в загранкомандировке, дети с домработницей спали в другой комнате. Хегён же не могла заснуть, думая о недавней ссоре с мужем. Повздорили они из-за ее последнего увлечения игрой в хватху[48]. Среди соседок — мающихся от безделья домохозяек многоквартирных домов — эта карточная игра получила большое распространение. А Хегён — такая женщина, которой не хочется отставать от других ни в чем. Однако ж щедрый и великодушный во всем остальном супруг на этот раз был категорически против и раскипятился не на шутку:

— Я не могу назвать порядочной женой ту, что, бросив детей на домработницу, уходит играть в карты!

Перед ее глазами всплыло раскрасневшееся от гнева лицо мужа, когда он пытался отговорить ее. А в это время ящик комода стал выдвигаться сам собой, и оттуда появилась женщина с бледным лицом. Хегён так перепугалась, что у нее перехватило дыхание.

Вылезшая из комода женщина была ровесницей Хегён, очень даже миловидная, однако ж вид ее был весьма убог: на ней был перепачканный в грязи ханбок из конопляного холста. Женщина легкими шагами подошла к трясущейся от страха Хегён, мягко взяла ее за руку и, слегка улыбаясь уголками губ, проговорила:

— Я дух женщины, умершей сто пятьдесят лет назад, но прошу вас, не бойтесь меня! Этот комод — мое приданое к свадьбе, которое приготовили мои родители. Вы — женщина, и поймете, как любимы и дороги те вещи, которые мы забираем в новую семью из своего родного дома, потому что они содержат в себе все мечты и ожидания молодой девушки, выходящей замуж, а также все родительское тепло и любовь. Вот из-за этой привязанности я ничего не могу с собой поделать и даже после смерти следую за этим комодом. Кстати, прошу вас, выслушайте историю моей супружеской жизни! Тогда все так жили. На рассвете с первыми петухами надо было встать и наносить воды, приготовить риса на все большое семейство, днем — работа в поле, а вечером садишься ткать… Так что побыть с любимым мужем и детьми времени почти и не оставалось — только мельком, когда уже надо ложиться спать. И все же я была счастлива. Муж, бывало, обнимет крепко-крепко и спросит: «Устала, родная?», от этих слов вся усталость длинного дня улетучивалась без остатка. Вы тоже попробуйте поработать до ломоты в ногах! Любовь только у тех супругов бывает, кто работает не покладая рук. Не играйте вы в эти дурацкие карты! Вы не представляете, как плакал муж, когда я потеряла много крови при третьих родах и умерла…

Когда муж вернулся из командировки, он обнаружил, что Хегён, уволив домработницу, усердно занимается домашними делами!

РАССКАЗ ОБ УММЕ

Как-то поздней осенью, ночью, в деревне Хванчхон родился бычок.

В тот вечер жители деревеньки как обычно, рано поужинав, легли спать, однако заснуть им не удалось из-за мычания коров, которые в ту ночь, будто сговорившись, по очереди издавали протяжное «Му-у-у-у!». Это было мычание в знак поддержки. Услышав стоны телившейся коровы, все остальные, то из одного, то из другого дома, решили поддержать своим мычанием рожающую в муках мать: «Мужайся!» Однако у деревенских жителей в ту и без того небывало темную ночь с леденящим ветром это непрекращающееся мычание вызывало беспокойство и смятение, сея в душе тревогу…

— Видать, еще тот крепыш народится!

— А может, и вообще двойня?

— Ну, теперь дом Пхаттори разбогатеет! Ежели обе вновь народившиеся окажутся телками!

Так перешептывались под одеялами соседи Пхаттори.

Однако появился на свет всего лишь бычок. Лица деда и отца, выходящих из коровника, после того как они наведались посмотреть, что и как, особой радости не выражали. Телочки ценились дороже благодаря тому, что могли народить потомство. И только бабушка пожурила:

— И чего вы цыкаете? Так глядишь, и беду накликать можно. Что есть, тому и радоваться надо, а то и того не будет… Что, по-вашему, бычок уже и не скот?

И, проворно налив в плошку чистой предрассветной воды из колодца, водрузила ее на маленький столик у входа в коровник, села на корточки и начала молиться трем духам, отвечавшим за продолжение потомства.

Братьям Пхаттори жуть как хотелось посмотреть на вновь народившегося бычка, но из-за наказа старших дождаться завтрашнего дня пришлось погасить этот порыв, и они, сидя на деревянном полу, придумывали имя новому члену семьи. Младший Пхаттори, слушая жалостное мычание, доносившееся из коровника, воскликнул:

— Вишь, че говорит-то — Умма! Мычит, что зовут его Уммой… Слышали? Вот только что сам себя так и назвал!

Так и стал теленок Уммой.

В коровнике мать тщательно облизывала все тело бычка. Корова вкладывала всю свою любовь в этот процесс: там, где она ласково проводила шершавым языком, нежный пушок под светом керосинки блестел как шелк. После того как мать всего его вылизала, Умма попытался встать, упершись четырьмя тонюсенькими, еще не окрепшими ножками в землю. Однако ж ему еще не хватало силенок, и он беспомощно оседал обратно. Мать-корова, глядя на то, как сразу после рождения он пытается встать на ноги, с гордостью наблюдала за ним полуприкрытыми глазами. В то же самое время она не могла поверить, что из ее тела, с вечно налипшей грязью и постоянно сидящими назойливыми мухами, с продырявленными ноздрями, в которые продето ильмовое кольцо, могло народиться такое чистое и прелестное дитя! Появление на свет Уммы стало очень радостным событием в ее жизни, он был для нее самой большой гордостью, ее бесценным сокровищем.

Она думала, что в будущем он, конечно же, станет замечательным быком, и поэтому решила для себя, что надо приложить все усилия, чтобы поставить его на ноги. Однако она не знала, что значит большое будущее для бычка и что значит воспитать его как полагается…

С наступлением весны, когда зазеленели колосья ячменя, Умма все больше стал походить на взрослого бычка. Он к тому же был необыкновенным забиякой: тихонько подойдет к ничего не подозревающим курицам, клюющим корм, да как замычит и копытами притопнет, так что вся птица с перепугу в разные стороны разбегается; или же разбросает весь рис-сырец, приготовленный для посева, что рассыпали на соломенные циновки сушиться на солнце проворные односельчане; а бывает, втихушку улизнет из коровника — и вприпрыжку на берег ручья, где забавляется себе с галькой.

В такие моменты его либо прогоняли пострадавшие, пылающие праведным гневом люди, либо же братья Пхаттори громкими криками загоняли его обратно в коровник. Там мать-корова с тревогой терлась о морду Уммы и говорила:

— Не следует выводить из себя людей. Будешь послушным, тебе же будет проще жить.

А чему еще могла научить его мать?

Умме уже давно приелись эти назидания, поэтому, только увидев, что мать собирается его в очередной раз наставлять, первым выпаливал: «Будешь слушаться, будет легче жить!» — или же, изображая ужасно голодного, делал вид, что со смаком сосет мамкино вымя, в котором уже и молока-то не было. И у матери сразу же становилось легче на душе, она думала, что они с Уммой самые счастливые на этом свете.

Однако однажды утром раннего лета, когда ало поспевала клубника и в разгаре шел обмолот ячменя, у Уммы случилось горе. В тот день мать-корова была запряжена в соху и пахала на заливном рисовом поле семьи Пхаттори, что находилось недалеко от шоссейной дороги, а Умма щипал траву у обочины. Наевшись досыта, он заскучал и не торопясь побрел по ровной, уходящей вдаль дороге, чего как раз и не надо было делать. Приехавшая на соседнее клубничное поле легковушка, заметив бредущего посреди дороги бычка, принялась ради потехи преследовать его. Умма развернулся обратно и со всех ног стал удирать. Он не сообразил сбежать на обочину и, чтобы избежать столкновения с машиной, которая, казалось, вот-вот влепится ему в зад, прыгал из стороны в сторону. Сидящие в машине подвыпившие мужики с азартными криками гнались за ним, а Умма что есть духу несся по дороге, издавая жалобное мычание. Это-то и увидела бедная мать!

Разве теперь до пахоты!

Когда отец Пхаттори опомнился, было поздно: мать-корова, как была запряженная в тяжелую соху, уже летела по направлению к дороге и, всем своим телом преградив путь машине, рухнула на месте, ударившись о бампер.

Ту ночь Умма, жалостно мыча, первый раз провел в коровнике в полном одиночестве. Утром до него донесся до этого ему совершенно неизведанный отвратительный запах. И ему было невдомек, что это запах вареного мяса его родной матери…

— Ты куда? — спросила у него Пятнуха, подходя к нему сбоку.

— Куда-куда, на ручей, куда еще… — ответил Умма.

Гнавший Умму Пхаттори шепнул что-то на ухо ведшему пятнистую корову Соки, однако и Умма, и Пятнуха так были рады тому, что и сегодня они могут быть вместе, что не обратили на это внимания. Пятнуха была молоденькой телочкой из хозяйства Соки, появившейся на свет на пять лет позже Уммы. По сравнению с Уммой, у которого уже наметились рога, Пятнуха была хрупкой и выглядела совсем незрело, но с Уммой они были не разлей вода. Если в солнечный денек на лужайке у ручья паслись две молодые коровы, дружно жующие траву, можно было не сомневаться, это Умма с Пятнухой снова устроили свидание.

Вот и сегодня они думали, что хозяева как всегда приведут их на ручей, однако когда они дошли до восточного выхода, младший Пхаттори отвел Умму под дзелькву. Там собрались старшие селяне, включая деда и отца Пхаттори. А Соки тем временем повел Пятнуху сразу на ручей.

— Что это они сегодня? — замычала Пятнуха.

— Да отведут, поди, и меня скоро… Иди первая! — ответил Умма.

— Приходи скорее! — обернувшись, промычала Пятнуха.

У Уммы появилось дурное предчувствие. Увидев, как старики под руководством деда Пхаттори повсюду вколачивали столбы и готовили железные прутья, Умма не на шутку струхнул. Он начал мычать, взбрыкивать копытами и хотел отвязать веревку, которой его привязали к дереву, пытаясь сбежать.

Тогда к нему подошел Пхаттори и, поглаживая по спине, стал уговаривать:

— Ты сегодня взрослым быком станешь, вырос, говорю!

Через некоторое время все его четыре ноги привязали к четырем столбам, проткнули ноздри и вставили туда ноздревое кольцо. Все это время Умма несколько раз исходил пеной, а затем потерял сознание.

Придя в себя, он обнаружил, что находится на берегу ручья. Пятнуха издалека смотрела в его сторону как-то не очень приветливо. Умма обрадовался ей и хотел заговорить, но Пятнуха с печальным выражением на морде отошла от него в сторону. Только теперь Умма понял, что у него в ноздри продето кольцо; его охватил гнев, он помчался к ручью и взглянул на свое отражение в воде. О! Вот и наступил конец вольной жизни! Подошло время и Умме теперь таскать за собой тяжелую соху и вспахивать рисовое поле. Он весь будет заляпан грязью, и клещи, присосавшись к нему, будут пить его кровушку. Пришла пора, когда поздним вечером он будет, еле передвигая ноги, приходить в коровник, укладывать спать свое усталое тело, а на рассвете вновь вставать и выходить в поле на работу. Закончилось то счастливое время, когда он в свое удовольствие гулял и щипал траву вместе с Пятнухой, забавляясь и дурачась.

Прошло несколько лет. Умма превратился в полноценного здорового крепкого быка, привыкшего к полевой работе. У него не осталось никаких мыслей, кроме как поесть, поспать и поработать. Он начисто забыл все, что было в детстве. Но, несмотря на это, у него появилась новая причина быть в хорошем настроении.

Это была радость от того, что он мог любоваться двумя телятами Пятнухи. Пятнуха тоже стала крепкой взрослой коровой с кольцом в ноздрях, работавшей в поле. Недавно она родила двух теляток, которые не отходили от матери ни на шаг. Умма прекрасно знал, что это его потомство. И даже во время работы, волоча свою тяжелую соху, его глаза были устремлены вдаль, где на поле резвились два маленьких теленка. Это зрелище облегчало ему каждодневный изнурительный труд. И в то же время он переживал за них: «Что можно сделать, чтобы их участь была более счастливой, чем наша?» Однако никакого подходящего решения в голову не приходило.

В конце концов, и он, так же как и его мать-корова в свое время, мог всего лишь сказать: «Людей лучше не выводить из себя. Будете хорошо слушаться, жить будет спокойнее…» — и эта беспомощность его сильно расстраивала…

Однако житье семейства Пхаттори было далеко не столь благополучным, чтобы учитывать все пожелания Уммы. С намерением выручить деньги на обучение в Сеульском университете старшего сына решено было продать Умму торговцам говядиной. И вот в один из дней утром Умме довелось отведать на завтрак что-то небывало вкусное. Все домочадцы семейства Пхаттори с печальными лицами по очереди заходили в коровник, поглаживали его по спине и похлопывали по морде. А младший Пхаттори так и вообще не выходил из коровника вплоть до того, как приехал грузовик перекупщиков. Умма без всякой задней мысли взошел в грузовик и покинул деревню Хванчхон. В машине были и другие коровы, по всей видимости, взятые в других деревнях. Из кузова Умма увидел резвящихся на лужайке телят Пятнухи.

Тут он стал догадываться, что навсегда оставляет родную деревню. Он хотел выпрыгнуть из машины, однако она ехала так быстро, что можно было едва удержаться на ногах. Он только и смог, что издать продолжительное мычание в сторону Пятнухи с телятами. Но, видно, они его не услышали, так как ответа не последовало.

— Проголодался? Ну вот тебе, лопай от пуза!

Когда после нескольких дней голодания у Уммы уже подкашивались от слабости ноги, мужик с налитыми кровью глазами поставил перед ним кормушку с едой. От жуткого голода Умма уже не помнил ни о родной деревне, ни о Пятнухе.

В голове кроме мыслей о еде ничего не было. Поэтому он готов был молиться как на Бога на этого красноглазого мужика, что накормил его. Умма зарылся мордой в сено и отчаянно задвигал челюстями. По вкусу оно было каким-то горьким и ни шло ни в какое сравнение с тем, что он ел дома, в семействе Пхаттори, однако в животе все урчало от голода, будто говоря, мол, нечего привередничать, давай, глотай скорее хоть что-то… Умма опустошил кормушку в мгновение ока, и мужик подвел его к поилке. Это действительно была какая-то странная еда, от которой он испытывал жуткую жажду. Умма напился так, что готов был лопнуть. Немного погодя Умму окружили угрожающего вида мужики с дубинками в руках. И даже не дав опомниться до ужаса испугавшемуся Умме, начали без разбору, с силой опускать свои дубины на тело несчастного загнанного зверя.

— Тебе, конечно, не повезло, но ведь и нам заработать малость надо… Только так вода по всему телу ровно разойдется…

Подзадоривая друг друга и нисколько не обращая внимания на вопли Уммы, мужики продолжали работать дубинками.

Стоило им уйти, как Умма потерял сознание и свалился на землю. Все его тело посинело и опухло, оно казалось почти вдвое больше обычного.

На следующий день в опухших от ударов, почти не открывающихся глазах Уммы отразился вид скотобойни, с грохочущими туда-сюда железными прутьями и пропитавшим все кругом отвратительным запахом крови. Умма тихо закрыл глаза. У него больше не осталось сил сопротивляться. Он только жалобно тихонько промычал: «Вроде бы и не сердил никого…»

Перед его закрытыми глазами промелькнули резвящиеся телята на поле перед родной деревней. И то всего на какое-то мгновение. Вместе с последним ударом, обрушившимся на его голову, эти воспоминания тоже исчезли. А через некоторое время тело Уммы разделали на части.

Несколько дней спустя в каком-то ресторане один из посетителей, поедающий пульгоги[49], с недовольным видом проворчал:

— Ну и ну! Не мясо, а подошва! Не прожуешь!

МАЛЫШ-СКОЛЬЗЫШ

Скользыш — симпатичное маленькое белое мыльце. Место рождения, само собой разумеется, — мыловаренный завод. Вложив всю душу, люди из разных составляющих произвели на свет малыша-скользыша и подобных ему.

Выпрыгнув из заливочной формы, в которой мыло остужают, Скользыш начал разглядывать свое маленькое белое красивое тело.

— Кто мы?

— И вправду, кто же мы такие?

Вслед за Скользышом и другие мыльца, выпрыгнувшие из охладительных форм, тоже с любопытством стали оглядываться.

— Кто мы, что люди с такой любовью сделали нас?

Когда Скользыш переспросил еще раз, откуда-то раздалось:

— Мы — мыло!

Оглянувшись на голос, Скользыш увидел, что это проговорило ужасно большое, некрасивое мыло.

— Что значит «мыло»? — спросил Скользыш.

— Нас называют мылом. Мы появились на этот свет, чтобы начисто смывать грязь.

— Вы-то, быть может, и мыло, а я, видимо, нет. Ведь вы такой большой, желтый и некрасивый, а я такой маленький, белый и симпатичный?

— Каким бы ты красавцем ни был, ты все равно мыло. Я хозяйственное — для стирки, а ты — туалетное мыло.

— Туалетное мыло?

— Я родился для того, чтобы отстирывать запачканную одежду людей, а ты нужен для того, чтобы смывать с людских лиц и тел грязь.

— А что значит «смывать грязь»?

Но ответа он не услышал — вдруг подошли люди и унесли Скользыша и его приятелей в другое место. После чего нарядили Скользыша в бумагу с красивым рисунком и поместили в большую коробку. А немного погодя приехала машина и забрала эти коробки с собой.

В несущейся машине Скользыш сказал своему соседу:

— Интересно, куда это нас везут?

— И действительно, куда бы это?

— Все равно здорово, ведь скажи? Катимся на всех скоростях в машине.

— И вправду, дух захватывает!

— А давайте петь!

— Точно! Давайте все вместе запоем!

Малыши-скользыши открыли свои милые ротики и весело запели хором.

Однако вскоре сдружившимся в пути малышам пришлось расстаться, потому что люди небольшими партиями забирали приятелей нашего Скользыша и куда-то уносили.

Скользыш тоже, пройдя через руки нескольких людей, в конце концов оказался в мыльнице общественной бани. Другие туалетные мыльца, что оказались там раньше, радостно приветствовали его.

— Привет! Ух ты! А ты красивее, чем мы!

— Спасибо. Меня зовут Скользыш. Надеюсь, мы сможем подружиться…

— Ну конечно! Конечно, нам надо держаться дружно! Ведь не так уж и долго нам быть вместе…

— Снова расставаться? Я и без того опечален, что пришлось разлучиться с моими прежними приятелями…

— А ты как думал?! Ведь нам судьбой предназначено расставаться…

— Предназначено судьбой?!

Но не успел Скользыш выслушать ответ, как подошел огромный лохматый человек и, подхватив мыло, что так вежливо все разъясняло малышу, направился в помывочную комнату. Это обходительное мыло в лапе этого мужчины со слезами в голосе крикнуло напоследок:

— Бай-бай, Скользыш! Увидимся в другой жизни!

— До свиданья, дяденька! Счастливого вам пути!

Скользышу было ужасно грустно, что пришлось расстаться с этим добрым мылом, и он расплакался.

Однако это были только цветочки. Другое мыло по соседству сказало:

— Скользышом, говоришь, тебя зовут? Ты, похоже, еще не знаешь, чем мы занимаемся? Посмотри туда!

Он глянул в ту сторону. А там, за стеклом, происходило нечто ужасное. То дядечка-мыло, которое только что унесли, превращалось в белую пену на теле того мохнатого мужчины и постепенно исчезало. Так оно становилось все меньше и меньше, а потом вообще превратилось в облако пены и исчезло с концами. А затем пена вместе с водой утекла в канализационный сток.

— Ой-ой-ой! Дяденька! — заголосил Скользыш. — Это и называется — смывать грязь?!

— Да, именно это и есть — помогать людям отмываться от грязи! Так, смыливая наши тела, они и моются! Правда, здорово?!

— О нет, я не хочу так! Не хочу! Я ведь такой красивый… И вот я должен исчезнуть, превратившись в белоснежную пену? И зачем я только родился мылом на этот свет? Почему не вон той мусорной корзиной или чайником… Я хочу убежать… Слышите, дяденька! Я сбегу!

— Что? Так уж не хочется? Ну хорошо, тогда убегай! Однако, как ни бегай, ты все равно мыло, а не мусорная корзина. Знаешь, какое достойное дело жертвовать нашими телами ради того, чтобы люди смывали с себя грязь и не болели разными болезнями!

— А я все равно не хочу! Я не хочу умирать!

Пока Скользыш горестно плакал, люди одно за другим брали мыльца, которые лежали по соседству, и Скользыш остался в полном одиночестве.

Сквозь слезы Скользыш видел, как в помывочной мыла без единой жалобы превращались в пену, смыливая свое тело, и в конце концов исчезали…

Глядя на их мужество, Скользыш тоже постепенно успокоился.

— Ну что же, да! Я — мыло! Мыло, без всякого сомнения! Я тоже буду смыливаться, превращаясь в пену. И тогда я, может быть, смогу встретиться где-то там, в сточной канализации, с теми добрыми дядечками-мылами и моими прежними друзьями!

Когда подошел человек и взял в руку Скользыша, он совсем не плакал. Он закрыл глаза и крепко сжал зубы.

ВОРОНА СУГИ

Впервые Суги встретилась с той вороной в четыре года. Тогда она жила в деревне, на берегу большой реки. Мамины волосы разлетались в разные стороны на вечернем ветру, а речная гладь отливала золотом в лучах закатного солнца.

Мама плакала навзрыд, а вслед за ней безудержно заплакала и Суги.

— Я ненавижу тебя, папа! — прокричала Суги, но, видимо, маме от этого легче не стало, она все так же продолжала плакать.

Вернувшийся после долгого отсутствия отец избил маму. И она ступила в воды реки.

— Мама, не надо, я боюсь! — закричала Суги.

Мама зарыдала еще громче и, повернув к берегу, сняла Суги со спины. После чего опять вошла в отливающую золотом воду. Мама что-то крикнула напоследок, но этот крик слился воедино с криком вороны, сидящей на ветке хурмы. Суги тоже что-то выкрикнула, и ее голос тоже слился с карканьем вороны. И как только голова матери скрылась под водой, теперь и на самом деле послышалось хлопанье крыльев, и огромная черная ворона села прямо перед Суги и довольно насмешливо каркнула:

— Кар-р! Теперь вместо мамы я буду присматривать за тобой.

В третьем классе начальной школы одна девчонка по имени Ёни время от времени изводила Суги:

— А у нее, говорят, мам несколько… А папа у нее — Дон Жуан, ходит направо и налево…

Из-за этой Ёни Суги даже в школу не хотела ходить.

Однажды она специально сделала вид перед отцом, что идет в школу, а сама пошла на гору. Она копала корешки, как вдруг прилетела та ворона.

— Кар-р! Я проучу эту Ёни!

— Как?

— Сброшу ее с качелей, кар-р!

Ёни славилась в школе тем, что лучше и выше всех качалась на качелях. Она, бывало, сразу по приходу в школу забиралась на них. Качели были привязаны к ветке высокого платана. Ворона подхватила в клюв нож, которым Суги откапывала корешки, взлетела на дерево и чуть-чуть подрезала веревку. На следующее утро залезшая на качели Ёни упала с высоты на землю и стала калекой. Правда, Суги это совсем не обрадовало. Наоборот, ее это напугало. Поэтому она сказала вороне:

— Ты мне не нравишься! Больше не появляйся мне на глаза!

Когда Суги окончила начальную школу, их семья переехала в Сеул. Отец Суги заработал много денег, и они разбогатели. Во время учебы в старших классах к Суги приходил в качестве репетитора один молодой человек.

Весь день напролет Суги ждала, когда он придет. И даже во время урока она только и делала, что, не отрывая взгляда, рассеянно смотрела на его лицо.

— Как только ты станешь студенткой, можно будет спокойно завести роман, и тогда мы задружим со спокойной совестью.

Суги твердо верила его словам. И действительно, когда она сдала вступительные экзамены и ее приняли в институт, он и вправду крепко обнял ее и расцеловал. Суги, уткнувшись головой ему в грудь, плакала от счастья.

Но однажды до нее долетели слухи, что он собирается жениться на другой. Это оказалось правдой.

Прилетела ворона Суги.

— Кар-р! Нельзя это так оставлять!

— А что тут поделаешь? Нет, оставь его в покое, пусть женится на другой!

— Кар-р! Доверь это дело мне, я все устрою! Кар-р!

— Только не причини ему вреда, не делай так, чтобы ему было больно!

Но когда ворона прилетела, в своем огромном окровавленном клюве она держала сердце этого молодого человека. Суги безудержно зарыдала.

Легкая рябь реки переливалась золотом. Вечерний ветерок ворошил волосы Суги.

— Кар-р!

Изо рта Суги в небо вылетела ворона.

МЕСТО ВСТРЕЧИ СТАРОЙ ЛЮБВИ

Когда и где он встретится с Чонхи? Куда бы ни направлялся Ёнхо, этот вопрос непрерывно мучил его. Шел ли он с приятелями в бар, или по дороге на работу, или когда с рюкзаком за плечами поднимался в горы — этот вопрос повсюду преследовал его. Он был из серии: «Интересно, в каком возрасте, где и как я умру?» или же «Что будет со мной через десять лет?» И, как это ни печально, в данную минуту на него невозможно было найти ответа.

Чтобы разрешить эту проблему, он не засиживался дома, а шатался невесть где и даже заработал себе прозвище Бродяга! Где же и как он встретится с Чонхи? Может быть, именно сегодня в универмаге Мидопха[50]? Или на улице? Или на рынке Намдэмун[51]? Однако прошло уже четыре года с тех пор, как он в последний раз виделся с Чонхи, а встретиться вновь никак не удавалось. Ему даже порой казалось, что ее вообще нет в Сеуле. Кто знает, может, ее муж работает в провинции? Однако Ёнхо не пытался разузнать, живет она в Сеуле или же в глубинке… Не потому, что ему было лень. Если задаться целью, то наверняка существует способ выяснить это. Например, найти в телефонном справочнике имя отца Чонхи, тогда он узнает номер телефона ее родительского дома, после чего можно попросить, например, сотрудницу фирмы представиться подругой Чонхи и выяснить, где сейчас та проживает…

Тем не менее Ёнхо не хотел идти таким простым путем, потому что в самом этом подходе содержался какой-то пошлый элемент. Было ощущение, что таким образом он оскорбит глубокое чувство любви, которое связывало их с Чонхи. Нет, даже так: если он воспользуется этим способом, то как будто признает тот факт, что Чонхи — дочь другого человека и уже жена другого мужчины и принадлежит ему душой и телом, и вообще, что она уже превратилась в совершенно другую женщину. Чего бы он добился таким образом? Он прекрасно понимал, что тем самым лишь столкнется с жестокой реальностью, в которой он, в конце концов, для Чонхи абсолютно никто. И нужно повстречаться с ней тогда, когда она явится не кем-то другим, а сама собой. Не чья-то дочь, не чья-то жена. А всего лишь Чонхи сама по себе! Та, которую когда-то в прошлом так хорошо знал и любил Ёнхо!

Ну а теперь давайте представим, что он встретил эту самую Чонхи, образ которой хранит в своей памяти. А что будет дальше? Однако у Ёнхо не было никаких мыслей по этому поводу… Единственное, что приходило ему на ум, так это то, что при встрече с ней он не оторвет от нее глаз.

Как-то раз Ёнхо признался своему другу, что у него творится на сердце и как он хочет встретиться со своей старой любовью.

— Как думаешь, для кого больше характерно долго хранить в сердце воспоминания и тоску по первой любви: для мужчин или для женщин?

— Конечно же, этим больше страдают мужчины! Женщины забудут все начисто во время свадебного путешествия с мужем… Если вдруг и попадется такая, что даже после этого еще будет помнить, то после рождения ребенка она точно все выкинет из головы…

— Думаешь?

— Считай, что это сказал Конфуций! Все это случалось уже сто раз… У моей женушки тоже была первая любовь не на жизнь, а на смерть. Когда ее родители против воли за меня замуж выдать собирались, что она только не вытворяла: и лекарство глотала, пытаясь покончить с собой, — такая буча была! А когда это не сработало, она даже мне все откровенно рассказала и просила войти в ее положение… Для того чтобы не расставаться с любимым, просила меня сказать ее родителям, что не хочу на ней жениться.

— А ты что?

— А что я — на дыбы встал, конечно… С чего это я должен такие просьбы выполнять?.. Отрезал, что не могу сделать это. Сказал, что она мне нравится гораздо сильнее, чем тому, кого она так любит. И твердо заявил: во что бы то ни стало добьюсь, чтобы она стала моей женой.

— А она что?

— От неожиданности раскрыла рот и сидела, уставившись на меня в растерянности. А я в этот момент взял и обнял ее, и крепко поцеловал!

— …

— Вот тебе и счастливый конец… Сейчас моя женушка как только не приплясывает вокруг меня, разве не видел? Вот тебе и женщина!

— Кто знает, может, твоя жена по-прежнему, в глубине души ту первую любовь…

— Ты тут давай не мути… Чего супругов настраиваешь друг против друга?!

— Да нет, нет… Я не это хотел сказать…

— Если все еще хранит в памяти другого, ну и пусть! Что теперь, если она до сих пор страдает по своей первой любви или не может забыть свою вторую любовь?.. Меня вниманием балует, в ребенке нашем души не чает… Чего еще желать?.. Кстати, она раз спросила у меня, мол, что я буду делать, если ее первая любовь захочет увидеть ее и придет к нам домой…

— И что ты ответил?

— Сказал ей, что поблагодарю: «Огромное спасибо, пожалуйста, забирайте обратно ваше чудо!» А жена на это хмыкнула: «И что, вот так вот избавитесь от меня?» — да как давай меня щипать, еле увернулся…

— …

— Такими уж нас Творец создал. Мужчина должен обязательно кого-то любить, а женщина не может жить без того, чтобы не чувствовать себя любимой… Женщина так устроена, что если она получает достаточно любви, не важно — от кого, то может жить спокойно. И если эта Чонхи, которую ты не можешь забыть, получает достаточно любви от своего мужа, то, скорее всего, вполне довольна этим. У нее нет необходимости помнить то, что когда-то давным-давно было между вами… А если бы муж ее недостаточно одаривал любовью, то она бы уже сто раз к тебе прибежала… Вот и ты… Раз ты мужчина и у тебя нет привязанности к чему-либо и нет радости от жизни, тогда ты все еще цепляешься за воспоминания о той женщине, хотя прекрасно знаешь, что у этих отношений нет будущего… А стоит тебе увлечься чем-то другим, как ты перестанешь вспоминать ту женщину.

— Я так и хотел сделать. Пытался полюбить другую… Однако я пока еще не встретил женщины, которую я бы любил так же, как Чонхи…

— Я не говорю, что тебе обязательно нужно полюбить другую женщину. Например, ты можешь увлечься работой, которой занят в данный момент. Дело в том, что мужчина — такое существо, которое может любить работу больше, чем женщину. Такими нас сделал Создатель. Представь, что эта Чонхи стала твоей женой. Бьюсь об заклад, ты бы стал любить свою работу гораздо больше, чем ее.

— Может, и так. Но это будет уже после того, как Чонхи станет моей.

— Вот видишь! Ты, похоже, думаешь, что до смерти влюблен в эту женщину и будешь вечно продолжать любить ее, но если разобраться, то в конце концов все сводится к твоему эгоистичному желанию обладать ею. А как только ты заполучишь ее, твоя любовь перенесется на что-то другое. Ты полюбишь работу. И тогда, скорее всего, эта женщина тебе приестся и даже станет тебя раздражать. Так что слушай меня внимательно: кончай маяться дурью и попробуй перенести свою любовь на другой объект!

— Да, ну… нет… просто… я просто…

Теперь уже и Ёнхо перестал представлять, как раньше, что Чонхи вернется к нему. И его горячее желание встретиться с нею хоть на секундочку с какого-то момента преобразилось в вопрос «Интересно, когда и где я смогу встретиться с Чонхи?», который преследовал его неотступно, куда бы он ни пошел. Вот если бы их последняя встреча не была размыта и уклончива, а на их отношениях была бы поставлена явная точка, и мосты были бы сожжены раз и навсегда, он смог бы быстрее избавиться от этого навязчивого желания. Но более обнадеживающего расставания, чем у них, не могло быть. Когда Ёнхо получил в армии отпуск, Чонхи была рядом с ним все эти дни. А когда пришло время возвращаться в часть, она проводила его до автобусной остановки и возле пустого автобуса даже поцеловала его. После этого он никак не мог понять, почему перестали приходить письма. Весьма расплывчатый конец отношений… Можно сказать, что он ждал встречи с ней — этого «где-то и когда-то», которое должно было случиться внезапно, словно выпрыгнув из тумана, именно потому, что их расставание было таким размытым и неопределенным…

О-о-о! Однако Создатель еще тот шутник!

Как-то раз Ёнхо пришел к другу с понурым лицом и, чуть не плача, рассказал следующее:

— Вчера вечером я ехал поездом. Возвращался из командировки. Видимо, из-за непривычной еды случилось жуткое расстройство желудка. Почти каждые двадцать минут пришлось бегать до туалета. В конце концов мне надоела эта беготня и я, оголив зад, основательно расположился в нужнике. Как вдруг дверь туалета с грохотом открылась. Оказывается, я забыл запереться. Я пересекся взглядом с женщиной, что от изумления и испуга вскрикнула: «О боже!», так как не ожидала кого-то увидеть за дверью и… Ты не поверишь! Это была Чонхи!.. Мне кажется, теперь я смогу ее забыть…

УСЛОВИЯ ОДНОЙ СВАДЬБЫ

Мне всегда было очень любопытно, каким образом между мужчиной и женщиной возникает чувство любви, которое приводит их к заключению такого ответственного союза, как брак! Поэтому каждый раз, когда мне предоставляется такая возможность, я прошу рассказать своих друзей или старших товарищей историю их женитьбы. И сейчас я познакомлю вас с одним из таких рассказов.

С тех пор минуло уже с десяток лет. В те времена была очень большая проблема с трудоустройством, и даже после выпуска из престижного университета приходилось болтаться без работы. А так как для меня самой главной задачей было прежде всего начать зарабатывать и обрести независимость, все, что касается женитьбы, я полностью доверил старшему брату и его жене. Последней особенно не терпелось собственноручно выбрать жен для своих деверей. В случае если я женюсь, жилье для нас обещали купить старший брат с женой, поэтому я, само собой, думал, что именно они и девушку выберут, с которой мне жить в этом доме. Так с их подачи я стал встречаться с дочерью владельцев гостиницы, что находилась недалеко от станции Сеул[52]. Эта девушка была второкурсницей университета и имела очень большие и выразительные глаза, так что такие мелочи, как маленький рост и чуть приплюснутый нос, совершенно можно было не учитывать. Мне она нравилась. В то же самое время как-то немного коробил тот факт, что ее детство прошло в грязной гостинице среди нескончаемого потока побитых жизнью постояльцев. Может быть, сейчас, в начале знакомства, она просто изображает из себя саму скромность и делает вид, что чиста и наивна, а на самом деле в ней скрывается хитрая лиса? Однако, пообщавшись с ней несколько месяцев, я понял, что это были всего лишь мои предрассудки. И даже наоборот: я стал думать, что именно для того, чтобы вырастить свою дочь простодушной и невинной, родителям приходилось терпеть этот затхлый запах гостиницы и вечные перебранки с опустившимися постояльцами, которые затевала моя будущая теща, не уступая им в грубости выражений. В связи с этим у меня возникло другое опасение насчет этой девушки. А что, если она совершенно не разбирается в этом мире и обладает единственным достоинством — чуть что покрываться румянцем стыдливости?! С такими качествами в условиях жесткой борьбы за выживание в дебрях сеульской жизни не выжить. Что толку от жены, которая не может выбить нужную бумажку в администрации микрорайона или же не умеет торговаться, отчего ее постоянно облапошивают на местном базаре?

Однако в конечном итоге все эти треволнения начисто испарились. Я понял, что она самая подходящая девушка, о которой можно только мечтать. И все благодаря ее рассказу.

«Случилось это, когда я готовилась поступать в университет, следовательно, в январе прошлого года. Весь день шел снег. К нам в гостиницу пришли двое невзрачных мужчин лет сорока. Оба были деревенские, их провинциальный говор было весьма трудно разобрать, и вместе с тем один из них, похоже, бывал в Сеуле, так как говорил своему приятелю: „Вон там гора Намсан, а там Западные ворота“… Он же постоянно важничал, упоминая имя то одного, то другого парламентария происхождением из его родных краев, словно состоял с ними в самых приятельских отношениях. В ответ на это второй мужчина, который, судя по всему, был первый раз в столице, с беспокойством на лице разглядывал по очереди то Намсан, то улицу, ведущую к Западным воротам, вертя головой из стороны в сторону и беспрестанно кивая. Мне он показался простодушным человеком, который прожил всю жизнь в деревне, занимаясь выращиванием риса. Больше всего меня поразили его широко распахнутые, как у оленя, глаза, в которых читалась неподдельная искренность.

И вот спустя несколько дней я услышала от матери шокирующий рассказ. Оказывается, этот простак, имея семейство более десяти ртов и маленький клочок рисового поля, был очень беден. Дети год за годом подрастали, а он их даже в школу отдать не мог; ему стало казаться, что скоро и помирать. Оставлять отпрыскам в наследство свою нищету никак не хотелось, но как покончить с ней, простак не знал. Как раз в ту пору к нему с газетой в руках пришел тот самый приятель, бахвалившийся своими знакомствами. В газете было объявление, где говорилось, что какой-то слепой из Америки купит глаз и готов заплатить за него донору триста тысяч долларов. За такие-то деньги, подумаешь, лишиться одного глаза!.. Чего не сделаешь для своих детей.

Поэтому несчастный трудяга и стал упрашивать друга. Мол, как думаешь, можно ли мой глаз продать этому иностранцу? Да, говорят, так прикипел к этой идее, будто тот сам и есть этот американец».

— А тот, кто собирался выложить за глаз то ли тридцать, то ли триста, это случайно не Рэй Чарльз?

— Точно! Слепой певец! Тот слепой негр, который поет «Ай кэнт стоп лавинг ю». А вы откуда знаете?

— Припоминаю, что в прошлом году как-то статью про него в разделе иностранных новостей читал.

— Да, все так. Мне до того смешно стало после рассказа матушки, что я тут же просмотрела все старые газеты от корки до корки. Эта статья была напечатана в разделе зарубежных новостей в «Тонан Ильбо»[53]. Однако там говорилось, что в одной только Америке желающих продать свои глаза нашлось аж сорок восемь человек!

— Выходит, эти люди приехали в Сеул попытаться продать глаз Рэю Чарльзу?

— Верно. Тот, что хвалился своим якобы родством с депутатом из их округи, заявил, что раз уж в самой Америке так много желающих продать свои глаза, в этом деле надо подключить парламентариев, для чего и привез в Сеул этого простака-бедолагу. Когда встретился с той шишкой, постарался его убедить, что, мол, от продажи глаза выгода не только крестьянину, но и для государства польза, так как будет приток валюты. А если в этом вопросе подсуетятся депутаты, то успех обеспечен, поэтому попросил похлопотать и убедить этого слепого из Америки, что, раз уж на то пошло, следует купить глаз у бедного корейского фермера.

Однако депутат, недолго думая, наотрез отказал, приведя, казалось бы, довольно убедительную причину: мол, глаза у американцев голубые или зелено-желтые, поэтому черные им ни к чему.

После такого поворота событий фермер с товарищем совершенно упали духом. Тем не менее какой-то черт меня дернул сказать, что слепой музыкант — негр, поэтому ему как раз наоборот нужен именно черный глаз. Эти мои слова мать передала нашим горемычным посетителям, и они опять воодушевились; и я оказалась втянутой в эту их авантюру. Они стали упрашивать меня, чтобы я написала по-английски письмо господину Рэю Чарльзу. Пусть даже не триста тысяч долларов, мы, мол, согласны продать даже за сто пятьдесят тысяч, нет — за пятьдесят… и даже не за пятьдесят, а за тридцать тысяч долларов. Они даже просили написать, что, дескать, если для операции по пересадке глаз надо будет лететь в Америку, то они даже согласны взять на себя часть расходов на перелет. У меня лицо горело от чувства обиды, что приходится отбросить всякую гордость за наш народ… Очень уж мне не хотелось писать такое письмо…

— И что? Не стала?

— Не смогла перед ними устоять. Кое-как с помощью словаря написала, что они попросили. Сами сельчане добыли в газетной редакции адрес прибывшего в Корею певца. И, если верить словам матери, после того как они отправили это письмо, бедолага-фермер будто уже расстался с глазом, пил сутками напролет и устраивал шумные посиделки до ночи со своим приятелем. Мама рассказывала, что они и письмо в деревню отправили: мол, не переживайте, скоро все будет хорошо. Судя по всему, они намеревались дожидаться ответа на свое письмо в нашей гостинице. Как-то вечером мне пришлось пойти в туалет, предназначенный для постояльцев, так как наш домашний был занят кем-то из домочадцев. И там я наткнулась на этого крестьянина, тот сидел перед зеркалом и неотрывно смотрел на отражение своих глаз. Заметив меня, он вдруг резко повернулся в мою сторону. Его красное от выпивки лицо было залито слезами. Видимо, он прощался с одним из глаз, который вот-вот придется продать.

На следующий день я привела его к нам домой и поставила пластинку с песнями Рэя Чарльза. Внимательно вглядываясь в фотографию певца на обложке пластинки и слушая его музыку, он проговорил: «И почему только у этого человека так много денег?» Видимо, у него никак не укладывалось в голове, как можно стать богачом, лишь распевая песни.

— Ну и как? Пришел ответ?

— Нет, прошло два месяца, а ответа так и не было. Вместо этого на деньги, вырученные от продажи оставшегося клочка рисового поля, тот фермер перевез все свое семейство из провинции в Сеул, где они и затерялись… Этот бедняга так рассуждал: «Разве существует что-то невозможное для такого бедолаги, как я, который был готов даже собственный глаз продать?»

А потом эта девушка добавила:

— Я тогда впервые осознала, что это за город такой Сеул, а также с какими людьми бок о бок нам впредь предстоит выживать в этом самом городе. Может, конечно, они — эти приезжие — выглядят глупыми и наивными, но сколько в них самоотверженности! Ради своих детей готовы даже с глазами расстаться!!! Именно тогда я решила для себя, что там, где кто-то собирается продать один глаз, я должна быть готова расстаться с обоими! Я подумала, что без такой вот готовности пойти на все немыслимо начинать нашу совместную жизнь.

Собственно из-за этих ее слов я решил, что мы пойдем с ней по жизни рядом. Разумеется, сам себе я пообещал, что сделаю все возможное и невозможное, чтобы, не дай бог, не пришлось расставаться с этими огромными прекрасными глазами.

ПЕРЕГОВОРЫ МЕЖДУ ЮГОМ И СЕВЕРОМ

Верится с трудом, но даже средь бела дня и по вечерам полный сутолоки рынок Тондэмун с круговертью людей, вещей, пыли и звуков, от которых можно потерять голову, в поздние часы, когда близится время комендантского часа, будто затаивается в ожидании. И мусор, раскиданный в проходах, и хозяева лавок, запирающие входные двери, и еще кое-где освещенные изнутри магазины, а также доносящиеся возбужденные голоса подвыпивших из ближайших забегаловок лишь только подчеркивали поразительную тишину рынка в это время.

Как раз в эти часы тетушка с Чолладо[54], зарабатывающая на пропитание пошивом в арендованном уголке текстильной лавки, возвращалась домой. Всегда так выходит, чем меньше работа оплачивается, тем больше с ней возни. Хозяин лавки господин Ёнсиль вместе с шумными продавцами заканчивали работу и шли домой сразу по наступлении девяти часов вечера, однако тетушка с Чолладо, которая всегда не поспевала с пошивом, требующим множества мелких доделок, оставалась одна в магазине с закрытыми ставнями и стучала на своей машинке вплоть до того времени, пока не приходилось бежать на последний автобус, на который она еле успевала.

Как только заранее поставленный будильник прозвонит одиннадцать часов, тетушка с Чолладо выходит из магазина и, придерживая одной рукой закружившуюся голову в попытке избавиться от дурноты, чуть ли не бегом минует многочисленные переходы и закоулки торгового текстильного района, направляясь в сторону западных ворот рынка. И хотя от восточных ворот до автобусной остановки гораздо ближе, несколько дней назад она узнала, что хозяином магазинчика «Сочные фрукты и овощи», располагающегося прямо напротив восточных ворот, является Ким, работавший двадцать лет назад следователем. После этого она непременно выходила через западные ворота, хотя это занимало чуть больше времени. И пусть, проходя через западные ворота, она могла упустить последний автобус, это было во сто крат лучше, чем попасться на глаза следователю Киму и в очередной раз выслушивать:

— От мужа ничего не слышно?

— А какие новости могут быть от человека, которого схватили красные?

— Схватили? Кого это схватили? Разве он не сам своими ногами перекинулся к краснопузым, а потом ушел на Север?

— Мне все едино… Дурак он! Я теперь и не знаю, кем он мне приходится: то ли муж, то ли пустое место… Так что с меня спросу мало…

— Если вдруг вернется, передайте ему, чтобы сам шел с повинной. Тогда, может, и в живых останется.

— Хорошо, только, пожалуйста, больше к нам не приходите! Стоит вас увидеть, как я холодным потом обливаться начинаю, а дети трясутся от страха. Жуть наводите, честное слово!

Во время гражданской войны, начавшейся 25 июня, муж тетушки с Чолладо был уведен так называемым «добровольческим ополчением» и пропал без вести. А в полиции его считали перебежчиком на Север.

Первые послевоенные годы были весьма свирепыми и устрашающими. И для тетушки с Чолладо этот следователь Ким являлся олицетворением всех этих леденящих душу ужасов. Около двадцати лет назад бедная женщина, собрав в охапку малых деток, покинула родные места и перебралась в Сеул: в основном подвигла ее на этот шаг поговорка «На Чеджудо[55] отсылай жеребят, а в Сеул отправляй ребят», однако была еще одна причина — она попыталась убежать от следователя Кима, объекта, внушавшего ей жуткий страх.

Но вот несколько месяцев назад, когда она проходила мимо магазинчика «Сочные фрукты и овощи» и разглядела лицо суматошно подгонявшего продавцов хозяина лавки, в ней с новой силой внезапно ожил тот давнишний страх, который она успела напрочь забыть, живя в Сеуле, а также нелепое чувство вины, словно она осталась в долгу перед своей страной и прячется от ответственности.

Новости, сообщающие, что начались переговоры между Южным и Северным обществами Красного Креста для организации встреч разделенных семей — тех, кого война раскидала по разным сторонам границы, тетушка с Чолладо услышала в закутке текстильной лавки за своей швейной машинкой.

Эта новость привела в дикий восторг едва сводившую концы с концами торговую голытьбу Тондэмуна, ведь многим из них пришлось бросить на Севере свои семьи, близких или дальних родственников. Не имеет смысла даже описывать, какой начался переполох после такой убийственно радостной новости среди этих людей, которые и без того обладали горячим характером, свойственным северянам, к чему вдобавок прибавился и суматошный торгашеский дух, пропитавший их с головы до пят и не позволявший сидеть на месте.

Все они с нетерпением ждали объединения и возможности вернуться в родные места, а также дня до встречи с оставленными на родине домочадцами, чтобы показать им, каких успехов они смогли добиться тут ценой неутомимого труда. Это были люди, которые гораздо острее, чем кто-либо другой в Южной Корее, реагировали на слова «объединение Юга и Севера». Судя по своему почти двадцатилетнему опыту, они полагали, что встреча с оставшимися на Севере родными станет возможна только на самой последней стадии работы по объединению.

И для них новость о переговорах между Южным и Северным обществами Красного Креста могла звучать не иначе, как благая весть о приближающемся воссоединении. Хозяин текстильной лавки господин Ёнсиль тоже принадлежал к категории этих людей, поэтому магазин наполнился возбужденными возгласами, словно бы страна уже стоит на пороге объединения. Эта новость вызвала воспоминания об оставленных родных, разные предположения о том, насколько они изменились и как поживают, а также обсуждение всевозможных планов по поводу того, что будет после того, как они встретятся, — вот таким разноголосием наполнилась лавка, причем теперь выговор их родных мест зазвучал еще явственнее.

Однако среди всего радостного возбуждения одна лишь тетушка с Чолладо не могла разделить этого ликования, она не только не испытывала особой радости, а даже наоборот, ей становилось все страшнее и страшнее.

Слыша оживленные голоса из лавки Ёнсиля, она представляла, что вот-вот наступит объединение, однако это слово почему-то воспринималось ею как зловещее слово «война», словно это ознаменовало собой то, что у нее отнимут кое-как отвоеванное место под солнцем в Сеуле и заберут ее детей, которые уже могут пробивать себе путь сами. Однако самое страшное заключалось не только в этом.

Самое нелепое состояло в том, что, если ее муж и вправду все это время находился в Северной Корее, а с помощью этого, как там, Красного Креста или еще какой организации вдруг объявится и заявит: «Хочу увидеть жену свою! Хочу детей своих встретить!» — то ясно как день, что сразу же нагрянет полиция с обвинениями, типа: «Ага! Вы только поглядите на это! Так и оказалось, что твой муженек перекинулся к красным и отсиживается на Севере!»

Что и говорить, ей хотелось похвастаться перед мужем, как она сама своими силами подняла на ноги их ребятишек. Однако если факт, что их отец перекинулся к красным, может хоть как-то навредить детям, выращенным с таким трудом, лучше бы такой отец вообще не появлялся!

Для тетушки с Чолладо, которую обуревали эти пугающие мысли, любые реплики возбужденных работников лавки Ёнсиля, обращенные к ней, звучали как угрозы.

— Вам-то не понять нашей радости, ведь у вас там никого из своих нет…

— Что верно, то верно… где уж мне понять… в любом случае, рада за вас… — говорила она в ответ, пытаясь скрыть, как дрожат ее руки с иголкой в пальцах.

А тут как раз приехал домой со службы во Вьетнаме на побывку ее второй сын. Когда мать увидела его дочерна загорелое лицо, ей в голову пришла хорошая идея: «Что, если первыми пойти на поклон к следователю?.. Точно! Если самим сходить с сыном на встречу, то Ким больше не будет их беспокоить».

— Добро пожаловать! — радушно поприветствовал обходительный продавец входящих в лавку тетушку с Чолладо с сыном, одетым в военную форму.

— Я… мы пришли повидать хозяина… — слегка подрагивающим голосом еле слышно проговорила тетушка с Чолладо.

— А по какому делу, позвольте спросить? Меня зовут Ким Ман Су, — послышался низкий жизнерадостный голос следователя Кима, который внезапно появился перед их глазами.

Тетушка с Чолладо вздрогнула от неожиданности и по старой привычке поспешно склонила в поклоне голову. Однако, пересиливая себя, вскинула ее и слегка дрожащими губами вымолвила:

— Простите великодушно, следовало сразу же прийти к вам…

— А… Я извиняюсь, а с кем имею честь? — спросил, глядя на нее с растерянной улыбкой, следователь Ким, или нет, теперь уже благополучно устроившийся на Тондэмуне господин Ким Ман Су из магазина «Свежие фрукты и овощи».

— Это мой второй сынишка… — вдруг неожиданно выпалила женщина после непродолжительного смущенного молчания.

На что следователь Ким, улыбаясь, проговорил, приняв их за тех, кого он каждый день может встретить на рынке — таких же, как и он, трудяг, не знающих отдыха, а поэтому вызывающих теплый отклик в душе:

— А! Так значит, это ваш второй сын!

— Да, вернулся несколько дней назад из Вьетнама, где воевал с тамошними красными…

— Надо же, какой молодец!

Господин Ким Ман Су все еще со слегка недоумевающим видом, но тем не менее не забывая про улыбку, присущую торговцу, который должен приветствовать радушно даже незнакомых, пожал руку молодому человеку. Тетушка с Чолладо, с восторгом глядя на мужское рукопожатие своего сына, так по-взрослому пожимающего руку «этого страшного» следователя Кима, со смешком добавила:

— Дети в меня пошли, не правда ли? Не в отца… ха-ха…

Ким Сын Ок (род. в 1941) — один из выдающихся современных корейских писателей, великолепный мастер прозы. Благодаря своей чувственной стилистике, живому и меткому языку, а также лаконичности изложения Ким Сын Ок имеет репутацию «алхимика прозы». Он является лауреатом множества самых престижных литературных премий Кореи. Талант писателя многогранен: он прославился и как художник-карикатурист, и как сценарист и режиссер.

В этом сборнике собрано тридцать шесть коротких, пронизанных тонким юмором новелл Ким Сын Ока, в которых автор с психологической точностью описывает свои личные переживания, а иногда и весьма интимные события человеческой жизни.

Этот сборник составил последний том полного пятитомного собрания сочинений Ким Сын Ока, поэтому его можно назвать своеобразным подведением итогов литературной деятельности писателя.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Название соевого творога (тофу) по-корейски.

2

Мера площади, равная 3,3 м^2.

3

Название королевского дворца Чхангёнгун во времена насильственной оккупации Кореи империалистической Японией (1910–1945).

4

Гора, расположенная в провинции Канвондо. Знаменита национальным парком с красивым пейзажем и листопадом в осеннее время года.

5

Известный пляж в Пусане на юге Южной Кореи.

6

Долина между горами Пукхансан и Тобонсан, находится в северной части Сеула.

7

Пляж в провинции Чхунчхоннамдо на юго-западе Корейского полуострова.

8

Традиционный корейский алкогольный напиток (рисовая водка).

9

Гора в центре Сеула, расположенная между районами Чунгу и Енсангу.

10

Тонкая белая летняя ткань, сотканная из нити упругой кожуры стеблей китайской крапивы.

11

Деревянный настил.

12

Священное дерево-покровитель, охраняющее въезд в деревню.

13

Ли Сун Син (1545–1598), прославился созданным им кобуксоном (корабль-черепаха), благодаря которому одержал победу над японским флотом в 1592 году во время Имчжинской войны.

14

Буддийский монах (псевдоним Ю Джон) — герой эпохи Чосон (1392–1910), прославившийся своими подвигами во время Имчжинской войны с японцами (1592–1598).

15

Девушка — борец за независимость (1902–1920) во время японского колониального господства.

16

Популярный торговый квартал в центре Сеула.

17

Остров на реке Ханган в Сеуле.

18

Название улицы в Сеуле.

19

Один из крупнейших рынков Сеула.

20

Белые носки, которые носят вместе с традиционной одеждой ханпок.

21

Дешевая гостиница.

22

Остров на реке Ханган в Сеуле.

23

Аренда квартиры с единовременной выплатой большого залога, который по освобождении квартиры возвращается.

24

Чонно — название улицы в центре Сеула (дословно «колокольная улица»).

25

Улица в центре Сеула, названа по имени генерала эпохи Когурё.

26

Город и порт в Южной Корее.

27

Блюдо из сырой рыбы.

28

Блюдо из тонко нарезанного филе сырой рыбы.

29

Район, где располагаются главные ворота дворца Кенбоккун.

30

Ли Гвансу (1892–1950) — писатель, публицист, общественный деятель. Один из ведущих корейских писателей периода японского владычества, положивший начало новому этапу развития литературы в Корее.

31

Известный корейский поэт Ким Соволь (1902–1934).

32

Поэт-лирик Ким Ёнран (1903–1950).

33

Поэт-лирик Ли Санхва (1901–1943).

34

«Литературный итог XX века» (1956) — известная работа французского литературоведа и культуролога Рене Мариля.

35

Ворота в центре Сеула. С корейского переводится как «Великие восточные врата».

36

Кымгансан (Алмазные горы) располагаются на севере провинции Канвондо.

37

Одна из крупнейших рек Республики Корея, протекающая через Сеул.

38

Распространенная в Южной Корее и Японии система сдачи внаем недвижимости.

39

Чеса — ритуал поминовения предков.

40

Тток — рисовые клецки.

41

Крупное листопадное дерево семейства вязовых.

42

Популярнейший американский певец 1950-х гг.

43

Верхняя часть национального корейского костюма.

44

На описываемый момент самый высокий отель в Сеуле с застекленной галереей на крыше, где и располагался ресторан.

45

Древний дворец эпохи Чосон, находится в Сеуле, в районе Чонно. Относится к небольшим королевским дворцам.

46

Гора в провинции Северная Чолла.

47

Традиционное корейское блюдо (закуска). Представляет собой остро приправленную квашеную пекинскую капусту с овощами.

48

Корейские игральные карты из 48 картинок с изображением цветов и животных (в среде русских корейцев эти карты называют «хато»). Слово хватху пишется в два иероглифа, означающих соответственно «цветы» и «бой». Таким образом, само название этих карт можно перевести как «бои цветов».

49

Тушеное мясо в маринаде с овощами.

50

Один из крупнейших универмагов Сеула, расположенных в районе Намдэмуна.

51

Самый большой оптово-розничный рынок в Республике Корея, назван в честь главных южных ворот крепости эпохи Чосон.

52

Центральный железнодорожный вокзал Сеула.

53

Дословно «Азиатский вестник».

54

Название провинции, расположенной на юго-западе Корейского полуострова.

55

Самый большой остров и самая маленькая провинция Южной Кореи.

Content

Ким Сын Ок
Зарисовки ночной жизни

Зарисовки ночной жизни

КРАХ ГОСПОДИНА КИМ СУМАНА

ТЕЛО ЖЕНЫ

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОДАРОК

СЦЕНКА ИЗ НОЧНОЙ ЖИЗНИ

КАРМАН МУЖА

СВАДЬБА МИГЁН

СВАТОВСТВО

ЖИЗНЬ — ТАКАЯ ШТУКА…

ОХ УЖ ЭТИ ТРИДЦАТЬ ЛЕТ!

ДЕРЕВЕНСКАЯ ДЕВУШКА

ОПЕРАЦИЯ

О СЕСТРАХ МОИХ ПРИЯТЕЛЕЙ

1

2

ИСТОРИЯ ОДНОЙ СВАДЬБЫ

АКВАРИУМ

УМЕНИЕ РАДОВАТЬСЯ ЖИЗНИ

БЕГЛЫЙ МУЖ

ОБИТАЛИЩЕ СОЛНЦА И ПЫЛИ

ГЛАЗАСТЫЙ ПАЛЕЦ

УЖИН

МЕСЯЦ БОРЦОВ ЗА СПРАВЕДЛИВОСТЬ

ОПАСНЫЙ ВОЗРАСТ

ОТЛИЧНИК

СТРАННЫЙ ОДНОКУРСНИК

МИР ЧУНА

Чун, или D π 9

Будущий ребенок

Завтрак с президентом

Внезапные слезы госпожи Юн

За завтраком

Убийство

Доктор Альфа

Голосовое послание доктора

СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ

КАНУН РОЖДЕСТВА

Школьные годы

Университетские годы

МЫ — ГОСПОДА ЕЖЕНЕДЕЛЬНИКИ

Рассказ «Шутника»

Рассказ «Скандала»

Рассказ «Эроса»

РЕСТОРАН С ВИДОМ

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ЖЕНЫ

ЖЕНЩИНА ИЗ КОМОДА

РАССКАЗ ОБ УММЕ

МАЛЫШ-СКОЛЬЗЫШ

ВОРОНА СУГИ

МЕСТО ВСТРЕЧИ СТАРОЙ ЛЮБВИ

УСЛОВИЯ ОДНОЙ СВАДЬБЫ

ПЕРЕГОВОРЫ МЕЖДУ ЮГОМ И СЕВЕРОМ

Примечания