Горский Александр Валерьевич

Игроки

Глава 1, в которой мы узнаем о существовании в городе таинственного небоскреба, точнее, о том, что в городе есть небоскреб, мы знали и так, но не подозревали, что он таинственный

Небоскреб, взметнувшийся вверх над городом острой стальной спицей, изо всех сил пыжился проткнуть небо, однако у него это никак не получалось. Несмотря на то, что северное небо почему-то называют низким, оно по-прежнему оставалось в счастливой недосягаемости для многочисленных антенн и стержней громоотводов, украшавших вершину стоэтажного колосса. Сто этажей стекла, стали, бетона, денег. Сто этажей тщеславия. Так считали многие, да что там, почти все, кто не был знаком с истинной конструкцией здания, а с ней не был знаком никто из живущих городе, включая губернатора, главного архитектора строительства и заказчика, в очередной раз доказавшего, что мечты сбываются. Надо лишь научиться мечтать по-настоящему, с огоньком и размахом.

Постройка здания, на деле доказавшего способность менеджеров госкомпании собрать и тут же потратить огромное количество денег, и ставшего местной достопримечательностью еще до окончания строительства, не обошлась без происшествий. На самом первом этапе осуществления грандиозного проекта, когда только начали рыть котлован под фундамент будущего небоскреба, начались проблемы с подрядчиками. Они менялись один за другим, словно картинки в детском калейдоскопе, вот только картинки все были одна страшнее другой. К руководителям одних подрядчиков в офис приезжали с обысками сотрудники следственных органов, других арестовывали прямо на еще толком не начавшейся стройке, у третьих таинственным образом за ночь, особенно если это была ночь с пятницы на понедельник, исчезали все экскаваторщики. Да ладно бы, если только они. Удивленный прораб ходил по опустевшему строительному городку, пытаясь найти хоть кого-нибудь способного продолжать работу, а затем, увлеченный поисками, и сам исчезал посреди сотен расставленных на территории строительных вагончиков.

Во всей этой кутерьме никто не удивился, когда в один прекрасный день в город по железной дороге прибыли шестьсот тонн северокорейских рабочих. Молчаливых, трудолюбивых и все как один весом не более, но и не менее шестидесяти килограмм. Идеальная калибровка!

Возможно кому-то покажется оскорбительным, что численность рабочих, тем более северокорейских измеряется в тоннах. Но что поделать, книга эта основана исключительно на фактах, а факты эти говорят, что в город прибыл грузовой состав, в котором в опечатанных товарных вагонах прибыли «шестьсот тонн, не облагаемых пошлиной и не подлежащих таможенному досмотру Р/Р». Так было написано в сопроводительной накладной, ну а сокращение Р/Р означало всего-навсего: разных рабочих, хотя не сказать, что на вид они сильно отличались друг от друга.

Грузовой состав с корейскими Р/Р въехал на территорию стройки и ворота захлопнулись, после чего из-за ворот две недели никто не показывался. К ним только один за другим подъезжали бетоновозы и заливали бетонный раствор в гигантский швинг. Что происходило далее с этим неимоверным количеством бетона не знал никто. Субподрядчики полагали, что генеральный подрядчик нашел себе нового исполнителя, но спросить напрямую у генерального директора генерального подрядчика не могли, так как тот уплыл, или, как говорят знающие толк в яхтах люди, ушел в открытое море, хотя любой, кто хоть раз видел глобус, сможет подтвердить, что Средиземное море не такое уж и открытое, на своей новенькой, купленной в счет аванса за начальный этап работ яхте. Заместители генерального директора генерального подрядчика, оставшиеся в городе, были уверены, что это наконец взялся за ум один из субподрядчиков, правда непонятно какой именно, но их было так много, что общую картину субподрядов не представлял никто, включая отдыхавшего на яхте шефа. Что думал обо всем происходящем заказчик, никому не известно, скорее всего он ничего не думал, а был занят своим привычным делом – мечтал. Ибо, если вы хотите, чтобы ваши мечты сбывались, эти мечты должны у вас быть.

Тем временем десять тысяч северокорейских рабочих, каждый из которых привез с собой небольшую, по росту северокорейскую лопату, а также увесистый томик с кратким изложением основных идей Чучхе, начали копать землю. Естественно, лопатами. Они копали непрерывно, посменно несколько дней, постепенно уходя в образующуюся яму все глубже. Вскоре вынутого грунта стало так много, что он уже не помещался на строительной площадке, и его пришлось сбрасывать в холодные, серые воды залива, благодаря чему площадь города увеличилась на восемь гектаров, а впоследствии на образовавшейся территории, которую некие, близкие к администрации города люди тут же ухитрились втридорога продать вначале городу, а затем стратегическому инвестору, был выстроен элитный яхт-клуб. Первоначальная сделка прошла с поразительной для городского рынка недвижимости скоростью и, что удивительно, полным отсутствием всякого бюрократизма. Этим удивительным явлением можно было бы без устали восхищаться до сих пор, если бы не одно, совсем непримечательное обстоятельство. Лица, продающие неизвестно откуда появившуюся землю городу и лица, утверждавшие, согласовавшие и подписавшие сделку со стороны городской администрации были фактически одними и теми же людьми. Таким образом, они просто-напросто переложили деньги из правого кармана брюк в левый, а обычно такие действия совершаются легко и непринужденно. Вся тонкость была лишь в том, что правый карман брюк этих самых лиц по странному недоразумению считался почему-то общественным, а деньги, лежавшие в нем, именовались бюджетными, но переложив их в левый карман, это досадное обстоятельство удавалось исправить.

Выкопав грандиозную яму, корейские рабочие несколько дней непрерывно заливали в нее бетон, попутно добавляя в раствор арматуру, сантехнические и вентиляционные трубы, кабеля электропроводки. В общем, все что нужно, для строительства нормального стоэтажного здания. Через две недели работы были закончены. Здание, невидимое из-за глухого трехметрового забора было, пусть и в черновом виде закончено. Если бы забора не было, это здание все равно увидеть никто бы не смог, ибо нельзя, стоя на земле, увидеть сто этажей, под этой самой землей спрятанных. Через две недели, как раз к возвращению из средиземноморского похода генерального директора ге… (ну вы уже поняли), грузовой состав выехал с территории стройки и взял курс обратно на Северную Корею, после чего о нем уже никто и никогда не слышал. Состав увез пятьсот девяносто семь тонн Р/Р. Еще три тонны таинственным образом ухитрились просочиться сквозь ограждение, состоящее из забора с колючей проволокой и автоматчиков, и смешаться с толпой таджиков, узбеков и граждан других цивилизованных стран, прибывающих в город на заработки.

Когда обалдевшие от безделья и ничегонепонимания субподрядчики, вместе с представителями генерального подрядчика зашли на стройку, они увидели идеальный, готовый к дальнейшему строительству фундамент здания. Исчезновение корейцев представлялось делом еще более таинственным и загадочным, чем их необъяснимое появление, потому что понять откуда берется на стройке дешевая иностранная рабочая сила еще можно, но как можно с этой самой стройки уйти, не потребовав оплату за выполненные работы, этого понять не мог никто.

Вход в стоэтажную подземную часть здания пришедшим на смену корейцам местным подрядчикам по какой-то странной, не поддающейся логическому объяснению случайности обнаружить не удалось ни в тот день, ни на всем протяжении строительства, растянувшегося еще на несколько лет. Как и положено масштабному, курируемому государственными структурами проекту, строительство небоскреба непринужденно вырвалось за рамки таких бессмысленных условностей как утвержденные сроки и запланированный бюджет. И то, и другое было превышено в разы, что позволило вдоволь отвести душу и урвать свой кусок пирога представителям всевозможных структур, сотрудники которых либо ходят на работу в форме, либо хранят эту форму дома, в шкафчике.

Когда здание было построено, выяснилось, что по непонятной причине наружная длина каждой из сторон небоскреба превышает запланированную на несколько, а если точнее на двенадцать метров, превышает запланированную по проекту. Обмер внутренних помещений не дал ответа, откуда взялись излишки площади и на что они были потрачены по той простой причине, что этих самых излишков обнаружено не было, более того, почти каждое помещение, каждый коридор или кабинет оказались пусть на несколько сантиметров, но уже, чем было запланировано.

По подсчетам незамедлительно подключившихся к этим занимательным вычислениям людей в штатском, хранящих свою форму дома в шкафу, выходило, что на каждом из этажей гигантского здания присутствуют порядка четырехсот квадратных метров неучтенной площади, которую никак невозможно обнаружить. Поскольку уже давно арестованные руководители субподрядчиков путались в показаниях и не могли никак прояснить картину, после некоторого совещания в верхах силовых структур было принято волевое решение, и прямо в аэропорту был задержан высокий, загорелый мужчина в самом расцвете сил, только что вернувшийся в страну после очередного хождения на яхте по Средиземному морю. Но и арест генерального директора генерального подрядчика ситуацию не прояснил, а поиски невидимых, но явно существующих квадратных метров с использованием розыскных собак и рентгеновского оборудования результата не принесли. Собаки вели себя странно, они ложились на выложенный итальянским мрамором пол коридоров, закрывали морду лапами и начинали жалобно скулить. Рентгеновское оборудование вело себя примерно также. У него правда не было лап, но из строя оно выходило с гораздо большим числом шумовых эффектов. В конце концов, на поиски махнули рукой. Заказчик готовым зданием был вполне доволен, а то что стройка несколько вылезла за рамки бюджета, так это вполне логично. Разве можно осметить мечту?

Арестованное руководство подрядчиков, включая генерального, было решено не отпускать. Во-первых, это не соответствовало традиции национального гостеприимства: «Всех пускать, никого не выпускать», во-вторых, люди, у которых дома в шкафу висели мундиры со звездами на погонах, уже отчитались перед людьми, у которых в особняках, в ионизированной прохладе шубохранилищ висели мундиры с более яркими звездами, о проделанной работе и переотчитываться обратно никто не собирался. Ну а в-третьих, положа руку на сердце, ну кто же поверит, что в ходе такого грандиозного строительства исполнители ничего не украли и не завысили смету? Так что сажать в любом случае было за что, хотя объяснить почему некоторые подрядчики получили всего четыре года, а некоторые все восемь не смог бы никто, включая выносившего приговор судью, купившего сразу по завершении процесса небольшую виллу на адриатическом побережье. Злые языки поговаривают, что раньше эта вилла принадлежала теще генерального директора генерального подрядчика, счастливо отделавшегося условным сроком. Но кто в наше время верит злым языкам?

Небоскреб величественно высился над городом, живя насыщенной, не прекращающейся ни днем, ни ночью жизнью. Часть этой жизни – в виде горящих ночи напролет окон и парковок, заставленных автомобилями, была видна случайно оказавшимся в относительной близости горожанам и приехавшим специально посмотреть на удивительное здание туристам. Жизнь эта была прекрасна и удивительна, подтверждением чему служила не только высота великолепного здания, но и произносимая экскурсоводами значительным шепотом примерная стоимость строительства небоскреба, конкурировать с которой могла лишь стоимость стоящих на его парковке шикарных автомобилей.

Другая часть, без особого шума протекающая на так и не найденных квадратных метрах наземной части здания и в подземной, о существовании которой и вовсе никто не догадывался, была скрыта от глаз любопытных. Между тем, вход в эту часть вовсе не был упрятан за железной дверью с табличкой «высокое напряжение» или «посторонним вход воспрещен». Вовсе нет. В просторный, прохладный холл, пол которого был выложен белым мрамором, а стены черным входили, как и положено входить в солидное учреждение, через автоматические раздвижные двери, зеркальное стекло которых отражало яркий солнечный свет и взгляды тех, кому смотреть сюда было не обязательно. На центральном входе в небоскреб таких дверей было несколько. Часть из них постоянно была закрыта, так как в конечном счете, вне зависимости от грандиозности постройки и ее предназначения, все решает завхоз, а завхоз здания справедливо рассудил, что если все шесть дверей будут зимой раскрываться перед бегающими туда-сюда менеджерами и посетителями, то придется включать целую уйму тепловых завес, так что вполне можно обойтись и двумя дверями. С наступлением лета, все тот же мудрый человек понял, что через шесть дверей в здание будет попадать больше удушливого жара, чем это произойдет, если четыре двери будут закрыты. В конечном итоге, круглый год четыре двери из шести были заперты, во всяком случае завхоз был в этом уверен.

На самом деле он ошибался. Одной из запертых дверей пользовались, причем достаточно регулярно. В нее регулярно кто-то заходил и, что удивительно, не менее регулярно кто-то выходил из нее. Однако, если к этой двери по ошибке устремлялся некий случайный посетитель, умные, изготовленные на заказ где-то в южном Китае, фотоэлементы сразу же распознавали личность, не заслуживающую внимания, и двери оставались неподвижны. Впрочем, такое случалось крайне редко. Как правило, люди, включая завхоза, их просто не замечали.

Но сейчас к дверям направлялся неброско одетый мужчина средних лет, среднего роста и среднего телосложения. Примечательным в мужчине было только его имя. Звали его Филипп.

Глава 2, в которой Филипп приходит к Алексу и также благополучно от него ухитряется уйти

Филипп немного нервничал. Никакого особого повода для этого вовсе не было. Обычный визит, такой же, как и сотни предыдущих. Тем ни менее, он чувствовал, как спина ниже лопаток постепенно становится мокрой. «Почему мы потеем? – Филиппу на мгновение стало обидно, – есть в этом процессе что-то унизительное, что-то такое чего с нами быть не должно. А если и должно, то не с нами». Автоматические двери гостеприимно распахнулись, когда до них оставалось сделать еще два шага, в лицо сразу же ударила волна прохладного, пропущенного через кондиционер воздуха. В холле как всегда было пустынно. Кому-то могло показаться странным, что на первом этаже самого высокого здания в городе нет ни души, но Филипп к этому уже привык и воспринимал как должное.

– Добрый день, Филипп, вы сегодня замечательно выглядите, – послышался добродушный, немного дребезжащий старческий голос.

Филипп обернулся и увидел появившегося неизвестно откуда лифтера.

– Добрый день, – он сдержанно кивнул, – сомневаюсь, что сегодня я выгляжу лучше, чем обычно.

– В такую жару это уже достижение, – улыбнулся лифтер. – Поедете?

Сколько Филипп помнил, старик всегда задавал этот глупый вопрос, заранее зная, что Филипп конечно же поедет. Зачем тогда постоянно спрашивать одно и то же? Или он ждет, что однажды ему ответят что-то наподобие: нет, сегодня я хочу пройтись по лестнице. Сотня этажей в одну сторону, а затем столько же на обратном пути несомненно развлечет мои коленные чашечки.

– Пожалуй, да, – улыбнулся в ответ Филипп и положил руку на сенсорную панель слева от лифта.

Сделав пару торопливых шагов, лифтер коснулся ладонью точно такой же панели, но только справа от раздвижных дверей. Обе панели засияли мягким серебристым светом, а из невидимых колонок послышалось торжественное завывание фанфар. Этот звук Филиппу никогда не нравился и он, не удержавшись, поморщился.

– Что-то не так? – полюбопытствовал лифтер.

– Музыка, – признался Филипп, глядя, как неторопливо расходятся в стороны двери лифта, – обновили бы ее что ли. Это вообще возможно?

– Обновить? Это же классика. Под эти звуки Цезарь въезжал в Рим, возвращаясь из Египетского похода.

– Цезарь, ясно, – усмехнулся Филипп, – и что с ним потом стало?

– Думаете, это из-за музыки? – лифтер выглядел растерянным. – Кроме вас, вообще-то никто не жаловался. Но я посмотрю, может быть получится что-то исправить.

– Было бы замечательно.

Двери лифта вновь сдвинулись и закрыли от Филиппа тщедушную фигуру лифтера. Кабина едва заметно завибрировала. Филипп взглянул на небольшой экран над дверями, на котором стремительно менялись цифры. 33.. 48.. 62… 81 … Вот и сто. Лифт замер и через мгновение двери бесшумно разъехались в стороны. Никаких фанфар на этот раз не было. Выйдя из лифта, Филипп оказался в огромной, ярко-освещенной гостиной. Весь потолок комнаты представлял собой одно ярко-белое световое поле. Филипп прищурился. Он всегда считал, что яркость стоило бы немного приглушить, но вкусы владельца помещения оставались неизменны уже не первый год.

– Ты как всегда вовремя, – хозяин офиса, приветственно вскинул руку, не вставая с дивана.

– Здравствуй, Алекс.

Филипп низко наклонил голову, приветствуя шефа. Когда-то давно они договорились, что будут общаться друг с другом на ты, и все же каждый раз, здороваясь, Филипп ощущал дискомфорт. Несмотря на то, что в номере было прохладно, спина вновь начала сочиться потом, а рубашка мгновенно прилипла к коже.

– Что-то ты бледненький сегодня, – Алекс упруго вскочил на ноги, яркий свет потолочных панелей отразился от его абсолютно лысого черепа, – садись-ка в кресло, я тебе налью немного для тонуса.

Устроившись в удобном, мягко пружинящем под его весом кресле, Филипп наблюдал за тем, как Алекс быстрым шагом пересек гостиную, распахнул обе дверцы огромного холодильника и извлек из него бутылку колы и ячеистую емкость со льдом.

– Если можно, побольше льда, – попросил Филипп.

– Почему нет, – не оборачиваясь отозвался Алекс, – в такую жару лед, это то, что нужно.

Добавив ко льду и коле изрядное количество виски, Алекс вернулся к своему гостю, неся в каждой руке по бокалу.

– Держи, – он протянул один бокал Филиппу, после чего вновь занял свое место на диване, – ну что, какие новости?

– Какие новости? – Филипп поднес бокал ко рту и с удовольствием ощутил холодную влагу на языке, – лето, жара, все еле живые ползают. Думаю, до осени особых новостей ждать не придется.

– Тебя послушать, так лето – это что-то ужасное, – Алекс поднял свой бокал на уровень глаз и несильно встряхнул, от чего кубики льда с легким звоном застучали о хрустальные стенки, – разве все так плохо?

– Я не говорю, что плохо, – смутился Филипп, – кое-что мне конечно нравится.

– И что же это? – хозяин офиса хитро прищурился и потер пальцем гладковыбритый подбородок, – подожди, дай я попробую угадать.

Он на мгновение задумался и его высокий лоб стремительно пересекли две глубокие морщины.

– А я знаю, – Алекс щелкнул пальцами, – уверен, что знаю, но хочу, чтобы ты сам признался.

– Да не в чем мне признаваться, – Филипп почувствовал, что краснеет и поспешно поднес бокал к губам.

– Ведь ты же о женщинах сейчас говорил, верно? – Алекс сверкнул белозубой улыбкой, – я прав? Да конечно я прав.

– Ну ты всегда прав, – Филипп допил виски и поставил бокал на маленький столик из черного дерева, предусмотрительно расположенный совсем рядом с креслом, – ничего плохого в моем интересе к женщинам я не вижу.

– Плохого? – тонкая бровь изумленно дернулась вверх, – кто говорит, что женщины – это плохо? Женщины – это великолепно. Я думаю, что женщины – это лучшее из того что на земле было создано, как с эстетической точки зрения, так и со стороны всего развития человеческой цивилизации. Понятно, что камень прогресса в гору толкали преимущественно мужчины, но делали они это зачастую именно ради прекрасных дам.

– А уж сколько глупостей ради них наворотили, – Филипп усмехнулся.

– Глупости, и что такого? – возразил Алекс. – Людям свойственно делать глупости. Я тебе даже так скажу, всем свойственно делать глупости. Так лучше делать их ради женщин, а не только по причине своего скудоумия.

Алекс вновь вскочил с дивана и подошел к висящей на стене огромной написанной маслом картине, изображающей какую-то обнаженную красотку, выходящую из морских волн на пустынный берег. Филипп, готовый поклясться, что никакой картины на стене еще минуту назад не было, с удивлением рассматривал девицу, которая одной рукой безуспешно прикрывала пышную грудь, а другой стыдливо тянулась чуть пониже живота. Скрыть свои прелести девушке помогала пышная, золотистого оттенка коса, спускавшаяся по левой груди красавицы и уходящая вниз. Ее распущенный хвост очень удачно помогал прижатой к телу ладошке скрыть от глаз наблюдателей то, что видеть им вовсе не полагалось.

– Некоторых женщин забыть невозможно, сколько бы лет ни прошло, – Алекс обернулся и шутливо отсалютовал Филиппу бокалом, – поверь мне. Но если брать в целом соотношение времени года и женской красоты, то весна, на мой взгляд, выигрывает.

– Да? – удивился Филипп.

– Да, – кивнул Алекс, – сейчас объясню почему.

Допив виски, Алекс поставил пустой бокал на барную стойку и вернулся к дивану.

– Представь, начало марта, еще холодно. Ночью пока подмораживает, а днем никак не может стать теплее нуля. И вот наконец первый теплый день. Ну как, теплый. Теплый в сравнении с тем, что было до этого. И вот сразу же мешковатые зимние балахоны меняются на приталенные весенние курточки, сразу же появляются короткие, не по погоде юбочки, из-под которых видны стройные ножки. По большому счету ничего толком еще и не видно, но ты понимаешь, завтра будет теплее, завтра будет лучше. И от этого душа твоя поет. В этом и есть прелесть весны. Что, не согласен?

– Я не спорю, – усмехнулся Филипп.

– Нет, ты хочешь поспорить, я же вижу. Смотри, вслед за мартом приходит апрель, сходит последний снег, а с ним и остатки лишней одежды у наших красоток.

– Ну, летом-то ее еще меньше, – позволил себе возразить Филипп.

– Я сказал, лишней, – Алекс укоризненно покачал головой.

– По мне, так она вся лишняя.

– Ты слишком прямолинейно мыслишь. Порой лучше чего-то не видеть, но воображать, что оно идеально, чем видеть то, что есть на самом деле.

– Мне кажется, это касается не только женщин.

– Это касается всего. Начиная от размера гордости, болтающейся между ног у каждого самца, заканчивая обустройством мира. На этом построена любая религия, на том что мы домысливаем то, чего не знаем. Еще виски?

– Нет, спасибо, – Филипп знал, что, общаясь с Алексом, контроль терять над собой не стоит.

– Нет, так нет, – пожал плечами Алекс, – рано еще напиваться. Тебе особенно.

Филипп понял, что разговор, наконец, зайдет о деле.

– Скажи, друг мой, как там дела у этой твоей подопечной? – Алекс нахмурился. – Все время забываю ее имя! Ты мне прошлый раз рассказывал, у нее с мужем проблемы.

– Анна? – на всякий случай уточнил Филипп, – абсолютно уверенный, что Алекс не мог забыть имя, поскольку Алекс вообще никогда и ничего не забывал.

– Точно, Анна, – обрадовался Алекс, – хорошее имя, простое, а почему-то из головы вылетело. Так что там у нас с Анной?

– Ничего, – буркнул Филипп.

– Ничего? – недоуменно переспросил Алекс.

– Ничего хорошего. Я же рассказывал, что они постоянно грызутся с мужем.

– Что-то было, – Алекс кивнул, – из-за ребенка, если не ошибаюсь.

– Да, из-за ребенка. Точнее, из-за отсутствия ребенка.

– Так, а что, разве она не хочет?

– Хочет. Она хочет. Он хочет. Но, как говорится, бог не дал.

– Бога-то зачем везде вмешивать? Кто им чего не дал? К врачам ходили они?

– Ходили, – подтвердил Филипп.

Алекс недовольно взглянул на своего гостя.

– Мне что, из тебя каждое слово клещами вытягивать надо?

– Не надо, – заторопился Филипп, – клещами не надо. Анна обследовалась. Полностью. Никаких отклонений не выявлено. Она абсолютно здорова.

– Так, – удовлетворенно потер рукой лысину Алекс, – а супружник?

– Он делал спермограмму еще два года назад. Тогда все было по нижней границе, но в пределах нормы.

– Вряд ли с тех пор стало лучше.

– Вряд ли, – согласился Филипп, – работа у него сидячая, к тому же курит.

– А что, им на работе курить можно? – удивился Алекс.

– Ну прям на работе нельзя, но он же там не круглыми сутками впахивает.

– Ясно, сколько ему уже лет?

– Сорок два.

– В его возрасте за здоровьем надо следить, – Алекс демонстративно напряг мышцы, всем своим видом показывая, что к своему здоровью он относится крайне серьезно.

«Сколько ему лет на самом деле? – задумался Филипп, глядя на шефа, – на вид больше пятидесяти не дать».

– Ты о чем там думаешь? – Алекс нахмурился, – ты слышишь вообще, что я говорю?

– Ни о чем, – вздрогнул Филипп, – все я слышу.

– Ну ладно, – Алекс расслабленно откинулся на спинку дивана, – а то показалось, что ты не со мной. Ушел в другие миры.

– Да здесь я, – как можно увереннее ответил Филипп.

– Хорошо. А что с этим ее ухажером?

– Артемом, – не дожидаясь очередного вопроса подсказал Филип.

– Я помню, – голос Алекса прозвучал холодно, – я помню его имя. А вот где они познакомились, не припоминаю.

– Я не рассказывал. Он живет в этом же районе и ходит в ее магазин через день.

– За пивом?

– В основном молоко, геркулес, творог. Иногда яйца. У него дочке пять лет.

– Так он женат? – Алекс явно был разочарован.

– Нет, – Филипп отрицательно покачал головой и поспешил объяснить, – жена умерла еще пять лет назад, при родах. С тех пор он с дочкой один.

– Надо же, так бывает? – Алекс задумчиво почесал кончик носа, – и как же он один управляется?

– Как-то управляется, – Филипп с улыбкой развел руками, давая понять, что Артем справляется относительно неплохо, – поначалу с ними жила его мать, но она два года назад тоже умерла. Сердце. Но к тому времени дочка уже пошла в садик, так что он держится.

– Держится он, – хмыкнул Алекс, – а теперь, значит, за чужую жену решил подержаться?

Филипп промолчал, по тону Алекса он чувствовал, что шеф Артема не так уж и осуждает.

– Ладно, – голос Алекса звучал совсем миролюбиво, – кто мы такие, чтобы осуждать чужие поступки? Как по мне, если эти двое и вправду друг друга любят, так и нет ничего плохого, коли они будут счастливы, – Алекс пристально взглянул на Филиппа, словно сомневаясь, что тот его правильно понял.

– Счастливы вместе, – ухмыльнулся Филипп.

– Вот именно, – подтвердил Алекс, – только не как те идиоты из телевизора, а по –настоящему. Простым тихим человеческим счастьем.

Филипп всегда умел угадывать, когда беседа подошла к концу. Вот и сейчас, вскочив на ноги он заметил одобрительный кивок шефа и был немало удивлен, когда, уже подойдя к дверям лифта услышал за спиной вопрос.

– А скажи-ка мне, кто у этой Анны в соседях?

– В соседях? – не сразу понял вопрос Филипп.

– Ну да, у них же есть соседи по лестничной клетке.

– Есть конечно, сейчас правда лето, все разъехались. Кто за городом, кто на море укатил. Из всех соседей одна бабка осталась, Марья Сергеевна, – Филипп поморщился, – та еще стерва, если честно.

– А что ты хочешь, старость – это как отлив на море. Вода уходит и все дно человеческое сразу видно, а там такое порой валяется, смотреть страшно.

– Не знаю, – Филипп неуверенно пожал плечами, – мне кажется она и по молодости была не лучше.

– Да? – огорчился Алекс, – ну что поделать, такая значит она натура цельная, с годами не меняется. Она, кстати, как, помирать пока не собирается, здоровье не подводит?

– Мне кажется она еще долго скрипеть будет, если кто-нибудь не посодействует, – Филипп усмехнулся и облегченно увидел ответную улыбку шефа.

– Ну и пусть скрипит потихоньку.

…

Когда двери лифта закрылись, Филипп облегченно вздохнул. Встреча прошла хорошо, судя по всему, шеф всем доволен и можно спокойно работать дальше по заданной теме. Основная тема сейчас одна – Анна. Точнее, Анна и Артем.

– Любовь нечаянно нагрянет, – промурлыкал Филипп. – когда ее совсем не ждешь… Нашел же я себе работенку. Таким темпом скоро в сутенера превращусь.

Двери бесшумно распахнулись, и Филипп вышел в пустынный, если не считать одинокой, прислонившейся к стойке с радиоприемником фигуры лифтера, холл небоскреба.

– Ну, как пообщались? – старик дружески улыбнулся.

– Да вроде неплохо, – Филипп был в хорошем расположении духа и не скрывал этого.

– Что, как всегда новые идеи? – еще дружелюбнее улыбнулся лифтер.

– Как сказать, – Филипп ослабил галстук на шее и почувствовал, как дышать стало легче, – идеи всегда одни и те же. Люди разные, кому эти идеи в головы приходят.

– Тоже верно, – было очевидно, что лифтер ничего не понял, – ну, не буду вас забалтывать. Хорошего дня!

– И вам не скучать, – Филипп махнул рукой на прощанье и неторопливо направился к выходу из здания.

Глава 3, в которой Павел посещает Макса и получает очень странное задание

Проводив Филиппа долгим взглядом и убедившись, что в холле больше никого не осталось, лифтер включил радиоприемник и покрутил ручку настойки. В динамике что-то зашуршало, а затем радостный женский голос произнес:

– Сегодня президент посетил нижнедудинский трубопрокатный комбинат, где лично убедился в преимуществах нового метода проката.

– Да уж, прокатывать они научились, – хмыкнул лифтер, – кого хочешь прокатить могут.

– Президент заявил, что следует приложить все силы для освоения производства труб большего диаметра, – бодро тараторила диктор.

– Все силы у них в трубу, – старик осуждающе покачал головой, – всё в трубу.

Двери на входе в здание распахнулись, и лифтер, заметив появившуюся в проеме высокую худую фигуру, поспешно выключил радио.

– Павел, добрый день! – лифтер сделал несколько шагов навстречу вошедшему.

– Чем же он добрый? – Павел никогда не был особо приветлив, но сегодня он явно был чем-то недоволен, – такая жара, а приходится таскаться в этом чертовом пиджаке.      Лифтер отступил на шаг в сторону и окинул Павла внимательным взглядом с головы до ног.

– Да шикарный у вас пиджак, просто божественный. Наверняка на заказ шили?

– Пиджак может и шикарный, – буркнул Павел, – вот только я в нем мокрый, как конь на скачках. А потом воняю как этот конь и его жокей вместе взятые.

– Ну знаете, жокеи разные бывают, – не согласился лифтер, – от некоторых очень даже неплохо пахнет. Вот был я как-то на скачках в Аскоте, это в Англии, и познакомился там с одним жокеем, как сейчас помню, Энтони Рашпид его звали.

– Может в другой раз? – Павел шагнул к лифту, – а то мне ведь к шефу. Он опозданий не любит.

– Ну да, – понимающе кивнул лифтер, – к нему еще никто не опаздывал.

Две руки одновременно коснулись сенсорных панелей, тут же приветливо засветившихся в ответ.

«Hello, you fool, I love you,» (привет, ты дурашка, люблю тебя) – послышалось из динамиков, вмонтированных в стену над дверями лифта. Павел вздрогнул и недовольно покосился на лифтера.

– Это что?

– Это? Роксетт, если не ошибаюсь. Шведы.

– Раньше, вроде, другая музыка была? Без слов.

– Все течет, все меняется, – старик добродушно улыбался, не обращая внимания на пристальный взгляд Павла, – теперь индивидуальная мелодия на каждого посетителя.

– Вот как? – Павел нахмурился, – и по какому принципу подбирают мелодии?

– В случайном порядке, – заверил лифтер, – а что, разве плохо?

– Раньше было лучше, – недовольно буркнул Павел, – а точно в случайном порядке играет?

– Можете не сомневаться.

Закрывшиеся двери лифта не позволили Павлу услышать продолжение фразы.

– Раньше было лучше, – язвительно передразнил лифтер. – Раньше, Павлик, и лифтов не было.

…

Павел закрыл глаза. Он всегда делал так в лифте, настраиваясь на встречу с шефом, и вовсе не потому, что боялся. Сам Павел был уверен в том, что его и вовсе ничто не способно напугать. Ему надо было сосредоточиться, чтобы не допустить малейшей ошибки и в очередной раз доказать, что он лучший. Сколько их у шефа? Сотни? Тысячи? И все норовят показать, что они незаменимы. Не открывая глаз, Павел улыбнулся. Разве может быть такое, чтобы кого-то невозможно было заменить? Особенно с учетом того, как шеф относится к ошибкам. Улыбка исчезла с напряженного лица. Да уж, ошибок шеф не прощал, хотя, на взгляд Павла, иногда можно было действовать и не столь жестко. Но, пожалуй, свою точку зрения он оставит пока при себе.

Сомкнутые веки и двери лифта распахнулись одновременно. Павел набрал в легкие побольше воздуха и решительно шагнул вперед.

Дальняя стена огромной гостиной терялась в полумраке. Верхний свет был выключен, лишь несколько неярких светильников поблескивали на стенах, создавая вокруг себя не слишком большие бледно-желтые пятна. Еще один источник света был расположен в углу комнаты. Свет был неровный, как и подобает свету от пламени.

«Странная идея, одновременно топить камин и охлаждаться кондиционером,» – Павел не стал озвучивать промелькнувшую в голове мысль и прошел в глубь гостиной.

– Люблю смотреть на огонь, – произнес Макс извиняющимся тоном, – наверно, кроме меня в такую жару никто и не топит больше. Рад тебя видеть!

– Здравствуй, – Павел наклонил голову, пытаясь выглядеть почтительно и в тоже время не терять достоинство.

– Чай, кофе, коньяк? – Макс вскочил с расстеленной на полу медвежьей шкуры.

– Если ты что-то будешь, то и я не откажусь, – Павел предоставил шефу возможность принять решение самостоятельно.

– Ну нет, значит нет, – пожал плечами Макс.

Павел с сожалением подумал, что зря отказался от коньяка, но промолчал.

– Да ты не стой столбом, – Макс гостеприимно указал рукой на диван, – располагайся. Я все же, пожалуй, коньячка налью себе немного, ну и тебе заодно.

Улыбнувшись, хозяин гостиной повернулся к Павлу спиной и зазвенел бокалами у барной стойки.

– Помнишь, ты мне рассказывал про Ольгу? – Макс обернулся, но в полумраке лица его почти не было видно, – ну, та, которая ждет ребенка.

– Конечно помню, – подтвердил Павел, – она, только вчера, кстати, на УЗИ ходила.

– Надо же, – Макс подошел к дивану и протянул Павлу бокал, – ну и как, что УЗИ показывает? Мальчик?

– Мальчик, – кивнул Павел.

– Мальчик, это хорошо, – Макс широко улыбнулся и провел рукой по густому ежику темных, короткостриженых волос, – наследник. Как тебе коньяк?

– Шикарный, – честно признался Павел, – причем вкус знакомый, но пробовал когда-то давно, не могу вспомнить.

– Да уж, коньячок знатный, – было очевидно, что Макс может сказать о напитке что-то еще, но как всегда не торопится делиться информацией, – но сейчас не о нем. Эта Ольга, – улыбка исчезла с лица Макса, – она должна умереть, причем ближайшее время, если не сегодня, то завтра.

– Умереть? – ошеломленно переспросил Павел, – как, умереть?

– Хороший вопрос, – кивнул Макс, – это правильно, что ты его задал. Она не должна умереть абы как. Надо чтобы ее забили, забили до смерти.

…

Двери лифта распахнулись, однако в холл никто так и не вышел. Выждав немного, удивленный лифтер подошел к лифту и заглянул внутрь. Павел, стоял неподвижно, прислонившись к зеркальной стене, абсолютно бледный, словно кто-то высосал из него всю кровь. Глаза его были закрыты, а крепко сжатые губы искривились в непонятной ухмылке.

– Что-то случилось? – как можно благожелательнее спросил старик.

Павел открыл глаза и бессмысленно уставился перед собой.

– Нет, – он едва заметно покачал головой, – ничего не случилось. Пока ничего.

– Вам, может, воды, или посидеть немного? Что-то вы бледненький, аки смерть.

– Что? – вздрогнул Павел и с ужасом уставился на лифтера.

– Бледный вы, говорю, вот что, – лифтер сделал шаг вперед и осторожно подхватил Павла под локоть, – давайте-ка я помогу вам выйти. Лифт нельзя долго задерживать, мало ли кому понадобится. А вы вот здесь присядьте, – он указал рукой на один из квадратных пуфов из экокожи, расставленных по всему холлу.

Павел обессиленно рухнул на пуф и вытянул ноги. Его широкие плечи безвольно поникли, а голова раз за разом норовила упасть на грудь.

– Выпейте-ка водички, полегчает.

Лифтер протянул Павлу стакан. Сделав несколько жадных глотков, Павел понюхал стакан, после чего удивленно взглянул на старика.

– Странно, вроде без спирта, а прошибает как от водки.

– Хорошая водичка, – кивнул лифтер, – живая. Ты уж допей, сделай милость. Тогда до вечера бодрячком будешь.

Второй раз упрашивать не пришлось. Павел залпом опустошил стакан и, довольно ухнув, вернул его лифтеру.

– Ну спасибо тебе, выручил. Пойду я, пожалуй.

– Иди, иди, – одобрил лифтер, – с богом.

– Да разве ж бога на всех напасешься, чтоб он со всеми ходил? – усмехнулся Павел, – так пойду, один.

– Ну, тоже верно, у него, поди, своих делов хватает.

Последнюю фразу лифтер произнес уже в спину удаляющемуся Павлу. Его высокая нескладная фигура еще не успела приблизиться к раздвижным дверям на выходе из здания, когда те распахнулись, выплеснув в холл волну горячего уличного воздуха. Вместе с этой волной появился и новый посетитель. Павел несомненно был с ним знаком, потому что при виде входящего невысокого, но широкоплечего мужчины застыл на месте в неловкой позе, не зная идти ли ему дальше или отступить в сторону.

Вошедший элегантным движением снял солнечные очки и белозубо улыбнулся.

– Какая встреча! Мы же с тобой, наверно, лет сто не виделись.

– Здравствуй, Петр, – Павел сухо кивнул и сунул руки в карманы, давая понять, что здороваться он не намерен.

– Здравствуй, брат, здравствуй! – Петр с любопытством рассматривал Павла, – а ты ведь и не изменился совсем, даже посвежел малость, вон, щёчки какие розовенькие. Неужто эликсир молодости изобрел?

– Ага, – Павел наконец справился с мимолетной растерянностью, – живую воду. По утрам стакан натощак и вечером перед сном.

– Ох, Павлуша, такой большой, а все в сказки веришь, – пренебрежительно хлопнув Павла по плечу, Петр направился к лифту.

Глава 4, в которой Петр не может как следует расслабиться, а Алекс начинает торопиться

– Привет старик! Ты все еще жив? Никак, наш общий друг и тебя живой водой по утрам поит?

Лифтер убрал пустой стакан под стойку и, проводив взглядом выходящего из здания Павла, поспешил навстречу новому визитеру.

– Рад вас видеть в хорошем настроении, дорогой мой.

– А когда я был не в хорошем? – Петр вновь блеснул белозубой улыбкой, – мне вообще кажется у меня характер ангельский. Всегда всем доволен, всем улыбаюсь, детям, собакам, женщинам. Женщинам особенно.

– Так вы и сами – чисто ангелочек!

– Ой, старик, не льсти мне, – Петр шутливо погрозил пальцем, – чаевых все равно не дам. В нашем департаменте в прошлом месяце опять накладные расходы урезали, теперь денег на полироль не хватает.

– Это чего ж за полироль-то такая? – удивился лифтер.

Петр вскинул руку и потянул вниз рукав пиджака.

– Видишь, у меня запонки на рубашке? Платиновые! Чтоб блестели как следует, полировать каждый день надо. Замшей. По пятнадцать минут, каждую. У меня даже человек в хозяйстве был, специально обученный, который только этим и занимался.

– Во как? – восхитился лифтер. – И что же это, он только по полчаса в день и работал, да еще и зарплату за эту получал? А что ж остальное время делал?

– Все же ты, старик, глупый, – усмехнулся Петр, – что ж ты думаешь, у меня этих запонок всего две?

– А сколько же?

– Сколько, сколько… – Петр замялся, очевидно не желая говорить правду, но потом признался, – ну, пять. Раньше шесть было, но одну этот дурак – Павел, оторвал, потерялась.

– Подрались что ли? Из-за чего ж так?

– Из-за чего мужики дерутся? Из-за бабы конечно, не могли поделить фифу одну.

– А она что?

– Что, она? Обоих нас кинула, сама на Тибет рванула, говорят там в буддизм подалась.

– Буддизм, это как ветрянка. Им каждый переболеть должен, – лифтер сочувственно покачал головой. – И когда ж такое приключилось? Может, пойти, поискать. Небось, дорогая запонка?

– Да уж, чего там теперь, – Петр с досадой махнул рукой, – это ж тыщу лет назад почитай было, при царе-горохе. Уже все с тех пор навозом присыпано и этим, как его…

– Прахом павших героев? – выдвинул предположение лифтер.

Петр удивленно взглянул на собеседника.

– Какие героев, ты чего, старик? Комиксов насмотрелся? Я хотел сказать, быльем поросло. Ты вот знаешь, что такое былье?

– Да откуда ж мне? – лифтер недоуменно развел руками.

– Вот! И никто не знает, а им непременно порастает все, особенно там, где уже навозом присыпано. Ладно, заболтался я с тобой, а мне к шефу надо. Сам знаешь, в гости к шефу не бывает опозданий. Так что, старик, жми на кнопку, получим результат.

Две руки коснулись каждая своей панели почти одновременно. Панели тут же засияли в ответ, однако двери лифта почему-то не распахнулись.

– Сейчас придет, подождать надо.

– Опять? – Петр недовольно поморщился, от чего его загорелое лицо на мгновение утратило привлекательность, – прошлый раз, помню, тоже ждать пришлось.

– А что вы хотите, – вздохнул лифтер, – самое высокое здание в городе. Сто этажей вверх, сто вниз. И все только с этажа на этаж ездят.

– Вот скажи мне, – Петр дружески положил старику руку на плечо, – вот кто это так спроектировал? Он что, куда-то торопился? Сроки жали? Типа, семь дней и не секундой дольше? Они ж наверняка год этот проект только по инстанциям гоняли, согласовывали.

– Так, кто ж знает, как оно все было, – замялся лифтер.

– Да везде оно все одинаково, – уверенно заявил Пётр и хлопнул старика по плечу, от чего тот пошатнулся, – ведь было ж время, могли второй лифт в проекте нарисовать.

– Могли, – с грустью признал лифтер, – не додумали.

Двери лифта наконец распахнулись и мощный голос Адель заполнил весь холл: «Let the sky fall. When it crumbles…» (пусть небеса рухнут, когда все рушится…) Петр удивленно покачал головой и вошел в лифт.

– Я смотрю, вы музон обновили, дед. Неплохо. Правда, все равно старье крутите. Вы бы сюда хит-парад залили и обновляли потом каждую неделю, тогда бы по уму было.

– Что залить? – недоуменно переспросил лифтер, но ответа он так и не услышал. Двери лифта захлопнулись.

…

– Красавец, одно слово – красавец, – Алекс окинул гостя одобрительным взглядом. – Шикарно выглядишь! Вискарика?

– Вискарика? – Петр задумчиво потер подбородок, – это можно, только без колы, а то у меня от нее пузырики из разных мест лезут. Потом перед девушками неудобно.

Алекс не дал Петру опустить руку. Крепко ухватив ее за запястье, он с интересом рассматривал запонку.

– Хорошая вещь, антиквариат, – он наконец отпустил руку Петра, и тот как можно быстрее спрятал ее за спину, – только ухаживать надо за ней как следует.

– Так я ухаживаю, – Петр сглотнул слюну, от чего кадык на его шее дернулся, – полирую. Каждый день тру, уже вон какие мозоли натер. На обеих руках.

– Правда? – направившийся к барной стойке Алекс удивленно оглянулся, – сейчас покажешь мозоли свои. Посмотрим, может как-то вылечить можно.

– Да? – Петр спрятал за спину вторую руку, – так ведь это, не стоит. Я ж на этой неделе не тер, так и мозоли прошли уже почти все.

– Я и смотрю, блестит тускло, – удовлетворенно кивнул Алекс, – но ты не халтурь. Вечером дома будешь, потри как следует.

– Непременно, непременно потру, – заверил Петр, – обещаю. Так заполирую, аж северное сияние будет.

Он принял бокал с виски из рук Алекса и тут же сделал большой глоток.

– Так, а чего звали-то? Вопрос какой порешать надо, или так, посидеть, вискарика погонять?

Дождавшись, когда Алекс устроится в кресле, Петр тоже присел на краешек дивана.

– Всего помаленьку, – ушел от прямого ответа Алекс.

– Ясно, – кивнул Петр, усаживаясь поудобнее, – совместим, значит, приятное с полезным.

– Полезным ты для меня что считаешь, – Алекс холодно улыбнулся, – виски или общение с тобой?

– Виски конечно. Тут ведь все от количества зависит, – затараторил Петр, – говорят, в малых дозах врачи рекомендуют. Стаканчик можно. А я что? Я-то понятно, от меня какая польза быть может? Одно удовольствие, – поняв двусмысленность своей фразы, он окончательно смутился и попытался объяснить, – не в том смысле, конечно, мы ведь это не практикуем. Обычное, дружеское, так сказать, общение.

– Расслабься, – улыбнулся Алекс и, выждав пару секунд, уточнил, – расслабился?

– Да, – торопливо отозвался Петр.

– Нет, – Алекс оценивающе взглянул на своего визави, – я чувствую, что ты напряжен. Вот давай сделаем так, ты сейчас закроешь глаза и полностью расслабишься. Ну, закрывай.

Петр послушно закрыл глаза и застыл неподвижно. Алекс некоторое время молчал, затем полюбопытствовал.

– Сейчас расслабился?

– Расслабился, – уверенно кивнул Петр.

– Полностью?

– Полностью, – второй кивок был еще решительнее первого.

– А ягодицы?

– Что, ягодицы?

– Ягодицы расслабил?

– И ягодицы расслабил, – простонал Петр.

Алекс удовлетворенно откинулся на спинку кресла и глотнул виски.

– А мне кажется, что ты врешь. Так ты и не расслабился. А знаешь почему?

– Почему? – Петр осторожно открыл глаза.

– Потому, что ты ждешь подвоха. Ты боишься, что, если расслабишься, что-то пойдет не так. А ты должен в меня верить.

– Да верю я, – как можно убедительнее отозвался Петр.

– Вот и верь, – посоветовал Алекс, – а напрягаться тебе все равно нет никакого смысла. Потому как если я захочу, то что-то пойдет не так независимо от того, напрягаешься ты или не очень, поверь мне.

– Я верю, в это я точно верю, – слова торопливо выскакивали изо рта Петра.

Алекс улыбнулся.

– Вот сейчас точно не соврал, по голосу сразу заметно. Ладно, я ведь с тобой хотел человечка одного обсудить.

– Человечка? – обрадовался новой теме разговора Петр, – да хоть одного, хоть десятерых, я всегда готов. А что сделать надо?

– Да, почти и не надо ничего, так подрулить немного, – Алекс беззаботно мазнул рукой, – помнится ты мне про тетку одну рассказывал.

– Тетку? Чью тетку? – попытался вспомнить Петр.

– Да ничью, вообще. Которая в Казахстане живёт, Татьяна, кажется.

– Ах, Татьяна, есть такая, – подтвердил Павел, – в Павлодаре. Говорил про нее, было дело. Так, а что с ней? Невзрачная вроде тетка, ни вреда от нее, ни пользы никому нет, живет – спину рвет, огород пропалывает.

– А родня у нее как, имеется?

– Как сказать. Муж умер два года назад, дочка есть, тут где-то живет, в городе. Но они уже несколько лет как не виделись. А больше и нет никого.

– Ясненько.

Что именно шефу стало ясно, Петр не понял, но переспрашивать не стал. Надо будет – ему и так все расскажут, а если не надо, так тем спокойнее, хлопот меньше.

– Я вот думаю, коли от нее никакой пользы нет, так может всё, пора с ней прощаться? – Алекс вопросительно посмотрел на Петра.

– Надо, так надо, – равнодушно отреагировал Петр, – хотя тетка, конечно, безобидная, плохого не делала никому. А что, как прощаться будем?

– Так это ты мне скажи, – усмехнулся Алекс, – ты ведь прощание организовывать будешь. Желательно как-то попроще все сделать, тихо, по-доброму.

– По-доброму, – задумался Петр, – я посмотрю, какие у нее хронические заболевания, наверняка с возрастом что-то накопилось.

– Хронические – это может быть долго, – возразил Алекс, – а у нас сроки поджимают.

– А когда надо сделать?

– Когда? – Алекс бросил взгляд на висящие на стене часы, – лучше в первой половине дня.

– Сегодня? – Петр нервно заерзал на диване.

– Ну а когда? – Алекс вновь взглянул на часы.

На самом деле часов было несколько. Четыре одинаковых круглых циферблата различались лишь расположением стрелок и маленькими аккуратными надписями внизу, обозначающими название города, которому соответствовало время на часах. Лондон, Москва, Токио, Нью-Йорк. Пятый циферблат отличался от остальных странной надписью внизу, сделанной почему-то на латыни. «Verum tempus», – что в переводе на местный язык означало истинное время. Стрелки на этих часах, внешне не отличимые от своих сородичей на соседних циферблатах, жили какой-то своей, обособленной от остальных, жизнью. Хотя, о том, что они на самом деле живы, можно было догадаться с большим трудом. За все то время, что Петр находился в гостиной на часах не пошевелилась не то что минутная стрелка, а даже длинная и узкая, предназначенная для отсчета секунд, спица. Но такова была суть истинного времени. Оно было неторопливо, ибо отсчитывало историю вечности, не имеющую ни конца, ни начала. Одна секунда на этих удивительных часах могла соответствовать нескольким дням, а то и неделям, измеряемым обычным человеческим временем. Как объяснял однажды Алекс, это не означало, что истинное время изменяет скорость своего движения. Вовсе нет. Истинное время потому и истинное, что на него повлиять никто не в силах. На самом деле замедляется и ускоряется обычное человеческое время. Ведь все человеческое слабо и непостоянно, зависит от капризов погоды, капризов настроения, капризов чего угодно. Чем меньше этих капризов, чем человеку лучше, чем чаще он улыбается и думает, что жизнь удалась, тем быстрее летит его время. Соответственно, чем человеку хуже, тем медленнее ход стрелок его наручных часов, даже, если эти часы без стрелок, даже, если и часов-то никаких на руке нет. Любой школьник знает, как долго тянутся сорок минут урока, особенно того, на котором могут вызвать к доске, и как быстро пролетают те три часа, на которые мама отпускает погулять во двор. А две недели, проведенные по горячей путевке в Таиланде? Даже, если с семьей? Они проносятся мимо со скоростью пассажирского экспресса, в то время как те же несчастные четырнадцать дней ползут со скоростью перегруженного товарняка, если их приходится провести на больничной койке, или и вовсе превращаются в бесконечность, если на больничной койке вы оказались в самом Таиланде, упав со скутера и сломав ногу. Сразу за окном светит солнце, жара, плюс тридцать два, чуть дальше за этим же окном прекрасный песчаный пляж, который днем и ночью лижут волны Андаманского моря, а вы лежите на койке в Bangkok Hospital Phuket, нога под гипсом страшно потеет и чешется, и думаете, только об одном: «Господи, когда же это кончится?», а оно все не кончается и не кончается. Странно устроено человеческое время, но ведь всё человеческое устроено странно.

– До обеда, это по какому времени, по местному или по павлодарскому? Там уже почти обед, три часа разницы.

– Ладно уж, давай по местному, быстрее все равно не успеешь, – Алекс был реалистом.

– Да я и так не очень представляю, что в таком темпе сделать можно. Кого другого можно травануть было бы, грибами, например, так ведь эта кроме каши и не ест ничего толком. А с каши чего будет?

– Ну ты подумай, фантазию напряги, – посоветовал Алекс. – Она в самом Павлодаре живет?

– Нет, в деревне, до города километров сорок будет.

– Хорошо, значит скорая быстро приехать не сможет, есть варианты. У нее, кстати, аппендицит вырезали?

– Аппендицит, – задумчиво повторил Петр, – про аппендицит я не думал.

– А ты подумай, – Алекс допил виски и добавил неожиданно поскучневшим голосом, – пока в лифте ехать будешь, подумай.

…

– Ну что, как прошел консилиум? – беззаботно улыбающийся лифтер как обычно стоял возле своей стойки и крутил ручку старенького радиоприемника, – чего-нибудь интересного надумали?

– Если б ты знал, старый, какую мы сегодня муть обсуждали, – вздохнул Петр, – я в свое время, когда за эту работу брался, думал повеселее все будет.

– Это все обучающий фильм, он на всех так действует, – вздохнул лифтер и, закрыв глаза, процитировал, – я карающий меч, парящий над миром, я рука помощи, протянутая нуждающемуся. Так, кажется?

– Верно, – кивнул Петр и спросил недоверчиво, – а тебе что, друг мой, тоже фильм показывали?

– Мне? – удивился лифтер, – мне-то зачем? Так, рассказывал кто-то, Павел кажется.

– Ну да, – согласился Петр, – тебе незачем. На кнопку жать, много ума не надо. Ладно, я погнал, дел много.

– Хорошо вам дня, – лифтер махнул на прощание рукой, но Петр, устремившийся к выходу из здания, этого не заметил.

Глава 5, в которой Магда вспоминает все, что никогда не помнила, а Анна просто получает удовольствие

Анна стояла неподвижно, глядя в зеркало. Она видела, как Артем задернул на окне шторы и обернулся. Может быть, он тоже ждал, что она повернется к нему, но Анна застыла, не в силах пошевелиться. Сделав два осторожных шага, Артем наклонился, прижавшись губами к ее щеке легким прикосновением, от которого по спине тут же пробежали мурашки, а все тело затрепетало в томительном предвкушении.

– Если ты хочешь меня остановить, скажи сейчас, – прошептал он так тихо, что слова она скорее угадала, чем услышала. Если бы он тоже смотрел в зеркало, то увидел бы, как она улыбнулась. Артем коснулся губами мочки ее уха. Анне вдруг стало жарко, и она непроизвольно ухватилась рукой за верхнюю пуговицу на блузке.

– Ты молчишь? – тихий шепот настаивал на ответе, хотя его возбужденное дыхание говорило о том, что ответ может быть только один, – ты так ничего мне не скажешь?

Анна обернулась всем телом и ее губы, прервали бессмысленный поток слов, срывающийся с его губ.

Лифтер немного прибавил громкость. Он услышал, как женщина застонала, потом послышался хрип, словно человек, которому на шею накинули удавку, пытается узнать, за что его убивают, иногда из динамика врывались обрывки несвязных фраз, а потом вновь слышались страстные стоны.

На всякий случай лифтер оглянулся. Еще не хватало, чтобы кто-то услышал звуки, доносящиеся из радиоприемника. Но в огромном холле, как обычно, кроме него никого не было.

– Тёма, – вдруг вскрикнула женщина и затем уже тише, растягивая слога, – Тёмочка!

Хриплое, прерывистое дыхание мужчины участилось, а затем вдруг слилось в единый торжествующий поток звуков. Краем глаза лифтер успел заметить, как через распахнувшиеся двери небоскреба в холл кто-то вошел, и поспешно выключил радио. Острые каблуки, приближаясь, зацокали по гранитному полу.

– Небесные угодники, – пробормотал лифтер и устремился навстречу появившейся в холле женщине. – Магда! Ну наконец-то! Почему ты приходишь так редко?

– Ой ли? – Магда чуть-чуть присела и позволила старику, не достающему ей до плеча, поцеловать себя в щеку, – может просто кто-то слишком стар и не помнит, что я приходила вчера, причем дважды?

– Может быть кто-то слишком сильно по тебе скучает? – в тон ей отозвался лифтер. Ты знаешь, что снилась мне этой ночью?

– Неужели? – Магда на мгновение улыбнулась, и сама поцеловала старика в кончик носа, – только не рассказывай мне, что мы там во сне вытворяли. Наверняка, это было что-нибудь неприличное.

– Что же может быть неприличного в любви двух одиноких сердец? – обиженно заморгал лифтер.

– Ну хотя бы то, что одно из этих сердец может не выдержать нагрузки и лопнуть, – развеселилась Магда, – мне кажется, тебе пора выбирать развлечения поспокойнее. Да и сны тоже.

– А мне кажется, мы вполне могли поужинать сегодня вместе, – старик все еще отказывался признать поражение, – я сегодня надеюсь освободиться пораньше.

– Так ты что, отсюда выходишь? – Магда не скрывала удивления. – Я была уверена, что ты так и живешь тут, где-то в подсобке. Сюда ведь как не придешь, ты всегда здесь, за стойкой.

– Это потому, что я чувствую, когда ты идешь и спешу вернуться, – старик усмехнулся, – так что насчет ужина?

– Знаешь, не хочу тебя огорчать, но вряд ли, – Магда, покачала головой, – я предпочитаю слишком дорогие рестораны, ты вряд ли себе сможешь это позволить. Давай, мы лучше сделаем так, ты сейчас нажмешь на кнопочку, а потом, когда я буду возвращаться, я тебя поцелую. Но только в щеку!

– Как скажешь, Магда, как ты скажешь, – вздохнул лифтер, поднося руку к панели управления.

Papa don't preach, I'm in trouble deep (папа не причитай, у меня проблемы)

Papa don't preach, I've been losing sleep (папа не причитай, я потеряла сон)

Заголосили колонки голосом Мадонны. Усмехнувшись, Магда вошла в лифт и показала старику поднятый большой палец.

– Мадонна – это здорово, мне нравится! Наш человек!

Затем двери лифта закрылись и в холле вновь стало тихо.

…

– Магда, – Алекс склонился и поцеловал ей руку, – красавица Магда почтила своим визитом мою скромную обитель.

Магда почувствовала, как возбуждение плавно перетекает в ее тело через ладонь, губы ее приоткрылись и тут же из них раздался легкий стон разочарования. Алекс выпустил ее руку и устремился к барной стойке.

– Ты выпьешь со мной? Коктейльчик или быть может шампанского? А что я спрашиваю, конечно шампанского! У меня как раз есть великолепный экземпляр, – Алекс помахал бутылкой, – из запасов Дюма-отца, между прочим, – он с легкостью сорвал пробку, послышался хлопок, а над горлышком поднялось легкое белое облачко, – а он, я скажу тебе, знал толк в удовольствиях. Хотя, что тебе рассказывать, ты и сама все должна помнить.

– Да уж, – Магда чувствовала себя разочарованной, – в чем в чем, а в чревоугодии он был хорош.

– Ну не только, – Алекс быстро вернулся, неся фужеры с шампанским, – он и писал на мой взгляд неплохо.

– Писал? – возмущенно фыркнула Магда, – тогда уж скорее, подписывал. Писал-то Маке.

– Я думаю, Маке несколько преувеличиваел свои заслуги, – мягко улыбнулся Алекс, – точнее будет сказать, что они оба изрядно привирали. Конечно, если бы их взять, да и допросить с пристрастием, открылось бы наверняка много интересного. Можно было бы протоколы допросов опубликовать потом в каком-нибудь толстом литературном журнале.

– Сейчас уже нет литературных журналов, – сделав несколько глотков шампанского, которое действительно было великолепно, Магда слегка подобрела, – ни толстых, ни тонких.

– Что, вообще? – изумился Алекс.

– Фактически. Пара названий еще осталась, но там кроме названий больше и нет ничего, раз в полгода выходят смешным тиражом, и тот никто не читает. Это как курица, у которой башку отрубили. Она уже дохлая, но еще бегает. Ты мне лучше объясни, как так вышло, что они оба в Благодать проскочили, если один из них сто процентов врет?

– Это ты про Дюма опять? – Алекс пододвинул кресло и сел прямо напротив Магды.

– Про него и Маке, – Магда кивнула, чувствуя, как под пристальным взглядом Алекса в ней вновь нарастает возбуждение, – если кто-то из них врет, то он не должен был там оказаться.

– Знаешь, я как-то этим вопросом сильно не задавался, – Алекс пожал плечами, – могу уточнить, если хочешь. Я же говорю тебе, привирали оба.

– Даже так? – Магда с сожалением взглянула на опустевший фужер, – тогда мне вообще непонятны критерии отбора. Если они оба такие грешники…

– Магда, – Алекс укоризненно покачал головой, – а кто не грешен? Сама посуди, если всех так строго судить, никакого баланса не будет, все нарушится. Возьми ту же Благодать, там ведь луга, цветники, фонтаны. Скотина опять же всякая, Бэмби, еще кто-то, всех не упомнишь.

– И что? – непонимающе спросила Магда.

– Ничего, – Алекс усмехнулся, – луга косить надо, не то сорняками все зарастет, цветники полоть, фонтаны чистить, скотину кормить. Кто этим всем заниматься будет? Само что ли? Тот же Бэмби, это он в мультиках бегает себе травку щиплет, все умиляются. А на самом деле что?

– Что?

– Этот лосяра здоровый цветники за ночь все выжрет, что не сожрет, вытопчет, а потом у него брюхо бурлит и он бегает по дорожкам и гадит где не попадя. За ним полдня только ходить убирать надо.

– Я думала, он олень, – Магда удивленно покачала головой, – олененок.

– Лось он, – хмуро бросил Алекс и тут же спросил, – а ты чего шампанское не пьешь? Не нравится, что ли?

Только сейчас Магда заметила, что фужер в ее руке вновь наполнен почти до самых краев, а пузырики выходящего из шампанского углекислого газа весело облепили хрустальные стенки.

– Так у них что там, колхоз? – он с удовольствием сделала глоток.

– Не совсем, – Алекс не на долго задумался, – скорее кибуц.

– Это что ж, получается, они у евреев идею подсмотрели?

– Скорее наоборот, все ведь по образу и подобию. Вот кибуцы тоже так сделали, по образу. Так сказать, тренировочные лагеря, чтобы люди уже на земле к райской жизни готовились.

– Ага, – Магда пренебрежительно скривилась, – что-то, я смотрю, в эти кибуцы очереди не выстраиваются.

– А куда спешить? Если ты точно знаешь, что после смерти всю жизнь будет именно так: цветы, грядки с клубникой, хоровое пение по выходным, то можешь несколько лет уделить какому-то разнообразию.

– Ну да, потом будет что вспомнить, – вздохнула Магда.

– Ты что? – Алекс удивленно взглянул на собеседницу, – совсем всё забыла? Тебе это тыщу лет назад рассказывали. Благодать, она потому и Благодать, что те, кто попал туда ничего не помнят.

– Вообще ничего?

– Вообще. Ни детей, ни родителей, ни первый секс, ни последний. Они ж поэтому все и счастливы, что не помнят того, что потеряли.

– Они ничего как бы и не теряли, выходит.

– Вот именно, – Алекс кивнул, – понимаешь, в чем фишка? Нет ни тоски, ни воспоминаний. А те, кто в другое место попал, у тех наоборот, у них память обостряется. Они там такое вдруг вспоминают, что уже много лет как забыли, про то думать начинают, чего в их жизни почти и не было, точнее они думали, что не было, а оно когда-то давно было, но потом из памяти стерлось.

– Это что ж такое, например? Мне кажется, я все про себя всегда помнила, особенно самое хорошее.

– Да ладно, – Алекс пренебрежительно махнул рукой, – самое хорошее никто не помнит. Вообще никто.

– Может быть ты мне тогда подскажешь, что это? – попросила Магда.

– Оно тебе надо? – Алекс скептично взглянул на утвердительно тряхнувшую головой Магду. – Ладно, закрой глаза, расслабься, веселые картинки показывать буду.

Стиснув фужер с недопитым шампанским обеими руками, Магда откинулась на спинку дивана и зажмурилась.

– Да ты расслабься, – ласково попросил Алекс, – что вы все такие зажатые? Никто толком расслабиться не умеет.

Магда почувствовала легкое головокружение и сильнее вжалась в спинку дивана. Она хотела было открыть глаза и сказать Алексу, что передумала, но с удивлением поняла, что веки не открываются. Магда не успела толком испугаться, когда из темноты начали появляться становящиеся все более четкими образы. Она словно смотрела кино в формате 3Д, а голос Алекса мягко звучал в ушах, комментируя происходящее.

– Вот ты открыла глаза, но все равно ничего толком не видишь, потому что зрение еще не конца сформировалось. Ты ничего не можешь понять и кричишь, а потом с трудом, сквозь свой громкий плач слышишь чей-то голос. Это голос женщины, она зовет тебя по имени. Ты слышала этот голос и раньше, но он всегда звучал несколько иначе, впервые ты его слышишь так отчетливо, впервые слышишь свое имя, хотя и не понимаешь ничего из того, что тебе говорят. Но это не важно. Важно лишь то, что ты чувствуешь: этот голос полон любви к тебе, рядом с этим голосом тебе совсем не страшно и можно не плакать. А потом в твои губы упирается что-то непонятное, но на всякий случай, ты приоткрываешь рот и хватаешь это непонятное губами. И твой рот наполняется блаженством. Это молоко твоей матери. Ты еще не знаешь, что это такое, но ты чувствуешь себя счастливой. Тебе уже не страшно, тебя обнимают мягкие теплые руки, а рот наполнен восхитительным вкусом, и ты делаешь глоток за глотком, пока не засыпаешь своим первым счастливым сном.

Магда почувствовала, что рот ее начал наполняться жидкостью со странным, явно знакомым, но давно забытым вкусом. Она сделала глоток и материнское молоко потекло по пищеводу.

– Вот ты стоишь на месте, немного покачиваясь, ты уже давно хотела это сделать, но все никак не решалась. И вот время настало. Ты делаешь шаг, чуть не падаешь, но ухитряешься удержаться на ногах. Тебе надо сделать еще три шага и тогда ты окажешься рядом с ним. Рядом с сидящим на корточках бородатым улыбающимся мужчиной, твоим отцом. Ты делаешь эти шаги один за другим, на четвертом твои ноги заплетаются, и ты падаешь, но отец вовремя подхватывает тебя на руки, затем начинает осыпать твое лицо поцелуями, потом он вскакивает и подбрасывает тебя в воздух, ловит и снова подбрасывает, еще выше. Ты визжишь от восторга. Ты помнишь свой крик, Магда? Ты все помнишь? А ты чего ревешь-то?

– Останови это, – Магда размазала по лицу слезы и тут же глаза ее открылись, не делай так больше! Никогда так не делай!

– Вот всегда так, – Алекс обиженно развел руками, – вы вначале ничего не боитесь и просите чего-то, чего вам даром не нужно, а потом плачете, когда это чего-то у вас исполняется. Нафига просите?

Ответить Магда ничего не смогла, она лишь поднесла ко рту фужер с шампанским и стремительно его опустошила.

– Тоже правильно, – одобрил Алекс, – выпей, оно сразу полегчает. Ты, считай, толком ничего и не посмотрела, а люди, ну те, которых обрекли на веки вечные, вот так сидят и смотрят без конца и видят, какими были и какими потом стали. Смотрят и воют, от того, что их изнутри тоска гложет, она их выедает полностью, тоска эта, лишь один скелет остается. Потом, раз и мясо опять на костях нарастает и все по-новой. Кстати, удобно. Всем остальным работы меньше. А то вот эта вся возня, то печь не топлена, то крюки не наточены, она кого хочешь уморить может. А толкового персонала его нигде не хватает, ни сверху, ни снизу. Ты в курсе, кстати, что грехи взвешивать перестали?

– Это как так? – от удивления Магда вытаращила глаза.

– Давно уже, лет триста, – кивнул Алекс, – как начали статистику при отборе применять, так и поняли, что перекос идет, все лучшие кадры вниз уходят. Лучшие, они ведь сама знаешь, ребята шустрые, все погрешить успели.

– Так, а как теперь делят? – не могла понять Магда.

– По средней работают, – увидев в глазах собеседницы непонимание, Алекс усмехнулся, – всю массу, кто у ворот собрался, по ранжиру распределяют и делят. Половина наверх уходит, половина вниз.

– И что, так лучше стало?

– Да, наполняемость везде стабилизировалась, делить проще. Иногда конечно, за середнячков выходит буза. Вроде как из той партии что есть, он чуть ниже границы проходит и в Благодать не может попасть, но начинают данные за предыдущие годы смотреть, и там если, брать большой массив данных, то он, вроде как, уже чуть выше границы оказывается, ну или наоборот.

– И что тогда?

– Пытались какие-то критерии выработать, чтоб никому не обидно было, – Алекс задумчиво потер ямочку на подбородке, – но так ни до чего и не договорились. В итоге все по старинке решают, монеткой.

– Монеткой? Кидают что ли?

– А как еще? Конечно, кидают. Специальную монету изготовили, обе стороны участие принимали, потом центровку тыщу раз выверяли, чтоб никто никого обмануть не мог.

– И что, не могут?

– Как тебе сказать, – Алекс задумчиво пожал плечами, – пытаются. С каждой стороны есть команда специалистов, которые монетку так кинуть могут, что она почти всегда нужной стороной ложится. Я как-то раз видел, как наши тренируются, звери просто. Один есть, он монету так кидает, что в половине случаев решка выходит.

– Тоже мне, достижение, – хмыкнула Магда, – в половине случаев и у меня решка выйдет.

– Э, нет, – Алекс покачал головой, – у него такая монета, тренировочная, там с каждой стороны орел, причем двуглавый, решки вообще нет, а у него все равно через раз выходит. Обещает ко второму пришествию до шестидесяти процентов догнать. Ладно, чего сидим просто так, раздевайся.

– Что? – Магда вздрогнула от неожиданности.

– Ты же вроде хотела, – Алекс поставил свой фужер с шампанским на стол и начал расстегивать рубашку, – или я ошибся?

– Нет, не ошибся, – Магда запнулась, не зная, как лучше ответить, – только после всех этих воспоминаний, сам понимаешь, настроение куда-то ушло.

– Настроение, – вздохнул Алекс, вытягивая почти полностью расстегнутую рубашку из брюк, – настроение, дело поправимое. Так лучше?

Он сбросил рубашку на пол. Мышцы обнаженного торса напряглись, и Магда увидела кубики пресса, отчетливо выступившие на загорелом животе Алекса. Она протянула руку и осторожно коснулась пальцами одного из кубиков.

– Раз, – сказала Магда.

– Два, – отозвался Алекс, когда она сместила руку чуть ниже.

На счете три Магда поняла, что никакие воспоминания больше не могут сдерживать разгорающиеся в ней желания, а на счете четыре все воспоминания и вовсе исчезли.

Глава 6, в которой Магда переживает незабываемые впечатления и тут же о них забывает, а Рокотов просто смотрит телевизор

Вернувшись домой, Рокотов, не разуваясь, прошел на кухню и, достав пачку из кармана пиджака, бросил ее на стол. Стол, как и сама кухня, был маленький, да и бросок был не слишком удачный. Сбив на пол грязную чайную ложечку, пачка проскользила по клеенке и замерла у самого края стола. Рокотов наклонился, и подняв ложечку с пола, вначале постучал ее по деревянной разделочной доске, и лишь потом бросил в раковину. Все правильно. Упавшая ложка к гостям, пусть и не таким плохим, которые обычно приходят после того как падает нож, но все же. Гости ему сейчас ни к чему, а значит надо как можно скорее поднять упавшую ложку с пола и трижды постучать по дереву. Многие знакомые Рокотова в таких случаях, глупо улыбаясь, стучали себе по макушке, тем самым давая понять, что и их голова это та еще чурка, однако сам Рокотов так никогда не поступал. Как-никак доктор наук, а это значит, что какие-то мозги у него в голове точно имеются.

Открыв холодильник, Рокотов достал из него начатую бутылку водки, которая стояла там еще с прошлой недели. Обычно, по средам Рокотов спиртного не употреблял. Выпивал он как правило раз в неделю, по пятницам, или, если вечер пятницы вдруг был занят неотложными делами, в субботу. Уже несколько лет Рокотов ограничивался одним и тем же весьма небольшим количеством выпитого. Три по пятьдесят. Это количество, пусть и не сразу, было определено эмпирическим путем, и являлось тем максимумом, после которого у Рокотова хватало силы воли остановиться и не уйти в недельный запой.

Чтобы случайно не проскочить остановку, Рокотов сразу выставлял на стол три пустых рюмки и наполнял их такой холодной и такой манящей влагой, после чего убирал бутылку в холодильник дабы избежать ненужного соблазна. На столе оставались три рюмки с водкой и какая-нибудь закуска, к которой сам хозяин дома был достаточно равнодушен.

Закончив манипуляции с предстоящим ужином, Рокотов обычно включал маленький, стоявший на холодильнике телевизор и устраивался напротив экрана. Приятный, округлого вида мужчина в телевизоре, делая плавные, ласковые движения руками сразу же начинал рассказывать о накопившихся за неделю проблемах человечества. Очевидно, по мнению рассказчика, большая часть человечества жила в соседней Украине, потому что именно о ее проблемах мужчина рассказывал с наибольшим энтузиазмом и уделял им значительную часть своего экранного времени. Гораздо лучше обстояли дела в более отдаленной от России, но тоже обремененной нерешенными трудностями Сирии. В ней с проблемами разбирались радикально, сбрасывая на них тяжелые бомбы и ведя огонь из различных видов наземных вооружений. Было очевидно, что в этом противостоянии проблемы обречены. Кроме несчастных украинцев некоторые затруднения испытывали жители Соединенных штатов Америки и Евросоюза, но исключительно по вине своих некомпетентных руководителей. Эти недалекие люди несколько лет назад попытались развязать санкционную войну с государством, которое в принципе никакой войной напугать невозможно, и которое на запрет ввозить кучу всего не так уж и нужного запретило ввозить в себя ровно столько же всего остального, чем загнало своих западных партнеров, если не в стойло, то уж точно в интеллектуальный тупик.

Рокотову нравилось слушать о чужих проблемах. Слушая мягкий, убаюкивающий голос мужчины с экрана, он выпивал первую рюмку и закусывал соленым огурчиком. Ему было приятно осознавать, что где-то есть люди, которым еще хуже, чем ему. На фоне звучащих из телевизора новостей, Рокотову иногда даже казалось, что у него не так уж все и плохо. Он не голодает, имеет крышу над головой, а жена, как это ни удивительно, продолжает любить его даже после того, как он полтора года назад потерял работу в институте. Потерял по своей вине, нахамив новому заведующему лаборатории, назначенному по протекции из министерства на то место, на которое претендовал сам Рокотов. Претендовал, надо сказать, небезосновательно. Теперь, после полутора лет ожидания, что руководство института, понявшее какого ценного сотрудника оно потеряло опомнится и позовет его обратно, он мог претендовать лишь на должность учителя в расположенной по соседству средней школе. От осознания этого факта Рокотову обычно становилось грустно, и он опрокидывал в рот вторую рюмку, как правило, обходясь при этом без закуски. После этого он звонил жене, которая как всегда задерживалась на работе и голосом, вобравшим в себя всю, накопленную за много веков грусть еврейского народа, к которому сам не имел никакого отношения, спрашивал:

– Скажи, ты меня любишь?

Получив утвердительный ответ и обещание прийти домой как можно раньше, и в свою очередь пообещав держать себя в руках, он взбадривался, выпивал третью рюмку и расправлялся с оставшейся закуской. После чего, тщательно перемыв за собой посуду и выключив телевизор, отправлялся в комнату, где включал другой телевизор, побольше только уже не с новостями, а с каким-нибудь сериалом, который можно смотреть, не обременяя мозг попытками догадаться о замысле авторов, поскольку и замысла никакого у авторов как правило не было.

Поставив бутылку на стол, Рокотов достал из шкафчика с посудой рюмку и наполнил ее. Лежащая на столе пачка денег не давала ему возможности сосредоточиться, тогда Рокотов взял ее со стола и спрятал на холодильнике, за телевизором. На столе остались лишь бутылка водки, из которой четыре раза наливали по пятьдесят грамм и рюмка. Рокотов щёлкнул пультом. Почему-то сегодня смотреть новости ему не хотелось, и он переключился на круглосуточный юмористический канал. Там как раз ведущий представлял выходящих на сцену новых участников бесконечного телешоу.

«Вы конечно все знаете игру «Кто я?», – жизнерадостно провозгласил ведущий, лоснящийся от чувства собственного благополучия жгучий брюнет лет сорока пяти, – а теперь давайте представим, если в один прекрасный день участникам этой игры надо отгадать не предметы и даже не имена знаменитостей, а валюты разных стран.

На сцену быстро вынесли три стула, которые тут же заняли участники представления, каждый из которых старательно прилепил себе на лоб бумажку с графическим обозначением той или иной валюты. Одному достался «доллар», другому «евро», третьему, который старательно, но неумело изображал пьяного – «рубль».

ДОЛЛАР. Ну что, начнем? Я вообще, как? Меня уважают?

ЕВРО. Уважают конечно!

РУБЛЬ. (Падая на колени.) Мы тебя все очень уважаем! Ну очень!

ДОЛЛАР. Я вообще живой хоть или не живой?

ЕВРО. Живой, конечно живой.

РУБЛЬ. Ты всегда живой, ты живее всех живых!

ДОЛЛАР. Я что, Ленин что ли?

ЕВРО. Нет, нет, что ты! Как ты мог такое подумать?

РУБЛЬ. (Заплетающимся голосом) Ты гораздо лучше сохранился.

ДОЛЛАР. А я вообще нужен?

ЕВРО. Ну а как без тебя? (Задумывается.) Хотя, знаешь, было бы интересно попробовать.

РУБЛЬ. (Снова падая на колени.) Да я за тебя все готов отдать, ты не представляешь, как ты мне дорог!

ДОЛЛАР. Я живой, бодрый, меня все любят и уважают… я президент?

ЕВРО. Чего ты президент?

ДОЛЛАР. Откуда я знаю. Но такой бодрый президент только в России.

ЕВРО. А что, президента России все так любят?

РУБЛЬ. Ты только не обижайся! Президента мы любим еще больше чем тебя. Как-никак, он нас с новым годом все время поздравляет. (Соскальзывает со стула. С трудом поднимается.) Да что ж я падаю все время? Надо выпить! Кстати у меня водочка хорошая – «Нефтянка» называется. Я на нее подсел плотно. Могу нацедить вам по рюмочке.

ЕВРО. Подсел ты, смотри, печень посадишь

ДОЛЛАР. Вы меня совсем запутали. Ничего не понимаю.

ЕВРО. Давай я попробую. Вот я кто? Он или она?

РУБЛЬ. Ты нечто.

ДОЛЛАР. Нечто среднее.

ЕВРО. Это как вообще?

РУБЛЬ. Как обычно, в Европе сейчас так модно.

ЕВРО. А я нужен?

ДОЛЛАР. Ну иногда, да.

РУБЛЬ. Да как мы без тебя… хотя, знаешь, раньше и без тебя неплохо было.

ЕВРО. Вы меня совсем запутали, мне надо подумать.

РУБЛЬ. (Обводит всех тяжелым взглядом.) Вот смотрю я на вас и думаю, может я валюта какая?

ДОЛЛАР. Ты, валюта?

ЕВРО. Ты себя в зеркало видел, валюта?

РУБЛЬ. (Обиженно.) Мы же играем.

ДОЛЛАР. А, ну если играем. Тогда О’К, будем считать, что ты валюта.

ЕВРО. (Со смехом.) Но только игрушечная

РУБЛЬ. Так значит я выиграл! (Допивает бутылку.) Эх, «Нефтянка» кончилась! (Приподнимается со стула, но падает и засыпает.)

ЕВРО. (Легонько пинает его.) Ты чего отрубился?

ДОЛЛАР. А у него всегда так. Если с нефтянкой проблемы, сразу падает. Мы его теперь не поднимем.

ЕВРО. Ну и пусть валяется

ДОЛЛАР. Да пускай, нам же лучше. Пойдем в бар.

Два участника номера, обнявшись, ушли со сцены под аплодисменты сидящих в зале зрителей. Третий продолжал неподвижно лежать на полу, прижимая к груди пустую бутылку.

Рокотов выключил телевизор. Выступление юмористов ему не понравилось, по его мнению, оно было слишком непатриотичным. Вздохнув, он выпил, убрал бутылку в холодильник, а рюмку, вымыв, вернул в шкаф. Вторая, а тем более третья рюмка, равно как и просмотр сериала на сегодня запланированы не были. Если уж нашелся человек, который поверил в гениальность его изобретения, да еще и так великодушно профинансировал работу, не дожидаясь получения первых практических результатов, то этого человека он подвести не вправе. Да и себя самого подводить он больше не может, в конце концов очевидно, что человек оплативший такой щедрый аванс – пятьдесят тысяч долларов, непременно вскоре спросит, а на что были потрачены его деньги. Точнее он спросит, где обещанный за эти деньги результат?

…

Говорят, что смех продлевает жизнь. У древних китайцев, как и положено китайцам, особенно древним, был свой специфический взгляд на это утверждение. В те времена искусство стенд-апа было не так развито, как сейчас, поэтому смех вызывали более примитивным, но не менее эффективным способом, а именно щекоткой. К удивлению древнекитайских садистов (слово «садистов» зачеркнуто, правильно читать «исследователей») было установлено, что, испытывая продолжительную щекотку и сопутствующее ей веселье, человек, особенно связанный по рукам и ногам, довольно быстро достигал состояния, при котором продолжительность жизни вовсе даже не увеличивалась, а начинала стремительно сокращаться, причем порой она сокращалась буквально на глазах исследователей (Или все же садистов? Вопрос о том, можно ли отдельных представителей дружественного нам китайского народа называть садистами был направлен в МИД, но к моменту публикации книги ответ так и не был получен.) и прямо на их бесстыжих глазах могла и полностью угаснуть. «Много каласо, тозе плёхо!» – примерно так сформулировал вывод из этих наблюдений обалдевшим посланникам одного европейского монарха переводчик-китаец и торжественно вручил каждому по маленькому гусиному перышку, как раз такому, каким и был только что защекочен до смерти некий проворовавшийся высокопоставленный чиновник императорского двора.

Если уж смех может довести до смерти, то что тогда говорить о сексе, особенно, если это секс не с первым встречным, хотя назвать Алекса последним встречным тоже язык вряд ли у кого повернулся бы. Магда, которую уже больше часа подбрасывало на волнах блаженства с каждой минутой все больше ощущала себя тушкой, насаженной на гигантский раскаленный вертел, которую по новой, несомненно чрезвычайно эффективной технологии пытаются довести до состояния полной прожарки без использования наружного огня как такового.

– Я…, – голова ее моталась из стороны в сторону при каждом новом движении Алекса, – больше…, – воздух со свистом вырывался изо рта, так что можно было подумать, что Алекс проткнул ей как минимум одно легкое, – не могу…, – глаза ее закатились и остекленели, а черные, с красноватым отливом крылья безвольно повисли.

Алекс по инерции дернулся еще раз и остановился.

– Ну все, так все, – в голосе его звучало некоторое разочарование. – Я думал, сегодня немного подольше порезвимся.

Он подался назад. Магда, застывшая на разложенном диване в коленно-локтевой позе, утратила точку фиксации и мгновенно повалилась на бок.

– Слабенькая ты совсем стала, – с грустью констатировал Алекс, натягивая штаны, – хоть бы витаминки какие принимала. Омега три, говорят, очень полезно. Сейчас же много этих сект, они там друг другу эти баночки продают. Вступила бы в какую.

– Это не секты, – еле слышно простонала Магда, – это сетевой маркетинг. Я, между прочим, бриллиантового директора в прошлом квартале закрыла.

– Ну извини, я не все новые слова знаю, – усмехнулся Алекс, – раньше сектами называли, или ведьмами. Уже путаю, но помню, было время, когда их еще на кострах сжигали.

– Ладно, проехали, – Магда с трудом перевернулась на спину и вытянула ноги, – налей мне чего-нибудь.

– С газом, без газа? – заботливо поинтересовался Алекс.

– Лучше без газа, – попросила Магда.

– Держи, – Алекс протянул ей руку с неведомо откуда появившимся в ней бокалом, – Domaine Leflaive Batard Montrachet. Изумительный вкус. А как бодрит!

– Я вообще-то воды просила, – Магда сделала несколько глотков. – Неплохо. Тоже у Дюма отжал?

– Это? – Алекс усмехнулся. – Это мне из Лондона привозят. Там у Чичваркина винный магазинчик, иногда бывает кое-что стоящее. Ты, кстати, в курсе, это мы ему с первоначальным капиталом помогли? Потом, правда, сами и отжали, уже не помню зачем. Попросил кто-то. Вот только на магазин ему и оставили.

– Я там была у него пару раз, коллекция конечно солидная, – Магда наблюдала за тем как Алекс одевается, – давай сегодня сгоняем туда вечером. Подберешь себе что-нибудь.

– Все не так просто, – Алекс никак не мог застегнуть пуговицу на манжете, – ты что думаешь, я так легко могу отправится куда захочу?

– А разве нет? – Магда сделала еще глоток вина и почувствовала, что почти восстановилась. Ведь ты повелитель.

– Повелитель, – хмыкнул Алекс, – для тебя точно. Ну и для всех остальных в принципе тоже. А вот лифт, железяка такая, меня не слушается.

– Лифт? – изумлённая Магда не могла поверить услышанному.

– Лифт, – подтвердил Алекс, – на меня он не реагирует.

– Но я же могу его вызвать, – глаза Магды загорелись, – я вызову, и мы войдем вместе.

– Не получится, уже пробовали, – Алекс удрученно покачал головой, – не едет.

– Так ты что здесь, пленник?

На мгновение страдание промелькнуло во взгляде Алекса. Он криво улыбнулся и поднес к губам бокал с неразбавленным виски.

– В какой-то мере. Знаешь, что утешает?

Магда пожала плечами.

– Тот, второй, ну что на другом конце здания, он ведь тоже выйти не может.

– И он? – казалось, что удивленные глаза Магды сейчас выскочат из глазниц.

– Ну да, – Алекс подобрал с пола одежду и бросил ее Магде, – он как-то сходил разок, так уже две тыщи лет прошло, даже больше, а люди все вспоминают, понять не могут, что это вообще было. Все равновесие из-за этого чуть не нарушилось.

– Почему? – Магда быстро надевала белье под пристальным взглядом Алекса.

– Много лишнего говорил, – Алекс допил виски и отнес бокал на барную стойку. За это время Магда успела натянуть юбку, – молодой тогда был, горячий. Люди до сих пор напуганные. Страшный суд, все такое. А это неправильно.

– Почему? – вновь спросила Магда, чувствуя себя маленькой девочкой перед которой открываются все секреты мироздания.

– Ну как почему? Вот человек говорит, что не берет чужих денег. Взяток не берет, не ворует. Возможно так и есть. Но только большая разница, не берет он их потому, что верит в то, что нельзя брать чужое, или потому, что верит в страшный суд.

– И там, и там не берет. И там, и там верит, – подытожила Магда, – в чем разница?

– В том, что в первом случае он не берет из убеждений, а во втором из страха. Хочет взять, но боится. А раз хочет, значит уже согрешил. Но вроде, как и плохого ничего не сделал. Наказывать не за что, но и в Благодать вроде как не достоин. В общем, такая путаница пошла, что теперь и вовсе никто никуда не ходит больше. Ну кроме вас, конечно. Но вы и начудить сильно не можете, у вас возможности скромнее гораздо.

– Скажи, – Магда торопливо застегнула последнюю пуговицу на блузке, – вот то что вы не можете…

– Сойти на Землю? – подсказал Алекс.

– Да… Это как, навсегда?

– Кто ж его знает.

Алекс пожал плечами и подошел к висевшей на стене гравюре. Магда точно помнила, что, когда она пришла на стене ничего не было, но такие мелочи удивить ее не могли.

– Есть легенда, что настанет время, и четыре всадника помчатся по всей земле, оставляя после себя горы трупов, – засунув руки в карманы Алекс некоторое время рассматривал гравюру, – с каждой стороны трактуют эту легенду по-своему. Так что, кто этих всадников послать должен, и кто потом за ними явится, вопрос до конца не ясный. Если вообще во всю эту историю верить можно. Я вот лично очень во всей этой истории сомневаюсь.

– Как, разве и ты не знаешь? – не успел Алекс пожать плечами, как Магда вновь задала вопрос, – а он?

– Да и он ни черта не знает, – Алекс усмехнулся, – я его как-то спрашивал, он как всегда не ответил, но, если бы что-то он знал, то не сидел столько лет без дела.

– А кто же тогда знает? – нерешительно задала Магда новый вопрос.

– Хороший вопрос, правильный – одобрил Алекс. – Сам себе иногда его задаю. Я так думаю, тот, кто все это придумал, всю эту возню за людей, тот только ответ и знает. Вот тебе до людей вообще есть дело?

– Так-то нет, – неуверенно отозвалась Магда.

– Ну вот, – Алекс кивнул, – тебе нет, Петру нет, мне нет. И уверяю тебя, там также. У них там есть один с чудинкой идеалист, Павел, кажется. Так над ним свои же все посмеиваются. А кроме него, эти людишки никому не нужны. И тем ни менее мы за них бьемся изо дня в день, каждый миг.

– Тогда зачем мы это делаем?

– Таково наше предназначение. Оно нам дано именно им, тем кто нас всех создал.

– Ну а ты его хоть раз самого видел? – с надеждой спросила Магда.

– Нет, – Алекс с грустью покачал головой, – мне кажется его вообще нельзя увидеть. В него можно только верить. Я верю.

Некоторое время они оба стояли молча, глядя друг на друга.

– Ты меня столько всего вывалил, что у меня сейчас башка от всех этих знаний лопнет, – призналась Магда.

– Да ладно, не впервой. Ты знаешь сколько раз мы уже обо всем этом говорили? – Алекс невесело усмехнулся. – Конечно не знаешь. Сейчас я коснусь рукой кончика твоего носа, и ты обо всем забудешь. Обо всем, что ты здесь сегодня слышала, да и вообще обо всем, что здесь сегодня было.

– Ой, – Магда сделала небольшой шаг назад и уперлась спиной в стену, – я конечно понимаю, что память у меня девичья, но ведь не в носу же она прячется? Ты же шутишь? Алекс! – она засмеялась, – Алекс, вот скажи мне, зачем ты меня за нос держишь?

– Да так, развлекаюсь, – Алекс убрал руку от носа Магды, – я ведь тебя зачем позвал, хотел узнать, как дела у тебя. Что нового?

– Да особо ничего, лето, сам знаешь, затишье, – Магда потерла чешущийся кончик носа. – Представляешь, я за одной семейкой приглядываю. Хлыстовы. Так у них там так забавно выходит…

– А что у твоего подопечного? – нетерпеливо перебил Алекс.

– У которого из них? – уточнила Магда.

– У Гранина.

– Слушай, он такой молодец стал последнее время, – Магда гордо улыбнулась, – представляешь, курить бросил, по утрам в парке бегает.

– Ничего себе, – удивился Алекс, – с чего бы это? Хочет жить долго и счастливо?

– Я порой сама не понимаю, чего он хочет, но за спорт взялся серьезно. Там у них в парке еще тренажеры уличные стоят, так он с них по часу не слезает. Вчера, между прочим, девятнадцать раз подтянулся.

– За весь день? – хмыкнул Алекс, – не рекорд, конечно, но лучше, чем ничего.

– Ага, за весь день, – Магда ухмыльнулась с таким видом, словно это она сама смогла подтянуться девятнадцать раз, – за один подход. А потом еще три подхода сделал, но там уже конечно меньше было, подустал.

– Ну что сказать, молодец, – одобрил Алекс. – С алкоголем у него как, тоже бросил?

– Пока не может, – призналась Магда, – по будням не пьет, а в субботу бутылку вина красного выпивает. Но я думаю, это даже неплохо, а то прям таким идеальным станет, что его у нас уведут.

– Тоже верно. Ты главное проследи, чтобы он после этого вина в воскресенье утром не бегал. Сердце посадит раньше времени. Ему же сейчас сколько, сорок?

– Сорок четыре.

– Ну вот, опасный возраст. Чуть не доглядел и сразу инфаркт. А у нас скорая знаешь, как ездит? Пока доберется, десять раз помрешь. Вон у тетки аппендицит приключился.

– У тебя есть тетка? – удивилась Магда. – Вот уж не думала.

– Не думай, не надо, – поморщился Алекс, – это не моя тетка. Просто, одна тетка из Павлодара. Так вот у нее аппендицит случился.

– Так Павлодар, это же не здесь, это в Казахстане, – вновь перебила Алекса Магда.

Алекс нахмурился, хотел было что-то сказать, но потом махнул рукой.

– Ладно, давай, иди. Тебе работать надо. За Граниным этим присматривай. Перспективный парень.

Войдя в лифт, Магда дождалась, когда двери закроются, после чего, как и положено настоящей, пусть и не совсем обычной женщине повернулась к огромному, во всю боковую стену лифта зеркалу. Увидев свое отражение, Магда переменилась в лице, а затем начала торопливо расстегивать блузку.

– Черт, я что, в таком виде весь день и ходила, – блузка была застегнута неправильно, от чего правая ее сторона задралась выше левой, – вот стыдобища-то. Интересно, что Алекс обо мне подумал… вот позорница.

Магда замерла. Она вспомнила. Вспомнила, как, войдя в лифт в холле первого этажа, точно так же смотрела в это зеркало, поправляя прическу и проверяя все ли нормально. Было. Нормально. Все. В том числе блузка.

Глава 7, в которой коварные планы Алекса начинают сбываться, а Мария узнает то, что знать в принципе невозможно

Сначала в боку только покалывало. Татьяна грешила на то, за утро натаскала слишком много воды от колонки, наполняя четыре двухсотлитровые бочки, стоящие в огороде, вот и надорвалась малость. А что еще оставалось делать? То, что, пьяный тракторист Лешка, копая траншею, повредил трубу, ведущую от сельского водопровода прямо к ней на участок, было очень плохо, но вечернего полива отменить никак не могло. Вечерний полив вообще ничто отменить не может, полагала Татьяна. Огурцы в такую жару каждый день поливать надо, иначе урожая не будет, да и помидоры полить придется. Вчера-то они без воды обошлись, а сегодня уже никак. Вот только надо прилечь отдохнуть малость, чтоб живот успокоился. А завтра Лешка обещал привезти сварщика и заварить порванную трубу. Лешка так-то неплохой парень, ему бы пить хотя бы через день и вообще тогда цены ему не было.

Боль в боку успокаиваться никак не хотела. Ближе к обеду она стала только усиливаться. Превратившись из болезненного, но относительно терпимого покалывания в непрерывный сгусток боли, полыхающий в правом боку. Когда терпеть эту боль стало совсем невыносимо, Татьяна набрала номер скорой. К ее удивлению, дозвонилась она с первого раза от чего сразу же стало немного легче. Выслушав Татьяну, молодая девушка диспетчер пообещала прислать первую освободившуюся машину, сразу предупредив, что ждать придется не меньше часа. Во-первых, пока все машины на выезде, а во-вторых до Татьяниной деревни из города добираться минут сорок, если не больше.

– Вы меня хорошо поняли? Час, если не больше, – повторила диспетчер, – потерпите?

– А куда ж я денусь, – справедливо рассудила Татьяна, прижимая руку к больному боку.

– И то верно, – в телефоне послышались короткие гудки, очевидно диспетчер отключилась.

Спустя два часа, когда скорая так и не появилась, а боль в боку стала совсем нестерпима, Татьяна решилась вновь позвонить в скорую помощь. Голос в трубке был уже другой, не такой молодой и жизнерадостный. После продолжительной паузы, во время которой Татьяна слышала в трубке лишь жизнерадостную, каждые пятнадцать секунд начинающуюся вновь мелодию, диспетчер коротко бросила: «Выехали к вам, ждите», и бросила трубку.

…

Выйдя из здания, Магда уселась в машину и тут же почувствовала, как покрывается потом. За то время, что черный Рейндж Ровер простоял на солнце он успел раскалиться до состояния печи в которую самое время поставить пиццу. Сейчас именно такой пиццей была Магда. Чтобы окончательно не изжариться, она открыла все окна в машине, ожидая, когда кондиционер наберет хоть какую-то мощность. На парковку въехал и остановился совсем рядом с внедорожником Магды белый Мерседес, из которого вышла высокая, молодая женщина с фигурой, говорящей о регулярном посещении тренажерного зала. Заметив Магду, женщина сняла солнечные очки и приветливо помахала рукой.

– Тебе там не жарко? Я же говорила, что летом черная машина будет сильно нагреваться.

– Нормально, – Магда надеялась, что капельки пота, выступившие на лице, будут не очень заметны Марии. – А ты что, на аудиенцию?

– Да вот, говорят, вы опять шалить удумали, – элегантным движением Мария вернула очки на лицо, – надо обсудить ваше поведение.

– Надо – обсуждайте, – усмехнулась Магда. Кондиционер заработал в полную силу и ей сразу стало значительно легче. – Мы шалим, вы обсуждаете. Все при деле.

Стекла внедорожника плавно поползли вверх. Мария не стала ждать, когда Рейндж Ровер уедет, и широкой, от бедра походкой направилась ко входу в здание. Магда оказалась более терпеливой. Проводив исчезающую за зеркальными дверями небоскреба Марию, она выждала еще пару минут. Вряд ли эта заносчивая стерва потратит больше времени на болтовню с лифтером. В бардачке Рейндж Ровера валялось множество безусловно необходимых и наверняка ненужных вещей. Страховой полис, инструкция по эксплуатации автомобиля, около пятидесяти губных помад разных оттенков черного, коробочка с мятными, освежающими дыхание драже, газовый баллончик, отнятый Магдой у попытавшихся ее однажды ограбить хулиганов, электрошокер, подаренный ей одним из поклонников и миниатюрный швейцарский нож с ярко-красной, украшенной белым крестом ручкой и множеством туго открывающихся устройств, начиная с обычного ножа и заканчивая штопором и маникюрными ножницами. Нож лет тридцать назад ей подарил Алекс. Сорок три элемента, так уверяла надпись на рукоятке, на той ее стороне, где креста не было.

Чуть не сломав ноготь, Магда кое-как сумела подцепить нужное ей лезвие. Выйдя из внедорожника, она торопливо подошла к Мерседесу и присела на корточки у переднего колеса лимузина. Колеса машины, которую регулярно загоняли на закрытую для простых обывателей ВИП – мойку, были не так давно, как следует омыты святой водой и поэтому не боялись фактически ничего. Во всяком случае ржавые гвозди, камеры наблюдения и сотрудники ГИБДД не были для них существенным препятствием. Но ведь и ножичек в руке Магды не был совсем обыкновенным. Маленькое лезвие, неожиданно раскалившись до красна, легко проткнуло покрышку. В воздухе отчетливо завоняло горелой резиной и послышалось шипение вырывающегося наружу воздуха. Магда вскочила на ноги, обернулась по сторонам, чтобы убедиться, что ее активность осталась незамеченной спешащими по своим делам прохожими, и метнулась к заднему колесу.

– Ну вот подруга, и тебе попотеть придется, – бормотала Магда себе под нос, возвращаясь к Рейндж Роверу.

И действительно, кем бы ты ни был, пусть трижды ангелом, тебе придется изрядно попотеть, меняя в тридцатиградусную жару пробитое колесо на машине. Хотя, конечно, большинство владельцев Мерседесов предпочитают обратиться в службу технической помощи, а не возиться с грязными колесами самим. Но об этом Магда уже не думала. Включив радио на полную громкость, она вдавила в пол педаль газа и черный Рейндж Ровер, словно черный жеребец встал на дыбы и стремительно умчался куда-то, скрывшись за ближайшим поворотом. Проделал это он так быстро, что машины уже не было видно, а песня Imagine Dragons вырывающаяся из динамиков еще некоторое время летала над парковкой, заставляя вышедших покурить менеджеров глупо озираться по сторонам.

Yeah, you're a natural (Да, ты настоящий.)

Living your life cutthroat (Ты живёшь своей жизнью, грызя глотки.)

You gotta be so cold (Ты должен быть хладнокровен)

Yeah, you're a natural (Да, ты настоящий)

…

Проводив Магду плотоядным взглядом, лифтер сделал радио погромче и покрутил рукоятку настройки. На долю секунды из динамика вырывался голос то одного человека, то другого. Все зависит от того, на кого ты хочешь настроиться. Вот заместитель губернатора обсуждает с крупным застройщиком размер отката, который надо будет передать самому губернатору.

– Вы учтите, это ведь не все ему, часть денег выше уходит, – доброжелательно объясняет зам, – поймите, выше тоже люди, не ангелы, им кушать надо.

Вот слышны голоса двух оперативников, планирующих очередную операцию.

– Только все сделать грамотно надо, при понятых. Сейчас ведь из-за этого писаки гайки подзакрутили малость, – первый голос был явно не уверен в предстоящей затее.

– А мы все грамотно и сделаем, – успокоил его второй. – Вот смотри, я руку так тебе в карман засовываю, а теперь, внимание, понятые, медленно вынимаю. Ой, гражданин, а что это у вас за пакетик такой с белым веществом?

– Ловко! – восхитился первый, – тебе с такими навыками только в цирке работать, или по карманам щипать.

– В цирке платят мало, – благодушно гудел второй, – зови понятых, будем план выполнять.

По лицу лифтера было понятно, что все это он уже слышал много раз. Вероятность того, что горожане смогут удивить его, сегодня была ничтожно мала. Чуткие пальцы вновь едва заметно сдвинули настройку. Из динамика радиоприемника в холл вырвался плачущий женский голос.

– Из Павлодара звонили, да… Перитонит, и ничего не успели сделать… Говорят, скорая три часа добиралась, колесо у них что ли по дороге отлетело… теперь какая разница? Я билет взяла уже сегодня на семь вечера… до Омска, оттуда рейсовый автобус каждое утро ходит.

Иногда в этот женский плач нерешительно вмешивался тихий мужской голос, пытающийся успокоить жену, но все попытки были тщетны.

– А я ей еще и не позвонила на прошлой неделе… все некогда было… господи, мамочка.

От распахнувшихся дверей вновь потянуло горячим запахом города и, выключив радио, лифтер улыбнулся вошедшей Марии.

– Божественна, просто божественна!

– Да, ты тоже так думаешь? – снисходительно улыбнулась красотка.

– Никаких сомнений, – уверенно заявил лифтер, – а что, разве кто-то считает иначе?

– Мало ли, – Мария с любопытством смотрела на старика, – вот сейчас только отсюда девица выходила, брюнетка.

– Магда, – кивнул лифтер.

– Девица, – фыркнула Мария. – Вот ты скажи, я ведь покрасивее ее буду?

Лифтер удивленно вытаращился на посетительницу.

– Милая моя, я ведь уже старенький.

– Так тебя спать с нами и не просят, – Мария придержала попытавшегося скрыться за стойкой лифтера за руку, – ты мне просто на вопрос ответь правильно, и я поеду.

– Ты пойми, – укоризненно покачал головой старик, – у меня глазки уже слабенькие, слезятся, а вы, когда мимо проходите, так от вашей красоты ослепительной я вовсе не вижу ничего, лифт и то наощупь открываю.

– Это не ответ, – покачала головой Мария.

– Не ответ, – вздохнул лифтер, – а тебе вот прям так точно надо? Вот прям, как если бы у меня яблоко было, и кому из двух самых красивых девушек я бы его отдал?

– Ну пусть будет яблоко, – вздохнула Мария, – хотя на Париса ты не сильно смахиваешь.

– Можно подумать, ты его видела, Париса этого, – усмехнулся лифтер, передумавший прятаться и выходя из-за стойки. – Ты мне ведь и пообещать за него тоже ничего не сможешь, верно я говорю.

– Кто знает, – Мария попыталась придать лицу таинственное выражение.

– Яблоко говоришь?

Мария кивнула.

– Хорошее такое, спелое, наливное, – уточнил лифтер.

– Ну пусть так, – терпение Марии уже было на исходе. – Говори, кому бы отдал?

– Да никому, – старик шагнул к лифту, – сам бы съел. Я яблоки люблю, коли спелые. Ты поедешь?

Разозленная его упрямством Мария молча хлопнула рукой по сенсорной панели управления. Двери лифта моментально распахнулись, а из скрытых под потолком динамиков дружно рявкнули железные голоса Depeche Mode:

Reach out and touch faith! (Протяни руку и дотронься до веры!)

– Аминь, – отозвалась входящая в дверь лифта Мария. К лифтеру она не обернулась. Двери бесшумно закрылись за ее спиной.

…

Когда она вошла, Макс не повернул голову. Он молча стоял у стены, разглядываю висевшую на уровне его глаз картину. Мария тихо подошла сзади и коснулась рукой его плеча.

– Тебе нравится? – все так же не оборачиваясь, спросил Макс.

Мария пожала плечами. Он не мог видеть ее движения, но она знала, что этого и не требуется.

– А мне нравится, – он наконец обернулся, – помню, когда первый раз увидел, чуть было не заплакал.

Мария бросила еще один взгляд на неестественное, искривленное в полном тоски и отчаяния крике лицо на картине.

– Зачем тогда на нее смотреть? Поводов для слез всегда хватает.

– В ней вся суть.

– Вся суть чего?

– Людей, – казалось, Макс огорчен ее непониманием, – страх, одиночество, непонимание кто они и зачем в этом мире, вот то, что они испытывают с момента рождения и до момента смерти.

– То есть, он кричит от страха?

– Нет, – Макс покачал головой, – этот крик, это его тщетная попытка понять. Весь их безумный прогресс, вся их наука, это и есть их попытка крикнуть как можно громче, их попытка докричаться.

– Докричаться? До кого?

– Наверное, до нас, – Макс грустно улыбнулся, – во всяком случае, я на это надеюсь.

– До нас? – удивилась Мария, – но разве мы их не слышим? Мы же только и делаем, что их обсуждаем.

– Слышим, – кивнул Макс, – как они кричат, мы слышим. Но что они этим криком хотят сказать? Ты уверена, что мы правильно понимаем?

– Когда ты так спрашиваешь, я ни в чем не уверена, – призналась Мария, – а вот от вина я бы не отказалась.

– Извини, я увлекся, – Макс направился к барной стойке. – Как обычно, красное сухое?

– Да, если можно.

– Здесь все можно, – уже через мгновение Макс подошел к дивану, на котором устроилась Мария, неся бокалы с вином.

Мария сделала несколько глотков, чувствуя на себе пристальный взгляд Макса.

– Умм, замечательно! Я не могу пить, когда ты так смотришь? Что-то не так?

– Все нормально, – Макс рассмеялся и тоже поднес бокал к губам, – смотрю, любуюсь.

– Сомневаюсь, – Мария покачала головой, – я конечно блондинка, но этот твой взгляд знаю. Ты хочешь о чем-то поговорить, но не решаешься.

– Интересная постановка вопроса, – Макс усмехнулся, – я бы даже сказал дерзкая.

– Ты ведь сам просил говорить тебе то, что я думаю.

– Главное, не забывать при этом сначала думать, – Макс сделал еще глоток вина и на мгновение закрыл глаза от удовольствия, – но сейчас ты права. Поговорить надо. И в этот раз разговор будет, представь себе, совсем не о людях.

– О ком же тогда? – удивилась Мария.

– Об одном из вас, – улыбка исчезла с лица Макса, – о Павле. Ты давно с ним виделась?

– Я? – растерялась Мария, – ну как давно, не так давно чтобы прям вот совсем, но и не так чтобы прям только что.

– Точнее, – потребовал Макс.

– Сегодня, – призналась Мария и тихо добавила, – я разговаривала с ним перед тем, как приехать к тебе.

– Ну и как, о чем болтали? – вопрос прозвучал вполне безобидно, но Мария насторожилась.

– Мне кажется, он немного запутался.

– Запутался? – хмыкнул Макс, – ну так взяла бы да распутала его. В чем он запутался?

– Он не совсем понимает тебя последнее время.

– А вот, «не совсем понимает», это как? – Макс не скрывал раздражения. – Может ты объяснишь, как можно понимать «не совсем»? Я вот тоже это не совсем понимаю.

– Ну а что тут такого? – Мария все еще надеялась свести весь разговор к шутке. – Попросила я тебя к примеру, налить мне красное сухое вино. А ты налил, сухое, но белое. Или красное, но сладкое.

– Или вообще не вино, – буркнул Макс.

– Или вообще не вино, – не стала спорить Мария, – но ведь налил же. Это и значит, что ты не совсем меня понял.

– Ясно, – кивнул Макс. – а если совсем ничего не налил? Ты попросила налить, а я ушел в другую комнату и там сижу, ничего не делаю. Это как, тоже «не совсем понял»?

– Тут как-то проблематичнее, – признала Мария, – а что, неужели все так плохо?

– Нет, – Макс покачал головой, – все гораздо хуже. Я дал ему поручение, важное поручение, а он его не выполнил, а теперь наши противники сделали свой ход, и ситуация усложнилась.

– Но ты ведь все можешь исправить?

– Все исправить не может никто, – назидательно произнес Макс, – есть вещи непоправимые. Эта, к счастью, к ним не относится. Так что будем исправлять совместными усилиями все то, что Павел напортачил. Я бы даже сказал, твоими усилиями исправлять будем.

– Раз надо, значит будем, – подобралась Мария, готовясь выслушать инструкции.

– В городе есть одна женщина, Ольга.

Мария, никогда раньше про Ольгу не слышавшая, мгновенно представила о ком идет речь. Как именно это произошло, она не знала, да это и не было сейчас слишком важно.

– Ольга, поняла, – закивала Мария, – о, да она же беременная.

– Это ты сейчас к чему сказала? – нахмурился Макс.

– Просто, вырвалось, – смутилась Мария, – я молчу.

– Вот и молчи. Слушай. Эта Ольга должна была умереть еще вчера. Но из-за бездействия Павла она все еще жива, и это очень плохо. Сейчас ее нет в городе, даже в стране. Наши друзья, – Макс холодно усмехнулся, – сделали так, что она вынуждена была уехать. В Казахстане она сейчас, у матери. – Это конечно не проблема само по себе, достать ее где угодно можно. Проблема в том, что она должна умереть именно здесь, в этом городе.

– Но почему именно она? – не выдержала Мария. – Я же вижу, она ни сделала ничего такого чем заслужила бы смерть. К тому же ребенок…

– Что, ребенок? Я тебе всегда говорил, твоя дружба с Достоевским ни к чему хорошему привести не может. Он писал всякие глупости, а ты ими восторгалась. Что ты так смотришь? Да, глупости, обличенные в умные фразы. Все умные люди пишут глупости именно так. Пойми, нет такой слезинки ребенка, нет такого ребенка, даже еще не рожденного, который бы стоил десятков жизней других людей!

– Но ты можешь хотя бы объяснить мне, почему она?

– Почему? – с искаженным от ярости лицом Макс вскочил с кресла, – потому, что такова моя воля! Потому, что много лет назад ты сама возжелала выполнять любую мою волю и была в числе избранных. Потому, что Авраам не спрашивал, когда возлагал Исаака на жертвенник!

Голос Макса, оглушительный словно раскаты грома, с яростью бил в барабанные перепонки, а от лица его исходил столь яркий свет, что перепуганная Мария закрыла лицо руками, но тут же почувствовала стальную хватку на запястье.

– Иди за мной, – Макс буквально волоком потащил Марию в соседнюю комнату. Войдя туда, он отпустил ее руку и остановился.

– Смотри!

Мария с трудом поднялась с пола и застыла в удивлении. Почти всю площадь комнаты занимал гигантский стол. Шириной этот стол был метра два, а может даже немного больше, а вот длину его определить Мария была не в силах. Стол, как и стены самой комнаты, тянулся куда-то в даль, как еще иногда говорят, уходил за горизонт, вот только никакого горизонта видно тоже не было. Весь этот невообразимый в своей бесконечности стол был заставлен досками то ли для какой-то странной разновидности шахмат, то ли для популярной в Японии и Китае игры Го. Почему-то все доски были разного размера, некоторые совсем небольшие, восемь на восемь одинаковых квадратных полей, другие игровые поля были гораздо больше, сосчитать число клеток на них не представлялось возможным, во всяком случае сходу. Все клетки были одинакового бледного цвета, а расположенные на них разнообразные фигурки все до единой унылого серого оттенка.

– Что это? – изумленно спросила Мария.

– Визуализация, – непонятно объяснил Макс, – визуализация того непрекращающегося противостояния, в котором мы участвуем. Как видишь, нет единого поля битвы. Много самых разных локальных противостояний, в каждом из которых кто-то побеждает, так сказать, набирает очки. С подачи Павла мы вполне можем одну из таких партий профукать.

– А как же тут понять можно, где их, а где наши? – наклонившись к столу, Мария внимательно рассматривала миниатюрные фигурки.

– Так они все наши, – усмехнулся Макс, – но и для них они не чужие. Ходить можно любой фигурой, главное выиграть.

– И как понять, что ты выиграл? – Мария с удивлением заметила, как на одной из досок серая фигурка стремительно перебежала на соседнее поле, – это ты сейчас сделал?

– Нет, – Макс, задумчиво смотрел на доску, – не я. Они. А мне теперь над ответным ходом думать надо. А понять, что ты выиграл просто, если твои планы сбылись, значит ты выиграл, доска исчезает. Game over! А если доска уже исчезла, а ты так ничего и не понял, значит проиграл. Правда, порой так бывает, что ты на одной доске выиграл, во всяком случае всего добился, чего хотел, а потом появляется новая доска и становится ясно, что лучше бы ты прошлый раз не выигрывал.

– Послушай, Макс, – Мария осторожно подбирала слова, боясь очередной вспышки гнева, – то, что ты велел мне сделать с Ольгой, я все сделаю, но я ведь правильно понимаю, она не самоцель? От нее надо избавиться лишь для того, чтобы повлиять на кого-то другого?

– Да, так и есть, соображаешь, – Макс пристально вглядывался в одну из досок, позиция на которой ему особенно не нравилась.

– Но тогда скажи, почему мы не можем напрямую избавиться от того человека, который является конечной целью? Разве так не будет проще?

– Будет, конечно будет, – согласился Макс, – вот только мы не в вышибалы играем, в кого захотел, в того мячик и кинул. Здесь тоже есть свои правила, – он кивнул на уходящие в бесконечность клетчатые поля, и мы обязаны их придерживаться. Нельзя напасть на какую-то фигуру противника, если она прикрыта другими фигурами. До нее надо сначала добраться. А сейчас она прикрыта. Прикрыта этой женщиной. Можно было бы обойти ее конечно, но, ко всему прочему, в каждой игре есть свой лимит ходов и, если не действовать напрямик, как сейчас, этих ходов просто-напросто может не хватить. И тогда все, схватка проиграна. Теперь тебе все ясно?

– Ясно, – вздохнув, Мария огляделась по сторонам, но никакого табло ни на одной стене не увидела, – А кто ведет? По очкам, в общем счете?

– Примерно ничья, – уклонился от точного ответа Макс, – но знала бы ты, сколько на это сил требуется.

– Еще бы, – согласилась Мария, – столько досок, как ты еще ходы не путаешь.

– Раньше иногда путал, – со стеснительной улыбкой признался Макс, – из-за этого одним инструкции дали слева направо креститься, другим справа налево. Теперь никто не знает, как к единому знаменателю привести. Так что я последнее время записывать начал, – он хлопнул ладонью по пухлому потрепанному блокноту, – у шахматистов научился.

Он посмотрел на Марию так, что перышки у нее на скрытых под пиджаком крыльях мелко задрожали.

– Теперь ты понимаешь, что я не могу каждому из вас все разжевывать. А одному Павлу тем более не могу, потому, что если начать ему, то он непременно проболтается и потянутся все остальные.

– А я, значит, не проболтаюсь, – глаза Марии заблестели от гордости, – спасибо за доверие.

– Да ладно, ты бы быстрее всех растрепала, – Макс усмехнулся, – мы сейчас выйдем из комнаты, я тебя так аккуратненько поцелую в лоб, и ты сразу все забудешь. И что видела здесь, и что слышала. Пошли.

Он вновь решительно, но уже не с такой необузданной силой потянул Марию за собой. В гостиной он ловким движением развернул ее лицом к себе.

– Ну-ка, склони голову.

– Подожди, секундочку, – попросила она.

– Ну что еще? – Макс нахмурился. – Ты ж видела досок сколько. Время поджимает.

– Скажи мне, – Мария смотрела Максу прямо в глаза, – если я сейчас все забуду, зачем ты тогда все это мне рассказывал?

– Так это я не тебе, – ей показалось что где-то на дне почти бездонных колодцев его глаз блеснули капельки влаги, – это я себе рассказывал. Иногда надо мысли вслух проговаривать, чтоб убедиться, что они правильные, а самому с собой говорить все время тоже надоедает.

Губы Макса мягко коснулись ее лба, Мария вздрогнула и отшатнулась.

– Значит так, – Макс сунул руки в карманы и нахмурился, – задача простая. Ольга послезавтра днем вернется с похорон матери. Послезавтра вечером она должна умереть. Все, можешь идти.

– Но как же, – Мария запнулась, не решаясь возразить.

– Иди, я сказал, – Макс повелительно вскинул руку, – и, кстати, увидишь Павла, скажи ему, пусть приходит, не прячется. У меня для него, – губы Макса растянулись в холодной усмешке, – новая миссия.

Глава 8, в которой Павел обретает новую сущность, а Хлыстов пристает к секретарше начальника

На улице с самого утра шел дождь, он хлестал по тонированным стеклам фасада здания, тщетно пытаясь попасть внутрь. Посетителей не было и лифтер с удовольствием рассматривал удивленные, размазанные по стеклу лица дождевых капель, в последний момент жизни понявших, что они не летели. Они падали.

Входные двери распахнулись, пропуская высокую нескладную фигуру в мокром, грязно-бежевом плаще. Как заметил лифтер, ближе к низу плащ был грязным, а ближе к верху, к плечам – бежевым, но и вверху и внизу мокрым.

– Павел, вы ли это? – лифтер попытался изобразить легкую степень удивления. – Что-то вы к нам последнее время зачастили.

– А что, разве кто-то против моих визитов? – забывший дома зонт Павел не был расположен к обмену любезностями.

– Что вы, как можно? – смутился старик. – Во всяком случае, я вам всегда рад, можете в этом быть совершенно уверены. Надеюсь, ваши, гм, коллеги по работе рады вам не меньше меня.

– Коллеги, – Павел уныло оглядел забрызганные грязью полу плаща, – я же не к коллегам на прием хожу.

– Тоже верно, – согласился лифтер, – начальство, это не совсем коллеги, это начальство. Но ведь, – лицо его озарилось радостной догадкой, – единомышленники!

– Да уж, единомыслие у нас приветствуется, – вздохнул Павел, подходя к дверям лифта. – Поедем?

– Попробуем, – с таким же вздохом ответил лифтер и поднял руку.

Две ладони одновременно коснулись сенсорных панелей, которые тут же зажглись, но не обычным белым, а ярким оранжевым сиянием, а голос MC Hammer нравоучительно разнесся по всему холлу.

– Can't Touch This! (Не трогай это!)

Павел удивленно покосился на лифтера.

– Это сейчас вообще, что было?

– Да как сказать, – старик замялся, не зная, как лучше ответить.

– Техника глючит? – усмехнулся Павел, – А это потому, что обслуживать надо, а не радио целыми днями слушать. Давай-ка еще разок.

– Can't Touch This! – весело отозвался MC Hammer.

– Ну это уже никуда не годится, – Павел отдернул руку, словно от раскалённого утюга, – мне что теперь, пешком к нему идти?

– Не надо.

Лифтер успокаивающе положил руку на плечо Павла. Павел хотел было дернуться, он не любил чужих прикосновений, но неожиданно ощутил исходящую от этой морщинистой, в пигментных пятнах руки такую волну спокойствия и умиротворения, что остался неподвижен.

– Не надо туда идти, – продолжил лифтер, – пешком все равно не добраться. Еще никто не сумел.

– Так, а как же теперь? – неуверенно спросил Павел, почему-то чувствуя, что стоящий перед ним низенький, сутулый старичок знает ответы на вопросы, на которые никто ответить не может.

– Не знаю, – пожал плечами лифтер, – теоретически можно на крыльях подняться, правда у него там окон нет. Когда здание строили, он себе специально такие апартаменты заказал. Чтоб понапрасну не беспокоили. Можно конечно этажом ниже в окно влететь, и там попробовать в лифт просочиться, но ты ведь все рано не сможешь.

– Почему это? – запальчиво отозвался Павел, расправляя плечи.

– Так ведь как, без крыльев-то? – грустно спросил лифтер, – все, милок, ты свое отлетался.

Павел хотел что-то еще ответить глупому старику, на миг показавшимся ему кем-то, кем он быть никак не мог, но неожиданно заметил, как из-под полы плаща на перепачканный в грязи ботинок скользнуло серое перышко. Павел замер. Он так и стоял неподвижно, словно забытая до весны новогодняя ель, а к его ногам одно за другим, все быстрее падали перья. Вскоре ботинки Павла были полностью усыпаны этими перьями. Присев на корточки, Павел протянул руку к серой пушистой куче и, сжав несколько перьев в кулаке, обессиленный упал на колени. Плечи его задрожали.

– Он не хочет больше тебя видеть, – размеренно произнес лифтер, чувствуя, как на глазах выступает предательская влага, – держи вот платок, слезы вытри.

Старик протянул платок стоящему на коленях Павлу. Тот молча покачал головой и кое-как поднялся на ноги. Некоторое время они стояли и смотрели друг на друга, оба в слезах, один, сжимающий в руках ненужный носовой платок, другой – охапку серых перьев.

– Странно, мне всегда казалось, что они белые, – пробормотал Павел и, вновь привычно сутулясь, направился к выходу на улицу, – прощай, старик, – бросил он не оборачиваясь.

– Так они и были белые, – тихо отозвался лифтер, – у вас белые, у тех, других – черные. Но это пока в крыльях. А как опали, так значит и всё, умерли. После смерти все серым становится, – он повернулся вслед Павлу и громко крикнул, – еще, может, увидимся!

Высокая сутулая фигура мелькнула в дверях и растворилась в серой пелене не на шутку разошедшегося дождя. Старик еще долго стоял неподвижно, тиская в руке бесполезный платок, потом что-то пробормотал себе под нос, достал из-под стойки совок и веник и начал подметать разлетевшиеся по холлу серые перья.

…

Хлыстов вышел из кабинета декана и аккуратно прикрыл за собой дверь. Секретарша декана – очаровательная Ксюшенька вопросительно взглянула на Дмитрия Евгеньевича, при этом ее изящные пальчики, не останавливаясь ни на миг, продолжали порхать над клавиатурой.

– Ну что, тебя можно поздравить? – ее свежеподкрашенные губки сложились изящной розочкой.

– Пока рано, – покачал головой Дмитрий Евгеньевич и тут же попытался придать лицу многозначительное выражение, – но думаю, враг будет разбит, победа будет за нами.

– И когда же эта победа будет одержана?

– Скоро, очень скоро. В конце сентября, самое позднее в октябре, в первых числах.

Дмитрий Евгеньевич бросил кроткий взгляд на дверь в приемную. В коридоре было тихо, как почти всегда бывает в конце июля, когда студенты уже давно сдали свои экзамены, а абитуриенты увидели списки зачисленных на факультет счастливчиков. Сделав несколько быстрых шагов, он обогнул стол секретарши и оказался в непосредственной близости от Ксюши.

– Что это вы делаете, Дмитрий Евгеньевич? – полюбопытствовала Ксюша, когда пальцы Хлыстова, торопливо пробежавшись по ее плечу, скользнули к дерзко выпирающей из-под полупрозрачной блузки груди, – неужели, у вас совсем нет чувства стыда?

– Вы знаете, Ксения, – вторая рука Хлыстова скользнула по другому плечу молодой женщины и устремилась на помощь первой, – совершенно случайно так вышло, я где-то его сегодня обронил.

– Сегодня? – недоверчиво переспросила Ксения, даже н пытающаяся сопротивляться бесцеремонным приставаниям Дмитрия Евгеньевича, – удивительное дело. Мне кажется, вы его роняете изо дня в день. Интересно, где это у вас случилось на сей раз? Может, в кабинете Аркадия Анатольевича?

Упоминание имени декана факультета прикладной археологии, Аркадия Анатольевича Савицкого, из кабинета которого Хлыстов только что вышел, заставило тискающие Ксюшину грудь пальцы замереть, а спустя мгновение и вовсе неохотно разжаться. Дмитрий Евгеньевич прислушался. Ему показалось, что из кабинета Савицкого послышался какой-то шум, и он поспешно отскочил от Ксюши на безопасное расстояние.

– Что такое Дмитрий Евгеньевич? – ехидно улыбнулась секретарша Савицкого, – вы обнаружили свою пропажу?

– Да ну тебя, – обиженно пробормотал Хлыстов, еще раз нервно оглянувшись на закрытую дверь в кабинет декана, – сбила все настроение.

– Ой, простите, – изображая деятельное раскаяние, Ксюша притворно захлопала ресницами, – какое оно у вас хрупкое, оказывается, это настроение. Должно быть это от нервов. Или, может, уже от возраста?

– Ну знаешь ли!

Возмущенный Хлыстов собрался было вновь взять стремительным штурмом стол Ксюшеньки, когда та ткнула наманикюренным пальчиком куда-то ему за спину.

– Совсем забыла тебе сказать, – переходя на «ты», промурлыкала Ксюша, – вчера какие-то люди и установили в углу вон ту штучку.

Обернувшись, Хлыстов с изумлением увидел глазок закрепленной под потолком в углу кабинета видеокамеры.

– Это еще зачем здесь?

– Помнишь, месяц назад какие-то идиоты порезали здесь стулья? Я тебе рассказывала. Я занесла Савицкому документы на подпись, а здесь толпа студентов была, он потом их еще всех в коридор выгнал, столько от них шума было. Вот тогда кто-то три стула и покромсал.

– Теперь, значит, вся мебель под присмотром, – хмыкнул Дмитрий Евгеньевич, – и ты в том числе. И кто присматривает? Надеюсь, регистратор у тебя находится?

– Ну что ты, – Ксюша отрицательно покачала головой, – Аркадий Анатольевич самолично все контролирует. Ты же был сейчас у него в кабинете. У него там сбоку на приставном столике второй монитор разве не заметил?

– У Савицкого? – глупо улыбаясь повторил Дмитрий Евгеньевич, – так ты что, хочешь сказать он сейчас видел, как мы с тобой… как я тебя…

– Я? – подняла брови Ксюша. – Я вообще ничего не хочу сказать. Может и видел, а может, как ты из кабинета вышел, сразу в пасьянс уткнулся. У него паук, между прочим, третий день не сходится. А если чего и видел, ну и что такого? Пусть старик немного порадуется. Где он еще такое увидит? Уж поди и забыл чего и куда делать надо.

– Я, пожалуй, пойду, – еще раз взглянув в глазок видеокамеры, пробормотал Хлыстов, – дел еще много, боюсь, до вечера не управлюсь.

– Сходите, Дмитрий Евгеньевич, поработайте немного, – ласково напутствовала его Ксюша, – только все силы на работу не растратьте, оставьте немного на вечер.

– Постараюсь, – усмехнулся Хлыстов. – Нам, кстати, вечером поговорить с тобой надо будет. Серьезно.

– Ой, вы меня пугаете, Дмитрий Евгеньевич, – замурлыкала Ксюша, – если что-то серьезное, я могу к вам зайти на кафедру минут так через полчаса, документики только допечатаю.

– Не стоит, – Хлыстов направился к выходу из приемной, – лучше после работы в спокойной обстановке поговорим.

Глава 9, в которой один человек усиленно работает, другой сомневается, стоит ли вообще работать, а семейная жизнь Хлыстова трещит по швам

Когда ты вместе с женой живешь в маленькой двухкомнатной квартире, довольно трудно выделить целую комнату под кабинет, обычно приходится довольствоваться выгороженным закутком где-то в углу спальни или гостиной, а то и просто работать за кухонным столом. Подобные условия никак не могут полностью удовлетворять любого, занимающегося дома интеллектуальным трудом человека и совершенно не подходили Рокотову, которому для полноценной работы кроме письменного стола требовалось еще и место для проведения опытов. Поэтому им было принято решение пожертвовать спальней, которая после некоторых перестановок мебели превратилась в полноценное рабочее пространство. Рокотов рассуждал логично. Спальня – это меньшая из двух комнат, а значит, он не так уж и сильно ухудшает семейные бытовые условия. Кроме того, в спальне нет телевизора, а в гостиной он есть, так же, как и просторный, хотя и не очень удобно раскладывающийся диван. Что может быть лучше? Жена приходит с работы, он приходит из своей лаборатории, они сидят на диване, обнявшись, смотрят телевизор, болтают о всяких пустяках, а позже, когда начнет понемногу клонить в сон, можно выключить свет, забраться все на том же диване под одеяло и смотреть на мерцающий экран до тех пор, пока глаза сами собой не закроются. Главное, не забыть поставить телевизор на таймер и тогда он сам выключится, к примеру, в час ночи. Или в два. В общем, на какое время таймер поставите, тогда и выключится. Замечательно! А спальня? Ведь по сути, это абсолютно бесполезное, неиспользуемое целый день помещение, куда люди приходят на шесть – семь часов в день, а точнее в ночь для того, чтобы потерять сознание, а потом, очнувшись под вопли будильника в смартфоне, выскочить из этого помещения как угорелый, потому как будильник поставлен так, что если не будешь собираться максимально быстро, то наверняка опоздаешь. В общем, то что спальней можно пожертвовать, Рокотову было очевидно, и этой очевидностью он несколько недель назад максимально доходчиво попытался поделиться с женой. Возможно, Рокотов, будучи доктором каких-никаких, а все же наук, изъяснялся не очень понятно, с точки зрения не имевшей высшего образования супруги. Возможно, все дело было в том, что специализация Рокотова была скорее техническая, чем гуманитарная и умение выступать перед публикой, пусть даже такой немногочисленной, не было самой сильной стороной его личности. Так или иначе, супруга доводов Рокотова понять не смогла, но и спорить с мужем не стала, лишь тихо вздохнув, перед тем как уйти на кухню.

– Делай как знаешь, – на мгновение Рокотову показалось, что жена хочет заплакать, – надеюсь, это не навсегда?

– Ну что ты, – искренне заверил он, – пару месяцев от силы. У меня уже есть некоторые наработки, но надо посидеть, спокойно подумать, собрать все в кучу. Ну и потом проверить на практике, что все работает. Мне аванс дать обещали, – он улыбнулся наивной детской улыбкой, которая так шла его широкому добродушному лицу, которое в свою очередь идеально подходило к широкому добродушному телу. За эту улыбку Ольга когда-то давно и полюбила этого немного странного и неуклюжего увальня, о чем она сама несколько раз ему потом рассказывала. За что сам Рокотов полюбил маленькую хрупкую Ольгу с черными, длинными до пояса волосами и такими же черными, чуть раскосыми, доставшимися ей в наследство от отца глазами, он никому и никогда не рассказывал, а на все вопросы отвечал лишь застенчивой улыбкой и начинающими стремительно розоветь ушами.

В квартире было тихо, если не считать едва доносившейся из колонок компьютера тихих звуков инструментальной музыки. Ольга, уехавшая еще три дня назад, должна была возвратиться лишь после обеда. Рокотов, задумчиво склонившийся над столом, уже несколько часов был полностью поглощен работой. Наконец, блаженно улыбнувшись, он откатился от стола на крутящемся, со сломанной спинкой стуле, починить который у него никак не доходили руки.

– Ну что же, с теоретическими изысканиями, закончено, – Рокотов потянулся, почувствовав, как в спине заскрипели позвонки, – пожалуй, это дело стоит обмыть.

Еще раз потянувшись, он встал и направился на кухню, где включил чайник. Насыпав в чашку две ложки кофе, он уселся на табуретку и стал ждать, когда чайник закипит. Кроме кофе, других напитков в программе Рокотова на ближайшие дни не было. С теорией он закончил, впереди его ждали практические упражнения.

…

Где-то наверху натужно загудел двигатель и лифт, немного подергиваясь, начал поднимать Хлыстова на четырнадцатый этаж. Лифт был уже не новый, точнее совсем старый, управляющая компания обещала заменить его еще прошлым летом, но не приступила к замене даже этим, справедливо рассудив, что нет смысла менять то, что еще хоть как-то, но работает. Хлыстов, обычно неторопливо переминающийся с ноги на ногу во время подъема, сегодня совсем не обращал внимания на неторопливость едва работающих механизмов. Причиной тому было задумчивое состояние, в которое он погрузился вскоре после того, как вышел из кабинета Савицкого. Погружение это произошло не сразу. Некоторое время, минут двадцать, а быть может и все полчаса Дмитрий Евгеньевич пребывал в радостно-возбужденном состоянии и даже иногда пытался что-то напевать себе под нос, невзирая на полное отсутствие музыкального слуха. Но постепенно радостное возбуждение угасало, словно пламя в печи, у которой кто-то неосмотрительно закрыл поддувало. Сомнения, сперва мимолетные, почти незаметные постепенно сплетались друг с другом, занимая все больше места в мыслях Хлыстова, а в конечном итоге и вовсе вытеснив все остальные мысли.

Было очевидно, что должность завкафедрой восточных народов освободилась очень удачно, если конечно подобная формулировка вообще применима к скоропостижной кончине одного из ведущих профессоров университета, рухнувшего с инфарктом прямо во время заключительной майской лекции перед третьекурсниками, благодаря чему летние каникулы начались у них почти на час раньше.

Еще более было очевидно, во всяком случае для Дмитрия Евгеньевича, что его, Хлыстова кандидатура идеально подходит на появившуюся так внезапно вакансию. Перво-наперво, он был лучшим и любимым учеником и последователем скоропостижно скончавшегося профессора Солнцева, во-вторых, год назад он успешно защитил докторскую диссертацию, как раз по истории возникновения одного из тех самых восточных народов, выдвинув смелую гипотезу о том, что Бухарская цивилизация зародилась на триста, а может даже четыреста лет раньше, чем считалось до последнего времени. Защита прошла замечательно, хотя Дмитрию Евгеньевичу пришлось изрядно понервничать, когда Корюшкин, этот вечно всем недовольный, как он сам себя именует, «ведущий специалист по ранним цивилизациям Средней Азии и Ближнего Востока», вывалил на него целую кучу вопросов, весь смысл которых сводился только к одному – гипотеза Хлыстова необоснована и не имеет под собой веских оснований. Слава Богу, остальные участники мероприятия были настроены более благосклонно и проголосовали за нового доктора наук почти единогласно.

Но степень доктора, хотя и дает некоторые приятные бонусы в виде небольшой прибавки к окладу и возможности заказать новые визитки, но все же это совсем не то, что должность заведующего кафедрой. Завкафедрой – это серьезно. Это уже даже не фундамент, это полноценный первый этаж будущего карьерного роста. Сколько еще лет просидит в своем кресле Савицкий? Скорее всего до самой смерти, а это значит лет семь-восемь, десять от силы. Он и так уже еле ходит. За эти годы Дмитрий Евгеньевич наберется опыта, необходимой солидности и лоска и вполне сможет на равных претендовать на должность декана, а там, еще лет через пять-шесть, глядишь, и вакансия ректора откроется. Радужное будущее предстало перед глазами Дмитрия Евгеньевича со всеми мыслимыми и немыслимыми подробностями.

Проблема была в том, что точно такую же картину наверняка видел сейчас и Корюшкин, бывший основном конкурентом Хлыстова в борьбе за должность заведующего кафедрой. При этом, имея множество очевидных для Хлыстова недостатков, Корюшкин обладал одним, но весьма существенным, известным всем заинтересованным лицам преимуществом. Он был старше. Он был старше Дмитрия Евгеньевича на целых пятнадцать лет, и, что самое печальное, две недели назад ему исполнилось пятьдесят три года. Печальным было отнюдь не то, что Корюшкин две недели назад был именинником, и даже не то, что ему было пятьдесят три, хотя это конечно неплохой возраст, чтобы стать завкафедрой в таком солидном учреждении, как их университет. Печальным представлялся тот факт, что самому Хлыстову в этом году исполнилось только тридцать восемь. «Ему тридцать восемь лет, а он преподает в одном из ведущих ВУЗов страны, ведет активную научную работу, да еще год назад защитил докторскую. О чем еще можно мечтать? У него же вся жизнь впереди!» Примерно так, по мнению Дмитрия Евгеньевича будут рассуждать декан факультета и ректор, обсуждая кандидатуру будущего завкафедрой. Правильно говорила Ксюша, в их университете одни древности рассказывают, как правильно изучать другие древности, а он, Хлыстов, еще недостаточно покрылся пылью веков, чтобы претендовать на такую важную должность.

И вот, еще одно, конечно не такое радикальное как смерть профессора Солнцева, но несомненно удачное стечение обстоятельств. Этот недотепа Корюшкин, очевидно разомлевший от необыкновенной для их города летней жары, гулял по набережной в шлепанцах и ухитрился, споткнувшись о выпирающий из-под тротуарной плитки канализационный люк, сломать себе сразу два пальца на левой ноге. Казалось бы, какая мелочь, палец, пусть даже два, но врачи, проявив редкостную в наше время заботу о пациенте, замотали больную ногу гипсом чуть ли не по колено и прописали минимум две недели абсолютного покоя.

Две недели. Не так уж и много, особенно летом, когда до наступления занятий остается еще полтора месяца. Неприятно, конечно, но терпимо, особенно для человека образованного, любящего взять в руки толстенный том классической русской литературы или перелистнуть воспоминания Шлимана. Лежи себе, шурши страницами, почитывай не спеша. Опять же, можно открыть дверь на балкон и выставить здоровую, не скрытую под гипсом ногу наружу, подставить ее тщедушному северному солнцу, которое, впрочем, в этом году весьма усердно выполняет свою работу.

Все именно так и было бы, и профессор Корюшкин пережил свою травму без особых трудностей, если бы не одно важное обстоятельство. Экспедиция должна была вылетать через несколько дней, причем это была не абы какая экспедиция, а экспедиция, которую он, «ведущий специалист по ранним цивилизациям Средней Азии и Ближнего Востока» должен был возглавить.

Выйдя из лифта, Дмитрий Евгеньевич некоторое время в нерешительности потоптался на лестничной площадке, но, в конце концов, набрался смелости и протянул руку к дверному звонку. Жена открыла почти сразу, Хлыстов даже подумал о том, что возможно, она караулила под дверью, ожидая его прихода, а быть может даже наблюдала в дверной глазок и видела, как он бесцельно мечется от лифта к противоположной стене и обратно. От этого Хлыстову стало неловко, он даже почувствовал, как его затылок покрывается мелкими капельками пота, тем ни менее, собрав волю в кулак он как ни в чем ни бывало улыбнулся супруге и позволил ей поцеловать себя в губы. Поцелуй оказался не столь мимолетным, как ожидал Хлыстов, жена, крепко обхватив его шею руками, буквально повисла на нем, а еще через пару мгновений Дмитрий Евгеньевич почувствовал, как язык его благоверной все глубже пробирается ему в рот. Чувствуя нарастающее возбуждение, Хлыстов попытался было отстраниться, он слишком долго готовился к предстоящему разговору, чтобы теперь его отложить на неопределенное время, но супруга, оттолкнувшись от пола, подпрыгнула и ловко, отработанным движением обхватила его поясницу ногами.

– Я соскучилась, – прошептала она прямо в нос Дмитрию Евгеньевичу.

Придерживая левой рукой свою ненаглядную за ягодицы, Хлыстов вошел квартиру и свободной правой захлопнул за собой дверь.

– Я тоже, – наконец признался он и немного приподнял брови, задавая беззвучный, но понятный им обоим вопрос.

– Она опять отправилась в свою секту, у них там квартальное собрание, – внесла ясность жена, – минут десять как ушла, так что час у нас есть точно.

Не наклоняясь, Хлыстов стянул с себя легкие летние туфли и, перекинув вес своей ноши на правую руку, двинулся в спальню.

…

Олег сомневался. Вообще-то, он всегда себя считал человеком решительным. Другое дело, что не так часто в жизни бывали ситуации, когда ему надо было принимать серьезные решения, но сейчас, похоже, такое время наконец настало. Во всяком случае жена Олега, Ирина, была в этом уверена.

– Скажи мне, ты так всю жизнь провести хочешь? – ее широкобедрая, еще не оправившаяся после недавних родов фигура загородила экран телевизора.

– Так, это как? – прикинулся непонимающим Олег, пытаясь увидеть хоть что-нибудь из транслируемого на спортивном канале поединка по боям без правил.

– Вот так, ничего не делая.

Ирина совершила стремительный рывок к журнальному столику, и Олег не успел помешать ей завладеть пультом. Погасший экран убедительно давал понять, что на этот раз от разговора уклониться не получится.

– Я же только с работы, – он постарался воззвать к благоразумию супруги, – сутки отпахал, можно меня хотя бы сегодня не трогать?

– Кого ты пахал? Диван в каптерке? – возмутилась Ирина, – у тебя ведь что здесь, что на работе, разницы нет никакой, ты ведь только дрыхнешь.

– Ну ладно уж, нет никакой разницы, – попытался возразить Олег, – там ведь работа.

– Ну да, – Ирина кивнула, – здесь ты со мной спишь, а там сам с собой, вот и вся разница. Это что за работа такая, охранником для здорового мужика? Чего там на этом вашем ЖБИ вообще охранять можно?

– Вот ЖБИ и охраняем, – Олегу стало обидно, что жена так пренебрежительно относится к его труду, – и нормальная работа у меня, график хороший. Сутки через трое, где ты еще найдешь?

– Сутки через трое, – жена явно была не согласна с его мнением, – так у тебя и зарплата – сутки через трое. Ты знаешь, сколько пачка памперсов стоит? А коляска?

– А что коляска? – удивился Олег, – коляску же мы купили. Еще одну надо?

– Нет, Олежа, еще одну не надо, – жена устало опустилась рядом с ним на диван. На всякий случай Олег отодвинулся немного в сторону, – ты знаешь, что я на коляску у мамы денег занимала? А то, что я отдать обещала, это ты знаешь?

– Ну так не надо было, – Олег с удовольствием бы отодвинулся еще дальше, но уже упирался в подлокотник, – сами бы выкрутились.

– Олег, устала я выкручиваться уже, – совсем беззлобно произнесла Ирина, – сил уже нет, честно тебе скажу. Ладно, вдвоем, когда были, а сейчас как? Ребенку ты объяснять будешь, что ни на что денег нет, потому как папе нравится три дня подряд на выходном быть?

– Не в деньгах счастье, – Олег сам никогда в эту фразу не верил, но сейчас других вариантов защиты у него не нашлось, – объясню как-нибудь.

Поняв бессмысленность разговора, Ирина вышла из комнаты и вскоре ожесточенно загремела кастрюлями на кухне. «Сейчас ведь Никитку разбудит», – с тоской подумал Олег, и действительно, через несколько мгновений квартира наполнилась пронзительным детским плачем. Еще разок громыхнув на кухне чем-то тяжелым и, похоже, чугунным, Ирина демонстративно неторопливо прошла в спальню. Вскоре в квартире вновь стало тихо. В принципе, можно было вновь включить телевизор и еще часок-другой посмотреть бои без правил, но настроение было испорчено. Натянув стоптанные кроссовки и ничего не сказав жене, Олег вышел из квартиры.

…

Единственное окно комнаты выходило на западную сторону и летними солнечными вечерами оно бывало освещено тем ярко-рыжим, насыщенным, но мягким светом, который бывает только на рассвете или перед самым закатом. Вот и сейчас солнечные лучи, проходя через незашторенное окно бесцеремонно ласкали обнаженную грудь супруги Дмитрия Евгеньевича, придавая ей сходство с крупным спелым апельсином, точнее сразу с двумя апельсинами. Хлыстов положил ладонь жене на грудь, и его рука тоже окрасилась в оранжевый цвет.

– Я сегодня был у Савицкого, – Дмитрий Евгеньевич счел, что сейчас самое подходящее время для начала разговора.

– А то я не знаю, – снисходительно улыбнулась супруга.

– Ну да, живу в обстановке тотального контроля, – притворно вздохнул Хлыстов.

– Еще неизвестно, кто кого контролирует, – отозвалась жена и перекатилась на живот.

Теперь солнечные лучи широкой оранжевой полосой ложились ей на спину. Дмитрий Евгеньевич подумал, что минут через десять, если супруга останется неподвижной, а солнце сместится еще немного на запад, то полоска света будет падать прямо на ягодицы его ненаглядной, от чего те превратятся в две аппетитные оранжевые дыни. Хлыстову тут же стало стыдно из-за пошлости своих мыслей и он смущенно пробормотал:

– Ну перестань, я же тебе полностью доверяю.

– Ага, именно поэтому ты устроил меня на место секретарши у этого вашего Савицкого. Потому что он старый и ты можешь не опасаться посягательств на мою невинность.

На самом деле двадцатишестилетняя Ксюшенька уже десять лет как могла не опасаться посягательств на свою невинность, ввиду утраты таковой еще в то время, когда она была самой красивой ученицей десятого «Б» класса, но смысл ее высказывания был Хлыстову понятен.

– Ты в курсе, что он постоянно пялится на мою попу? – Ксюша перевернулась на бок и подложила руку под голову, – я пару раз оглядывалась, когда выходила из кабинета, так он аж прям шею вытягивал из-за монитора, чтоб рассмотреть получше, а когда понял, что я заметила, покраснел, знаешь, как Сеньор Помидор. Помнишь, мультик такой был? Я когда-то давно смотрела, еще когда совсем мелкой была.

– Ну да, про Чиполино, – рассеянно отозвался Хлыстов, не зная, как перейти к сути разговора.

– Ты представляешь, его запретили, оказывается. Я недавно в интернете читала. Говорят, он… сейчас, подожди, – Ксюша набрала полные легкие воздуха и медленно произнесла по слогам, – дис-кре-ди-ти-ру-ет. Вот! Надо же такое слово придумать.

– Дискредитирует, а кого? – все так же рассеянно спросил Дмитрий Евгеньевич, погруженный в собственные размышления.

– Не знаю, – пожала обнаженными плечами Ксюша, – кого-то дискредитирует. Или, может, компрометирует. Но не меня, это точно. А что ты про Савицкого начинал говорить?

– Про Савицкого? – Хлыстов понял, что дальше тянуть не имеет смысла. – Да, был я у Савицкого. Разговаривал с ним по поводу вакансии заведующего кафедрой.

– Ну так как? – Ксюша прильнула к мужу и попыталась заглянуть ему в глаза. – Когда мы будем праздновать твое назначение?

– Если бы все было так просто, – вздохнул Дмитрий Евгеньевич, – ты же знаешь, что Корюшкин тоже метит на это место.

– И что с того? – надула губы Ксюша, – он дурак этот ваш Корюшкин, и нос у него картошкой. Я бы никогда человека с таким носом заведующим кафедрой не поставила.

– Одна надежда, что Савицкий решит у тебя проконсультироваться по этому вопросу. Ты же понимаешь, Корюшкин старше меня, а в нашем учреждении, это считается большим плюсом, потом, у него больше публикаций. Ну и в конце концов, я сам…

– Что, ты сам? – не поняла Ксюша.

– Мне еще нет и сорока. В нашем университете считается, что я слишком молод.

– Ничего ты не молод, – возмущенно подпрыгнула на кровати Ксюша, так что ее груди взметнулись вверх, а потом вниз, и тут же, заметив мелькнувшую в глазах мужа обиду, поспешила уточнить, – ты в самом расцвете сил. Тридцать восемь, это уже почти сорок. А как мне кажется, от сорока до пятидесяти это самый лучший для мужчины возраст. Расцвет.

– Почти, – хмыкнул Хлыстов, – почти не считается. Наши мудрецы могут решить, что мне как раз еще пару лет потерпеть стоит с карьерным ростом. Только ведь через пару лет такой вакансии уже не будет. Если Корюшкин, – Дмитрий Евгеньевич с отвращением выплюнул изо рта фамилию конкурента, – в это кресло сядет, то это все, лет на двадцать, а то и на четверть века потянет. Его из кабинета только вперед ногами вынесут.

– А что ты хотел? Из хороших кабинетов сами не уходят, – Ксюша вновь откинулась на спину, – оттуда либо выносят, либо выводят. Слушай, а может мне с Савицким поговорить? Я так думаю, что старичок отказать мне не сможет.

– Ага, сначала он тебе, потом ты ему, – мрачно пробормотал Хлыстов, – нет уж, я сам как-нибудь разберусь. Я в принципе уже почти все решил.

– Да? А чего тогда причитаешь? – удивилась Ксюша. – Давай, хвастай успехами.

– Да чем там хвастать, – скромно признался Дмитрий Евгеньевич, – тут не успехи, тут тупо повезло. Ты слышала, что Корюшкин палец на ноге сломал?

– Два! – кивнула жена, – я справку из травмпункта видела, да он и сам вчера звонил, на жизнь жаловался. Подумать только, два чахлых пальца, а причитал, будто у него обе ноги в коленях переломаны.

– Тут не в самих пальцах дело, – возразил Хлыстов, – тут вся штука в том, что ему совсем скоро надо вылетать в Бухару начальником экспедиции.

– Так и в чем тут везение? Он бы улетел, мы бы, во-первых, месяц его морду противную не видели, а во-вторых ты бы за месяц сумел со всеми договориться. Представляешь, возвращается он из экспедиции, идет по коридору и видит на двери табличку: «Заведующий кафедрой восточных народов Хлыстов Дмитрий Евгеньевич»? Он бы даже до Евгеньевича дочитать не успел, его бы еще на Дмитрии инфаркт тряханул.

– Ксюньчик, какая ты у меня кровожадная оказывается, – рассмеялся Хлыстов и несильно ущипнул жену за ляжку, – только у нас так дела не делаются. До возвращения экспедиции никто решения по назначению принимать не будет, наоборот, все только ждут возвращения этого. Ну и результатов, естественно.

– Это почему же?

– Да потому. Год назад, когда я защищал докторскую, Корюшкин меня больше всех критиковал. Я тогда идею одну выдвинул, гипотезу, что цивилизация на месте древней Бухары возникла чуть ли не на полтыщи лет раньше, чем официально признано. А в этом году работы будут проводиться как раз в том районе, где наверняка можно найти подтверждения моей теории. Или не найти. Понимаешь?

– Пока не очень, – чистосердечно призналась Ксюша.

– Сейчас объясню. Я, когда защищался, у меня конечно были некоторые фактические материалы, я же недаром столько раз в те края мотался.

– Не то слово, ты каждое лето из своей пустыни не вылезаешь, – согласилась Ксюша.

– Ну а что делать, карьеру же надо строить. Так вот, кое-какие результаты раскопок у меня были, плюс ко всему местные ученые меня поддержали. Оно ведь как, сейчас все пытаются доказать, что их цивилизация раньше Адама появилась. Уж не знаю, кому и зачем это надо, но так принято. Так что местная академия мои выводы приняла на ура, и наши не стали спорить и утвердили мою диссертацию. Хотя вопросики, если честно, были у многих.

– Я не пойму, причем тут Корюшкин и его переломы, – нетерпеливо перебила Хлыстова супруга.

– При том. От руководителя работ очень много зависит, а с учетом того, что фактически все найденное сюда привезти не получится, результаты экспедиции будут оценивать на основании отчета руководителя. Можешь не сомневаться, Корюшкин в лепешку разобьется, лишь бы опровергнуть мою диссертацию, а тогда про должность можно забыть, причем надолго. Очень надолго.

– Ну, Корюшкин уже в лепешку разбился, – хихикнула Ксюша, – теперь-то он тебе ничем помешать не может.

– Не может, – на лице мужа по непонятной для Ксюши причине не было и намека на улыбку, – но лучше все же подстраховаться, да и вообще, это же моя тема. В общем, я как раз собирался тебе сказать, как пришел, вместо Корюшкина в Бухару, руководителем экспедиции лечу я.

Улыбка моментально исчезла с Ксюшиного лица.

– И вот еще что, – торопливо добавил Дмитрий Евгеньевич, – я думаю, тебе стоит полететь вместе со мной.

Голос дочери Маргарита Александровна услышала сразу, как только вышла из лифта. Что именно говорила Ксюша, было пока неясно, но то, что она чем-то крайне возмущена, представлялось очевидным. Маргарита Александровна достала из сумочки связку ключей и, стараясь действовать как можно тише, открыла дверь. Поставив пакет с только что купленной косметикой на полу в прихожей, пожилая женщина, проявив редкостную для ее лет гибкость и сноровку абсолютно бесшумно стянула с ног босоножки, после чего осторожно, почти не дыша, направилась в сторону спальни, из которой доносился возмущенный голос дочери и изредка слышался робкий, оправдывающийся баритон зятя.

– Дима, ты издеваешься? Ни в какую Бухару я лететь не собираюсь. Если тебе так приперло туда тащиться, что же, можешь лететь. Полный вперед! Я тебе помашу ручкой. Я только напомню тебе, что у нас уже куплены билеты на самолет. Ты забыл, наверное? На двадцать первое августа, в Сочи.

– Я не забыл, – мрачно пробормотал Хлыстов.

– Так ты не забыл, – всплеснула руками Ксюша, так значит ты просто предлагаешь взять и выкинуть эти билеты. Я правильно тебя понимаю.

– Почему выкинуть, – Дмитрий Евгеньевич говорил хоть и тихо, но достаточно твердо, – завтра же мы их сдадим. Конечно чуть-чуть потеряем при возврате, но не так уж и много.

– Много, Димочка, много мы потеряем! – нервно выкрикнула Ксения. – Отпуск в Сочи, вот что мы потеряем. Ты понимаешь, что я хочу на море? Я хочу лежать на пляже в шезлонге и загорать!

– Шезлонг мы тебе и там найдем, – нашелся Хлыстов. – И какие в Сочи пляжи? Одни камни, по ним ходить толком невозможно. А там, ты знаешь какой там песок?

Дмитрий Евгеньевич аппетитно причмокнул, однако Ксюшу этим он явно не убедил.

– Песок? Зачем мне песок без моря? Весь смысл пляжа в том, что ты лежишь и любуешься волнами, потом закрываешь глаза и слушаешь как они бьются о берег.

– Ну милая моя, ты же была в Сочи. Лежа на пляже, ты сможешь любоваться только спинами других отдыхающих, которые пытаются по этим камням зайти в море. И что там можно услышать, какие волны? «Горячая кукуруза, чебуреки, чурчхела,» – вот все, что ты сможешь услышать, причем слышать будешь с утра до ночи. А ты знаешь, какой в Бухаре делают плов? Такого плова ты в жизни не ела.

– Вот и ешь сам свой плов! А я собиралась учиться кататься на сёрфе.

Из груди Хлыстова вырвался тяжелый стон обреченного на вечные муки.

– Знаешь, солнышко, я недавно видел, по телевизору конечно, в Эмиратах сейчас очень модно катание на сноуборде с барханов. Мы могли бы одолжить сноуборд у Рогожкина, думаю он мне не откажет.

– Господи, Дима! Ты вообще сам себя слышишь? Ты представляешь, если мы туда прилетим летом со сноубордом? На нас все как на идиотов смотреть будут. Таможенники прямо на месте этот сноуборд пополам распилят.

– Это еще зачем? – не понял Дмитрий Евгеньевич.

– За тем самым! Так как других логических объяснений зачем эту штуку тащат в пустыню у них не будет, они решат, что мы в ней везем наркоту или еще что-то прячем.

– Ну, знаешь, у тебя и фантазия. И вообще, насколько я слышал, наркотики в основном из Азии к нам везут, а не наоборот.

– Плохо ты слышал. От них к нам героин идет, гашиш опять же. А от нас к ним кокаин и всякая синтетика. Сначала все сюда в питерский морской порт приходит, а потом уже распределяется, что, куда, кому и сколько. А все это дело менты, само собой, крышуют.

– Ксюшенька, – опешил Дмитрий Евгеньевич, – я стесняюсь спросить, а откуда у тебя такие познания? Ведь ты же ничем таким не увлекаешься?

– Тоже мне, великий секрет, – фыркнула Ксюша, – про это все знают, недавно перед депутатами певец один выступал, ты его не знаешь, он неформал, таких по телеку не показывают. То ли Чижик его зовут, то ли Зяблик, какое-то птичье прозвище, так вот он рассказывал. Ты, если бы интернетом пользовался по назначению, а не только древние черепки разглядывал, тоже был бы в курсе.

– Так, если все знают, почему же тогда не прикроют всю эту лавочку? – изумился Хлыстов на время забыв об их с Ксюшей дискуссии.

– Я же тебе объясняю – менты крышуют. Что же они сами себя закрывать будут?

– Но есть же кто-то над ними, кто же может навести порядок.

– Какой ты наивный, – с неожиданной материнской лаской произнесла Ксюша, – понятно, что часть денег наверх уходит. Ты что же думаешь, те, кто наверху самые чистые? Наверху всегда самые хитрые.

Дмитрий Евгеньевич несколько мгновений удивленно рассматривал жену, удивленный не только ее познаниями, но и стройностью рассуждений. Хлыстов только было открыл рот, чтобы наконец вернуться к основной теме разговора, как на пороге комнаты возникла Маргарита Александровна.

– Как у вас тут все интересно! – она бросила насмешливый взгляд, на дочку и зятя, поспешно прячущихся под одеяло.

– Мама! – возмущенно воскликнула Ксения и тут же получила решительный отпор.

– Что, мама? Ты не видишь, мама разговаривает? Будь так добра, закрой свой рот и послушай. Собственно, что я хотела сказать, Димочка, – Маргарита Александровна ласково улыбнулась Хлыстову, натянувшему одеяло до подбородка, – вам не помешало бы походить в спортзал. Их же сейчас много, стоит сделать неосторожный шаг, и ты уже на беговой дорожке. Я сейчас шла по Грибоедова, видела на столбе приклеено объявление. Абонементы в фитнесс клуб, пять месяцев до конца года по цене трех. Мне кажется это предложение может быть для вас интересно.

– Мне интересно, давно ли вы тут, – Хлыстов нервно мотнул головой в сторону двери, – даже не знаю, чем вы больше занимались, подглядывали или подслушивали.

– Мне, Димочка, – хладнокровно парировала Маргарита Александровна, – в своей квартире нет нужды делать ни того, ни другого. Давайте мы с вами сойдемся на том, что я контролировала обстановку.

– Не могли бы вы немного ослабить свой контроль, чтобы я мог одеться? – попросил Дмитрий Евгеньевич.

– И чего я там такого не видела? – искренне удивилась Маргарита Александровна, но все же направилась к выходу из комнаты, – пойду на кухню, поставлю чайник. Если надумаете, приходите. Но вы, Дима, – теще обернулась, – все же подумайте насчет этого предложения. Пять месяцев по цене трех, на мой взгляд, это очень недурственно.

– Непременно, – не стал спорить Хлыстов, понимая всю уязвимость своего положения, – я, как буду проходить мимо этого столба, непременно с ним ознакомлюсь.

– Ну зачем вам знакомиться со столбом, Дима? – Маргарита Александровна укоризненно покачала головой, – я сфотографировала это объявление на телефон. Чуть позже я сброшу вам снимок.

Преисполненная чувством собственного достоинства Маргарита Александровна неторопливо направилась в сторону кухни, а испытавший унижение Дмитрий Евгеньевич обессиленно рухнул на подушки. Выскочив из-под одеяла, Ксюша быстро накинула на себя легкий шелковый халат.

– Я ни в какую Бухару не полечу! – прошипела она мужу и выскочила из комнаты.

Глава 10, в которой Матвей приходит на прием к Алексу, а пицца достается лифтеру

Кроме него в холле никого не было, и, от нечего делать, лифтер крутил из стороны в стороны ручку радиоприемника, натыкаясь, то на один разговор, то на другой.

– Старший инспектор отдельной патрульно-постовой роты полка ГИБДД капитан Ковальчук, – бодро прозвучало в динамике, – права и документы на машину предъявите пожалуйста.

– Без проблем, командир, – ответный голос звучал немного устало, – а чего остановил-то, скучно стало?

– Работа такая, – очевидно, с документами было все в порядке, голос инспектора звучал уже не так бодро, – держите.

Лифтер уже хотел было дальше повернуть рукоятку настройки, когда инспектор вновь оживился.

– А что-то запах какой-то у вас тут интересный. Вы спиртные напитки сегодня не употребляли?

– Не, командир, не употребляли, – заверил водитель, – рано еще сегодня. Вот до дома доеду, употреблю.

Судя по всему, инспектор больше доверял своему обонянию, чем словам человека, сидящего за рулем автомобиля.

– Выйдите пожалуйста из машины, – скомандовал Ковальчук.

– Ну погоди командир, чего так газовать сразу, – мгновенно сориентировался водитель, – мне ехать тут пять километров по прямой, а потом сразу поселок. Давай разойдемся, вот так, красиво.

Мнения о красоте водителя и инспектора дорожной полиции почему-то не совпали.

– Ты чего, совсем берегов не видишь? – перешел на «ты» инспектор, – ты вот сюда посмотри. Это что у меня на груди?

– А что это? – не понял водитель.

– Это регистратор, – объяснил Ковальчук, – ты ж мне прям в камеру деньги суешь. Совсем из ума выжил? Сам в камеру хочешь?

– Во засада! – расстроился человек в машине, – ну ты извини, н заметил. И чего теперь, вы как живете? Святым духом питаетесь.

– Ты не умничай, – огрызнулся инспектор. – Без прав на год хочешь остаться? Я сейчас устрою.

– Не, ты чего, без прав не надо!

– Тогда я сейчас повернусь вот так, чтоб регистратор в сторону смотрел, а ты еще пять добавь и дальше поедешь.

– Еще пять? – возмутился водитель, – не слишком?

– А ты что думаешь, это все мне? Давай шустрее, и так много времени потеряли.

– Слушай, а у тебя кроме камеры, там микрофон не пишет? – внезапно насторожился автомобилист.

– Не пишет, – успокоил его Ковальчук, – я его перед сменой жвачкой залепляю, а в конце смены дожевываю. В смысле жвачку.

– Я понял, – мрачно отозвался водитель, – держи, грабитель.

Радиоприемник не передавал изображение, но и без него было ясно, что несколько купюр сменили своего владельца.

– Счастливого пути. Будьте повнимательнее, – инспектор вновь стал любезен, – через пару километров еще наши будут стоять с камерой, так что не гоните.

– Спасибо! – выкрикнул отпущенный в дальнейший путь любитель крепких напитков.

Лифтер вздохнул. Ничего нового, ничего интересного. Изо дня в день одно и то же. Скука! Он крутанул ручку радиоприемника.

– Сколько можно? Я не хочу так больше.

– Как ты не хочешь, Темочка? – лифтер узнал голос Анны, – а если вот так?

– Подожди, я не про это, – Артем явно был чем-то недоволен, – ты вчера сказала, что меня любишь, так?

– Сказала, – согласилась Анна, – а что, разве не надо было?

– Почему не надо? Надо. Но только, если ты любишь, я люблю, что мы тогда здесь делаем?

– А что, разве тебе не нравится то, что мы делаем? – Анна тихо засмеялась.

– Мне нравится, – отозвался Артем, мне не нравится, что все это втихаря, урывками. Сколько уже можно прятаться? Уже надо поговорить с ним и все решить!

– Тёма! – в голосе Анны звучало отчаяние, – ну потерпи, потерпи еще немножечко, пожалуйста.

– Да сколько еще терпеть?

– Потерпи, потерпи, мой хороший, – послышался звук поцелуя, затем еще одного, – я поговорю, обещаю. Наберусь сил и поговорю. Это же не так просто, пойми меня.

– Так и ты пойми, – возбужденно настаивал на своем Артем, – я тоже так не могу. Сейчас мы вместе, а потом ты выйдешь отсюда и к нему пойдешь. Я только про это и думаю все время, уже голова скоро лопнет.

– Я поговорю, обещаю, – неуверенно отозвалась Анна, – иди ко мне. Сейчас же я здесь.

Лифтер выключил радиоприемник и обернулся, чтобы разглядеть вошедшего. Матвей приветливо помахал ему рукой, в другой он держал какую-то коробку.

– Мое почтение, – улыбнулся лифтер. Матвей ему всегда нравился. Выглядевший как двадцатилетний разгильдяй, он вел себя не заносчиво и был одним из немногих, кто всегда обращался к дежурившему у лифта старику на «вы».

– Здравствуйте! Вот, принес, как обещал, – Матвей положил коробку на стойку рядом с радиоприемником.

– Неужели, – изумился лифтер, – не забыл?

– Так сколько можно? Самому уже неудобно стало. Сколько прошло, когда обещал первый раз?

– Ну так обещанного три года ждут, – рассмеялся старик, – так что ты и так с опережением графика.

Он приоткрыл крышку и втянул ноздрями вырвавшиеся на свободу запахи.

– Благодать!

– Не, – Матвей усмехнулся, – пепперони. Но, думаю, ничуть не хуже.

– И что, неужели сам делал? – лифтер хитро прищурился, – или только бирочки отодрал с коробки?

– Обижаете, – улыбка блеснула на загорелом лице Матвея, – все сам, вот этими вот ручками. Кстати, выпекал тоже ими.

– Это как это? – удивился лифтер, – без печки?

– Ага, – Матвею явно нравилось наблюдать за реакцией старика, – на левую руку положил, а правой сверху придерживал, чтобы сыр подрумянился.

– Ой, дуришь ты меня, пожилого человека, – вздохнул лифтер, – ну в то, что ты ладошками жару дать можешь, в это я, предположим, поверить могу, но как ты всю пиццу мог приготовить? Она вон какая здоровая, а ладошки у тебя гораздо помельче будут. Так ведь середка сгорит, а края сырые останутся.

– Неверие – бич современного общества, – вздохнул Матвей и положил правую на коробку, – смотрите и не говорите потом, что не видели.

Его ладонь мгновенно увеличилась в размерах и полностью закрыла спрятавшуюся под ней коробку с пиццей.

– Теперь верите?

Старик остолбенело наблюдал за тем, как рука его собеседника вновь возвращается к обычному состоянию.

– Теперь верую, истинно верую, – закивал лифтер.

– Ну и славненько, – Матвей был доволен, – вы пока тут кушайте, а я прокачусь. Начальство чегой-то по мне заскучать изволило.

– Так на то оно и начальство, – старик подошел к дверям лифта и протянул руку к панели, – без подчиненных ему никак, чахнет.

Двери лифта распахнулись почти мгновенно. «It's a, it's a, it's a, it's a sin» (это грех), – зазвенели ангельские голоса Pet shop boys.

– Да ладно, нормальная пицца, – усмехнулся Матвей лифтеру, – и вообще, сегодня не постный день. Приятного аппетита! – успел пожелать он прежде, чем створки лифта беззвучно сомкнулись.

Алекс принюхался и удивленно взглянул на Матвея.

– Чего это от тебя так пиццей пахнет? Как будто ел только что, прям в лифте.

– Нет, в лифт она не попала, – улыбнулся Матвей, – на входе отобрали.

Заметив на лице Алекса непонимание, Матвей поспешил объяснить.

– Там внизу, в холле старикан дежурит. Я его давно обещал своей пиццей угостить, вот сегодня принес наконец.

– Какой старикан, лифтер что-ли? – уточнил Алекс.

– Ну да, он самый.

– Ясно. А пицца какая была, пепперони?

– Пепперони, – кивнул Матвей, – все-то ты знаешь.

– Чего тут знать? – Алекс усмехнулся. – По запаху все понятно. Сам что-ли пиццу делал?

– Ну да, я люблю кулинарить, когда время есть свободное.

– А сейчас, значит, у тебя времени свободного много?

Холодные серые глаза Алекса пристально разглядывали Матвея.

– Ну а что? – Матвей неуверенно пожал плечами. – План, вроде, на этот месяц выполнил, даже с запасом.

– Да ладно, расслабься, – Алекс хлопнул Матвея по плечу, – все нормально. В другой раз будешь кулинарить, мне принеси попробовать. А то, видишь ли, лифтеров он пиццей кормит, а руководство хоть бы раз угостил.

– Так это без проблем, – сразу же повеселел Матвей, – хоть завтра могу принести.

– Завтра не надо, – Алекс махнул рукой в сторону дивана, – ты располагайся, а то замер, как неродной. Выпьешь чего?

– Можно, – отозвался Матвей, устраиваясь на диване, – коньячку немного.

– Много тебе и не предложит никто, – хмыкнул Алекс, направляясь к барной стойке, – не подумай, что мне жалко, но ведь тебе работать еще сегодня.

– Надо – поработаем. А чего делать-то?

– Да ничего особенного, – Алекс вернулся с двумя бокалами коньяка и, отдав один Матвею, уселся напротив в огромное кресло, – у тебя человечек один есть под присмотром, Рокотов.

– Рокотов? – переспросил Матвей и сделал небольшой глоток, – есть такой. А что, он нам нужен?

– Нам? – холодно удивился Алекс.

– Прости, тебе, – покраснел Матвей.

– Да мне все нужны, – Алекс задумчиво разглядывал собеседника, – всех зовем, не все откликаются.

– Так ведь люди, – глубокомысленно заметил Матвей и сделал еще глоток, – одни голос услышать не могут, другие поверить, что услышали.

– Ты прямо знаток. Ладно, расскажи лучше, чем там этот Рокотов занимается.

– Да там разве поймешь, чем он занимается? – Матвей виновато улыбнулся. – Он же ученый, мозги набекрень. С женой ему конечно повезло крупно, терпит его чудака такого. Он ведь их спальню себе в кабинет переделал и сидит там безвылазно целыми днями. Пишет, пишет, пишет. Чего пишет, зачем, кто эту писанину читать будет? Лучше б на работу устроился.

– Что, вот только сидит с утра до ночи и пишет? – Алекс недоверчиво посмотрел на Матвея.

– Несколько недель сидел до этого, только в сортир выходил, да на кухню кофе ставить, – подтвердил Матвей, – сейчас вроде как писать закончил, теперь вообще непонятно чем занимается. Вроде как опыты ставить будет, проверять написанное.

– Ну пусть проверяет, – удовлетворенно кивнул Алекс, – поглядывай краем глаза, чтоб не мешали ему. Этот Рокотов, он же гений, а гении, они, сам знаешь, какие уязвимые. Чуть что не так, сразу либо в запой, либо в депрессию.

– Либо одновременно, – грустно вздохнул Матвей, допивая коньяк.

– Ты уж так сильно не вздыхай, – Алекс поднялся из кресла, показывая, что беседа подошла к концу, – вот придешь в следующий раз с пиццей, мы с тобой посидим нормально, выпьем по-человечески.

– Я тогда побольше наготовлю, – обрадованный Матвей тоже вскочил на ноги, вида три, четыре.

– Много не надо, – улыбнулся ему на прощание Алекс, – закуска градус крадет.

Глава 11, в которой Олег принимает правильное решение, а Мария – безрассудное

Кроме него в магазине было еще несколько покупателей. Чтобы не выходить с пустыми руками, Олег купил сигарет. Уже на улице он распечатал пачку Мальборо Лайт и переложил сигареты в портсигар, выполненный в форме точно такой же пачки, только старого образца – красивой, не изуродованной страшными картинками с прокуренными, почерневшими легкими, деснами с выпадающими зубами и не родившимися младенцами. Выкинув пачку в стоящую на крыльце урну, Олег закурил. Мимо него в магазин прошла пожилая пара. Так весь день и идут, размышлял Олег, к вечеру должна неплохая сумма накопиться.

Магазинчик был расположен крайне удачно. Занимавший не очень большое пристроенное помещение на первом этаже двадцатидвухэтажного шестиподъездного дома, он находился в самом центре нового густо застроенного высотками микрорайона, на изрядном удалении от ближайшего сетевого супермаркета. Днем в магазине работали три продавца и грузчик. Грузчик уходил в семь, а после девяти вечера, когда основной поток посетителей спадал, продавцов оставалось только двое. Магазин закрывался в десять. Две женщины вместе выходили на крыльцо, очевидно полагая, что вдвоем они находятся в большей безопасности, запирали входную дверь, над которой почти сразу загоралась лампочка, предупреждающая о том, что магазин находится под сигнализацией. После этого, попрощавшись, женщины расходились в противоположных направлениях. Все это Олег прекрасно знал. Он уже довольно долгое время присматривался к этому магазину и сегодня собирался перестать быть пассивным наблюдателем. За время наблюдения он успел выяснить, что продавцы работали в магазине посменно, меняясь каждую неделю. В одной смене старшей была Анна – высокая красивая женщина лет тридцати с длинными светлыми волосами. В другой старшей работала Ольга – совсем непохожая на Анну, маленькая, худенькая, черноволосая, но тоже, по мнению Олега, очень симпатичная. Сегодня, хотя по графику была смена Ольги, работала Анна. Ну что же, Анна, так Анна, особой разницы для него нет к кому подойти сразу же, как только она завернет за угол магазина, резким движением прижать к себе и, уперев нож в ребра, ласково попросить вернуться и снять магазин с сигнализации. Вряд ли она станет капризничать, одного вида ножа должно быть достаточно, не хочется прибегать к чему-то более серьезному. Хотя, если понадобится, рука у него не дрогнет. После того как вопрос с сигнализацией будет решен, красавицу можно будет связать скотчем и в спокойной обстановке выяснить, где лежит дневная выручка. Думается, с этим будет еще проще чем с сигнализацией. Ну а потом он тихо уйдет, предоставив возможность Аннушке выпутываться из клейких уз. Хотя, вряд ли что у нее получится, скотч, это тебе не веревка, так что придется ей потерпеть пока кто-нибудь не придет и не перережет липкую ленту. Анна ведь, кажется, замужем. Олег как-то раз видел солидного мужчину в форме, что-то гневно выговаривающего Анне на пороге магазина. Та лишь послушно кивала в ответ, а, когда мужчина закончил свои наставления, еще и поцеловала его прямо в губы.

Решено, ближе к десяти он будет ждать Аннушку за магазином. Неторопливым шагом Олег пересек двор наискосок и обернулся. Ему хорошо была видна незамысловатая вывеска «Продукты» над крыльцом и выходящие из магазина пенсионеры. Олег вздохнул и, сунув руки в карманы, быстро зашагал прочь. Он сомневался и это ему не нравилось.

…

Подошедший наконец к их столу официант наполнил бокалы вином на треть, поставил бутылку на стол и вновь удалился. Они выпили по глотку, не чокаясь.

– Знаешь, а я теперь вкус вина чувствую, – Павел едва заметно улыбнулся, – то есть я неправильно выразился. Вкус я и раньше чувствовал, а теперь оно на меня опять действовать стало.

– Вот видишь, – Мария улыбнулась ему в ответ, – в том, чтобы быть человеком, есть свои плюсы.

– И минусы тоже, – отозвался Павел, – похмелье тоже вернулось. Но если с плюсами вечером аккуратнее, то в принципе утром минусов почти не заметно.

– Во всем нужен баланс, – согласилась Мария, поднося ко рту бокал с вином.

Павел знал, что ей опьянение не грозит. На Марию, как до недавнего времени на него самого, алкоголь не действовал. Они его просто не замечали. Изредка, совсем нечасто, удовольствие от спиртного все же удавалось получать, когда Макс, приглашая их к себе на беседу, предлагал продегустировать что-нибудь из своей разнообразной, накопленной за тысячи лет коллекции. У этих дегустаций, кроме как всегда великолепного вкуса предлагаемых напитков, было еще одно достоинство, сколько бы ни было выпито в гостях у Макса, а иногда, правда очень редко, дегустации затягивались, на следующее утро голова была как обычно свежа и совершенно не болела. Сам Павел объяснял этот парадокс достаточно просто. Попадая к Максу, все гости полностью теряли свои сверхчеловеческие способности. Это открывало возможность поддаться воздействию алкоголя, но как только посетитель вновь оказывался за пределами апартаментов гостеприимного хозяина, он вновь становился тем, кем и был на самом деле, например, как Мария или сам Павел, ангелом. А у ангелов по утрам голова не болит, что бы они в эту голову с вечера не заливали.

– Ну, за баланс! – Павел отсалютовал Марии бокалом и несколькими глотками опустошил его.

– Что-то ты о нем не сильно заботишься, – Мария неодобрительно покосилась н опустевший бокал, – сам же говоришь, завтра плохо будет.

– Да ладно, – отмахнулся Павел, – до завтра еще дожить надо. Люди, скажу тебе, они ведь мрут как мухи. Мало того, что сами мрут постоянно, так на них еще все время кто-то охотится. То бесы какие-нибудь, а то, не поверишь, ангелы с боевыми топорами.

– Какими боевыми топорами? – недоуменно уставилась на него Мария.

– Ну, это я так, образно сказал, – объяснил Павел. – Согласись, боевые топоры звучит поэтичнее чем вот это вот: «надо забить железной трубой»? Как ты считаешь?

Мария оглянулась, не привлек ли их разговор чьего-то ненужного внимания.

– Это Он тебе так сказал? – тихо, почти шепотом спросила она у Павла.

– Ну а кто еще такое мог мне сказать? – усмехнулся Павел, – больше никто бы и не посмел.

– И ты ослушался, – еще тише произнесла она не то вопрос, не то утверждение.

– И я ослушался, – так же тихо ответил Павел.

Нервным движением он схватил бутылку и вновь наполнил свой бокал, на этот раз уже почти до краев.

– Ослушался и был изгнан. За ненадобностью, – Павел отставил полупустую бутылку в сторону и уже протянул руку к бокалу, когда Мария мягким прикосновением, остановила его.

– Подожди, – он чувствовал исходящую от ее руки волну тепла, – я не хочу, чтобы ты напивался.

– Почему? – Павел вскинул на нее глаза, – разве теперь уже тебе не все равно?

– Ты же знаешь, – она укоризненно покачала головой, – мне никогда не было все равно.      Ни сейчас, ни до того как, – она замялась, – как мы стали такими.

– Как ты можешь это помнить? Мы, не можем, – он запнулся и, покраснев, поправился, – ангелы не могут помнить своего земного существования.

– Не могут, – оно по-прежнему не отпускала его руку, – за тем редким исключением, когда мы бываем у Него. Как я понимаю, мы не только теряем свои силы, исчезают все наложенные на нас ограничения. Другое дело, что эти временные интервалы слишком невелики, да и как правило, они заняты восприятием новой информации, так что для воспоминаний просто нет времени.

Павел почувствовал, как пальцы Марии с силой стиснули его руку.

– Помнишь, мы были у Него вместе? Еще в старом здании, в центре города, у канала. Вы оба устроились на диване, а я сидела в кресле, напротив.

– Может быть, – Павел пожал плечами, – мы столько раз у Него вместе были.

– Это то время, когда он увлекался росписью матрешек и требовал называть его Порфирием или Старцем.

– Ну да, было такое, хорошо, что недолго, лет двадцать всего, кажется.

– Так вот, ты рассказывал Ему что-то о своих делах, Он слушал тебя, иногда что-то переспрашивал, а я просто сидела в кресле расслабившись, пила вино и смотрела на тебя, почти не вслушиваясь в ваш разговор. И вдруг я почувствовала, что твое лицо мне знакомо. Понимаешь, это такое странное ощущение, когда ты кого-то и так знаешь тысячу лет, а тут вдруг понимаешь, что знал этого человека еще раньше. Ты слышишь меня? Человека! Именно человека, не ангела. Я смотрела на тебя и, – она улыбнулась ему ангельской улыбкой, – не могла насмотреться, а когда Он что меня спросил, даже не сразу поняла, что настала моя очередь отвечать на вопросы.

– Так ты знала? – он перевернул ладонь и тоже стиснул ее руку.

– Нет, тогда еще нет, – она отрицательно покачала головой. – в тот момент я не очень поняла, что это вообще было, а потом мне никак не удавалось к этим воспоминаниям вернуться. Спустя пару месяцев мы вновь оказались у Него одновременно. Тогда он первой начал расспрашивать меня, я уже не помню, о чем именно мы разговаривали, но настроение было у всех хорошим. Он часто смеялся, а ты почему-то только иногда улыбался, но в конце концов не выдержал и расхохотался во все горло. Я вдруг вспомнила, вспомнила, где слышала этот смех. Перед моей памятью словно в одно мгновение рухнула стена, сквозь которую невозможно было пробиться и тогда я вспомнила все. И я вспомнила тебя.

– Что ты вспомнила? – спросил, вернее попытался было спросить Павел. Горло у него неожиданно пересохло и изо рта вырвалась лишь свистящая трель с вопросительной интонацией. Схватив бокал, Павел сделал несколько жадных глотков и, почувствовав себя немного лучше, повторил попытку.

– Что, скажи, что ты вспомнила? – он нетерпеливо подался вперед, ближе к Марии, и теперь его длинное нескладное тело нависало над столом.

– Я вспомнила, как впервые увидела тебя на городской площади. Был базарный день, и мы с матерью в сопровождении двух слуг отправились на рынок за овощами. Я даже вспомнила, что мама никогда не доверяла покупку овощей и мяса кухарке. Она всегда опасалась обмана, что кухарка купит что-нибудь подешевле, подпорченное, а сама скажет, что уплатила полную цену.

– Похоже, что, твоя мама была просто кладезь благоразумия.

– Наверняка, – согласилась Мария, жаль, что других воспоминаний у меня о ней не осталось. Но в тот день, я помню точно, она отчаянно спорила с одним из торговцев, когда сзади послышался какой-то шум. Я обернулась и увидела с десяток вооруженных всадников, въехавших на площадь, люди разбегались в стороны уступая им дорогу. Один из воинов стремительно соскочил с коня и бегом бросился ко входу в ближайший трактир. Мне стало смешно, я подумала, ай да герои, солнце еще не коснулось зенита, а им уже не терпится промочить горло. Всадники остановились совсем недалеко от нас с мамой, и мне было очень хорошо их видно. Убежавший в трактир воин вскоре вернулся, неся обеими руками большой тяжелый кувшин. Он подбежал к остальным и протянул кувшин очевидно старшему из этих вооруженных людей, высокому очень худому воину с густыми черными бровями и большим носом.

Павел машинально потер пальцем переносицу и еле слышно пробурчал.

– Нормальный у меня нос.

– У тебя очень красивый нос, – рассмеялась Мария, – но сейчас не о нем. Этот высокий воин, сидевший на своем коне так, словно проглотил древко от знамени, поднес кувшин к лицу, запрокинул голову и стал жадно пить. Мне было хорошо видно, как дергается кадык на его шее. А потом я заметила, как из уголка губ потекла тоненькая струйка. Я удивилась, а потом мне и вовсе стало смешно. По лицу война стекала на подбородок, а потом капала на укрытую кольчугой грудь вода. Самая обыкновенная вода!

– На вас, сударыня, не угодишь. Пьешь вино, вы ругаетесь, пьешь воду – смеетесь. Что тогда пить?

– Пей уж свое вино, – разрешила Мария, – я прослежу, чтоб ты не сильно увлекался. Тебе дальше рассказывать?

– Конечно, конечно! – нетерпеливо отозвался Павел.

– Тогда слушай. Очевидно высокий воин услышал мой смех, потому что убрал кувшин от лица и уставился на меня так, что смех тут же оборвался у меня прямо в горле. Я обернулась, ища защиты у матери. Она как раз закончила свои препирательства с торговцем и слуги уже были готовы нести в дом тяжелые корзины с продуктами. Я подхватила ее за руку и торопливо потянула в сторону ближайшего выхода с площади. Мы сделали уже два десятка шагов, когда я не выдержала и обернулась. Всадники по-прежнему никуда не делись и возвышались над суетящейся на площади толпой. Мне почему-то вдруг стало страшно. Казалось, что эти суровые воины лишь ждут приказа, короткого слова или всего лишь взмаха руки, чтобы выхватить из ножен мечи и расчистить то расстояние, которое отделяло меня от них, точнее от их предводителя, который все так же неподвижно восседал в седле, уставившись на меня. Не знаю зачем, наверное, просто потому, что я растерялась, я сделала самое глупое из того, что можно было вообще сделать. Вместо того, чтобы просто уйти с площади вместе с матерью и забыть про этого носатого всадника, я взяла и помахала ему рукой. Тут же мне вновь стало страшно от своей собственной дерзости. Я уже хотела бежать бегом не оглядываясь, но в это мгновение всадник поднял правую руку и помахал мне в ответ. А потом улыбнулся.

Мария поднесла к губам бокал, сделал глоток и поморщилась.

– Да, сейчас было бы неплохо, почувствовать, что это действительно вино. Но чему не бывать, о том и нет смысла думать.

Она с грустью посмотрела на притихшего Павла.

– Потом постепенно стали приходить и другие воспоминания, и я поняла. Поняла, кем мы были друг другу раньше, до того, как, – она запнулась.

– Умерли, – коротко бросил Павел.

– Стали ангелами, – поправила она его.

Они оба замолчали и долго сидели молча, глядя друг другу в глаза, не замечая никого и ничего вокруг, даже официанта, принесшего их заказ.

– Давно? – наконец нарушил молчание Павел, – давно ты все поняла?

– По каким меркам мерять. Лет пятьдесят назад, может, чуть больше.

– Пятьдесят? – возмутился Павел. – Полвека ты знала о том, что мы были муж и жена и все это время молчала? Но почему?

– А что я должна была тебе сказать, и, главное, зачем? Сотни лет ты был счастлив, служа Ему и пребывая в неведении. Почему я должна была что-то менять?

– Да уж, счастье в неведении, – медленно повторил Павел, – может быть ты и права. Но пятьдесят лет молчать, это же больше чем человеческая жизнь.

– Не драматизируй, люди сейчас живут весьма изрядно. Скоро побьют все рекорды библейских старцев. По нынешним меркам пятьдесят, это еще молодость. Во всяком случае, многие мужчины так думают.

– Я говорю про нашу жизнь, про ту, которую мы прожили, когда были людьми. Сколько нам было, когда мы погибли?

– Не знаю, – она покачала головой, – таких воспоминаний у меня не было. Должно быть об этом вспоминать мне не хотелось.

– Зато я это вспомнил, – Павел долил себе в бокал остатки вина, – прошлой ночью. Уснул и увидел все, как в кино. Себя увидел, тебя, Тулузу.

– И что же мы делали? – Мария улыбнулась, – пили вино или воду?

– Мы все очень хотели выжить.

…

Огромный камень, гулко разрывая воздух перелетел городскую стену и рухнул на площади. От места падения во все стороны понеслись тысячи больших и маленьких осколков, а следом поползло облако серой пыли. Камни прилетали почти всегда в одно и то же время, днем – после окончания полуденного намаза и ближе к закату солнца, перед началом намаза вечернего. Не так уж и часто. За два месяца, что длилась осада города, к ежедневным обстрелам привыкли. До восточной, выходящей к реке части города камни не долетали и поэтому женщины, дети, немощные, все те, кто не был задействован на городских стенах, проводили большую часть дня именно там, возвращаясь в свои жилища лишь после заката солнца. За последние несколько дней от обстрелов погибло всего два человека – лучники, решившие остаться на крепостной стене, а не спустившиеся, как и все остальные воины к ее основанию. Вылетевший из требушета камень скользнул прямо по кромке стены, мгновенно размазав обоих ленивцев. Что же, по мнению Павла, это было даже неплохо, так ценой не слишком большой потери был дан наглядный урок всем остальным. Похоже, что и сегодня от обстрела никто не пострадал, во всяком случае не слышно ни криков, ни стонов. Если бы все бедствия осажденного города измерялись только количеством перелетевших через городскую стену камней, то осаду можно было бы терпеть бесконечно долго. Конечно, при условии, что сарацины не настроят еще камнеметных машин и не начнут обстреливать город беспрерывно. Но похоже, что нападающие сами не очень верят в эффективность своих приспособлений.

Основная проблема окруженного со всех сторон города – это горожане. Их слишком много, и все они изо дня в день хотят есть. При мысли о еде Павел нахмурился, последний раз он ел настоящую пищу почти месяц назад. С тех пор, несмотря на то, что он командовал обороной города рацион его был так же скуден, как и рядового стражника. Вода и лепешки из пресной муки. Хвала господу, Павел истово перекрестился, доступ к воде перекрыт не был, а вот запасы зерна, созданные по распоряжению Принципса Эда, уменьшились уже более чем наполовину. Еще месяц они возможно протянут, а потом защитники города будут обречены на голодную смерть. Хотя, если они еще месяц будут съедать в день по две лепешки, то все закончится раньше, потому как жить, хоть и с постоянным чувством голода при такой кормежке можно, а вот защищать городские стены – навряд ли. Чтобы поднять тяжелый двуручный меч или как следует натянуть лук, в руках должна быть сила. А откуда ей взяться, если ни мечнику, ни лучники, ни другие войны уже месяц не ели мяса? Павел вздохнул, похоже, другого выбора у него не оставалось. Что поделать, кем-то всегда надо жертвовать. Воинами пожертвовать он не мог, оставались те, кто сейчас не приносил никакой пользы, но изо дня в день, как и все остальные, требовал пищи.

– Губерт! – властно окликнул он начальника городской стражи, – еще недавно округлого, пышущего здоровьем весельчака с пышными рыжими усами. Теперь округлость его щек, осталась лишь в воспоминаниях, а усы понуро висели, утратив, очевидно, всякую надежду на наступление лучших времен.

– Да, господин, – подбежавший Губерт уставился на Павла водянистыми, окончательно потерявшими блеск глазами.

– Выбери дюжину надежных воинов, таких, которые не потеряют голову при виде мяса.

– Мяса? – голос Губерта предательски дрогнул.

– Да, мяса, – Павел кивнул, – я решил, с сегодняшнего дня начнем забивать лошадей.

– Из конюшни самого Принципса?

– А что, остались еще у кого-то? Мне казалось, с остальными ты расправился в первые две недели.

– Будет сделано, – совладал с собой Губерт, – двух, как и прошлый раз, и варим похлебку?

– Да, и проследи лично за раздачей. Чтобы хватило всем.

– Понял, – Губерт кивнул, – я пойду?

– Вот еще, – Павел остановил начальника стражи, – проследи, чтобы рубили как можно мельче, а при раздаче котлы постоянно перемешивали.

– Прослежу, – коротко бросил Губерт и кинулся выполнять полученное распоряжение.

– Я проверю, – напутствовал его Павел.

По неровным каменным ступеням он поднялся на стену, где уже заняли свои места лучники. Открывающаяся с высоты картина глаз не радовала. Все подступы к городу были заняты вражеской армией. Тысячи шатров, заполняли собой все пространство до самого горизонта. Сколько человек привел с собой Аль-Самх ибн Малик, посчитать было невозможно. Возможно, сто тысяч, а быть может, и больше. В любом случае численность армии неприятеля в разы превышало все население, укрывшееся за крепостными стенами, включая детей и женщин. Пытаться решить судьбу города в открытом бою, означало всего лишь шанс на быструю смерть для тех кому повезет пасть в битве. Тем же, кого удача обойдет стороной, можно только посочувствовать. О зверствах сарацинов рассказывали столько, что уже невозможно было отличить правду от вымысла, но то, что в плен им лучше не попадаться, было понятно каждому христианину.

Оставалось только ждать. Ждать, постепенно теряя силы, теряя людей, когда Эд – Принципс Аквитании соберет достаточно большое войско и вернется, чтобы сразиться с вторгшимся в его владения врагом и освободить осажденную Тулузу. То, что на это потребуется немало времени, Павел понимал изначально, однако теперь, оглядывая с крепостной стены силы неприятеля, он чувствовал, что начинает сомневаться. Сомневаться в том, что Принципс вообще сумеет собрать настолько большое войско, чтобы разбить армию Аль-Самха. Надеяться на помощь могущественного майордома франкского королевства Карла не приходилось. После того как аквитанский герцог провозгласил себя Принципсом, властителем независимой Аквитании, отношения между двумя правителями трудно было назвать дружественными. Скорее, это были два волка, каждый из которых лишь выжидал момента, чтобы разорвать глотку другому. Что же, теперь на одного из волков напали псы. Быть может, Карлу стоит задуматься о том, что, расправившись с его соперником, эти псы не остановятся и примутся за него самого. Но вряд ли майордому франков происходящее видится также, как ему, Павлу, с высоты крепостных стен осажденной Тулузы.

– Ты думаешь рассмотреть что-то новое?

Павел обернулся и увидел поднявшуюся на крепостную стену Марию. Ветер развевал ее светлые, чуть рыжеватые волосы, а бьющее в глаза солнце заставляло щуриться, от чего ее похудевшее за последние месяцы, но такое же прекрасное, как и раньше лицо, казалось совсем детским.

– Ты зачем здесь? – он шагнул навстречу жене, – а если нас опять начнут обстреливать?

– Так прям и начнут? – многочисленные веснушки, высыпавшие на ее лице, заплясали от смеха, – такая жара, они теперь будут спать весь день до вечерней молитвы.

– Вот, правильно, и ты лучше отдохни. От хождений сил не прибавится, а их сейчас беречь надо.

– Знаешь, – она подошла совсем близко и взяла его за руку, – больше всего сил я трачу, когда о тебе думаю. Где ты, что ты делаешь? А вот сейчас, когда ты рядом, я могу о тебе совсем не думать. Так что получается, меньше всего сил я трачу, когда нахожусь здесь, рядом с тобой.

Павел еле сдерживался от того чтобы не прижать ее к себе и не осыпать ее лицо поцелуями, но поблизости было слишком много посторонних глаз.

– На самом деле, я и так собирался отправить к тебе посыльного, – наконец нашел выход Павел, – хотел попросить твоей помощи.

– Да, и что надо делать? Бить неприятеля? – Мария оглянулась по сторонам. – Где мои лук и стрелы?

– Нет, – Павел усмехнулся, – я знаю, что ты упражняешься, но сегодня твое мастерство нам не понадобится. Есть дело поважнее.

– Что же это? – заинтересовалась Мария.

– Я отправил Губерта с дюжиной воинов в конюшни.

– Ты все же решился? – Мария вздохнула, сильнее стиснув его руку.

– У нас нет другого выхода, – у воинов должны быть силы, чтобы держать оружие. Да и зерна осталось не так много, чтобы кормить им лошадей. Я хочу, чтобы ты там за всем присмотрела. Губерт конечно достойный начальник стражи, но мне будет спокойнее, если ты будешь присутствовать и при готовке, и при раздаче.

– Усылаешь, значит меня, с глаз долой, – Мария улыбнулась, показывая, что разгадала хитрость супруга, – хорошо, я пойду. А то, как бы повара не приступили к трапезе раньше, чем к приготовлению пищи.

– И то верно, сходи, – улыбнулся Павел. Хотя ему и было приятно видеть лицо жены, но все же он будет чувствовать себя спокойнее, когда она спустится с крепостной стены.

Перед тем как уйти она все же не удержалась и поцеловала его. Частая дробь ее шагов уже затихла, а Павел все стоял и улыбался, глядя в сторону лестницы.

– Что-то у магометан неспокойно сегодня, – неслышно подошедший командир лучников Лантфрид заставил Павла вздрогнуть и обернуться, – суетятся больше обычного.

Прикрыв глаза от палящего солнца ладонью Павел несколько мгновений напряженно всматривался вдаль. В гигантском лагере Аль-Самха, обычно затихающем после полудня, становилось все более оживленно. Куда-то мчались, поднимая за собой клубы пыли всадники, выбегали из шатров еле различимые на таком расстоянии фигурки пеших воинов.

– Неужели к штурму готовятся? – Павел удовлетворенно заметил, что в голосе Лантфрида нет страха, – может оно так и лучше будет, чем ждать, когда мы сами с голоду ноги протянем.

Словно подтверждая слова командира лучников о предстоящей атаке, взведенная требушета распрямилась и выплюнула в сторону городской стены очередную каменную глыбу. Пролетев почти над самыми зубьями укреплений, гигантский камень рухнул где-то в городе. Павел увидел, как требушет вновь начали приводить в исходное для метания камней положение. Неужели сарацины думают таким нехитрым способом напугать защитников города? Павел никак не мог понять, что творится в лагере неприятеля. Хаотично мечущиеся среди шатров миниатюрные фигурки вражеских воинов постепенно удалялись, направляясь куда-то к западу.

– Я не пойму, они там что, бьются с кем-то? – Лантфрид, прищурясь, пытался что рассмотреть почти у самой линии горизонта, – точно бьются! Неужели Принципс?

С такого расстояния что-либо разглядеть, а уж тем более понять, кто напал на вражеский лагерь, было невозможно. В любом случае, кто бы это ни был, это был союзник, хотя кто еще мог прийти на помощь осажденной Тулузе, кроме как верховный правитель Аквитании. Павел почувствовал, как кровь забурлила в его венах. Наконец-то!

– Всех воинов к западным воротам! – разнесся над крепостной стеной его голос, – приготовиться к атаке!

– Но разве нас атакуют? – удивился Лантфрид.

– Нас нет, – Павел стиснул пальцы на рукояти меча и горделиво улыбнулся, – атаковать будем мы!

Спускаясь вниз, он торопливо перепрыгивал через несколько ступенек.

– Бегом в конюшню, – приказал он одному из воинов, – седлать всех коней, всадникам, как только будут готовы, собраться у западных ворот. И коня мне, живо!

Воин бегом бросился выполнять приказ, на бегу чуть не столкнувшись с другим, запыхавшимся стражником. Тот подбежал к Павлу, тяжело дыша, с искаженным от ужаса лицом и выпалил непонятное.

– Там… там на площади… она…

– Что? – не понял Павел, – кто на площади?

– Иди, она зовет тебя, – прохрипел стражник.

Павел сделал несколько неуверенных шагов в ту сторону, куда указывал запыхавшийся гонец, а затем ужасная мысль обожгла его мозг, и он побежал так быстро, как ни бегал никогда ни до, ни после этого дня.

Гигантский, выпущенный из требушета камень врезался в стену одного из домов, от чего во все стороны тут же полетели осколки. Один из них угодил пробегавшей мимо злосчастного дома Марии в голову чуть повыше виска. Крови из раны вытекло совсем немного, а лицо и вовсе не пострадало. Когда, растолкав собравшуюся толпу, Павел пробился к жене, она лежала спокойно и едва заметно улыбалась, словно ожидая его появления.

– Господи, как ты напугала меня, – он опустился рядом с ней на одно колено, – а я, представляешь, не весть что подумал.

Мария по-прежнему тихо улыбалась, не обращая на Павла никого внимания. Он схватил ее за руку и пришедшее понимание того, что он держит безжизненную плоть, заставило его скрючиться от боли. Люди в толпе негромко переговаривались, обсуждая произошедшее, когда вырвавшийся из горла Павла безумный, полный боли и ярости вопль заставил их замолчать. А затем длинная, нескладная фигура скрючилась и замерла, обнимая мертвое тело. Никто не решался подойти к Павлу, пока наконец Лантфрид не положил Павлу на плечо руку.

– Пешие воины готовы к выступлению. Всадники тоже.

Павел обернулся и посмотрел куда-то сквозь лучника, словно, не понимая кто он, и что за слова он произносит.

– Не время слез, Павел, – сдержанно произнес Лантфрид, – время битвы. Мертвых мы будем оплакивать по возвращении.

Командир лучников протянул Павлу руку, и тот, ухватившись за нее, неловко встал.

– Ты прав, слезы мы будем лить позже, – он недобро огляделся по сторонам. – Почему я еще вижу здесь воинов? Клянусь господом, каждый, кто окажется у западных ворот позже меня, будет казнен на месте.

Через мгновение толпа поредела более чем наполовину. Оставшиеся люди испуганно молчали и потому удаляющийся топот десятков ног был отчетливо слышен. Среди зевак Павел увидел лицо одной из подруг жены и шагнул к ней.

– Анна, прошу тебя, позаботься, – голос его дрогнул и оборвался.

– Мы все сделаем, – та поспешно кивнула, – ступай, Павел. Тебя ждут воины. А когда ты вернешься, Мария будет ждать тебя в церкви.

Тяжелые створки ворот медленно распахнулись. Сорок девять всадников первыми вырвались из города, за ними начала выдвигаться пешая колонна. Вообще-то всадников должно было быть пятьдесят один. Павел и еще пятьдесят лучших воинов. Но исполнительный, а вдобавок голодный Губерт поспешил выполнить приказ и к тому моменту, когда гонец от Павла прибежал на конюшню, двух коней уже успели забить.

Всадники не торопились переводить лошадей в галоп. Люди, а главное, кони были ослаблены и им стоило поберечь силы для предстоящей схватки. Постепенно шум схватки становился все более отчетливым, уже можно было различить отчаянно бьющиеся за жизнь человеческие фигуры. Павел оглянулся. Пешие воины изрядно отстали и не смогут сразу прийти на помощь, возможно в других обстоятельствах это и заставило бы Павла немного повременить с атакой, но не сегодня. Ни говоря ни слова, он обнажил меч и пришпорил коня. Слов и не требовалось, все остальные тут же последовали его примеру. Все так же молча сорок девять всадников врезались в гущу ожесточенной битвы, где тысячи людей убивали друг друга лишь для того, чтобы самим быть убитыми на мгновение позже.

Их нападение было совершенно внезапно для сарацинов, поэтому некоторое время Павел видел перед собой лишь беззащитные спины, на которые стремительно раз за разом обрушивался его меч, но вскоре вражеские воины поняли, что атакованы сзади и сталь стала находить на сталь, а ярость встречаться с такой же ответной яростью. Павел не замечал ничего, что происходило вокруг него, вновь и вновь он поднимал и опускал свой тяжелый меч, не чувствуя усталости, вновь и вновь опьяненный кровью клинок находил свою добычу.

В то мгновение, когда его конь рухнул на подрубленные передние ноги, Павел успел соскочить из седла и продолжил схватку уже пешим. Несколько сарацинских воинов схватились с ним разом. Павел успел уклониться и острие меча просвистело прямо перед его носом, ответным ударом он рубанул противника по плечу и тут же сам почувствовал боль в правом боку. Отпрыгнув в сторону, он едва ушел от следующего удара, крутанулся вокруг своей оси и широким взмахом меча снес сарацину голову. Изо рта Павла вырвался торжествующий рык победителя, и в то же мгновение грудь ему побило копье, напавшего сзади магометанина. Все, на что еще хватало его сил, это сжимать в руке ставший вдруг необыкновенно тяжелым меч. Пошевелить рукой или хоть как-то защититься от подскочившего к нему смуглого, обнаженного по пояс воина с длинным мечом Павел уже не мог. Воин ударил мечом наотмашь, слева направо. Павел видел, как рассекает воздух тяжелый клинок, и за мгновение до того, как лезвие коснулось его шеи, а потом пошло дальше, он успел улыбнуться.

Ему было чему радоваться. Ведь скоро он опять будет вместе со своей женой. Со своей Марией.

– Мы оба умерли девятого июня семьсот двадцать первого года, в день, когда войско Принципса Эда разбило армию сарацин под Тулузой, – Павел залпом допил вино, – вот только вместе мы так и не оказались.

– Мы всё время были рядом, – Мария с грустью смотрела на того, кто когда-то был ее мужем.

– Рядом, но не вместе! – гневно отозвался Павел, – а мне кажется мы заслужили эту маленькую милость. Разве не так?

– Теперь все равно ничего не исправить, – покачала головой Мария, – в особенности теперь.

– А мне так не кажется. Если я смог стать человеком, то почему ты не сможешь сделать этого?

– Что? – Мария испуганно отшатнулась.

– Что? – усмехнулся Павел, – поверь мне, это не так уж и страшно. Конечно, человеческая жизнь, особенно в этой стране, имеет немало недостатков, но ведь есть и достоинства. Про алкоголь ты и так знаешь, но ведь кое-что еще. Представляешь, – Павел наклонился вперед, почти дотягиваясь губами до лица Марии и заговорил шепотом, – сегодня утром у меня была эрекция.

– О, господи, – изумленно выдохнула Мария.

– Вот он здесь как раз не причем. Это естественное свойство мужского организма. Человеческого мужского организма, – уточнил Павел. А человеческий женский организм способен ощутить…

– Я знаю, я видела это в своих воспоминаниях. Мне кажется, я даже сумела тогда что-то почувствовать.

– Вот! Представляешь, что ты ощутишь, когда это будет на самом деле?

– Прекрати, – она засмеялась, – ты меня совсем в краску вогнал.

– Не обманывай, ангелы не краснеют, разве что, когда отчитываются перед Ним. Кстати, если ты вновь станешь человеком, то к тебе наверняка вернулся твои веснушки. Скажу по секрету, они тебе очень к лицу.

Мария некоторое время молчала, не зная, что ответить. Наконец, она призналась.

– Мне страшно. Мне очень страшно.

Павел вздохнул.

– Я понимаю. Когда я увидел, что перья осыпаются к моим ногам, на какое-то время мне показалось, что смысл моего существования потерян. Но сейчас я вновь вижу его, этот смысл. Сейчас он прямо передо мной, через столик, я могу протянуть руку и дотронуться, даже поцеловать. Но только с тобой вместе мы можем сделать так, что этот смысл станет реальностью для нас обоих.

Мария потыкала разворошила листья салата в тарелке, выловила в зеленых дебрях одинокую креветку и отправила в рот, после чего запила вином.

– Что, если его гнев окажется гораздо сильнее? Какое тогда наказание Он сможет придумать.

– Ты же знаешь, как Он любит во всем порядок. За одинаковые проступки и наказания должны быть одинаковы. Он всегда нас этому учил.

– Ты знаешь, Он поручил мне завершить то, что не сделал ты, – она промокнула губы салфеткой, – я должна сделать так, чтобы эта женщина умерла.

– Женщина и ее нерожденный ребенок, – сухо уточнил Павел.

– Да, женщина и ее нерожденный ребенок, – согласилась Мария, – она бросила салфетку прямо в тарелку с салатом. – Я вот подумала, нас же, таких как мы, у Него много.

– Легионы, – кивнул Павел, – целое воинство.

– Ну да, легионы у Него, легионы у того, с кем Он борется… В любом случае, если Он решил, что эта женщина должна умереть, значит она умрет, исполнитель найдется.

– Да уж, свобода воли, это не то, что ценится в ангеле.

– Поверь, в людях это качество ценится еще меньше. Так вот, она умрет, и мое мнение, Павел, таково, – она бросила короткий взгляд на человека, сидящего напротив, и опустила глаза, уставившись на мятую салфетку, – бороться за ее жизнь не имеет смысла. Так же как пытаться Его переубедить. Он своих решений менять не любит, ты знаешь.

– Вот как? – в возгласе Павла прозвучало разочарование.

– Да, именно так и никак иначе, – жестко ответила Мария и уже мягче добавила, – но раз это неизбежно, то пусть эта неизбежность свершится чьими-то другими руками. Во всяком случае, не моими. Я не буду убивать эту женщину.

Павел замер, не в силах поверить услышанному, потом на его лице появилась улыбка. Он хотел было что-то сказать Марии, но она опередила его.

– Боюсь, что ты рано радуешься.

Глава 12, в которой лифтер слушает на рабочем месте радио, а Хлыстов обретает неожиданного союзника

«Боюсь, что ты рано радуешься,» – Мария произнесла последние слова так тихо, что лифтер уже хотел было прибавить громкость своего старенького радиоприемника, когда в дверях мелькнула темная фигура. Старик поспешно выключил радио.

Широкой поступью Илья быстро пересек пространство, отделяющее его от лифта и молча кивнул лифтеру. Тот так же молча наклонил голову и подошел к дверям лифта. Рука старика и широкая, мощная ладонь Илья одновременно коснулись сенсорных панелей. Двери лифта разошлись в стороны, а над холлом зазвучало:

We will we will rock you!

Илья удивленно покосился на колонки, затем на старика и, не сказав ни слова, вошел в лифт, двери которого тут же захлопнулись. Невидимые механизмы заработали, увлекая за собой лифт и его пассажира. Преодолев сто этажей, лифт вновь замер, а двери его распахнулись. Илья шагнул вперед и тут же оказался лицом к лицу с Максом.

– Очень хорошо, что ты так быстро откликнулся, – Макс явно был чем-то обеспокоен.

…

Лифтер покрутил ручку настройки. Из радиоприемника послышался довольный мужской голос.

– Мне кажется, точнее, я почти уверен, что нашел решение! Вы знаете, такого еще не создавал никто. Мне еще нужно сделать один, завершающий эксперимент, и тогда я смогу утверждать точно, что работа сделана. Это будет удивительно, я сам не верил, что такое возможно.

– А вот это напрасно, – мягко откликнулся второй мужской голос, – лично я в вас верил с самого начала.

– В меня? – удивился Рокотов.

– Да, в вас, а чему вы удивляетесь? Сейчас такие времена, что в кого-то надо обязательно верить. Так почему бы не в вас? – голос немного помолчал. – Скажите, когда вы планируете провести свой завершающий опыт?

– Я думаю, сегодня. Да, сегодня вечером. Если все пройдет так, как надо, то уже через пару дней я смогу передать вам результаты моей работы.

– Это было бы просто замечательно! Что же, Сергей, не буду вас отвлекать, успехов вам в вашем эксперименте.

– Всего доброго, – отозвался Рокотов.

Из динамика радиоприемника послышались короткие гудки, затем и они исчезли. Разговор двух мужчин был завершен. Какое-то время были слышны лишь непонятные шорохи.

– Надо, наверное, телевизор поставить, – пробормотал лифтер, – а то ведь ничего толком непонятно.

Со временем старик все чаще стал обращать внимание на недостатки радиоприемника. Любопытство брало вверх и ему частенько хотелось не только слышать, но и видеть происходящее. Была и еще одна причина, возможно самая главная, по которой радио перестало его устраивать. Раньше он любил слушать трансляции соревнований по женскому теннису, но после того как Мария Шарапова завершила свою спортивную карьеру слушать женский теннис стало совершенно неинтересно.

– Ты сегодня вечером дома? – вновь послышался голос Рокотова. Судя по всему, он уже говорил не по телефону, а с человеком, находящимся с ним в одной комнате.

– Знаешь, похоже, не получится, – неуверенно отозвалась женщина, – Анька и так причитает, что две недели без выходных с утра до ночи. Я хотела пойти часов в шесть, пусть уж она уйдет сегодня пораньше, а я магазин закрою.

– Ты ведь тоже, считай, только с самолета. Да и после всего, может тебе отдохнуть лучше? Ничего с твоей Анькой не случится. До завтра дотянет.

– Нет, Сереж, я уже ей пообещала. Она мне позвонила, я еще из аэропорта выйти не успела. Мужа, кстати, там ее видела, тоже прилетел откуда-то.

– Ясно, – Рокотов вздохнул, – это значит, ты только полодиннадцатого вернешься? Я тогда ужинать без тебя не буду, дождусь. Может, тебя встретить?

– И чего ты будешь туда-сюда ходить? Лучше, если к моему приходу ужин разогреешь.

– Посмотрим, – не принял окончательного решения Рокотов.

…

– Они, правда, оба изрядно туповаты. Агрессивные, но с умом совсем все печально, особенно у Костика, – Илья развел руками, словно извиняясь за своих подопечных.

– Что поделать, одно вытесняет другое. Человеческий мозг не в силах вместить все одновременно. Но для нас это как раз не проблема. Скажу тебе даже так, чем больше ошибок они понаделают, тем лучше.

– Ну тогда они идеальные кандидаты, – подытожил Илья.

– Не жалко тебе их? – Макс пристально вглядывался в стоящего перед ним Илью, пытаясь уловить на его лице хотя бы тень сомнения.

– Их? Точно не жалко. Нам их души уже никогда не достанутся, а без них в том мире станет немного спокойнее. Хотя конечно, на месте вырванного сорняка через пару дней вырастает новый.

– Поэтому и надо пропалывать регулярно, – усмехнулся Макс. – Ну а то, что они должны сделать, это тебя не смущает?

Илья пожал плечами.

– Я слуга твой. В твоей воле давать мне любые распоряжения. Мой долг – все их незамедлительно исполнить.

– Без сомнений, без колебаний, без сожалений?

Илья лишь коротко кивнул в ответ. Выражение его лица свидетельствовало о том, что перечисленные Максом недостатки ему неизвестны.

– Это хорошо, Илья, очень хорошо. Может выпьешь чего-нибудь? У меня есть прекрасный коньяк, я уже пробовал, вкус просто великолепен.

– Я бы хотел сегодня сохранить разум ясным, – безразличным тоном отказался Илья, – чтобы достойно исполнить данное мне тобой поручение.

– Вот как? Похвально.

Макс еще раз попытался разглядеть хоть какое-то проявление эмоций в глазах собеседника, но, поняв тщетность своих попыток, отвернулся. Некоторое время он рассматривал висевшую на стене картину, на которой молодая женщина, одетая в простую красную сорочку, с накинутым на плечи синим платком кормила грудью пухлого кучерявого малыша. Для этой цели в сорочке были проделаны специальные разрезы, так что в нужный момент женщина всегда легко могла обнажить грудь и приложить к ней младенца. Хотя, младенцем мальчишку можно было назвать с некоторой натяжкой. Ему явно было не меньше года, а быть может даже чуть более того. По нынешним временам, когда рацион собак, кошек и новорожденных стал гораздо разнообразнее благодаря наличию специализированных отделов в супермаркетах, ребенок уже вполне мог бы поглощать консервированное морковное пюре, а то и протертую индейку с картошкой. Но во времена да Винчи таких отделов в супермаркетах еще не было, как было и самих супермаркетов, даже в изощренных фантазиях великого изобретателя.

Картина, точная копия которой, написанная Больтраффио, висела в Эрмитаже, Максу необычайно нравилась. Он мог подолгу, будучи в одиночестве, стоять, рассматривая полотно великого мастера, которое, в отличии от выставленной в музее копии со временем не тускнело и не покрывалось трещинами, хотя, конечно, в этом не было заслуги самого Леонардо.

Обернувшись, Макс недовольно нахмурился.

– Ты еще здесь?

Двери лифта сами собой распахнулись, и Илья молча покинул гостиную, оставив Макса наедине с прекрасным творением да Винчи.

…

Хлыстов приехал в университет с самого утра. Дел было много, надо было окончательно оформить командировочные документы на всю группу, забрать в бухгалтерии билеты и в обязательном порядке зайти к Савицкому, чтобы получить обязательные по такому случаю напутствия и сопроводительное письмо принимающей стороне. Зачем что-то писать на бумаге, Дмитрию Евгеньевичу было не очень понятно, по его мнению, вполне можно было ограничиться электронным письмом, но у декана были на этот счет свои представления и спорить с ним было незачем. Когда Хлыстов приоткрыл дверь и заглянул в кабинет, Аркадий Анатольевич доброжелательно махнул ему рукой.

– Заходите, заходите, не стойте на пороге. Письмо нашим коллегам я уже подготовил, в нем дал вам самые лестные характеристики, между прочим. Так что, вы уж не подведите. Хотя, – Савицкий хитро прищурился, – у вас и без этого хватает стимулов хорошо поработать. Вы же понимаете, какое значение могут иметь результаты экспедиции?

– Конечно, – сдержанно отозвался Хлыстов, стараясь не выдавать своего возбуждения.

– Для науки, конечно же, – уточнил декан. Очевидно Хлыстов не смог сдержать эмоций и промелькнувшая на его лице гримаса разочарования, заставила Аркадия Анатольевича беззлобно рассмеяться, – я имею в виду науку в широком понимании этого термина. А это значит, я говорю и о тех, кто эту науку продвигает вперед, кто, так сказать, без устали работает веслами на этой галере, ну и о тех, – улыбка Савицкого стала настолько ласковой, что Хлыстов почувствовал себя неуютно, – кто этим гребцам отдает команды. Как думаете, Дмитрий Евгеньевич, смогли бы вы гребцами на галерах руководить?

– Почему? – Хлыстов почувствовал, как от волнения у него пересохло в горле, – почему бы и нет?

– Да? – в голосе декана вдруг послышалось сожаление, – а на мой взгляд административная работа довольно скучна. Но не будем сейчас об этом. Лучше послушайте, какое я вчера стихотворение сочинил. Не о галерах, правда, но тоже о море.

– С удовольствием послушаю, – поспешно отозвался Дмитрий Евгеньевич.

На факультете все были осведомлены о безграничной любви старика Савицкого к морю. Когда-то, будучи еще совсем юнцом, он даже поступил в Военно-морскую академию, но состояние здоровья так и не позволило ему стать морским офицером, и после третьего курса, Аркадий был вынужден продолжить обучение в гражданском ВУЗе. Врачи вообще советовали ему сменить климат и уехать куда-нибудь в Среднюю Азию, где сухой климат и почти круглый год тепло. От переезда Савицкий к счастью для себя воздержался, но, возможно именно благодаря советам врачей, закончив исторический факультет и став аспирантом, выбрал для себя специализацию на древней истории стран Азии. Спустя многие десятки лет, любовь к морю все еще жила в его сердце. Она проявлялась в украшавшей кабинет декана копии картины Айвазовского «Лунная ночь на Капри», а также привычке периодически радовать подчиненных стихами собственного сочинения, посвященными исключительно морской тематике.

– Тогда слушайте, – Савицкий поправил очки и придвинул к себе блокнот, в которой постоянно записывал свои сочинения, – стихотворение называется «Пиратское».

Хлыстов подался вперед, чтобы ни упустить ни строчки из нового шедевра декана, и почтительно затаил дыхание. Савицкий начал размеренно декламировать.

Что время не слижет

Расплавит огонь

Дыханье все ближе

Руками не тронь

Что время мне скажет

Запомню не я

Победа измажет

В кровь нос корабля

Аркадий Анатольевич сделал паузу и бросил вопросительный взгляд на притихшего Хлыстова, Дмитрий Евгеньевич одобрительно кивнул.

Колышутся ветром

Чужие тела

Мечта стала пеплом

Надежда – зола

Уходим сквозь волны

В багровый закат

Живым быть нескромно?

Я жив и я рад

(Стихотворение публикуется с личного согласия декана факультета прикладной археологии Петербургского Исторического Университета имени Карамзина профессора Савицкого А.А.)

По мнению Хлыстова краткость была главным достоинством нового творения старика, и, считая себя человеком глубоко порядочным, он не смог удержаться от того, чтобы незамедлительно поделиться своей оценкой с автором.

– Не пойму, – задумчиво покачал головой Дмитрий Евгеньевич, с легким злорадством ощущая на себе нетерпеливый взгляд декана. – Не пойму, – еще раз, уже более решительно повторил Хлыстов и увидел, как у Савицкого задрожали руки, – почему вы не хотите опубликовать книгу? Ваши стихи, это то, что должны знать не только избранные, входящие в узкий круг ваших друзей.

Фраза про узкий круг избранных, в который он автоматически включил и себя, показалась Хлыстову необыкновенно изящной и оригинальной. Судя по тому, как блеснули глаза Савицкого, а сам он дрожащей рукой потянулся в карман за носовым платком, выстрел попал точно в яблочко.

– Сейчас такие времена, Дмитрий Евгеньевич, – голос декана хоть и немного подрагивал от возбуждения, но все же звучал достаточно ровно, – поэзия мало кому интересна. Хотя, знаете, я подумываю, чтобы выпустить сборник своих стихов небольшим тиражом к своему юбилею. Вы же знаете, в следующем году мне уже семьдесят.

– Конечно, – улыбнулся Хлыстов, – и я думаю, что факультет мог бы на себя взять все хлопоты и затраты, связанные с публикацией вашей книги. Мне кажется, все мои коллеги будут только рады принять участие в этом проекте.

– Это удивительно, – декан с восторгом взглянул на своего собеседника, – удивительно, что и вы так считаете.

Хлыстов почувствовал, что на него вылили ведро холодной, очень холодной, с звенящими теперь в ушах кусочками льда, воды.

– Я сегодня разговаривал с Виктором Павловичем Корюшкиным, по телефону, – лицо Савицкого все также сияло от счастья, – что-то мы с ним заболтались, я возьми и прочитай ему стишок. Так, представляете, он мне то же самое и предложил. Вот теми же буквально, что и вы словами. Один в один!

– Точь-в-точь, – хмуро пробормотал Хлыстов, удивляясь, как некоторые люди ухитряются гадить другим, даже находясь на больничном.

– Что-то я и с вами теперь заболтался, – спохватился Савицкий, – а вам ведь еще в дорогу собираться надо. Хочу сказать, правильно делаете, что супругу с собой берете, чего ей тут одной в городе без мужа делать? Девушка она молодая, при лице, при фигуре. Я такую красотку одну на полтора месяца тоже оставлять бы не стал. Да и к тому же, глядишь, научная работа ее заинтересует, не век же ей в секретарях сидеть.

– Посмотрим, – пожал плечами Хлыстов, – она, если честно, совсем не рвется со мной лететь. Уже третий день как скандалим. Мы ведь с ней в августе в отпуск на море собирались, уже билеты были куплены.

– Ну, что же, отпуск дело такое, – развел руками Аркадий Анатольевич, его и перенести можно. Одна же без вас она на море точно не поедет?

– Так вот, рвется, – грустно признался Хлыстов.

– Ну, это не дело. Я, конечно, ничего плохого о вашей супруге не могу сказать, но сами понимаете, море, солнце, голову припекает. Обстановка, так сказать располагающая, ну вы понимаете.

Хлыстов молча поморщился, давая знать, что он все прекрасно понимает.

– В общем, возьмите себя в руки, – заключил Савицкий, – поезжайте домой и покажите, кто у вас в семье главный. Я думаю, вы как в самолет сядете, так все споры сами собой и прекратятся. В них уже и смысла никакого не будет. Так наберитесь терпения.

– Спасибо, Аркадий Анатольевич, – Хлыстов не стал говорить декану, что главным человеком в их доме была Маргарита Александровна. Он встал и пожал протянутую ему Савицким руку, – действительно, пойду собирать вещи.

– Удачи вам! – напутствовал его Савицкий. – Но помните, что ваша судьба только в ваших руках.

…

Лифтер подошел к входным дверям и остановился немного не доходя, так, чтобы не сработал установленный над дверями датчик движения. За окном постепенно сгущались сумерки, а вслед за ними, крадучись, должна была появиться и темнота. Сезон белых ночей уже закончился.

Вернувшись к стойке, старик вновь включил радио и немного покрутил ручку. Почти сразу он услышал недовольный мужской голос. Мужчина возмущался тем, что к его возвращению жена не успела ничего приготовить на ужин, а та в свою очередь пыталась объяснить, что все дни работала с утра до ночи. Не на шутку разошедшегося супруга эти объяснения не очень устраивали, и он с каждой фразой заводился все больше. Наконец, уставшая оправдываться женщина просто замолчала, никак не реагируя на упреки мужа, чем окончательно вывела его из себя.

– Что ты молчишь? Что ты молчишь, я спрашиваю? – выкрикнул мужчина, после чего из динамика послышался звук пощечины.

Женщина вскрикнула и зарыдала. Мужчина же, выплеснув свой гнев, замолчал.

– Я так не могу больше, – послышался женский голос, – я устала. Если все так плохо, зачем нам мучиться?

– Так ты со мной, значит, мучаешься? – вновь оживился супруг. – Бедная, вся измученная. И как ты хочешь жить, чтоб не мучиться? Расскажи мне!

– Не знаю, может быть нам не стоит жить вместе? Для чего это все? Тебе со мной плохо, я тоже уже устала от всех этих криков.

Какое-то время они оба молчали.

– Ну ладно тебе, – голос мужчины звучал уже совсем иначе, он был почти заискивающим, – не обижайся. Как я без тебя буду?

Слушая радио, лифтер вдруг заметил странное серое пятнышко на полу чуть в стороне от входных дверей. Он прищурился, но понять, что это такое так и не сумел. Конфликт между супругами явно перешел в стадию извинений мужа за свою несдержанность, а затем, скорее всего, плавно перетечет в стадию примирения. В общем, ничего интересного. Оторвавшись от стойки, старик неторопливо двинулся к дверям, краем уха продолжая слушать монотонный бубнеж извиняющегося супруга, никак не способного добиться прощения.

Подойдя ближе, лифтер наконец понял, что за пятнышко привлекло его внимание. Это было перо, обыкновенное серое перо, выпавшее пару дней назад из крыла Павла. Очевидно, его отнесло потоком воздуха в сторону и лифтер сразу не заметил его. Присев на корточки, старик взял перо в руки и на некоторое время погрузился в размышления, вспоминая тот день, когда он последний раз видел Павла. Эти размышления настолько захватили его, что он не услышал мужской голос, еле-еле долетающий к дверям здания от стойки у лифта.

– Пойми, я не могу без тебя, просто не могу. Если ты меня бросишь, я с собой что-нибудь сделаю. Мне без тебя жить незачем. Я и не буду! Ты понимаешь меня?

– Я понимаю, – устало произнесла Анна.

Возвращающийся к стойке лифтер услышал продолжение ее фразы.

– Пойдем на кухню, хотя бы чаю попьем.

Он кивнул головой и улыбнулся. Почти за любой ссорой следует примирение. Эта ссора в числе исключений, на его взгляд, не оказалась.

…

Все сомнения остались в прошлом. Довольный Олег, только что вернувшийся в квартиру, расслабленно сидел на кухне, наблюдая за тем, как Ирина накладывает ему из сковороды макароны в тарелку.

– Мог бы и из сковородки поесть, – запоздало спохватился Олег, – чего потом лишнюю посуда мыть.

– Да ладно уж, я помою, – Ирина ласково улыбнулась, – так мы что теперь, при деньгах будем?

– Вроде как да, – Олег сглотнул набежавшую слюну, – контора вроде нормальная, не должны обмануть.

– Хорошо все же, что ты в свое время права на грузовик получил, – жена наконец поставила перед ним тарелку, заполненную макаронами по-флотски. Водитель, он ведь всегда нужен будет.

– Водитель-экспедитор, – гордо промычал Олег, энергично перемалывая макароны, – первый месяц правда только за водителя получать буду, со мной еще человек поездит, покажет все, на меня посмотрит, а со второго месяца уже сам буду и за водителя, и за экспедитора.

– И что же, два оклада платить станут? – радостно удивилась жена.

– Полтора, – он отправил в рот очередную полную ложку, – конторе ведь тоже должна быть выгода, что они человека убирают. Полтора тоже нормально выйдет. И за коляску сразу расплатимся. И еще на что-нибудь останется. Нам что-нибудь еще надо?

– Что-нибудь всегда надо, – Ирина подошла и прижалась грудью к голове мужа, – ты только там не ругайся ни с кем, если тебя опять уволят, нам совсем туго придется.

– Ладно, – Олег чмокнул губами грудь жены, выпирающую из-под блузки, – обещаю.

– Ну и молодец, – жена села рядом на табуретку, – а ты вроде собирался куда-то сегодня вечером. Передумал?

– Это так, глупость одна в голову приходила. Передумал, – ответил Олег и вновь поднес ко рту полную ложку.

…

– Где они? – разгневанная Ксюша ворвалась в кухню в тот самый момент, когда Хлыстов, покончив с ужином, только положил в кружку с чаем вторую ложку сахара.

– Кто, они? – Дмитрий Евгеньевич поставил кружку с горячим напитком на стол и на всякий случай отодвинул ее подальше от жены, – ты кого потеряла?

– Я потеряла? – возмутилась Ксюша, – похоже, это ты остатки совести потерял. Я спрашиваю, где наши билеты в Сочи?

Хлыстов вздохнул. Больше всего после ужина он любил немного посидеть в тишине и покое, подводя итоги очередного прошедшего дня.

– Билетов в Сочи больше нет, я их сдал.

Хлыстов вздрогнул и испуганно моргнул, когда перед его носом пролетела Ксюшина ладонь.

– Ты сдал билеты? Ты сдал наши билеты? – жена вновь что было силы ударила по столу, кружка с чаем подпрыгнула и, расплескав изрядную долю своего содержимого, с нервным дребезжанием вернулась на место, – я понимаю, ты сдал свой билет. Это твое право. Тебе наплевать на семью, на жену, ты хочешь куда-то там лететь, ковыряться в песке. Лети! Зачем ты сдал мой билет?

– Затем, Ксюша, – Хлыстов выбрался из-за стола, взял с раковины тряпку и начал вытирать мокрый стол, – затем что завтра ты летишь в экспедицию вместе со мной. Правильнее будет сказать, мы летим вместе.

– Я не полечу ни в какую твою экспедицию. Ты меня что, силком в самолет потащишь?

– Можно попробовать тебя в чемодан запихнуть, – попытался отшутиться Дмитрий Евгеньевич.

– На куски меня еще порежь для начала, тогда у тебя точно все получится. Мама! Ну скажи хоть ты ему, – Ксюша призвала в союзники появившуюся на пороге кухни Маргариту Александровну.

– Хоть! – Маргарита Александровна отобрала у Хлыстова мокрую тряпку, как следует ее выжала после чего насухо вытерла стол, – и давно у тебя мать в «хоть» превратилась, доча?

– Мама, сейчас самое время к словам цепляться, – возмущенно всплеснула руками Ксюша.

– Сейчас не уцепишься, потом поздно будет, – закончив вытирать стол, Маргарита Александровна тщательно прополоскала грязную тряпку и повесила ее сушиться на кран, – ты мне объясни лучше, чего ты так разоралась? Я понимаю, муж тебя бросить хотел бы голодную, да с тремя дитями, так ведь нет, он тебя с собой зовет, между прочим, как ни есть, а нынче другая страна, заграница.

– Мама, – беспомощно пробормотала не ожидавшая такого предательства Ксюша.

– Там, как ни крути, обстановка другая, на свежем воздухе побыть можно, опять же романтика. Палатка, ужин на костре, – Маргарита Александровна мечтательно вздохнула, – мне в твои годы очень все это нравилось. Я в стройотряд, когда студенткой была, три раза ездила.

– Какой костер, мама? Там ведь и дров нет. Там пустыня, мама!

– Ладно уж причитать, пустыня, да пустыня. Как-то же люди живут. Не такая уж значит и пустыня. В крайнем случае горелку газовую разожжете. Правильно я говорю, зятек?

Дмитрий Евгеньевич, изумленный неожиданной поддержкой только и смог, что молча кивнуть.

– В общем так, – Маргарита Александровна решительно повернулась к дочери, – хватит всем нервы трепать. Иди, собирай вещи. Купальники не забудь, там, поди, солнце такое, что никаким Сочам и не снилось. Хоть загоришь по-человечески.

– Мама!

Ксюша уже была готова расплакаться, но мать решительно вытолкала ее из кухни.

– Иди, иди. Нечего тут слезу выдавливать, все равно никто не поверит. Ну что, Дима, – она с усмешкой взглянула на зятя, – еще чайку попьешь? Ставить чайник?

– Да что-то уже расхотелось, – честно признался Хлыстов, – вот, думаю, может спать лечь сегодня пораньше.

– И то верно, – одобрила теща, – пожалуй, и я пойду, прилягу.

Не успела Маргарита Александровна войти в свою спальню, как тут же дверь вновь приоткрылась и на пороге появилась разгневанная Ксюша.

Заскочив в комнату, Ксения заперла дверь на защелку и решительно подскочила к матери.

– Я не понимаю, мама, – тихо прошипела она, впившись взглядом в невозмутимое лицо Маргариты Александровны.

– Конечно не понимаешь. Потому что ты дура. Вся в отца пошла, царствие ему небесное. Ты хочешь, чтобы муж твой карьеру сделал?

– Ууу, – промычала Ксюша нечто неопределенное, не желая вот так сходу соглашаться с матерью.

– «Ууу,» – передразнила Маргарита Александровна, – ну чисто корова. Пролетит Дима мимо должности, вот тогда будет тебе «Ууу», по полной программе будет. Значит так, надо ему ехать в эту экспедицию, пусть едет. Пусть свои черепки ищет, может найдет тот, который ему нужен, я только рада буду.

– Но я, – Ксюша попыталась было что-то сказать, но была бесцеремонно остановлена.

– Заткнись! Твой муж должен поехать в эту командировку. Точка.

Дмитрий Евгеньевич в нерешительности стоял посреди прихожей. Из-за закрытой двери комнаты Маргариты Александровны доносились приглушенные женские голоса. Мать и дочь, очевидно, спорили, причем спорили ожесточенно. Хлыстов усмехнулся. Поддержка со стороны тещи пришлась как нельзя кстати, он уже терял последние силы и терпение в бесконечных разговорах с Ксюшей. Дмитрий Евгеньевич подумал, что после всех этих диспутов неплохо было бы лечь спать пораньше.

Хлыстов уже почти заснул, когда разъяренная Ксюша выскочила из комнаты матери и забежала в спальню. В кармане жены пиликнул телефон, давая знак о том, что получено сообщение.

– Это я тебе фотографию объявления сбросила, – выкрикнула Маргарита Александровна из своей комнаты, – всё-таки пять месяцев по цене трех. Сходи, дочка!

Глава 13, берущая за душу до такой степени, что автор несколько раз всплакнул за время её написания

Когда двери небоскреба разошлись в стороны, пропуская Марию, на улице уже стемнело. Десятки фонарей заливали всю площадь перед зданием искусственным светом. В холле большая часть светильников была выключена, горела лишь пара ламп над входом, да еще две освещали тщедушную фигуру лифтера, облокотившегося на стойку и, как обычно, слушающего невнятное бормотание радиоприемника. Услышав шаги, старик убавил громкость и вышел из-за стойки.

– Поздний визит, – пробормотал он вместо приветствия и моргнул, чувствуя, как в глаз попала соринка.

– Да уж, поздний, – Мария нервно закусила губу, – но лучше поздно, чем никогда.

– Это как сказать, – покачал головой старик и, не став развивать беседу, шагнул к дверям лифта.

Вслед за ним подошла Мария и, чуть помедлив, коснулась рукой сенсорной панели. Когда панель замерцала под ее ладонью, а двери лифта разошлись в стороны, Мария не смогла сдержать разочарованного возгласа.

– Что-то не так? – лифтер удивленно смотрел на нее.

– Все так, – Мария быстро совладала с эмоциями, – музыка почему-то не играет.

Она зашла в лифт и повернулась лицом к дверям, которые в этот раз почему-то не закрывались дольше обычного. Старый лифтер стоял прямо перед ней, ей показалось, что его глаза как-то странно блестят, но скорее всего дело было в неравномерном освещении.

– Прошлый раз ты спрашивала, – неожиданно заговорил с ней старик, очевидно имевший возможность притормозить отправление лифта, – кому из вас двоих, тебе или Магде я бы отдал яблоко?

– Яблоко? – она не сразу поняла, о чем речь, – ах, да. Помнится, ты решил съесть его сам.

Лифтер улыбнулся, его рука скользнула в карман спецовки и извлекла из него здоровенное бело-желтое яблоко, которое вообще непонятно как могло уместиться в небольшом кармашке.

– Я передумал, – старик улыбнулся, обнажив потемневшие, но еще крепкие зубы, – вот твое яблоко. Бери, белый налив, между прочим.

– Спасибо, – Мария взяла яблоко и тут же спохватилась, – говорят, через порог передавать примета плохая, поссоримся.

– Нет, – лицо старика стало угрюмым, – уже не поссоримся.

Двери лифта бесшумно захлопнулись. Мария вздохнула. Из их с Павлом затеи ничего не вышло. Глупо было полагать, что все окажется так просто, и она сможет стать человеком лишь потому, что сама этого захотела. Ведь с Павлом все было совсем иначе, для него это превращение было совершенно неожиданным, это было возмездие. Теперь он обречен стареть, постепенно становиться немощным, зная, что где-то рядом есть она, вечно молодая, вечно прекрасная и вечно недоступная для него Мария.

Она хотела было убрать яблоко в карман плаща, когда почувствовала легкое подобие невесомости. Странно, подобные ощущения она обычно испытывала лишь тогда, когда стремительно опускающийся лифт нес ее вниз, после очередного визита к Максу. Когда же он шел вверх, все тело вжималось в пол, наливаясь тяжестью.

Сейчас лифт несомненно опускался. Мария отступила к дальней стене и подняла голову, вглядываясь в стремительно мелькающие на небольшом табло цифры. Двадцать девять… сорок четыре… шестьдесят семь…

Цифры на экране мелькали так быстро, что уследить за ними не представлялось возможным даже для нее. Единственное, что было отчетливо видно, это маленькая черточка в левой части экрана, обозначающая знак минус.

Минус сто. Двери лифта распахнулись. Мария прижалась спиной к стене и так стояла, не дыша. За спиной неподвижно застывшего Алекса, на противоположной стене гостиной она увидела знакомую картину Мунка, точно такую же, как та, что совсем недавно висела в гостиной Макса. «Интересно, у них обоих оригиналы? – неуместная мысль промелькнула в сознании, словно убегающая от кота мышь, – и почему они вешают на стены одно и то же?»

Алекс некоторое время удивленно ее рассматривал, потом ухмыльнулся и, отступив на шаг, сделал приглашающий жест рукой.

– Ну выходи, коль приехала.

Она по-прежнему не могла пошевелиться.

– Выходи, говорю, чего комедию ломать, – голос Алекса прозвучал более настойчиво, – а то я ведь могу зайти, помочь, – он усмехнулся. – Что так смотришь, не веришь? А зря! Это я уехать на нем не могу, а зайти – запросто.

Страх Мария победить не смогла, он все также сжимал ее в своих безжалостных объятиях. И тем ни менее, она, сделав сначала один неуверенный шаг, а потом еще, медленно вышла из лифта и застыла прямо перед Алексом.

– Молодец, героическая женщина! – похвалил тот и улыбнулся. – О, яблочко! Это мне?

Он забрал у Марии яблоко и понюхал его.

– Надеюсь, не отравленное? А то ведь не зря говорят, бойтесь данаек, дары приносящих. Ладно, чем черт не шутит, попробую.

Он вгрызся зубами в яблоко и аппетитно прочавкал.

– Очень даже ничего. Вкус знакомый какой-то. Словно когда-то давно в детстве пробовал, но где не могу вспомнить.

Алекс на мгновение нахмурился и еще раз понюхал яблоко.

– Не, не может быть, чтоб оттуда, – пробормотал он и вновь впился зубами в сочную мякоть, – теперь, красотка, давай с тобой разберемся, а то ведь одними яблоками сыт не будешь. Даже такими.

Глаза Алекса потемнели, а лицо постепенно начало меняться. Мария с ужасом видела, как сквозь человеческие черты начинает проступать его истинный облик. Она попятилась назад и уткнулась спиной в закрытые двери лифта. Неужели это все? Как быстро… Двадцать три года человеческой жизни и тысяча триста лет ангельской в одно мгновение пронеслись перед глазами.

– Почему? – прошептала она, обращаясь к Тому, кто больше не хотел ее слышать.

– Почему? – ухмыльнулся Алекс, – ты спрашиваешь, почему?

За несколько мгновений его облик полностью преобразился. С тела исчезли все волосы, включая ресницы над ставшими абсолютно черными, неживыми глазами, исчезла голубая рубашка-поло, исчезли модные, не доходящие до щиколоток брюки, да и вообще вся остальная одежда, вместо идеально остриженных и отполированных ногтей мощные узловатые пальцы теперь украшали острые, размером с медвежьи когти, а из оскаленной пасти выпирали не меньшего размера клыки.

– Я объясню тебе, дева, почему он низверг тебя, – прорычал тот, кто совсем недавно был Алексом. – Твой дружок, Павел, по глупости своей и самонадеянности не исполнил волю своего господина, за что был отвергнут и возвращен в человеческий мир. Его будущее пока сокрыто от меня, но, думаю, он проживет долгую по человеческим меркам жизнь и быть может даже получит второй шанс на то, что вы в слепоте своей и глупости зовете спасением. А знаешь почему?

Повелитель тьмы расхохотался Марии прямо в лицо, от чего ее обдало жаром, словно из раскрытой печи.

– Потому что он всю свою долгую, нелепую жизнь будет страдать. Страдать каждый день, оплакивая твою погибель, причиной которой стал он сам. Ведь это он подтолкнул тебя к предательству. Ты, предала своего господина, более того, ты надеялась в этом предательстве обрести выгоду.

Неожиданно, он подмигнул Марии и произнес вполне по-человечески, с легкой, отеческой укоризной.

– Оно так часто бывает, думаешь по-быстрому выиграть, сделал ставку и проиграл, – он вздохнул, – не в ту игру, дева, ты сыграть удумала, да и не с теми, кто тебе по зубам.

Два гигантских черных крыла взметнулись в стороны, закрывая от Марии свет многочисленных висящих на потолке светильников.

– А вот тебя на зубок попробовать можно, – прогремел голос и черные крылья сомкнулись за спиной Марии, заключив ее в гигантский кокон, из которого было уже не вырваться.

…

Вино или шампанское? Павел никак не мог определиться, поэтому купил в супермаркете и то, и другое. Вернувшись домой, он убрал шампанское в холодильник, а вино, немного поколебавшись, поставил на подоконник, после чего занялся приготовлением ужина. Их первый настоящий совместный ужин более чем за тысячу лет! Начало новой, человеческой жизни. Павел налил на сковороду масло и улыбнулся, не каждому дается шанс прожить вторую жизнь. Должно быть, она преподнесет им немало сюрпризов. Два куска свиной шейки, еще утром замаринованные в винном уксусе с чесноком отправились на сковороду. Павел включил над плитой вытяжку и увеличил до максимума громкость стоявшего на подоконнике радиоприемника.

Если выгонишь в дверь я пальну из пушки,

Уроню на постель все твои веснушки,

Павел подпевал во все горло, наслаждаясь предвкушением предстоящего вечера, а в еще большей степени – ночи, которая вскоре должна была наступить.

Добивай, добивай и канаты рвутся

В этот край в этот рай будет не вернуться

Как закончится ночь буду предан дважды

Но сейчас мне не дай умереть от жажды…

Пожалуй, не будет большой беды, если он откроет бутылку заранее и, так сказать, немного продегустирует. А то ведь и правда в горле пересохло. Перевернув мясо, Павел достал из ящика штопор и подошел к подоконнику. Вкручивая штопор в пробку прямо через фольгу, Павел продолжал подпевать, а точнее выкрикивать слова так понравившейся ему песни, одновременно разглядывая свое отражение в темном окне. Штопор ушел на полную глубину, и Павел уже собирался извлечь пробку из бутылки, когда неожиданно замер, глядя в ночную тьму. Бутылка выскользнула из его рук, глухо ударилась о паркет и, странным образом не разбившись, покатилась куда-то в сторону.

…

Алекс, уже почти вернувший свой прежний облик, взял бокал и, подойдя поближе к висящей на стене картине, вгляделся в навсегда искаженное в истошном крике лицо.

– Что ж вы все всегда так кричите одинаково? – вздохнул Алекс и пригубил налитый в бокал напиток свекольного цвета.

– Да уж, Маша, – Демон сморщился и недовольно оглянулся на лежащее на полу мертвое тело, – ты и при жизни была не ахти, а сейчас совсем кисловата стала.

Он решительно направился к барной стойке.

– Сделаем-ка мы вот так.

Добавив в бокал изрядное количество соли и перца, Алекс достал из холодильника бутылку водки и долил доверху. После чего вновь попробовал напиток и, оставшись довольным результатом, удовлетворенно улыбнулся.

– Совсем другое дело. Вот это я называю «кровавая Мэри». A real bloody Mary! – он причмокнул губами и вновь приложился к бокалу.

…

Человек – существо приземленное. Он почти лишен способности воспринимать что-либо за пределами своей физической оболочки. Конечно, человек может видеть и слышать на расстоянии, но не так далеко и не так хорошо, как он сам о себе думает. Что касается эмоций, переживаний, то здесь все обстоит очень печально. Человек, к примеру, очень хорошо может чувствовать свою боль, даже самую слабенькую, но весьма слабо восприимчив, более того, равнодушен к боли чужой. Каждый хоть раз в жизни оказывался в такой ситуации, когда ему было плохо, ужасно, отвратительно. А окружающим было наплевать. Они этого просто не замечали, хотя все переживания были написаны у вас на лице. А те, немногие, которые замечали, тут же спешили укрыться в скорлупе собственного равнодушия, которая позволяет делать невидимым даже то, что не увидеть и вовсе невозможно.

И все же, людям, возможно в дар, а быть может и в наказание, досталась капелька божественной способности чувствовать чужую боль. Порой, дар это раскрывается лишь в отношении немногих избранных, а то и одного, но самого дорогого сердцу человека. Так матери, не смотря на любые расстояния, могут почувствовать боль своего ребенка и вместе с ним заплакать, так мужчина, застрявший в нелетную погоду в аэропорту Лондона потирает коленку, когда его брат-близнец падает в это время с велосипеда где-то в пригороде Сиднея.

У ангелов подобная способность развита гораздо сильнее. Они всегда чувствуют боль, а тем более гибель другого ангела, всегда понимают, с кем и что именно произошло. Павел вот уже два дня как был человеком, одним из тех, кого только на земле живет около семи миллиардов. Но если ты больше тысячи лет был чем-то другим, частью могущественной, почти всемогущей силы, эта сила не может уйти из тебя за два дня без остатка.

Глядя в темноту за окном, Павел с ужасом увидел, как его отражение вдруг помутнело, а затем и вовсе исчезло, уступив свое место совсем другому изображению. Перед собой он увидел Марию, с искаженным от ужаса и боли лицом, а потом из тьмы показалась вначале почти неприметная из-за своей собственной черноты фигура, распростершая гигантские крылья. На мгновение все трое, Павел по одну сторону оконного стекла, а Мария и стоявший за ее спиной демон по другую, застыли, словно позируя для прощального совместного снимка, а затем черные крылья сомкнулись, и фигура Марии исчезла в темноте. В это же мгновение Павел ощутил, как в его сердце с ужасающим звуком оборвалась невидимая струна. Звук этой лопнувшей струны с неимоверной силой ударил по ушам, так что из них потекли струйки горячей крови. Павел закричал, тем страшным, вселяющим ужас криком, с каким воины бросаются на врага, тем криком, с каким он принял свой последний земной бой у стен осажденной Тулузы. Павел все еще не мог оторвать глаз от окна. Страшное видение уже бесследно исчезло, и он вновь мог видеть свое отражение. Вот только в окне отражался вовсе не Павел – человек, за стеклом, в ночной тьме на уровне девятого этажа возвышался Павел – ангел мщения, распростерший свои могучие крылья и сжимающий в одной руке сияющий крест, а в другой пылающий, всесокрушающий меч.

Павел сделал легкое, едва заметное движение рукой и стекло исчезло. Безо всякого усилия он вспрыгнул, а точнее взлетел на высокий подоконник и, вдохнув полной грудью ночной воздух засыпающего города, ринулся вперед, расправляя крылья и преисполненный желания отомстить за смерть любимой.

Павел долго летел, ничего не замечая. Ни изрезанной в кровь руки, которой он выбивал оконное стекло, ни того, что черная, усыпанная желтыми веснушками фонарных пятен земля становится все ближе и ближе. Лишь в последнее мгновение он понял, что за спиной у него нет никаких крыльев и попытался вновь вскрикнуть, теперь от ужаса. Но не успел.

Раздался глухой звук удара, а затем во дворе дома на окраине города вновь стало тихо, лишь все сильнее тянуло горелым мясом из разбитого окна девятого этажа.

…

Лифтер моргнул, затем зажмурился и потер глаза, прогоняя наваждение.

– Ты что, старый, тебе плохо? – обеспокоенно спросила Мария.

– Ерунда, – отмахнулся он, – соринка в глаз попала. Что, поедешь?

– Попытаюсь, – Мария попыталась улыбнуться, протягивая руку к панели управления.

– Ну попытайся, – вздохнул лифтер.

– Can’t Touch This! – оглушительно заорал MC Hammer.

Неуверенная улыбка на лице Марии превратилась в торжествующую.

– Неужели получилось, – все еще до конца не веря, прошептала она, а затем, взвизгнув от восторга, поцеловала старика в лоб. – Получилось! Дед, получилось!

– Первый раз вижу, чтобы этому радовались, – покачал головой лифтер, глядя как серые перья одно за другим падают на гранитный пол из-под плаща Марии.

Что-то бормоча себе под нос, он зашел за стойку, нагнулся и извлек из нее совок и веник.

– Сами не ведаете, чего желаете, – недовольно бубнил он, – а мне потом убирай тут за вами.

– Не ругайся, пожалуйста! – попросила она его, – пожелай мне лучше, чтобы я потом ни о чем сделанном не жалела.

– Ты и не будешь, – старик положил веник прямо на стойку и грустно улыбнулся. – Иди, он тебя ждет.

Высокие каблуки уже торопливо застучали по гранитному полу, когда стрик окликнул ее. Мария обернулась и на лету поймала брошенное им яблоко.

– Я решил отдать его тебе, – улыбнулся лифтер.

Мария шутливо погрозила ему в ответ пальцем.

– Долго думал! Мог бы и сразу решить. Скажи мне, – она хитро прищурилась, – ты ведь обманул Павла, когда сказал, что музыка играет в случайном порядке. Признайся, это ведь ты химичишь?

– На все воля божья, – старик смущенно развел руками, а высокая женская фигура в развевающемся, словно не успевающем за своей хозяйкой, светлом плаще выскочила из холла на улицу и исчезла из виду.

– Беги, беги, а то этот увалень все бифштексы спалит, – с улыбкой пробормотал ей в след лифтер и, взяв в руки совок и веник, занялся уборкой.

Стеклянные двери бесшумно захлопнулись за спиной. Мария оглянулась, возможно, она прошла сквозь них последний раз в своей жизни. Хотя, как можно судить о жизни, которая только начинается? Луна, зацепившаяся за шпиль небоскреба, с любопытством разглядывала Марию, словно видела ее впервые. Помахав ей в ответ рукой, та широким шагом пересекла почти пустую парковку и направилась вдоль набережной в сторону центра города. Идти было далеко, но Марии почему-то казалось, что с каждым шагом, с каждым сделанным глотком воздуха она становится совсем другим человеком, точнее она просто становится человеком. Она представила Павла, застывшего у окна и нетерпеливо ждущего ее возвращения. Наверняка, он так будет увлечен, высматривая ее в полутемном дворе, что обо всем забудет и у него непременно подгорит мясо. От этой мысли ей стало смешно, и она громко рассмеялась, заставив случайного встречного прохожего недоуменно шарахнуться в сторону.       Насмеявшись вволю, Мария почувствовала, что голодна. Голодна дважды. Во-первых, ей просто хочется есть, она зажмурилась и представила свой ужин. Лучше всего если это будет стейк. Хорошо обжаренный снаружи, но все же сохранивший капельку крови внутри стейк, который она будет запивать красным вином, наслаждаясь легким, кружащим голову опьянением. А во-вторых, Мария была голодна, как может быть голодна молодая женщина, к которой уже больше тысячи лет не прикасался мужчина. Редко бывает, что два подобных обстоятельства сходятся в одно и то же время в одном и том же теле, но ведь и Мария была женщиной в некотором роде не совсем обыкновенной.

Подумав о Павле, Мария поняла, что пешком она слишком долго будет добираться к своему возлюбленному. Она обернулась и взглянула на маячившую позади стоэтажную громадину. Возвращаться не хотелось, машину, в конце концов, можно будет забрать и завтра. Это же не крылья, куда она денется с охраняемой парковки? Мария призывно вскинула руку и почти сразу же возле нее остановился желтый автомобиль с украшавшими его бока надписями: «Такси», выполненными столь большими буквами, что их наверняка можно было прочитать с противоположного берега залива. Спустя мгновение желтый автомобиль унес Марию навстречу ее новой, только начинающейся жизни. Луна, проводив такси внимательным взглядом и убедившись, что машина едет в правильном направлении, оттолкнулась от крыши небоскреба и продолжила свой неторопливый путь по ночному небу над засыпающим городом.

Глава 14, в которой одно преступление расследуется, а другое только подготавливается

Покончив с работой, он удовлетворенно обвел глазами холл, убрал весь инвентарь за стойку и вновь включил радио. Некоторое время он почти бесцельно крутил ручку настройки перескакивая с волны на волну, пока долгий дверной звонок, зажужжавший в динамике, не заставил его остановиться. Щелкнул дверной замок и почти сразу послышался чуть хрипловатый мужской голос.

– Рокотов Сергей Александрович?

– Да, это я, – второй голос звучал испуганно.

– Рокотова Ольга ваша супруга, верно?

– Верно. А что случилось? – теперь вместо страха в голосе зазвучало беспокойство.

– Тут такое дело, – хриплый голос немного замешкался, – в общем скорее всего, она погибла. Вам надо проехать с нами на опознание.

…

– Вот оно значит, как, – пробормотал лифтер и обернулся. Ему показалось, что в дверях мелькнула чья-то тень. И действительно, в холле небоскреба, что-то весело мурлыкая себе под нос появился Илья.

– У тебя такой вид, словно ты облагодетельствовал все человечество, – выключив радио, старик поспешил навстречу новому гостю.

– Все, не все, а кое-кого осчастливил, – Илья явно был доволен собой.

– И у кого же такая счастливая жизнь началась? – лифтер нахмурился и скептически взглянул на Илью.

– Разве человеческая жизнь может быть счастливой? – ответил тот вопросом на вопрос и тут же сам развил свою мысль. – Нет, конечно. Счастлив человек лишь когда предстает перед взором своего Создателя, – Илья усмехнулся, – при условии, конечно, что Создатель захочет на него посмотреть.

– То есть о счастливой жизни речь вовсе не идет? – уточнил лифтер, хотя и так уже было все понятно.

– В человеческом понимании жизни – нет, – согласился Илья. – Но странно говорить о понимании теми, кто вообще ничего не понимает.

– Люди есть люди, – пробормотал лифтер таким тоном, что было нельзя понять, согласен ли он с собеседником, и с силой ударил по панели управления.

Удивленно покосившись на старика, Илья тоже поднял руку и двери лифта распахнулись.

– People are people, – дружно известили Depeche Mode из динамиков под потолком.

– Я, между прочим, был на их последнем концерте в Лондоне, – похвастал, заходя в лифт, Илья, – неплохо держатся для своего возраста, хотя, на мой взгляд, после девяносто первого года они ничего путного не записали.

– Да, «Enjoy the Silence», это было мощно. Сколько уже, лет тридцать с тех пор прошло? – согласился лифтер и тут же, не дожидаясь ответа добавил. – Ты езжай, а то тебя уж заждались небось.

Двери лифта захлопнулись.

В гостиной Илья сразу занял предложенное ему место в кресле. От предложенного затем коньяка на этот раз он отказываться тоже не стал.

– Итак, – Макс протянул Илье бокал и сам устроился на диване, – полдела сделано. Можно сказать, курок мы взвели, осталось нажать на спусковой крючок.

– Не думаю, что с этим будут проблемы, – усмехнулся Илья. – Полиция конечно умом не блещет, но эти идиоты так наследили, что их сможет отыскать и ребенок.

– Я все же надеюсь, что расследованием будет заниматься кто-то посерьезнее. Времени у нас не так много осталось, надо все сделать очень быстро.

– Можешь не сомневаться, – кивнул Илья, – неплохой следователь, опытный. Я думаю он за день, максимум за два управится и все размотает. Хотя, там и мотать нечего.

– Хорошо, хорошо, – задумчиво повторил Макс, – а что за человек он вообще?

– Да обычный мужик, майор, под полтинник ему уже. Минниханов Марат Тимурович.

– Татарин, что ли?

– Татарин, мусульманин, все как надо, – подтвердил Илья.

– Да, это правильно, – одобрил Макс, – ты молодец, очень хорошо все сделал. Думаю, эта партия будет за нами.

– Партия? – удивился Илья, – ты, о чем?

– Ни о чем, забудь, – Макс снисходительно усмехнулся. – Еще коньяк будешь?

…

Автомобиль свернул с дороги и неторопливо, покачиваясь на ухабах, двинулся по проселочной дороге в сторону леса. День был хмурый. Рваные серые тучи мчались по небу, гонимые резкими, мощными порывами ветра. В такой день можно не опасаться наткнуться на грибников или любителей отдохнуть на природе. Тем ни менее, заглушив двигатель и выйдя из машины, Гранин долго стол молча вслушиваясь в завывания ветра, колышущего верхушки деревьев. Наконец, решив, что им ничто не угрожает, он кивнул своему спутнику.

– Ну что, давайте посмотрим?

– Смотрите, – кивнул Рокотов.

Из черной спортивной сумки он достал небольшой деревянный ящичек и, аккуратно положив его прямо на капот машины, открыл крышку.

– Видите? Похоже на набор художника, – прокомментировал он, – с виду, обычные краски.

– В аэропорту ведь не на глаз проверяют, – хмыкнул Гранин.

– Можно подумать, я ни разу не был в аэропорту, – обиделся Рокотов. – Что это такое, не сможет определить ни обученная собака, ни то оборудование, что у них установлено в зоне досмотра. Я даже так скажу, – я голосе изобретателя зазвучали горделивые нотки, – никакое оборудование этого определить не сможет.

– Вы так уверены? – недоверчиво покачал головой Гранин, – прогресс не стоит на месте.

– Уверен! Здесь нечего определять. Видите, как много компонентов? И каждый из них совершенно безопасен и разрешен к провозу в самолете, даже в ручной клади. Вам не надо будет ничего прятать. Вы художник, везете с собой краски, кисточки. Ничего особенного, пусть смотрят.

– Я еще тот художник, – мрачно усмехнулся Гранин, – только от слова «худо». Вы вот что мне объясните, как этот ваш набор художника становится тем, чем нужно?

– Вода, – улыбнулся Рокотов, – вода лежит в основе большинства процессов в природе. Жидкие вещества, смешиваясь, замечательно вступают между собой в реакцию. Так что, все что вам нужно, это добавить в этот набор воды, желательно теплой.

– Ну чай, слава богу, в самолете разносят. С этим проблем не будет.

– Вы что, сами это собираетесь делать? – удивился Рокотов.

– Да, – лицо Гранина помрачнело, – сам. Так надежнее.

– Ясно, – Рокотов немного помолчал, – если честно, я думал, вы представляете какую-то организацию. Вы сами вдохновитель, так сказать, идеолог, а исполнители будут совсем другие люди.

– Нет, спецслужбы тоже не зря хлеб едят, – Гранин отрицательно покачал головой, глаза его заблестели. – Организации у нас в стране гибнут раньше, чем успевают возникнуть. Я вам даже так скажу, в любой, созданной организации половина участников изначально это и есть сотрудники спецслужб. Так что никакой массовки. Террор – удел одиночек. Уверен, многие будут готовы повторить мой путь, им только надо показать, что так можно.

– И вам не жалко? – удивился Рокотов, – я имею в виду себя самого?

– Нет, с чего вдруг? – глаза Гранина заблестели еще сильнее, а голос стал громче, – вы представляете, я пойду первым! Все остальные будут идти по моему следу. Есть одна такая теория, очень мне нравится, что душа человеческая живет до тех пор, пока о человеке помнят. Так вот, если это так, то я буду жить долго, очень долго. Может быть целую вечность! Вы сейчас можете даже надо мной смеяться, но я верю, что когда-нибудь люди поставят мне памятник.

– Ну почему же смеяться, – Рокотов неловко отвел взгляд в сторону чтобы не смотреть в эти пылающие болезненным блеском глаза собеседника, – вполне может быть вы и правы. Станцию метро Кропоткинской назвали же.

– Что, Кропоткин, – Гранин презрительно оттопырил нижнюю губу, – теоретик, сам он и пальцем не шевельнул для того, чтобы ускорить ход общественного прогресса. В свое время я читал его биографию, если честно, мне не очень понятно, за что охранка его арестовывала и еще меньше ясно, за что его так чтили большевики. Ладно, хватит лирики. Показывайте, как ваш мольберт приводить в действие.

Рокотов хотел было объяснить, что мольберт это нечто совсем иное, а в данном случае скорее то, с чем они имеют дело больше похоже на этюдник, но, бросив короткий взгляд на возбужденного Гранина, промолчал. Из все той же черной спортивной сумки он достал небольшой термос и, прихватив с собой деревянный ящик, отошел на двадцать шагов в сторону. Оглянувшись на стоявшего возле автомобиля Гранина, Рокотов задумчиво наклонил голову и прищурился, пытаясь понять достаточно ли он удалился. Решив, что нет, он пошел дальше. Дойдя до самого края лесной поляны, он присел на корточки, положил ящик на землю, рядом поставил термос. Открыв ящик, он вновь обернулся.

– Время реакции составляет порядка тридцати секунд, – Рокотов открутил металлическую крышку термоса, налил в нее немного горячего чая и сделал осторожный глоток, – может немного больше, но не более сорока, это точно.

Вылив оставшийся чай из термоса в емкость с красками, Рокотов захлопнул крышку, пару раз сильно встряхнул ящик, затем поставил на него сверху пустой термос и бросился бежать.

…

В кабинете было шумно. На взгляд Марата Тимурович, слишком шумно. Больше всего звуков издавал Дима Шишкарин – молодой, высокий оперативник, в любой толпе сразу выделявшийся своей рыжей шевелюрой и громким, пронзительным голосом, который возможно подошел бы какому-нибудь начинающему пародисту, но никак не вязался с мощной, широкоплечей фигурой оперативника.

– Я вам точно говорю, – горячился Шишкарин, – без мужа не обошлось. Либо сам жену прибил, а потом по-быстрому в квартиру вернулся, либо заказ проплатил.

– Откуда такая уверенность, Дима? – устало спросил Минниханов.

– Марат Тимурович, – с улыбкой, растягивая гласные, отозвался Дима, – вы же статистику лучше меня знаете. Жен у нас, как правило, мужья и убивают. Любил, любил, повздорили – прибил. Нормальное дело!

– Так-то они уже десять лет женаты, наверно успели навздориться? – Марат Тимурович с сомнением покачал головой, – ладно еще если бы это где-то дома, на кухне, под рюмочку. А так, не похоже.

– Ну почему непохоже? – возмутился оперативник, – вполне похоже. Раньше, у них, может, такого повода не было, а сейчас появился. И вот результат.

– Это ты о чем? – насторожился Минниханов.

– Как о чем? О ребенке конечно! Десять лет они вместе и детей не было, это как, нормально? Какая-то причина должна для этого быть?

– Ну, тут причины разные бывают, не все от людей зависит. Порой и дольше живут, а ребенком обзавестись не получается.

– А я думаю, что просто его не очень-то и хотели, – стоял на своем Шишкарин, – точнее, не хотел сам Рокотов. А тут вдруг раз, и женушка его огорошила, что у них наследничек намечается. А ему зачем наследник? У него и наследовать нечего. Ничего нет, денег нет, работы нет, живут на зарплату жены. Это что, нормальный мужик? Явно у него в голове каша какая-то. Его надо брать и трясти по полной программе.

– Погоди, трясун, – махнул рукой Марат Тимурович, – если у него нет денег, то как он мог оплатить убийство жены? Это тебе первый вопрос. А второй – если они живут на ее зарплату, то на что он будет жить после ее смерти? Как, достаточно пока, чтобы сомнения появились?

– Мало ли, как оно выйти могло. Может сгоряча, на эмоциях. Кто знает, может он до этого и не знал про ребенка. Экспертиза что говорит, срок четыре недели? Еще не видно ничего. А тут взял, пошел вечером жену после работы встретить, а она его возьми и обрадуй. А он возьми, и не обрадуйся. Взял, чего под руку подвернулось, да и дал ей по голове.

– И так десять раз подряд, – вздохнул Марат Тимурович, – нет, Дима, честно скажу, сомневаюсь я в твоей теории. Эксперты говорят, что Рокотова умерла сразу после первого или второго удара. А ее бить продолжали, даже после того, как она упала. Зачем? Тот, кто это делал, либо не контролировал себя, либо эту Рокотову ненавидел по полной программе.

– А что, если этот ребенок не от мужа? – вступил в разговор еще один оперативник, Юра Дерябин, – генетический анализ ведь не проводили? Если Рокотова забеременела от кого-то еще, то у ее мужа появляется серьезный мотив, хотя конечно тогда и того, кто ей ребеночка организовал тоже проверять капитально надо будет.

– Вполне рабочий вариант, – согласился Марат Тимурович, – значит генетическую экспертизу я затребую, а вы продолжайте отрабатывать по месту. Не может быть такого, что никто нечего не видел. С дворниками надо поработать как следует, опять же собачники вечером гуляет, мало ли кто чего видеть мог. Там кругом застройка плотная, кучу народу и все в камерах. Неужели все до единой отсмотрели?

– Пока только те, что в непосредственной близости, – признался Дерябин, – увы, никто не засветился. Само место, где ее ударили, вообще никуда не попадает. Ей еще бы шагов десять вперед пройти, и уже бы отсмотреть можно было.

– Что же, получается тот, кто ее убивал заранее подготовился? Или так случайно совпало? – Минниханов задал вопрос, на который ответ пока никто дать не мог, – ладно, здесь сидя, дело не раскроешь. Расходимся.

…

Рокотов успел подбежать к Гранину и потянуть его за машину. Прогремевший взрыв не был ни чрезмерно громким, ни тем более зрелищным, но зрелищность Гранина и не интересовала. Инстинктивно моргнув в момент самого взрыва, он все же успел увидеть, как разметало во все стороны осколки деревянного ящика, а взвившийся в воздух термос исчез где-то среди веток окружающих поляну деревьев.

– Вот как-то так.

Рокотов отряхнул грязь с колен и посмотрел на Гранина, ожидая увидеть его реакцию, но тот, ничего не ответив, широким шагом направился к месту взрыва. Осмотрев образовавшуюся небольшую воронку, Гранин с непроницаемым выражением лица двинулся дальше. Рокотов следовал за ним.

После непродолжительных поисков Гранин обнаружил покореженный металлический термос метрах в пятидесяти от места взрыва.

– Хорошо, что в эту сторону полетел, – сухо прокомментировал он и двинулся обратно к машине. – Ну что, Сергей Александрович, вас можно поздравить, сделано на совесть, – он разговаривал с Рокотовым на ходу, не поворачивая головы. – Когда я смогу получить рабочий экземпляр?

– Хоть сегодня. Я думаю, он вам понравится. Он, кстати, вдвое мощнее того, что мы с вами сейчас испытывали. Но сначала мне хотелось бы получить обещанное за работу вознаграждение.

– Не проблема, – кивнул Гранин, – деньги у меня с собой. На заднем сиденье пакет, можете проверить.

Он распахнул перед Рокотовым дверь машины, тот наклонился, достал из салона пакет и сунул в него руку.

– Все как договаривались, – Гранин терпеливо наблюдал за тем, как Рокотов пересчитывает деньги. – Ну что можем ехать? Теперь хотелось бы получить свое.

– Получите, – Рокотов удовлетворенно кивнул и, сжимая в руках сверток, направился к пассажирскому сиденью. Готовое изделие в городе в одной из ячеек камеры хранения на вокзале. Только, знаете, я предпочитаю сообщить вам номер ячейки и отдать карту чуть позже, когда мы окажемся в более многолюдном месте.

– Вот как? – улыбка Гранина была больше похожа на звериный оскал, – разве я вам давал повод для недоверия?

– Доверие не исключает здравого смысла, – хмуро отозвался Рокотов, – а здравый смысл мне подсказывает, что мне так будет спокойнее.

– Здравый смысл ничего не говорит вам о том, что я могу прямо сейчас заставить вас назвать номер ячейки и вытрясти из вас эту чертову карту? – Гранин сделал шаг в сторону застывшего у машины Рокотову и сунул правую руку в карман куртки.

– Два дня назад у меня убили жену. Какие-то отморозки избили ее до смерти прямо на улице, – Рокотов говорил, не сводя глаз с опущенной в карман руки Гранина, – а вчера я узнал о том, что она была беременна. Я думаю, вы можете представить себе мое состояние.

Гранин молча слушал, не вынимая руку из кармана.

– Я полдня проторчал вчера у следователя. Эти идиоты думают, что я сам мог быть каким-то образом причастен к смерти Ольги! – Рокотов, глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. – Так что, если вы меня убьете, оплакивать меня будет некому. Говоря по правде, еще утром я не знал, зачем мне теперь эти деньги, что с ними делать. Вообще, что мне теперь делать, да и надо ли, – он бросил пакет с деньгами на сиденье и улыбнулся. – Но знаете, пока мы сюда ехали, я подумал, что смогу использовать эти деньги, ваши деньги на продолжение своих исследований. Ведь кто знает, – он взглянул Гранину в лицо, – если вы действительно правы, и вслед за вами придут другие, то велика вероятность, что этим другим понадобится моя помощь. И тогда я буду готов им ее предоставить.

Гранин медленно вынул руку из кармана и, протянул ее Рокотову. Тот ответил ему быстрым крепким рукопожатием.

– Мне очень жаль, что так вышло с вашей женой. Поверьте, я говорю искренне. Когда-то я тоже потерял близкого человека. И это было примерно так же, как и в вашем случае. Она просто шла домой поздно вечером. И на улице уже никого не было. Только она и компания ублюдков, которые приехали в этот город якобы на заработки.

– Их поймали?

– Только двоих, – Гранин скользнул взглядом по макушкам высоких деревьев, – а по камерам установили, что их было пятеро. Эти двое дали показания, что они непосредственного участия в убийстве не принимали, даже якобы пытались остановить остальных. А имен этих остальных они тоже видите ли не знают. Мол, так, случайно земляков встретили.

Некоторое время Гранин молча смотрел на медленно ползущее по небу серое облако, затем опустил голову и уставился себе под ноги.

– И представляете, каким-то чудесным образом им поверили! И это у нас, где вообще редко кому верят.

– Наверное, денег проплатили, – предположил Рокотов.

Гранин лишь пожал плечами.

– Возможно. Им дали всего по два года за хулиганство. А вышли они еще раньше. Вот и все. На этом для них все кончилось, а для меня началось. Ну ничего, через три дня и для меня все кончится. Знаете, –       он вновь взглянул на собеседника и Рокотов увидел, что лихорадочный блеск в глаз Гранина погас, – даже если за мной никто не пойдет, это не важно. Важно то, что я, с вашей помощью сделаю этот город немного чище.

– Держите, – Рокотов протянул Гранину карточку, – номер ячейки сорок третий.

Мужчины вновь обменялись крепким рукопожатием, после чего сели в машину. В лесу им делать было больше нечего.

…

Старенькие, растрескавшиеся наушники почти не защищали от оглушительного рева бензотриммера. Анзур знал, что после того, как он закончит выкашивать разросшуюся траву на пустыре, у него еще будет долго звенеть в ушах, а Санат придется разговаривать с ним громче обычного, чтобы он хоть что-нибудь мог расслышать. Триммер был мощный. С широким, острым лезвием, запросто способным скосить не только траву, но и срубить небольшое деревце. И все же, косить было неудобно, трава на пустыре чересчур разрослась. Вообще-то пустырь должны были выкосить еще неделю назад, но Илхом, отвечавший за этот участок, подвернул ногу. О том, чтобы вместо него убирали территорию вокруг дома, он договорился, а вот про пустырь сказать забыл. Так бывает. Бывает, что люди падают, подворачивают, или даже ломают ноги, бывает, что трава растет выше обычного. Такова жизнь, и тут нечему удивляться и не из-за чего расстраиваться или тем более сердиться. Так считал Анзур, а Анзур за почти шестьдесят лет своей жизни повидал многое и к его мнению земляки прислушивались. Однако, приехавший вчера с проверкой мужчина из районной администрации мнением Анзура не поинтересовался. Он сразу же заявил, что заросший травой пустырь – это как чирей на прекрасном лице района, а посему, от него надо незамедлительно избавиться. Анзур и остальные, собравшиеся вокруг проверяющего дворники, ему не возражали, но все же, возможно для того, чтобы придать своим словам дополнительный вес, мужчина сообщил, что, если до завтрашнего вечера работа не будет сделана, то на место стоящим вокруг него людям в оранжевых безрукавках придут другие.

– Вы знаете сколько у меня желающих? – проверяющий обвел притихших дворников гневным взглядом, – вот столько! – он похлопал себя по мясистому загривку, – и даже больше. Так что послезавтра утром буду опять у вас, все проверю. Не сделаете, пеняйте на себя.

Сказав все, что он должен был сказать, проверяющий удалился, оставив после себя легкий приятный запах дорогого парфюма, а оставшиеся люди в безрукавках еще долго спорили, кто пойдет выкашивать пустырь, который должен был косить все еще не оправившийся Илхом. Халим и Улугмурод уже и так поделили на двоих территорию дома, которую обычно подметал Илхом, поэтому идти косить траву они категорически отказались, хотя по мнению Анзура, они вполне бы справились, так как были самые молодые и сильные из всех пятерых присутствующих. Ойжамол поступил некрасиво, сказав, что через два дня улетает назад в Душанбе, и поэтому ему все равно, что скажет послезавтра этот неприятный мужчина с красным лицом и таким же красным галстуком на толстой шее. А ведь он мог бы сделать наоборот, сходить на пустырь, сделать работу перед отъездом и оставить о себе у земляков хорошую память. Ойжамол уже бы прилетел в Таджикистан, а память о нем здесь все еще была бы жива. Люди собирались бы вечером, поговорить, попить зеленого чая и рассказывали бы друг другу о том, какой он молодец этот Ойжамол, взял и выкосил заросший травой пустырь. Но Ойжамол оказался слишком глуп, чтобы понять объяснения своих товарищей, хотя каждый из присутствующих попытался ему объяснить, как надо поступить правильно, а Улугмурод даже отвесил пару затрещин. Все оказалось безрезультатно. Такой вот глупый, а вдобавок упертый человек, как ишак, одним словом. В конечном итоге им пришлось поделить пустырь на двоих с Дельшотом. Анзур лично измерил длину пустыря шагами, затем развернулся и пошел обратно, не дойдя до середины двадцать шагов, он воткнул в землю палку.

– Все что до палки, это моя половина, – объяснил он Дельшоту, – все что после – твоя.

К огорчению Анзура, Дельшот оказался так же глуп, как и Ойжамол. Он никак не мог понять, как одна половина может быть меньше другой, и почему меньшая половина пустыря досталась Анзуру. Единственное, что было хорошо, так это то, что Дельшот не оказался таким же упрямым. Немного понудив и потрепав Анзуру нервы, он сплюнул, натянул на уши наушники и принялся за работу. Анзур повернулся к нему спиной и тоже начал косить траву. Так они постепенно удалялись друг от друга, ничего не слыша, кроме рева своих бензокос и почти ничего не видя, кроме бешено вращающегося лезвия, рубящего все на своем пути. Корпус пошел вправо, шаг правой ногой, корпус, а с ним и лезвие плавно идут влево, шаг левой ногой. Монотонная работа, от которой тянет в сон, даже несмотря на оглушительный рев бензинового мотора.

Анзур сделал очередной небольшой шажок вперед и повел косу влево, когда лезвие на полном ходу лязгнуло обо что-то металлическое и остановило свое движение. Коса заглохла. Первым делом осмотрев инструмент и убедившись, что лезвие не сильно пострадало, Анзур присел на корточки, чтобы понять, на что он наткнулся.

Глава 15, в которой Анна удивляет, а следователь удивляется, хотя общаются они вовсе не друг с другом

Следователь Рокотову не нравился. Смуглый, с густым жестким ежиком черных волос, с восточным разрезом карих, недоверчивых глаз. Минниханов. Башкир, а быть может татарин, ясно, что откуда-то из тех краев. И что он у нас здесь делает? Что, в городе не хватает своих юристов? Или все толковые местные уже перебрались в столицу, поближе к власти, а теперь здесь пустоту прикрывают кем ни попадя? А кто прикрывает пустоты там, у них в Башкирии? Или все же в Татарстане?

– Сергей Александрович, – нахмурившись, следователь взглянул на Рокотова, так словно собирался сейчас предъявить ему обвинение, – я понимаю, что вашу жену уже не вернуть.

– Надо же? Вы это только сегодня поняли и решили со мной поделиться знанием? – не сдержался Рокотов.

Минниханов вздохнул. Он чувствовал, что не нравится Рокотову. Ему самому тоже почему-то не нравился мужчина, сидящий напротив.

– Нет, Сергей Александрович, поняли мы вчера, – он невозмутимо продолжил, – но поняли мы кое-что другое. А именно, кто совершил убийство вашей супруги. Сегодня ночью, можно сказать рано утром, эти люди были задержаны.

Рокотов моргнул и затаил дыхание. Потом моргнул еще раз и почувствовал, что не может выпустить изо рта воздух. Наконец, шумно выдохнув, он спросил:

– Кто это? – дышать по-прежнему было тяжело, Рокотов даже на всякий случай коснулся рукою горла, чтобы проверить не появилась ли на нем невидимая удавка, – кто они такие?

– Кто? Да никто по большому счету, – Марат Тимурович заглянул в лежащие перед ним бумаги, – два великовозрастных бездельника, которые решили поиграть в патриотов и сильно заигрались.

– Я не очень понимаю, о чем вы говорите, – Рокотов вновь провел рукой по горлу, – вы можете мне объяснить по-человечески? – он с трудом сглотнул, проталкивая вниз образовавшийся в горле комок и жалобно добавил, – пожалуйста.

– Пожалуйста.

Из стоящего на тумбочке красного чайника следователь налил воды и протянул стакан Рокотову. Вода была теплая, почти горячая, но несмотря на это, Рокотов сделал несколько жадных глотков, после чего благодарно кивнул и поставил стакан на стол.

– Некто Старцев Роман и Фирсов Константин, проживают, кстати, в соседнем с вами микрорайоне. Оба увлекаются националистическими идеями и, как мы выяснили, даже являются членами Патриотического союза. Может быть вы про такой слышали?

Рокотов отрицательно покачал головой.

– Про них мало кто знает, организация не очень многочисленная и сама по себе ни в каком криминале пока не замечена. Так, пару раз в год устраивают шествия с националистическими лозунгами, не более того, – Минниханов убрал стакан со стола обратно на тумбочку, – ну а этим двум идиотам, очевидно, показалось этого мало. Кроме того, как следует из их показаний, они однажды заходили в магазин, где работала ваша супруга и у них произошел конфликт.

Минниханов вновь склонился над исписанными листами бумаги.

– Вот нашел. Парням не понравилось, что им, коренным местным жителям указывают как себя вести и учат жить всякие понаехавшие. Вы извините ради бога, это я этих отморозков вам процитировал.

– Я не очень вас понимаю, – ушедшее было неприязненное выражение вновь вернулось на лицо Рокотова, – при чем тут понаехавшие? При чем тут националисты? Вы точно про убийц моей жены рассказываете? Или, может вы меня с кем-то перепутали?

Марат Тимурович удивленно посмотрел на Рокотова.

– Мне кажется, что как раз я ничего и не путаю. Вы Рокотов, Сергей Александрович. Я правильно говорю?

– Да! – резко отозвался Рокотов.

Минниханов удовлетворенно кивнул.

– Жена ваша, Рокотова Ольга Бауржановна, тысяча девятьсот восемьдесят девятого года рождения, родилась в Казахской Советской Социалистической Республике, город Павлодар. Я ничего не путаю?

Рокотов молчал, осмысливая услышанное. Наконец, он тихо произнес.

– Все верно. Если честно, я и не помню, когда отчество ее последний раз слышал. А отца Олиного так и не видел никогда вовсе, он погиб еще до того, как мы познакомились. Мать у нее русская, вот умерла несколько дней назад. Оля к ней на похороны летала, только вернуться успела. Господи, – Рокотов закрыл лицо руками, – кто бы мог подумать!

Убрав от лица руки, Рокотов на мгновение взглянул на следователя и вновь опустил глаза.

– Так что же, – они напали на Олю из-за того, что она сделала им замечание? За это ее убили?

– Не совсем, – Марат Тимурович перевернул несколько листков протоколов допроса и наконец нашел нужный, – уж не знаю, что за каша в голове у этих молодых людей оказалась, и кто им ее туда засунул, но только, с их слов, они хотели сделать этот город чище, а чище в их понимании, это без тех, кто от них самих чем-то отличается. Цветом кожи, разрезом глаз, вероисповеданием.

– Сделать город чище, – Рокотов медленно повторил слова следователя, – вот значит, как это происходит.

Минниханов начал было что-то говорить, но, не обращая на следователя никакого внимания, Рокотов встал со стула и направился к выходу из кабинета. Уже у самой двери он покачнулся, но успел выставить руку и опереться о стену.

– Сергей Александрович, вам плохо? – Минниханов выскочил из-за стола.

Лифтер немного прибавил громкость радиоприемника. Некоторое время из динамика не доносилось ни звука, наконец Рокотов невнятно пробормотал.

– Мне плохо, мне очень плохо.

– И как вы в таком состоянии до дома доберетесь? Вы на машине?

– Нет. У меня нет машины.

– Давайте-ка я вам такси вызову, – решительно предложил следователь.

Хлопнула дверь, очевидно мужчины вместе вышли из кабинета. Лифтер взглянул на тихо потрескивающий радиоприемник и раздраженно бросил:

– Точно, надо телевизор поставить. И видеть все буду, да и фигурное катание смотреть можно будет.

Лифтер бросил взгляд на противоположную стену. На ней, так же, как и в гостиных Макса и Алекса висели несколько циферблатов.

– Время есть, – заключил старик, – немного, но есть. Пожалуй, чуть больше часа. Час тишины.

Он уже собирался было выключить радио, но неожиданно для себя самого переменил решение и крутанул ручку настройки. Шепот, донесшийся из динамика, было еле слышно, так что лифтер даже был вынужден наклонить голову прямо к стойке.

– Ты хорошо меня слышишь? Я не могу говорить громче, он еще дома.

– Да, я слышу тебя. Что-то случилось? – забеспокоился Артем.

– Случилось, Тёма, случилось!

Женщина учащенно дышала, пытаясь совладать с нервами.

– Я тест сделала, Тёма. Могу тебя поздравить, ты скоро станешь папой.

– Анечка! – Артем издал торжествующий возглас, – ты же не шутишь, правда?

– Ну нет конечно, глупый. Кто же таким шутит? Вот прямо из туалета тебе и звоню.

– Господи, классно-то как! Я прям счастлив. Даже не, не так. Я счастлив, счастлив, счастлив! Анька, нам надо увидеться, прямо сейчас.

– Он скоро уже уйдет, минут через десять, так что можешь приходить.

– Хорошо, скоро буду! – голос Артема стал серьезным, – но пообещай, когда он вернется, мы все ему расскажем.

– Хорошо, – согласилась Анна, – буду тебя ждать, целую.

Лифтер выключил радио и вновь задумчиво взглянул на часы.

– Интересно. Очень интересно.

Телефонный звонок оглушительной трелью разлетелся по всему холлу. Лифтер наклонился и извлек из-под стойки старенький городской телефон. Немного помедлив, он снял трубку и поднес ее к уху.

Голос в трубке звучал очень убедительно. Выслушав его, стрик вздохнул.

– Нет, это невозможно. Лимит ваших ходов в этой партии уже исчерпан.

…

Еще раз перечитав протоколы допроса задержанных, Марат Тимурович удовлетворенно кивнул. Дело сделано. Есть чистосердечные признания, есть орудие убийства, есть запись с камеры наблюдения. Жаль, конечно, что камера установлена в соседнем дворе и на самой записи не зафиксировано ничего криминального. Всего лишь, как двое подозреваемых шли в сторону злосчастного магазина за двадцать минут до его закрытия, причем один из них, Костя Фирсов небрежно помахивал чем-то очень похожим на метровый обрезок стальной трубы или бейсбольную биту. Все на той же записи эти же два человека бежали в обратном направлении через десять минут после того, как магазин был поставлен на сигнализации. Полчаса на все. Полчаса на то, чтобы не стало в живых одного человека, полчаса на то, чтобы двое других тоже ушли из мира людей. В своих суждениях Марат Тимурович был достаточно категоричен. Все те, с кем он изо дня в день борется – нелюди. Не люди, хотя и рожденные точно такими же, как и все остальные, маленькими кричащими от страха детьми, не понимающими в какой мир они попали. Вот только все большинство детишек сумело справиться со своими страхами и превратиться в людей, а эти двое и еще тысячи таких как они не смогли, и страх поглотил их.

Марат Тимурович полагал, что страх лежит в основе всех совершаемых преступлений. Конечно, видимым поводом часто служат совсем другие эмоции и желания: зависть, гнев, ненависть, но первопричиной всегда выступает именно страх. Зачем самый сильный парень в классе безжалостно мутузит на перемене своих одноклассников? Из страха, что окружающие не заметят, не оценят должным образом всю его силу. А ведь это единственное, чем он может похвастать. Зачем люди идут на вооруженное ограбление, расстреливая инкассаторов на ступенях банка? Всего лишь из страха, что не смогут прожить счастливую жизнь без денег, которыми под завязку набиты брезентовые сумки, выскользнувшие из рук убитого инкассатора. Зачем железной трубой забивают насмерть темноволосую женщину? Всего лишь потому, что боятся того, что на улицах станет слишком много этих темноволосых, говорящих на другом, непонятном языке, молящихся другому, непонятному богу, живущих по другим, непонятным правилам. А еще больше страшно, что, когда этих других и непонятных станет слишком много, тогда они перестанут быть другими. Другими станут те, кто жил на этой земле раньше. Светловолосые, с серыми или голубыми глазами, потомки древних варваров, славян или норманнов. Постепенно этих других будет становиться все меньше и меньше, до тех пор, пока они полностью не исчезнут с лица земли.

Минниханов задумчиво провел пятерней по короткому ежику темных волос. Удивительное дело, целый подвид человечества обречен на вымирание и никому, ну почти никому, за исключением небольшого числа сумасшедших, до этого нет никакого дела. Смертельная болезнь тихо и незаметно пожирает свою жертву, которая продолжает снисходительно посматривать на окружающих, да еще и поучать их жизни. Другое дело, когда начнется предсмертная агония. Вот тогда, в отчаянной, но уже тщетной попытке спастись, еще могучий, но уже не способный победить организм встанет на дыбы, попытается вырваться из той ловушки, которую сам так старательно себе построил. Вот тогда смерть маленькой беззащитной женщины покажется чем-то совсем незначительным, и вовсе не потому, что люди станут более бессердечными, чем сейчас. Нет, куда уж более? Просто она растворится в потоке других, более страшных и мучительных смертей.

А потом все кончится.

Марат Тимурович вспомнил как несколько дней назад, бесцельно переключая телеканалы, наткнулся на передачу о путешествиях, посвященную Финляндии. Ведущая передачи, красивая светловолосая девушка, рассказывала о том, что, по мнению ученых, последняя блондинка родится именно в Финляндии всего через двести лет. Ведущая Марату Тимуровичу понравилась, она была на редкость симпатичной и не переставая улыбалась. Улыбка не покидала ее милое личико даже в тот момент, когда она, предположив, что к недалеком будущем люди точно смогут доживать до ста лет, сделала нехитрые вычисления и сообщила телезрителям, что через триста лет блондинок на земле не останется. Судя по всему, судьба блондинов была еще более печальна, и они были обречены на более стремительное вымирание, во всяком случае, о них не было сказано ни полслова.

Отложив в сторону протоколы допросов, Минниханов взял в руки рапорт участкового, на чьей территории было обнаружено орудие убийства. Парень, конечно, несколько приукрасил свои заслуги, но ведь на самом деле, молодец, ничего не скажешь. Работу с дворниками провел хорошую, объяснил как следует, что и почему надо искать. И, судя по всему, доверием он у них пользуется, раз эти таджики окровавленную трубу ему прямо в опорный пункт притащили. Действительно, молодец! Надо будет начальству его словечко замолвить, пусть поощрят парня.

Открыв в телефоне список контактов, Марат Тимурович начал искать номер заместителя начальника районного управления полиции, отвечающего за работу участковых. Найдя нужную фамилию, Минниханов нажал кнопку вызова и стал ждать, когда ему ответят. В тот самый момент, когда в телефоне послышалось приветливое «Слушаю!», дверь в кабинет следователя распахнулась.

– Привет! Не отключался пожалуйста, – бросил в трубку Марат Тимурович. – Вы что-то забыли? – он удивленно смотрел на застывшего у двери, еще более бледного чем обычно Рокотова.

– Да, то есть нет, – Рокотов неопределенно мотнул головой, – мне надо… я вам должен признаться.

– Признаться? – удивленно переспросил Минниханов, – в чем же вы хотите признаться, Сергей Александрович?

– Сегодня, в крайнем случае завтра на борт одного из самолетов будет пронесено взрывное устройство, – выпалил Рокотов, – его невозможно обнаружить. Никак!

– Извини, дорогой, я тебе позже перезвоню, – пробормотал Марат Тимурович и нажал отбой на экране смартфона. – Я надеюсь, – он мрачно взглянул в глаза Рокотову, – что вы сейчас бредите. Давайте, вы на стульчик присядете, а я вам еще водички налью. Водичка, она ведь такая штука, вроде и нет в ней ничего, а выпьешь и успокаиваешься.

Гранин оперся руками о стол, тяжело навалился всем телом, так, будто ноги больше не желали служить ему.

– Водичка, говорите, – холодно процедил он, – вот водичку он как раз в это устройство и зальет. Вы что, не понимаете, о чем я говорю? Я сам эту бомбу изобрел. Что вы так на меня смотрите? Время уходит! Может быть он уже едет в аэропорт.

– Хорошо, я вас понял. Что за человек? Каким бортом он вылетает?

Минниханов все еще не был уверен в реальности озвученной Рокотовым угрозы, но действовал в соответствии с инструкцией.

– Я не знаю, куда он летит, – Рокотов наконец сел, – скорее всего куда-то в Среднюю Азию, хотя, быть может и на Кавказ. Мы виделись два дня назад. Он тогда сказал, что через три дня все будет кончено.

– Он, это кто? – не выдержал Марат Тимурович.

– Гранин. Юрий Гранин.

– Вы уверены, что это настоящее имя?

– Я конечно документов его не видел, но последний раз мы общались достаточно откровенно. Он сам напоследок мне назвался. Сказал, хочет, чтобы его запомнили.

– Что-то еще вы о нем знаете? Как выглядит взрывное устройство?

– Устройство? Это такой деревянный ящичек, этюдник. Знаете, художники с такими иногда ходят? В нем лежит набор красок. Эти краски и есть взрывное устройство. Если их залить водой, произойдет реакция, а потом через тридцать секунд взрыв.

Минниханов снял трубку городского телефона и быстро набирал номер дежурного по городскому управлению федеральной службы безопасности.

– А сам этот Гранин, – торопливо объяснял Рокотов, – ему лет сорок пять, может около пятидесяти. Знаете, я могу вам описать его подробно, чтобы составить портрет. Вы же так делаете?

– Делаем, – кивнул Марат Тимурович, – дежурный по управлению почему-то не торопился взять трубку, – вы уверены, что сможете его описать?

– Конечно, – убежденно кивнул Рокотов, – у меня отличная память, а уж лица я запоминаю с первого раза и навсегда.

– Дежурный слушает, – послышался в трубке сухой голос.

Глава 16, в которой Анна не перестает удивлять, а семья Хлыстовых весело проводит время

– Ну что же, господин Рокотов, – пробормотал лифтер, переключаясь на другую волну, – вполне похвально. А самое главное, что вовремя.

Он бросил взгляд на часы. До вылета самолета оставалось еще три часа сорок две минуты. Крутанув ручку настройки, лифтер попал на нужную волну в самый подходящий момент. Щелкнул дверной замок, а затем из динамика донесся взволнованный голос Артема.

– Я еле дождался, когда он из дома выйдет! Ты скажи мне, ребенок, это точно?

– Куда точнее? Вот смотри, одна полосочка и рядом вторая.

– А почему вторая такая бледная?

– Господи, Тёма! Потому что! Специально для тебя вот инструкция. Читай что написано. Да не здесь, ниже смотри. Может не показать факт беременности, но в случае появления индикатора, достоверность составляет сто процентов. Теперь веришь?

– Здорово!

Из динамика радиоприемника донеслось прерывистое шумное дыхание. Похоже влюбленные слились в страстных объятиях. Дверной замок щелкнул совсем негромко, лифтер даже не понял, что это был за щелчок, а Артем с Аней и вовсе его не услышали. Зато голос неожиданно появившегося в квартире мужчины был слышен очень даже замечательно.

– Не наврала, значит, Марья Сергеевна. Я-то думал, бабка совсем из ума выжила, а оказывается здесь вон как все интересно. Муж за порог, радость в дом.

– Гена, – растерянно пробормотала Анна.

– Я-то Гена, – возмущенно перебил ее муж, – а это что за кобель? Ты что ж творишь, тварь такая? Ты как теперь со мной жить собираешься?

– А я не собираюсь с тобой больше жить, Гена! – выкрикнула женщина, – не собираюсь, слышишь? Я хотела сказать тебе, когда ты вернешься, но раз так получилось, скажу сейчас. Мы любим друг друга с Артемом.

– Ишь ты, – ехидно отозвался Геннадий.

– Да, любим. И, чтоб ты знал, я жду от него ребенка. Так что ты, Гена, ничего уже изменить не сможешь.

В приемнике стало тихо. Молчание затянулось так долго, что старик даже увеличил громкость до максимума, пытаясь понять, что же происходит. Но, судя по всему в квартире не происходило ничего. Все трое просто стояли и смотрели друг на друга. А потом гулко хлопнула входная дверь.

– Ну что же, может так оно и лучше, – послышался неуверенный голос Артема, – когда он вернется, то уже, думаю, успокоится. Меньше проблем будет. Ну что, собирай вещи, едем ко мне.

Пронзительная трель телефонного звонка заглушила ответ Анны.

…

Хлыстов вынес в прихожую вначале один огромный чемодан, затем второй, чуть побольше, после чего вновь отправился в спальню, где своей очереди ожидали еще две набитые под завязку спортивные сумки.

– Такси через четыре минуты будет, – сообщила Ксюша, оторвавшись от экрана смартфона.

– Ну и хорошо, – отозвался заносящий в прихожую тяжеленные сумки Дмитрий Евгеньевич, – как раз посидим на дорожку. Я пока это все из комнаты вынес уже употел. Не знаю, как мы весь багаж по аэропорту таскать будем.

– Ты же хотел, чтобы я взяла купальники, – беззаботно пожала плечами Ксюша, – и вообще, мне кажется, моих вещей здесь не так уж и много.

Хлыстов промолчал и устало опустился на кушетку.

– Ох, что-то я нервничаю, – Маргарита Александровна вышла из своей комнаты в прихожую и прислонилась спиной к стене, – так я боюсь всех этих самолетов, перелетов. В молодости их терпеть не могла, а сейчас и подавно.

– Можно подумать, это тебе лететь надо, – фыркнула Ксюша, – наконец позволившая себе заговорить с матерью после двухдневного презрительного молчания.

– А что, я уже за своих детей попереживать не могу? – возмутилась Маргарита Александровна.

– Не волнуйтесь, все хорошо, будет, – попытался успокоить тещу Хлыстов, – может вам водички попить? Давайте, я принесу.

– Сиди, Димочка, отдыхай, я сама схожу – Маргарита Александровна оттолкнулась спиной от стены и направилась в сторону кухни, – ты уже, вон, и так натаскался, а сколько еще сегодня придется.

Хлыстов, глядя в спину направляющейся на кухню теще, подумал, что она, в сущности совсем неплохая тетка. Как ни крути, если бы не ее поддержка, то исход спора с Ксюшей мог оказаться совсем иным. Надо будет перед возвращением не забыть сходить на рынок и присмотреть ей какой-нибудь подарок. Что там только можно купить такого, чтобы ей понравилось?

Едва донесшееся с кухни негромкое: «Ой!» осталось незамеченным погрузившимся в размышления Дмитрием Евгеньевичем, но послышавшийся затем звук падения на пол чего-то тяжелого и одновременный звон разбитого стела заставили его вскочить на ноги.

– Это что? – Ксюша испуганно взглянула на мужа.

Ничего не ответив, Хлыстов бросился на кухню. Маргарита Александровна лежала на полу, в узком пространстве между плитой и кухонным столом. Осколки разбившегося графина заполонили собой почти все пространство, и сделавший неосмотрительное движение в сторону тещи Хлыстов, почувствовал, как ему в босую ступню незамедлительно впилось что-то необычайно острое. Самой Маргарите Александровне один из кусков стекла вонзился в ногу чуть ниже колена, и из раны к полу теперь тянулась тонкая, яркая ниточка алого цвета. Судя по всему, пытаясь удержаться от падения, женщина ухватилась рукой за спинку стула, но это ей не помогло. Стул тоже рухнул, вслед за Маргаритой Александровной, ударив ее ребром спинки прямо по лицу.

– Что здесь? – подскочившая сзади Ксюша подтолкнула мужа вперед, и Хлыстов, против своей воли сделавший еще один шаг вперед, вновь скривился от боли. Лежащие на полу осколки были один острее другого.

– Ой, ужас-то какой! – воскликнула Ксюша, увидев мать, неподвижно лежащую на полу. – Ну что ты стоишь? – ее маленькие кулачки нервно заколотили по спине мужа.

Хлыстов осторожно, чтобы не пораниться еще больше, присел на корточки и убрал стул с тещиного лица. Не открывая глаз, Маргарита Александровна негромко застонала.

– Что, что там? – из-за спины мужа Ксюша не могла увидеть лицо матери.

– Ничего, иди помогай, – отозвался Дмитрий Евгеньевич, – поднимать надо.

– Ай! – наступила на острый осколок Ксюша.

– Осторожно, стекло везде, – буркнул Хлыстов, – за левую руку берись.

Маргарита Александровна открыла глаза, но смотрела куда-то в потолок, судя по всему не очень понимая, что с ней происходит. Вскоре взгляд ее стал более осмысленным и она, уставившись прямо на зятя, тихо прошептала:

– Валидолу мне, – после чего, обессиленно закрыв глаза, добавила совсем тихо, – дайте.

– Мама, что с тобой? У тебя сердце? – Ксюша принялась было трясти лежащую неподвижно Маргариту Александровну, но вдруг, спохватившись, вскочила на ноги и выбежала из кухни.

– Плохо мне что-то. Открой… – рука женщины медленно скользнула к левой груди, – окно, Дима.

Уже не обращая внимания на боль в обеих ступнях, Хлыстов подскочил к окну и распахнул створку. Ворвавшийся с улицы разогретый на солнце воздух особой свежести не принес.

– Я скорую вызову, – решительно сообщил Дмитрий Евгеньевич вновь появившейся на кухне Ксюше. Та согласно кинула и, усевшись на пол, вложила матери в рот таблетку валидола.

Вызвав скорую, Хлыстов с Ксюшиной помощью помог Маргарите Александровне подняться с пола. Кое-как, делая передышки через каждые несколько шагов они добрели до спальни и уложили еле живую женщину на кровать. Запыхавшийся Дмитрий Евгеньевич рухнул в кресло, посмотрел сначала на тещу, не отрывающую руку от сердца, затем перевел взгляд на жену.

– Ну и что нам теперь делать?

– Не знаю, – Ксюша обессиленно прислонилась к стене, – ее одну в таком состоянии бросать никак нельзя.

– Ну да, – согласился Дмитрий Евгеньевич, – это, само собой.

– Димочка, – Ксюша уселась на подлокотник кресла и прижалась к мужу, – тебе так и так лететь надо. Я, наверное, с мамой побуду здесь. Если все будет нормально, то через несколько дней прилечу к тебе, ну а если возникнут проблемы, – она сильнее прижалась к плечу Хлыстова, – я позвоню, тогда вместе решим, что делать. Может, придется все время с ней сидеть.

Дмитрий Евгеньевич уткнулся лбом в Ксюшину грудь и неловко обнял жену.

– Все у нас наперекосяк, – он грустно вздохнул и бросил взгляд на часы, – такси вот-вот приедет.

Ксюша достала из кармана смартфон.

– Да, он уже к дому подъезжает, можно выходить, – она поцеловала мужа в макушку, – твои вещи все лежат в серой спортивной сумке, так что бери ее. Может, конечно, что-то мое попадется, но не должно.

– Маргарита Александровна, – Хлыстов встал с кресла и подошел к кровати, – вы как?

– Ой, Димочка, прихватило меня некстати, – со стоном отозвалась теща, – но вы летите, ничего со мной не случится. Сейчас врачи приедут, может, укольчик какой сделают, и все пройдет.

Смартфон в Ксюшиной руке пискнул, давая знать, что такси ожидает у подъезда. Хлыстов присел на край кровать и коснулся пальцами руки Маргариты Александровны. Рука была мягкая и теплая, от неожиданного прикосновения она чуть вздрогнула, пальцы сжались было в кулак, но через мгновение вновь расслабленно распрямились. Маргарита Александровна приоткрыла глаза и посмотрела на зятя.

– В общем так, – Хлыстов говорил негромко, но в голосе зазвучала обычно несвойственная ему твердость, – одну вас мы тут не бросим, на несколько дней задержимся. Я думаю, – Дмитрий Евгеньевич обернулся к Ксюше, – работы и без нас начать смогут. Дня три тут вместе побудем, а потом уже решим, что, да как.

– Так, а такси? – растерялась Ксюша.

– А что такси? – пожал плечами Хлыстов, – позвони ему, скажи, что у нас форс-мажор, человеку плохо.

– А если он, – начала задавать вопрос Ксюша.

– А если будет выделываться, положи трубку, – решительно перебил ее Дмитрий Евгеньевич. Звони. Быстрее ты позвонишь, быстрее он уедет.

– Да зачем же вы так? – попыталась приподнять голову с подушки Маргарита Александровна. – Димочка! Тебе же лететь надо! Что же мы без тебя тут не побудем немного?

– Так, больная, лежите тихо, – Хлыстов, подражая увиденному им как-то в сериале про врачей жесту, погрозил Маргарите Александровне пальцем. Сначала определимся с вашим диагнозом, а потом со всем остальным разберемся. Самолеты, ежели что, каждый день летают. Ладно, – он поднялся с кровати и ободряюще подмигнул жене, – я вас ненадолго покину, а то у меня от этих переживаний аж живот забурлил. Ты кстати, что сидишь просто так? Таксисту набери.

Дмитрий Евгеньевич вышел из комнаты. Было слышно, как он поскрипывал под его ногами паркетный пол в прихожей, как хлопнула дверь туалета, после чего стало тихо.

– Что, мама, оперный театр не задался? – с отчаянием в голосе выкрикнула Ксюша. – Можно было так не переигрывать? Я сама, как тебя увидела, чуть со страху не померла. Ты там ничего себе не отбила, когда падала?

– А что я должна была сделать, – зашипела в ответ Маргарита Александровна, – сказать, что у меня головка бо-бо?

Смартфон жизнерадостно заголосил, и Ксюша нервно ткнула пальцем в экран.

– Нет, не выходим, – выпалила она в трубку, – потому! Потому что! Умерли тут все, вот что!

– Ну зачем ты так? – вздохнула Маргарита Александровна.

– А как, как теперь, мама? – Ксюша вскочила с подлокотника кресла и теперь возбужденно расхаживала по комнате. – У меня, если ты помнишь, на завтра билет на Краснодар.

– Куда у тебя билет?

Послышавшийся от двери голос мужа заставил Ксюшу застыть на месте. Она уставилась на мать, отчаянным взглядом призывая ее прийти на помощь, но Маргарита Александровна, поняв, что события окончательно вышли из-под контроля, лишь устало закрыла глаза.

– Хотелось бы про Краснодар услышать поподробнее, – от возмущения лицо Дмитрия Евгеньевича побелело, а голос при каждом слове норовил сорваться в отчаянный фальцет. – Это вы что мне тут, маленькие трагедии разыграть решили? Безутешная дочь и мать в хрустальном гробу? Вы, женщина, – рявкнул он на пытающуюся слиться с одеялом Маргариту Александровну, – хватит здесь мумию изображать. Лучше сходите на кухню, подметите, там от вас весь пол в осколках. Должно быть, хрустальный гроб раскололся.

Донесшаяся из прихожей трель домофона прервала обличительные выкрики Дмитрия Евгеньевича.

– Наверное, скорая приехала, – пробормотала Ксюша и опрометью выскочила из комнаты.

– Скажи им, пусть тоже уезжают, – крикнул ей вслед Хлыстов, – в этом доме лечить некого. Хотя, – он бросил недобрый взгляд на затаившуюся Маргариту Александровну, – вас я бы пару раз жахнул. Дефибриллятором. Так, для профилактики.

Очевидно, Маргарита Александровна сочла за лучшее не нервировать зятя своим голосом, так как не проронила в ответ ни слова. Хлыстов, буркнув еще что-то себе под нос, пошел на кухню, где достал из настенного шкафчика бокал и начатую бутылку коньяка. Сделав несколько глотков и почувствовал, как горячая волна ударилась о стенки желудка, Дмитрий Евгеньевич подошел к все еще распахнутому окну и, высунувшись из него по пояс, посмотрел вниз, во двор. У подъезда стоял белый микроавтобус скорой, возле которого, пыхтя сигаретой, неторопливо прогуливался какой-то лысоватый мужичок, очевидно водитель. Прищурившись, Хлыстов начал прикидывать, сможет ли он, кинув бокал, попасть мужичку в лысину, но, не успел прийти к какому-то определенному выводу, как за спиной у него послышался шум и чьи-то оживленные голоса. С некоторым усилием Дмитрий Евгеньевич втянул себя обратно в окно и вышел в прихожую.

– Вот мы ручки помыли, теперь посмотрим, что тут у нас случилось, – благодушно улыбаясь, из ванной комнаты вышел невысокий, весьма упитанный мужчина лет шестидесяти. Увидев Хлыстова, он еще раз улыбнулся и, глубоко втянув ноздрями воздух, прокомментировал, – коньячком балуетесь, стресс снимаете? Не переживайте вы так, все хорошо будет. Ну-ссс, где же наша больная?

– Нет тут таких, доктор, – буркнул Дмитрий Евгеньевич, допивая коньяк, – ложный вызов. Дай мне телефон, – потребовал он у жены, – я этому таксисту наберу, если он далеко не уехал, я, может, еще в аэропорт успею.

Стоявшая рядом с доктором медсестра неодобрительно покосилась на Хлыстова.

– Это у него нервное, – поспешно вмешалась Ксюша, передавая разблокированный смартфон мужу – пойдемте в комнату, она в спальне.

– Сходите, сходите, – напутствовал всех троих Дмитрий Евгеньевич, – жахните её там этим, как его фибри… дибри…, – он с грустью посмотрел на пустой бокал, – электрошокером.

Вернувшись на кухню, Хлыстов дозвонился до таксиста и, трижды извинившись и посулив накинуть за простой, получил от того обещание быть у подъезда в течение пяти минут. После этого он налил себе еще коньяка и уселся за стол, подперев голову левой рукой и погрузившись в тягостные раздумья о смысле жизни в целом и жизни семейной в частности. Сделав еще один глоток, он почувствовал, что пить на самом деле ему больше не хочется и, отодвинув бокал на другой край стола, прислушался к едва доносившимся из спальни голосам. Было слышно, что собравшиеся в комнате люди что-то возбужденно обсуждают, но что-именно, было непонятно. Дмитрий Евгеньевич встал, одернул задравшуюся до живота рубашку и, прихватив смартфон жены, отправился в спальню Маргариты Александровны.

– Ну как, решили, что делать с этой симулянткой? – спросил Хлыстов у врача, стремительно заполняющего лист бумаги неразборчивыми каракулями.

– У вас странное чувство юмора, – на мгновение доктор оторвался от своей писанины и пристально взглянул на Дмитрия Евгеньевича, – надеюсь, это не оно послужило причиной текущего состояния Маргариты Александровны.

– А что не так с состоянием, уважаемой Маргариты Александровны? – широко улыбаясь, осведомился Хлыстов. – Уверяю вас, доктор, к моменту вашего прибытия она была абсолютно здорова.

Неопределенно хмыкнув, врач обменялся многозначительным взглядом с медсестрой и вновь уткнулся в бумаги. Ксюша подскочила к мужу и затараторила ему прямо в ухо:

– Доктор, когда зашел, оказалось, что мама без сознания. Ты не представляешь, как он ругался, что мы еще раз на станцию не позвонили и не сообщили, что все так плохо.

Хлыстов недоуменно взглянул на Маргариту Александровну, та ответила ему беспомощной улыбкой.

– Они ей два укола какие-то сделали, – чуть тише прошептала Ксюша, – и водителю позвонили. Сейчас он носилки принесет, забирать будут.

– Я же слышал, как вы разговаривали, – Хлыстов все еще не мог поверить в реальность происходящего, – ты мне так, кстати, зачем тебе в Краснодар, и не объяснила.

– Ну разговаривали, – согласилась Ксюша, а когда ты появился и начал орать, ей, видать со страху и поплохело.

Раздался телефонный звонок. Дмитрий Евгеньевич удивленно посмотрел на высветившийся неизвестный номер, затем вспомнил, что ему должен был перезвонить подъехавший таксист.

– Слушай, брат, ты извини, такая ситуация получилась, – Хлыстов покосился на тещу и выпалил, – у нас тут человек помирает. Не получится мне никуда с тобой поехать. Ладно, ладно, ты не ругайся так сильно, береги сердце, – Хлыстов нажал отбой. – Вот уж не думал, что мою тещу чем-то напугать можно, – он подмигнул Ксюше, возвращая ей телефон, – ругается на нас парень, правда не по-русски, так что я все равно ничего не понял. А что, доктор, куда вы ее повезете?

– В тридцать вторую, в кардиологию, – неохотно отозвался врач.

– Нам как, за вами стоит поехать? – Хлыстов проигнорировал неприязненный взгляд медика.

– Не думаю, что в этом есть смысл. Да и за руль вам сегодня садиться точно не стоит.

– Не стоит, не стоит, – дважды повторил, словно убеждая самого себя Хлыстов. – Правильно, для этого есть специально обученные люди. Дай-ка сюда телефон, – потребовал он у жены.

Нажав кнопку вызова, Дмитрий Евгеньевич поднес телефон к уху. После третьего длинного гудка на смену им пришли короткие. Таксист явно был не намерен больше вступать в диалог со странными клиентами.

– Не хочет он с нами говорить, – Хлыстов вернул телефон жене, – вызови другую машину что ли. Таксистов нынче много, кто-нибудь да приедет.

Раздался звонок в дверь, и Ксюша побежала открывать. Вскоре квартира наполнилась недовольным басом водителя, жалующегося на то, что кто-то долго держал лифт на шестнадцатом этаже, из-за чего он не мог приехать быстрее.

– Я на самом деле считаю, что вам нет смысла сейчас ехать в больницу, – голос врача звучал уже более доброжелательно, – скорее всего сразу же как мы приедем, ее отправят в операционную, затем переведут в реанимацию. Туда вы все равно попасть не сможете. Завтра подъедете в больницу и всё узнаете, как только Маргариту Александровну переведут из реанимации, вы сможете навестить ее, ну и передать все необходимое.

– Хорошо, я понял, – Дмитрий Евгеньевич отступил в сторону, пропуская все еще недовольно бубнившего лысого мужичка, несущего носилки.

– Ну, а раз поняли, – улыбнулся врач, – давайте переложим больную на носилки. Подходите, не стесняйтесь, – подбодрил он Хлыстова, – это же ваша родственница, не моя.

Глава 17, в которой партия, как это часто бывает, заканчивается чьим-то поражением

Одна телефонная трель следовала за другой. Немного поколебавшись, лифтер выключил радио и снял трубку.

– Послушайте, так же нельзя! – в голосе Макса звучало отчаяние. – Для чего тогда она умерла? Зачем умерла жена Рокотова?

– Если я ничего не путаю, – холодно отозвался лифтер, – она умерла не по своей воле.

– Хорошо, – воскликнул Макс, – хорошо! Я скажу так, как вы хотите услышать. Мы убили ее. Мы принесли ее в жертву. Иногда приходится жертвовать малым, чтобы не потерять еще больше. И что теперь, вы хотите сказать, что наша жертва была напрасна?

– Кто я, чтобы судить вас? – старик покачал головой, хотя и понимал, что собеседник его не видит. – Возможно, вам стоит научиться обходиться без жертвоприношений? В любом случае, лимит ваших действий исчерпан. Сейчас вы не можете нарушить правила.

– А вы?

– Я? – старик усмехнулся. – И я не могу, да и не хочу. Последствия могут быть непредсказуемы, и вы это прекрасно понимаете.

– Но есть же тот, кто может их изменить, эти правила! – яростно выкрикнул Макс. – Кто все это придумал! Почему я не могу говорить с ним? Любые правила рано или поздно меняют.

– Не в этот раз, – коротко бросил лифтер и положил трубку.

Через мгновение вновь раздался звонок. Старик нерешительно положил руку на телефон и замер. Одна громкая трель сменяла другую. Больше всего на свете старику хотелось, чтобы телефон замолчал, чтоб он хоть немного мог побыть в тишине и покое. Он закрыл глаза и попытался представить, что находится сейчас где-то совсем в другом месте, где слышен лишь щебет птиц и негромко журчит прохладный ручей, однако у него ничего не получалось, звонок был слишком громким. Иногда телефон действительно умолкал, но ненадолго, всего на несколько мгновений, а затем тишину вновь разрывала пронзительная трель. Так продолжалось долго. Очень долго. А потом вдруг стало тихо.

Лифтер открыл глаза, недоверчиво посмотрел на притихший телефон, затем перевел взгляд на висевшие на противоположной стене часы. Самолет, на который так стремился попасть Гранин, только что взлетел. Вновь включив радиоприемник, старик нашел круглосуточный канал новостей. Диктор как раз зачитывал новости последнего часа.

– Как сообщил официальный представитель федеральной службы безопасности, около двух часов назад сотрудниками ФСБ совместно с представителями следственного комитета и службы безопасности аэропорта был задержан гражданин, имя которого в интересах следствия не разглашается. Данный гражданин пытался пронести на борт одного из самолетов самодельное взрывное устройство, однако при прохождении предполетного досмотра был задержан. Взрывное устройство обезврежено.

– Не удалось, значит, тебе в историю войти, Юра, – хмыкнул лифтер, – ну это ничего, там и без тебя много лишних людей.

Размеренно читающий текст диктор вдруг замолчал, а когда через несколько секунд вновь заговорил, голос его звучал взволнованно.

– Как только что нам сообщили, потерпел крушение пассажирский самолет Боинг -777. Катастрофа произошла почти сразу после вылета, лайнер даже не успел набрать заданную высоту. По появившейся только что, но пока еще непроверенной информации, причиной трагедии стали действия командира экипажа Геннадия Булаева. Сразу после взлета он сумел вывести из строя второго пилота, после чего вышел на связь с диспетчером аэропорта. Геннадий Булаев заявил, что не видит дальнейшего смысла в своем существовании после того, как узнал об измене своей жены. На просьбу диспетчера подумать о ни в чем не виноватых пассажирах, летчик лишь спросил: «А чем они лучше меня? Почему я должен умереть, а они нет?», после чего сеанс связи оборвался, а самолет спустя несколько секунд исчез с экранов радаров. Как нам сообщили в аэропорту вылета, на борту лайнера находились двести девяносто три пассажира и восемь членов экипажа. Мы будем ждать новой, уточняющей информации об этом трагическом происшествии.

…

Вступая в схватку, никогда нельзя быть уверенным в ее исходе. Иногда проигрывает явный фаворит, от которого вдруг отвернулась фортуна, а иногда фаворита и вовсе нет, противники примерно равны в силе и мастерстве. Макс знал, что он проиграл. Это было совсем не первое и отнюдь не последнее его поражение. Великое множество неудач растворилось в прошлом, быть может еще большее число ждет его впереди. Может ли служить утешением, что число побед было отнюдь не меньшим? Разве что с точки зрения статистики. Но сейчас, глядя как медленно растворяется, исчезает с игрового стола доска уже ненужными фигурами Гранина, Рокотова, Минниханова и многих других, оказавшихся втянутыми в эту историю вопреки своей воли, Максу было вовсе не до сравнения общего числа побед и поражений. Он знал, что со временем он вновь увидит многие фигуры, только уже на других досках, в других партиях, но некоторые уже не появятся никогда. Их он не смог спасти, хотя многие в него верили, верили до самого последнего момента, пока стремительно набирающий скорость Боинг с диким ревом не ударился о землю.

Доска окончательно растворилась. Исчезла. Игра была окончена. Точнее, была окончена партия, одна из многих миллионов, которые разыгрывались одновременно на множестве досок, которыми был заставлен огромный, уходящий в бесконечность стол.

Макс моргнул, прогоняя непрошенную слезу. На месте исчезнувшей доски был виден черный матовый квадрат столешницы. Макс моргнул еще раз и увидел, как только что освободившееся место заполняется новой доской. Ее очертания постепенно становились все четче, затем из ниоткуда на ней одна за другой начали появляться фигуры.

– Как же я устал, – пробормотал Макс, глядя на заставленное десятками фигур игровое поле. Он сжал руки в кулаки и яростно выкрикнул. – Как же устал, отец! Сколько можно мучить меня?

– Потерпи, – возник из ниоткуда тихий шепот, – потерпи, сын мой!

– Отец, – на измученном лице Макса проступила слабая улыбка, – ты меня слышишь? Я так устал, мне надо отдохнуть.

С трудом переставляя ноги, Макс дошел до дивана и обессиленный на него рухнул. Подложив ладонь себе по щеку, Макс вновь улыбнулся и прошептал.

– Я только немножечко.

– Спи сынок, спи! – тихо прошептал в ответ старик и бросил взгляд на часы. Повинуясь его взгляду, стрелки часов замерли. Время остановилось. Замерли холодные, серые волны залива, замерли в небе раскинувшие крылья вечно голодные чайки, замерли, спешащие по своим делам люди.

Лифтер убрал под стойку ненужный ему пока радиоприемник. Вместо него на столешницу он поставил шахматную доску с расставленными на ней фигурами. Партия была в самом разгаре. Черные только что сделали ход и съели белую пешку. Старик склонился над доской и задумался. Теперь был ход белых.

…

Проводив долгими взглядами отъезжающую от подъезда скорую, Дмитрий Евгеньевич позвонил одному из своих коллег, уже ехавших в аэропорт, и объяснил, что сегодня улететь никак не сможет, но постарается присоединиться к группе в самое ближайшее время. Закончив разговор, он хмуро посмотрел на жену, та отвернулась, не выдержав его пристального взгляда.

Вместе они зашли в подъезд и молча дождались, когда успевший умчаться на восьмой этаж лифт, вновь вернется вниз. В лифте они тоже молчали, каждый уставившись в свою точку на грязной стене лифта. Лишь, войдя в квартиру и разувшись, Хлыстов наконец нарушил затянувшееся молчание.

– Ну, дорогуша, а теперь самое время поведать мне, что за таинственная поездка в Краснодар у тебя намечалась? К кому это ты туда намылилась?

– Ни к кому, – равнодушно ответила Ксюша. За последний час она так измоталась и морально и физически, что теперь чувствовала только одно желание – лечь и молча долго лежать, уставившись в потолок, а потом закрыть глаза и наконец уснуть, – ни к кому я в Краснодар не намылилась. Я и в Краснодар вовсе не собиралась ехать.

– Я вообще-то ваш разговор слышал неплохо, своими ушами слышал.

Хлыстов прошел на кухню и, обнаружив на столе недопитый бокал с коньяком, сделал большой глоток, после чего уселся на стул, закинув ногу на ногу. Ксюша, осторожно ступая, чтобы не пораниться о все еще лежащие на полу осколки стекла, тоже подошла к столу и заняла оставшийся стул.

– Все-то ты слышишь, что не надо, – грустно вздохнула она и взяв со стола уже почти пустой бокал допила остающийся в нем коньяк, – а ведь могли бы все всем быть довольны.

Хлыстов, сложив на груди руки, молча ждал продолжения.

– Помнишь, мы пару дней назад здесь на кухне ругались? А потом мама пришла и вдруг тебя поддержала.

– Ну, было дело, – кивнул Дмитрий Евгеньевич.

– Было. Я после этого пошла к ней в комнату, чтобы понять, что вообще происходит. А потом, когда вышла, сказала тебе, что вы оба ненормальные, но с вами двумя спорить сил у меня не хватит. Помнишь?

– Да все я помню, – раздраженно бросил Хлыстов. – Что из того, что я это помню?

– А то, что пока я была у нее в комнате, я поняла кое-что еще.

– И что именно? – Хлыстов попытался иронично улыбнуться, но получившаяся кривая улыбка больше походила на гримасу отчаяния.

– Сейчас расскажу, – Ксюша столь же успешно попыталась улыбнуться ему в ответ, налей только еще чего-нибудь, только не такого крепкого.

– Не крепкого у нас нет. Я тебе коньяк с соком разведу, нормально будет.

Хлыстов достал из холодильника литровую пачку апельсинового сока, наполнил бокал почти до краев, после чего добавил совсем немного коньяка. Себе он достал еще один бокал, в который вылил все, что еще оставалось в бутылке. Бокалы негромко звякнули, соприкоснувшись воздухе, после чего каждый сделал по небольшому глотку.

– Я весь во внимании, поторопил Дмитрий Евгеньевич супругу.

– Ну, слушай, – начала свой рассказ Ксюша.

…

Заскочив в комнату, Ксюша заперла дверь на защелку и решительно подскочила к матери.

– Я не понимаю, мама, – тихо прошипела она, впившись взглядом в невозмутимое лицо Маргариты Александровны.

– Конечно не понимаешь. Потому что ты дура. Вся в отца пошла, царствие ему небесное. Ты хочешь, чтобы муж твой карьеру сделал?

– Ууу, – промычала Ксюша нечто неопределенное, не желая вот так сходу соглашаться с матерью.

– «Ууу,» – передразнила Маргарита Александровна, – ну чисто корова. Пролетит Дима мимо должности, вот тогда будет тебе «Ууу», по полной программе будет. Значит так, надо ему ехать в эту экспедицию, пусть едет. Пусть свои черепки ищет, может найдет тот, который ему нужен, я только рада буду.

– Но я, – Ксюша попыталась было что-то сказать, но была бесцеремонно остановлена.

– Заткнись. Ты хочешь на море. Мама это уже слышала. Хочешь на море, поезжай на море, не привези только потом оттуда гадость какую-нибудь. Ладно, надеюсь на это у тебя мозгов хватит. Хотя, если честно, я уже сомневаться стала, что они у тебя вообще имеются.

– Мама, – только и смогла в очередной раз за день произнести ничего не понимающая Ксюша.

– Объясняю, бестолковым, – усмехнулась Маргарита Александровна, – хочешь на море, поезжай на море, с мужем только зачем ругаться? Мужа любить надо. А то ведь как он должность получит, вокруг него сразу, поди, рыбы кружить начнут Студенточки всякие, аспиранточки. Я ж была в вашем институте как-то раз, видела в каких юбках они там ходят. Точнее, их-то я видела, а юбок не очень углядела.

– Ну зачем ты выдумываешь, у нас приличный университет.

– Ой, тоже мне, университет. Сейчас любая богадельня – университет. Не важно! Главное, что девок у вас там в коротких юбках немеряно шастает и помоложе тебя будут, да и пофигуристей. Ты тоже, кстати, могла бы на фитнесс походить, а то зад наела, скоро шире моего будет.

– Что я наела? – Ксюша повернулась боком к высокому, во весь рост, зеркалу, украшавшему дверцу шкафа и внимательно осмотрела свое отражение, – нормально у меня там все.

– Что ты наела? И там наела, и бока, вон, уже выпирают. Следить за собой надо!

– Ты мне вначале объясни, как я на море попаду, если ты с Димочкой во всем соглашаться удумала, – процедила Ксюша, – а уж потом, коли у меня ума хватит тебя понять, мы и мой зад обсудить сможем. И вообще, может я там на море пилатесом заниматься буду, подтяну форму.

– Знаю я, какой там пилатес, – вздохнула Маргарита Александровна и покосилась на дверь, проверяя закрыта ли задвижка. Убедившись, что дверь заперта, женщина махнула рукой, указывая на кровать, – сядь, послушай, чего тебе умный человек скажет.

Ксюша неохотно заняла указанное ей место и нетерпеливо уставилась на мать.

– В общем так, у меня есть одна знакомая, Магда Григорьевна. Она, конечно, еще молоденькая, но ума, скажу тебе, ей не занимать.

– Магда? Странное имя. Это кто ж она будет?

– Не знаю, – пожала плечами Маргарита Александровна и тоже уселась на край кровати, – на итальянку она чем-то похожа, может армянка. Это сейчас неважно. Главное, что женщина она очень умная.

– И где ты с этой умной женщиной познакомилась? – не утерпела Ксюша.

– В нашей группе, Магда Григорьевна – наш директор, – гордо приподняв подбородок сообщила Маргарита Александровна.

– Вот уж сомневаюсь, что в сетевом маркетинге умные люди могут быть, – Ксюша снисходительно фыркнула, но, увидев, как изменилось лицо матери, тут же поспешно добавила, – ну, кроме тебя, конечно же.

– Ты бы видела, на какой машине она ездит, так бы не рассуждала, доча, – укоризненно заметила Маргарита Александровна, – и в Европу, между прочим, она почти каждую неделю летает погулять, развеяться.

– Это она тебе сама сказала?

– Это я на нее в инстаграме подписана. Там и фоточки есть, и видео. Смотри сколько хочешь, главное, не обзавидуйся.

– Ладно, при чем тут твоя умная женщина?

– А при том. Мы с ней вчера случайно на улице встретились. Зашли в кофейню, посидели, поболтали немного. Я ей и рассказала ненароком о ваших с Димой разногласиях.

– А что, об этом обязательно должен знать весь город? – Ксюша недовольно нахмурилась.

– Знаешь, само как-то все вышло. К тому же, от того, что она что-то узнала, с тебя не убудет, о вот совет она мне дала хороший.

– Ну рассказывай этот совет уже, не томи.

– А совет простой. Надо с Димой тебе во всем соглашаться. Говорит, что надо лететь в экспедицию, значит надо лететь.

– Офигенный совет, мать! Ничего глупее нельзя было придумать? – вспыхнула Ксюша.

– Так, рот закрой, – возмутилась в ответ Маргарита Александровна, – до конца дослушай сначала, потом выделываться будешь. Соглашаться – это не значит делать все так, как он хочет. Надо его успокоить, чтобы он расслабился, ничего плохого не думал. А в день вылета совершенно случайно неожиданно для всех произойдет что-то такое, что ты полететь не сможешь.

– Это что же, например? – заинтересовалась Ксюша.

– Например, твоей маме станет вдруг плохо. Сердце прихватит за десять минут до вашего выезда. Ты вызовешь скорую, Диму отправишь на такси в аэропорт, а сама останешься ждать врачей с больной матерью. Я уверена, что он и слова против не скажет.

– Ничего себе, идейка, – Ксюша задумчиво крутила в руках мобильник. – Слушай, а ты потянешь? Это ж целый спектакль разыграть надо.

– Ты в маме не сомневайся. Мама по молодости, между прочим, в студенческом театре участие принимала. В «Горе от ума» Софью Павловну играла. А уж инфаркт изобразить – дело нехитрое, в моем возрасте это каждый может.

– Ну, если ты реально потянешь, тогда можно попробовать, – неуверенно произнесла Ксюша, – только наши билеты в Сочи Дима все равно уже сдал, а сейчас ведь в сезон и не улетишь так просто.

– Тоже мне проблема, – небрежно махнула рукой Маргарита Александровна, – купи билеты на самолет до Краснодара, а оттуда в Сочи поезд четыре раза в день ходит, почти как «Сапсан», только «Ласточка» называется.

– Слушай, ну ты голова! – восхитилась Ксюша и придвинулась ближе к матери.

– Я твоя мама, – Маргарита Александровна ласково обняла дочь.

Некоторое время женщины сидели молча, обнявшись. Затем, Маргарита Александровна отстранилась и строго посмотрела на Ксению.

– Смотри у меня! Дима ни о чем догадаться не должен. Сейчас выйдешь из комнаты, хлопнешь дверью посильнее, словно мы тут ни до чего хорошего с тобой не договорились. И потом делай вид, что на меня сердишься. Лучше вовсе со мной не разговаривай, так надежнее будет. Поняла?

– Поняла, – с готовность. Кивнула Ксюша.

– Ну все, иди тогда, – подтолкнула ее в спину Маргарита Александровна, – билеты купить не забудь. На тот день только, когда Дима полетит, не бери, вдруг у него рейс задержат.

– Хорошо, возьму на следующий.

Встав, Ксюша наклонилась к матери и чмокнула ее в щеку, после чего быстро выскочила из комнаты, хлопнув дверью так, что задрожали оконные стекла. Зайдя в спальню, она увидела лежащего на кровати мужа и уже собиралась сказать ему что-нибудь ехидное, когда телефон в ее руке пискнул, приняв сообщение.

– Это я тебе фотографию объявления сбросила, – крикнула из своей комнаты Маргарита Александровна, – всё-таки пять месяцев по цене трех. Сходи, дочка!

…

– Вот как-то так все и вышло, – Ксюша шмыгнула носом. – Глупо, верно?

– Да уж, – согласился Дмитрий Евгеньевич, – всех обхитрили. И меня, и себя, до кучи. И что теперь делать будем?

– Не знаю, – честно призналась Ксюша, – как ты скажешь, так и сделаем.

– Идеальная у меня жена, – усмехнулся Хлыстов, – кому рассказать, не поверят. Ладно, – он отодвинул бокал с так и недопитым коньяком, – я сейчас посмотрю, когда есть ближайшие билеты, постараюсь улететь завтра. Ну а ты останешься здесь, будешь маму навещать. Договорились?

Хлыстов положил руку на стол ладонью вверх.

– Договорились! – Ксюша вложила свою руку в его ладонь.

Хлыстов встал и потянул Ксюшу за руку за собой.

– Ты куда? – со смехом спросила она мужа.

– В спальню, – он улыбнулся в ответ, – все ссоры между женой и мужем должны заканчиваться только в спальне.

– Ты не боишься, что тогда мы будем ссориться слишком часто? – хихикнула Ксюша и засеменила вслед за Хлыстовым.

…

После бурного, но не слишком продолжительного секса Дмитрий Евгеньевич, утомленный обрушившимися на него за день испытаниями, заснул, как только супруга убежала в ванную. Приняв душ и вернувшись в спальню, Ксюша обнаружила голого Хлыстова, беззаботно посапывающим под одеялом. Решив, что и ей не помешает немного отдохнуть, Ксения тут же забралась под одеяло и прижавшись к теплой спине мужа, мгновенно уснула.

Первым проснулся Хлыстов. Взглянув на часы, он удивленно поднял брови.

– Представляешь, мы больше трех часов продрыхли, – он бесцеремонно толкнул жену локтем в плечо, – просыпайся, скоро темнеть начнет.

– Можно было тогда и не просыпаться, сонно пробормотала Ксюша.

– Да ладно, до утра все равно не проспишь. Да и есть что-то хочется, – Дмитрий Евгеньевич еще раз взглянул на часы, – наши уже полчаса как взлетели. Скоро их кормить будут.

– Ладно, голодающий, сейчас что-нибудь придумаю, – Ксюша выбралась из-под одеяла и, накинув халат, направилась на кухню. – Бутерброды тебя устроят?

– И кофе, – уточнил Хлыстов.

Вставать было лень. Дмитрий Евгеньевич дотянулся до лежавшего на прикроватной тумбочке пульта и включил телевизор. Дневной сериал для домохозяек его не заинтересовал, немного понажимав кнопки, Хлыстов остановился на новостном канале. Короткостриженый мужчина лет сорока, крепко держащий в правой руке микрофон, а левую прижимающий к уху, что-то возбужденно рассказывал на фоне возвышающейся за его спиной остекленной махины нового здания аэровокзала. Немного прибавив громкость, Дмитрий Евгеньевич вслушался в то, что говорит репортер, затем прижал к груди одеяло и жалобно закричал:

– Ксюша! Ксюшенька!

Все то время, те несколько секунд, что понадобились Ксюше, испуганно уронившей на пол нож, чтобы прибежать в спальню, в голове Хлыстова рвущейся на свободу птицей билась одна и та же безумная мысль: «я жив и я рад!»

Глава 18 Два года спустя

Спустя два года изменилось не так уж и много. На Нижнедудинском трубопрокатном заводе освоили производство труб еще большего диаметра, в связи с чем в верхах после долгого обсуждения было принято решение о строительстве нового трубопровода. Пока не ясно, куда, а главное зачем пойдет новая ветка газопровода, но было решено, что второстепенные вопросы можно рассмотреть позже, когда строительство будет начато. Ведь новое строительство, это, несомненно, километры успеха и миллиарды инвестиций, это новые сбывшие мечты, а что может быть прекраснее в человеческой жизни, чем сбывшаяся мечта?

Небоскреб все так же высится над городом, все так же шумят холодные воды залива, все так же жалобно кружат над ним ненасытные чайки. Все так же изо дня в день старик-лифтер несет свою службу, даже его стойка осталась прежней. Разве что теперь ее украшает небольшой телевизор, заменивший старенький радиоприемник. Старику телевизор нравится. В свободное время он любит смотреть соревнования по фигурному катанию, особенно ему пришлись по вкусу женские одиночные выступления.

После крушения самолета, в котором погибла вся направлявшаяся в Бухару экспедиция, Дмитрию Евгеньевичу пришлось нелегко. Мало того, что он был близко знаком со многими из погибших, ему, пришлось пережить несколько весьма продолжительных допросов, на которых хмурые, неулыбчивые люди бесцеремонно допытывались об обстоятельствах личной жизни семьи Хлыстовых, не позволивших Дмитрию Евгеньевичу и его супруге попасть на рейс. Чуть позже Хлыстову пришлось выдержать столь же долгий и, возможно, еще более тяжелый разговор с Савицким. Декан, приняв к сведению все внезапно возникшие в жизни молодого ученого затруднения, все же не мог до конца согласиться с тем, что Дмитрий Евгеньевич поставил свои частные, пусть и немалые проблемы выше своих обязанностей руководителя экспедиции. Хлыстов уже смирился с тем, что должность заведующего кафедрой достанется Корюшкину, когда Савицкий, тяжело вздохнув, задумчиво пробормотал: «Но ведь с какой-то целью судьба вас сохранила?» Так , кадровый вопрос был решен в пользу Хлыстова.

Маргарита Александровна была благополучно выписана из больницы спустя две недели. Она и сейчас вполне бодра и по-прежнему активно занимается сетевым маркетингом. Маргарита Александровна, хотя и перенесла инфаркт, уверена, что если бы не Магда, то Ксения и Дмитрий в тот злосчастный день непременно бы погибли, поэтому именует своего бриллиантового директора не иначе, как спасительница. Иногда она даже пытается поставить ей свечку в церкви за здравие, но к ее искреннему огорчению, все свечи почему-то сразу же гаснут.

Спустя полгода после рождения сына, терзаемый сомнениями Артем в тайне от Анны, сделал тест на отцовство и узнал, что ребенок не его. Очевидно, это был сын погибшего Булаева. Сказав, что уезжает в командировку, он действительно уехал, но не в командировку, а в Карелию, к одному знакомому егерю на дальний кордон. Там он шесть дней беспробудно пил, а на седьмой день пошел в баню, где долго сидел на верхней полке, размазывая по лицу соленый пот, смешанный с еще более солеными слезами. Вернувшись домой, Артем так ничего и не рассказал Анне, решив не делиться с ней своей тайной. Как ни странно, сына он любить меньше не стал, наоборот их взаимная привязанность с каждым днем становится все сильнее.

Поставленный перед выбором – длительное тюремное заключение или сотрудничество со спецслужбами, Рокотов, скрипя сердце, выбрал второе. Теперь он руководит засекреченной лабораторией, где разрабатывает новые, все более мощные портативные взрывные устройства, которые не может определить никакое средство обнаружения. Периодически, примерно раз в полгода ему становится стыдно за свою работу, и он просит отпустить его, куда угодно, пусть даже в тюрьму, но вежливые люди в строгих костюмах из раза в раз убеждают Сергея Александровича, что от его изобретений никто не пострадает, ведь главное, чтобы недоброжелатели знали, что подобное оружие существует. Ну а если вдруг его придется применить, то наверняка пострадают именно те нехорошие люди, которые несомненно этих страданий заслуживают.

Павел и Мария перебрались в небольшой городок на юге Франции, купили там себе виноградник. Павел делает вино марки «St. Mary». Больших прибылей виноделие ему пока не приносит. Как-то раз к ним заезжал Петр и прикупил ящик вина для Алекса, от Макса же так никто за все время и не появился, хотя этому обстоятельству Мария и Павел только рады. Чтобы жить в свое удовольствие, Павел потихоньку продает экспонаты из накопившейся у него за тысячу лет коллекции древностей. По его подсчетам, коллекции хватит на восемьсот, а может быть даже на восемьсот двадцать лет безбедной жизни, хотя столько прожить он вовсе не рассчитывает. Мария беременна и вот-вот должна разродиться первенцем. Они счастливы, как могут быть счастливы только люди.

Обложка выполнена автором самостоятельно при использовании бесплатных фотографий:

https://pixabay.com/ru/illustrations/%D0%BA%D1%80%D1%8B%D0%BB%D1%8C%D1%8F-%D1%80%D0%B0%D1%81%D1%81%D0%BA%D0%B0%D0%B7-%D1%84%D0%B5%D1%8F-%D1%84%D0%B0%D0%BD%D1%82%D0%B0%D0%B7%D0%B8%D1%8F-474114/

и

https://pixabay.com/ru/illustrations/%D0%BA%D1%80%D1%8B%D0%BB%D0%BE-%D0%BF%D0%B5%D1%80%D0%BE-%D0%B0%D0%BD%D0%B3%D0%B5%D0%BB-%D0%BB%D0%B5%D1%82%D0%B0%D1%8E%D1%89%D0%B8%D0%B9-%D1%87%D0%B5%D1%80%D0%BD%D1%8B%D0%B9-1657364/

Content

Горский Александр Валерьевич Игроки

Глава 1, в которой мы узнаем о существовании в городе таинственного небоскреба, точнее, о том, что в городе есть небоскреб, мы знали и так, но не подозревали, что он таинственный

Глава 2, в которой Филипп приходит к Алексу и также благополучно от него ухитряется уйти

Глава 3, в которой Павел посещает Макса и получает очень странное задание

Глава 4, в которой Петр не может как следует расслабиться, а Алекс начинает торопиться

Глава 5, в которой Магда вспоминает все, что никогда не помнила, а Анна просто получает удовольствие

Глава 6, в которой Магда переживает незабываемые впечатления и тут же о них забывает, а Рокотов просто смотрит телевизор

Глава 7, в которой коварные планы Алекса начинают сбываться, а Мария узнает то, что знать в принципе невозможно

Глава 8, в которой Павел обретает новую сущность, а Хлыстов пристает к секретарше начальника

Глава 9, в которой один человек усиленно работает, другой сомневается, стоит ли вообще работать, а семейная жизнь Хлыстова трещит по швам

Глава 10, в которой Матвей приходит на прием к Алексу, а пицца достается лифтеру

Глава 11, в которой Олег принимает правильное решение, а Мария – безрассудное

Глава 12, в которой лифтер слушает на рабочем месте радио, а Хлыстов обретает неожиданного союзника

Глава 13, берущая за душу до такой степени, что автор несколько раз всплакнул за время её написания

Глава 14, в которой одно преступление расследуется, а другое только подготавливается

Глава 15, в которой Анна удивляет, а следователь удивляется, хотя общаются они вовсе не друг с другом

Глава 16, в которой Анна не перестает удивлять, а семья Хлыстовых весело проводит время

Глава 17, в которой партия, как это часто бывает, заканчивается чьим-то поражением

Глава 18 Два года спустя